Залман Танхимович

Александр Сергеев

ОПАСНОЕ ЗАДАНИЕ

КОНЕЦ АТАМАНА

Повести

КОНЕЦ АТАМАНА

По следам действительных событий

Вьюжной ночью

етер гнал поземку и колючие пружинистые шары перекати-поля. Когда взошла луна и повалил мелкий, похожий на крупу снег, спеленавший в одно степь и небо, из глубины ночи донесся топот коней.

Зацокали по мерзлой, прихваченной стужей земле подковы, запахло конским потом, и упрятанный за глиняными дувалами небольшой городишко затрясся от неизвестности и страха. А вскоре в двери его саманных домишек застучали приклады.

Это полковник Сидоров, отброшенный внезапным налетом красных от основных сил атамана Дутова, ворвался со своим потрепанным полком в Джаркент.

Ворвался с гиканьем, стрельбой и принялся рубить всех без разбору, мстя за поражение, пережитые страхи, за неделю панического отступления, за ночевки на снегу, когда каждую минуту казалось, что далекие вспышки вражеской артиллерии, пока прикрыл на миг глаза и только успел подремать немного, уже приблизились вплотную, а путь впереди отрезан.

К полку, во время этого бегства по безлюдной степи, присоединились остатки от нескольких эскадронов, потерявших своих офицеров и представление о происходящем. Еще недавно эти эскадроны входили в несуществующее больше левое крыло армии атамана.

И застонал, забился в судороге степной городок, завыли псы, закричали люди, закудахтали на нашестах куры, запахло варевом.

Изголодались за неделю бегства сидоровцы.

— Давай, мать, жрать. А то!

— Родненькие, последний кабанчик. Не губите! Ничего же окромя нет. А детишек-то. Видите?

— Н-но, не чепляйся, паскуда!

— Стукни ее хорошень, враз отстанет.

— Открывай, тетка, сундук, тебе говорю!

В домах плакали ребятишки. А в стайках упирались, мычали, не шли под обух или под нож коровы. Уже пылали костры, пахло паленой щетиной, жженым рогом.

— Эй, земляк! Ми-итька! Энто ты? Язва!

— Знамо.

— Давай к нам, мы, брат, такого бугая завалили — на всю родню хватит.

— А мы на курятину натакались. Скуснее!

— У вас, в ваших хатах баб случаем повкуснее нету?

— Этого добра не видать.

— Попрятались, поди?

— Найдем, не спрячутся. Я сейчас за большевиками малость поохочусь. Антиресно, страсть люблю за имя охотиться.

— Ну, ну.

Ходили зловещими группками по дворам.

— Эй, где тут коммунисты?

— Сказывайте, которые тут советчики.

И уже косил чей-нибудь вороватый взгляд на соседский домишко, подмигивал заговорщицки, готовно.

— Там вон, господа станичники. Егоров по фамилии, он из этих, из красных. А мы, слава богу, верующие. Православные мы.

Цокали среди вьюги и тьмы копыта, рвали ночь одинокие выстрелы.

— Еще где краснопузые?

— Пойдемте, господин вахмистр. Я, разрешите представиться, Салов буду. Аггей Аггеевич Салов. По первой гильдии торговал до прихода большевичков.

Низкорослый, с кособоким, опущенным плечом, в надвинутой по самые брови шапке и отороченной каракулем черненной бекеше купец побежал вперед.

— Попрошу за мной, господин вахмистр. — Через несколько домов Салов остановился. — Здесь, — и, шагнув во двор, надавил грудью на покосившуюся дверь.

— Открывай!

— Эй!

— Сейчас. Кого вам?

— Открывай, видать будет кого, — присоединил свой голос вахмистр.

— Ребятенки спят. Не разбудите, ради милости.

— Где сам-то?

— Не знаю, родимые. На заработки в Верный уехал.

— Не знаешь? А на чужое зариться знаешь? Забыла, как муку из сусеков у меня выгребала? Забыла?

— Да уж вы, Аггей Аггеевич!

— Завеличала, вспомнила. Это, господин вахмистр, такая красная, доложу, больше некуда. Председателя чека, Савки Думского, свояченица. Вот кто это, господин вахмистр.

— Выходи. Живо!

— Господи! Дайте хоть юбку наброшу.

— На том свете и так примут. А ну!

Мела поземка, секла по дувалам. Городок сразу пропах конским потом и порохом. Запахи эти, казалось, уже никакому ветру не сдуть. Подходили новые эскадроны и растекались вместе с махорочными дымками по дворам. И снова вразнобой бухали выстрелы. Завтрашнее солнце должно взойти над Джаркентом не для совдепчиков и большевиков. Так еще накануне объявил по всем эскадронам крутой на слова и на расправу бравый полковник Сидоров. Ему нужен был в этом городишке такой порядок, чтоб никто ни пикнуть, ни головы поднять не посмел. Отсюда, возможно, в случае удачи он будет гнать красных вплоть до Белокаменной. Отсюда и за кордон ему подаваться, если удачи не будет больше. Благо, до него рукой подать. Там тогда, за кордоном, придется дожидаться нужной поры.

И утро настало. На площади возле мечети, где тянулись торговые ряды, лежали припущенные снегом трупы. Кто-то уложил их старательно ровными рядками и почему-то всех на правый бок. А в крестовый дом Салова, где остановился полковник, уже потянулись зажиточные горожане, купцы, банковские служащие, почтовые и таможенные чиновники. Их вызвали туда.

И там за большим, уставленным вином и закусками столом Сидоров, отгребая рукой папиросный дымок в сторонку, хмуро оглядывая темными, недобрыми глазами собравшихся, говорил, что очистит за неделю от красных целиком весь уезд и не уйдет отсюда, пока не будут уничтожены Советы на всей русской земле. Что скоро он соединится с Дутовым и Анненковым, после чего они двинут полки на Верный, а затем на Москву. При этом полковник упирался кулаками в стол так, будто пытался раздавить его.

— Это не бахвальство, господа, — наклонялся слегка Сидоров. И было непонятно, очень уж он пьян или, наоборот, совершенно трезв.

Хозяин дома Салов, слушая полковника, незаметно крестился и подливал ему в рюмку искристого первача. Полковник был высок, плечист, смугл лицом, чернобров и черноволос.

— Дай-то, господи, чтоб навечно, — шептал Салов.

Очистить весь уезд от красных полковнику не удалось. Но обосновался он в Джаркенте крепко.

Вокруг города выросли окопы. Летом их подправили, подновили. Осенью наделали новых. Сидоров по-прежнему, как и год назад, цепко держал в своих руках город и часть примыкающего к нему уезда. Покидать захваченное он не собирался. Наоборот, рассчитывал, что как только Дутов окажет ему обещанную помощь, он перейдет в наступление.

И снова пришла зима, опять заходили степями колкие ветры, иногда сочились дожди, ложились изморози, иногда разыгрывались метели, и тогда казалось, что во всем мире от неба до земли только одни снега.

Этим вечером опять мело. Темнело. Вспыхнули окна в добротном доме Салова. Рядом с ним пузатый лабаз, ворота. Над воротами полощется флаг. Часовой у дома спасает от ветра цигарку. Затягиваясь, он тычется в ладони морковным, иссеченным пургой лицом.

Света в окнах добавляется. Сегодня полковник отмечает день своего рождения. Стукнуло сорок пять. Одновременно он справляет и годовщину пребывания в Джаркенте. Сюда полковник привел чуть больше полка, а сейчас у него с мобилизованными почти дивизия.

Сквозь стыки в плотных занавесях пробиваются желтые полоски и острыми лезвиями ложатся на дымящийся снег. Он хрустит под ногами тех, кто приходит на званый вечер к Сидорову. В сенях пришедших встречают денщики, обмахивают щетками сапоги, проходят по ним бархотками. Сразу три денщика, чтобы не задерживать гостей.

— Господин полковник, разрешите поздравить!

— Благодарю.

— Не сочтите за нескромность. Примите сувенирчик от первой сотни.

— О, изумительная вещица! Проходите, господа. Предлагаю перед ужином по малюсенькой, — потирает полковник руки.

— С удовольствием.

А далеко за полночь, когда гости разошлись и остались лишь те, кому об этом шепнул заранее именинник, началась игра. Сдвинули столы, зашуршали карты. Не играл только Салов. Он сегодня вырядился в широкий пиджак, спадающий складками, в нем не так заметно под слоем ваты опущенное косое плечо. Сцепив за спиной руки, Салов нервно расхаживал около столов. Его мучило беспокойство, и чем дальше, тем сильнее. Оно зацепило ему душу, будто крючком, и тянуло ее куда-то.

Со дня рождения в этих местах Аггей Салов, и ему ли не знать, что такое степной почтальон, которого здесь называют узун-кулак. Он еще никогда никого не обманывал. А вчера этот степной почтальон принес тревожные вести: красные, которые, казалось, смирились с тем, что часть уезда находится у Сидорова, подозрительно зашевелились. Думают наступать. «Кто знает, чем может кончиться это наступление, хотя у полковника Сидорова около четырех тысяч головорезов», — размышлял Салов.

Он щурил маленькие и злые, посаженные близко к переносице глаза и прислушивался к разговорам за столами.

— Садись, купец, — с легкой насмешкой обратился к нему Сидоров. — В два вечера научу тебя этому искусству, — и, взглянув на карты, подмигнул. — А если для начала проиграешь табун баранчиков, так это для тебя пустяк.

Салов как раз и думал сейчас о баранах.

Держать их на отгоне или забить на мясо и мясо продать полковнику? Лучше бы, пожалуй, продать, пока Сидоров ничего не знает о красных. Узнает, тогда ни за что не купит. В то же время Салов боялся утаить страшную весть о большевиках от полковника. Поэтому и ходил возле столиков, вынюхивал, не дошел ли до кого-нибудь слушок. Так и не решив, что делать, как лучше поступить, Салов в ответ на приглашение Сидорова сесть за карты, пожал кособоким плечом и сказал:

— Играть не мудрено, мудрено не отыгрываться. А какой коммерсант воздержится от этого? — и пошел в соседнюю комнату, где гремели посудой, накрывая стол ко второму ужину, теперь уже только для избранных.

Так и не дошел в этот вечер узун-кулак до полковника. Ни в этот, ни в следующий. Продать десять, а то и пятнадцать отар за наличные было очень заманчиво. И Салов с сообщением о красных решил повременить. Тем более, что запасы мяса у полковника кончались. Это Салов знал отлично. А четыре тысячи ртов надо было кормить каждый день. После нескольких рюмок купец развеселился, успокоился, громче всех выкрикивал тосты и каждый раз крестил зияющий черной дырой в рыжеватых копнах бороды и усов рот, прежде чем выплеснуть в него жгучий, настоенный на полыни и вишне первач.

Текла ночь. Сквозь стыки в плотных занавесях приземистого особняка падали наружу, на дымящийся снег, узкие, как лезвие ножей, полоски света.

Оставшиеся в живых

Еще в одном доме не ложились спать этой вьюжной ночью. И дом этот тоже принадлежал когда-то Аггею Аггеевичу Салову, но стоял он не в Джаркенте, а на широкой улице большого села, приткнувшегося к подножию гор.

То была Лесновка. Сюда, вскоре после захвата Джаркента, как-то под вечер вошел эскадрон сидоровцев. Вошел лихо, без опаски и напоролся на засаду. После дважды еще пытались белые захватить с налету село, но оба раза с потерями откатывались назад. И отступились от него. Они и без Лесновки заняли изрядную территорию: на севере до Хоргоса, на юге от Нарынкола до Джаланаша.

А Лесновка так и осталась у партизан: Постепенно в ней собрались все, кому удалось уйти живым от сидоровцев. Среди тех, кто оказался в этом селе, был и председатель уездного совдепа Павел Овдиенко, и начальник уездного ЧК Савва Думский, и назначенный командиром партизанского отряда Никита Савельевич Корнев.

Они втроем и сидели этой ночью в бывшем доме купца над изрядно потрепанной, склеенной в нескольких местах самодельной картой уезда.

У дверей, на высоком табурете, деревянный лагушок с медным, начищенным до блеска краном. Из него в подставленный эмалированный таз падают крупные капли и как бы делят ночь на ровные звонкие клеточки.

Накопится капля, вытянется, посветлеет — и бульк.

В комнате беспорядочно, вперемежку со стульями табуретки, скамьи. Накурено. Недавно закончилось совещание. Все ушли, остались только эти трое.

Савва Думский, медлительный, крупнотелый, с сильными плечами и такой широкой спиной, что на ней можно, кажется, раскатывать калачи, подперев кулаками обветренное до глянца лицо, внимательно, не мигая, слушает Корнева. Иногда он встает, подходит к лагушку — там квас — наливает кружку, пьет, возвращается к столу, опускается грузно на табурет и снова укладывает подбородок на поставленные друг на дружку, заросшие рыжими волосами кулаки. Давно не бритая борода у Думского тоже ярко-рыжая. Живые пытливые глаза словно за изгородью густых и неожиданно черных ресниц. О годах говорят прихваченные изморозью виски да глубокие через весь лоб морщины.

Корнев сидит в центре, держит на карте щепоткой пальцы и говорит густым рокочущим басом:

— Ну, кажется, все. Я, наверное, двинусь. Вон слышите?

По улице мимо дома цокают копыта, скрипят полозья. Партизанские сотни уже начали двигаться к Джаркенту.

— А не подведет нас твой Мирошников? — спрашивает Корнева Думский. Но спрашивает вяло, без беспокойства.

— Думаю, нет. Обещает с первого снаряда накрыть штаб Сидорова, если поставить орудие, где наметил. Уверяет, что все траектории точно высчитал, все вымерил.

— Это его батарея тронулась?

Корнев прислушался к скрипу полозьев за окном.

— Его. Если одну пушку батареей считать. В общем, как только он ударит, следом и мы, с трех сторон, — и Корнев пригоршнями показал на карте в который уже раз сегодня, как это будет сделано.

По разработанному им плану, утвержденному час назад, отряды за ночь должны добраться до ближних подступов к Джаркенту и затаиться верстах в десяти от города, никого к нему не пропуская. А следующей ночью двигаться дальше, чтобы перед утром, когда самый сон, смять белых внезапным налетом.

Партизанам было известно, что у полковника Сидорова более четырех тысяч штыков. Но в их числе около двух полков или две тысячи человек, мобилизованных из местного населения. Они сложат оружие при первых выстрелах. Это не вызывало никаких сомнений. А вот слухи, что к Сидорову от атамана Дутова должен подойти свежий полк под командованием местного богатея Чалышева — семиреченского предпринимателя, основательно беспокоили Корнева. У него-то в строю насчитывалась всего тысяча бойцов. Правда, он с минуты на минуту ожидал подмоги из Ташкента. Оттуда двигалась к Лесновке кавалерийская часть в девятьсот сабель.

— Я бы все-таки обождал соваться в Джаркент, — сказал осторожный председатель уездного совдепа Павел Овдиенко. Он повторил то, что говорил до этого на совещании.

— Опять? — вскинул брови Корнев.

— А вы меня не убедили. — Овдиенко упрямо посмотрел поочередно в лица Корневу и Думскому. — Кавалеристы подойдут, им бы отдохнуть немного, а мы их с марша и в бой.

— Да ты что в самом деле? — вскипел горячий и порывистый Корнев, — как не поймешь? Узнает Сидоров, если тянуть будем с наступлением, про наши замыслы — и все к чертям. Не пойму, каков ты человек? А если к белым не один полк этого Чалышева, а поболе подойдет за время, пока чухаться будем?

— Людей загубим много.

— А ты без паники. И потом, — окончательно вышел из себя Корнев, — какое такое право имеешь ты на старое сворачивать, ежели мы постановление вынесли, ежели вон, — и махнул в сторону окон, — сотни двинулись уже.

— Я не сворачиваю.

— Сворачиваешь, — Корнев закашлялся и долго не мог справиться с кашлем. На лбу у него выступили росинки пота. Здоровье он растерял по царским острогам, побывав и в Зерентуе, и в Александровском централе, и на Нерченской каторге. Там оставил он одно легкое и теперь чах чем дальше, тем больше. Но ни тюрьмы, ни ссылки, ни пошатнувшееся здоровье не смогли погасить в этом щуплом на вид человеке с впалой грудью жгучей ненависти к белым генералам и атаманам всех мастей.

Сидорова же бывший питерский слесарь с завода «Металлист» ненавидел особо. Среди трупов, сваленных на площади год назад в первую ночь появления белых в Джаркенте, был труп его жены — матери двух малолеток.

— Ну, ну, ладно, понимаем, — успокаивающе тронул Корнева за плечо Савва Думский, вылез из-за стола, нацедил квасу и выпил. У него накануне разболелся живот. Лечил он его спиртом — так посоветовали ему — и долечился до того, что еле протрезвел к совещанию. Виновато почесывая затылок и крякая, он все еще выгонял из себя хмель квасом.

— А Чалышев-то это кто будет? Правду сказывают, будто старинный князь он? — поинтересовался Корнев.

— Вроде.

— Дак у казахов князей ведь сроду не бывало? У них же одни баи только.

— Этот не чистопородный, из татар он, — пояснил Думский.

— То другое дело.

— Царь деда, не то прадеда его за какие-то особые заслуги титулом этим наградил.

— Какой? Николашка?

— Чу, сдурел! Говорю, прадеда. Не знаю какой. У этого Чалышева и кровя-то давно переменилась. Отец-то у него чистокровный казах был. А вот титул-то, смотри-ка ты, держится. Князем его величают, — и Думский удивленно раскинул в стороны руки.

Корнев поднялся, снял с вешалки полушубок, оделся и, кивнув головой, вышел из дома. Стали собираться в дорогу и Думский с Овдиенко. А за окнами дома все еще продолжал скрипеть снег.

Налет

Орудийный выстрел смял на исходе ночи тишину. Снаряд разворотил одну из стен лабаза, примыкавшего к дому Аггея Аггеевича. Вылетевшим из венца бревном прихлопнуло насмерть дремавшего у ворот часового.

Аггею Аггеевичу как раз перед этим понадобилось выйти по нужде на двор. Потеряв галоши, он кинулся назад в дом, но с перепугу не мог найти крыльцо. А к городу уже катились отовсюду глухие, пока еще дальние шумы. Со стороны кладбища застрочили пулеметы, загавкали лимонки.

— Господи, господи, — Салов ухватил руками живот и бросился к отхожему месту. Но не добежал до него, присел посредине двора, словно серпом подрубленный медвежьей болезнью. — Вот оно, вот оно, врасплох захватили, — лихорадочно твердил он. — Вот узун-кулак-то!

Улицей скакали конники. Кто то бил прикладом в закрытые ворота. В той половине дома, где разместился Сидоров, засветились окна, замелькали тени.

И полковник выскочил на крыльцо.

А за кладбищем, у развилки дорог, ровно в полутора верстах от города, пушил всех и вся отборнейшей сочной бранью Степан Мирошников. У орудия после первого же выстрела заел уже не один раз ремонтированный замок.

— Агха, агха, — приплясывал возле пушки артиллерист, отчаявшись устранить поломку, и от досады хватался за выношенную до плешин папаху. «Вот так похвастал, вот так наобещал накрыть сидоровский штаб».

А партизаны уже обходили орудие и исчезали за тощим березняком в низинке.

Проскакал мимо и Корнев. Погрозив кулаком, он тоже скрылся в предутренней дымке за леском.

Захваченные врасплох сидоровцы, возможно, не смогли бы оказать сопротивление, и к утру, как намечалось, с ними было бы покончено. Но всего предусмотреть заранее нельзя. Разве мог знать Корнев, что именно этой ночью два эскадрона белых под командованием есаула Остапенко будут возвращаться из Хоргоса, и окажутся совершенно случайно на пути наступающих, и примут на себя их первый удар, а за это время Сидоров сумеет погасить вспыхнувшую панику и организовать оборону?

Когда рассвело, полковник перебрался со штабом в лабаз. Он был твердо убежден, что дважды в одно и то же место снаряд не попадет.

Красные продолжали нажимать. Их ударная группа рвалась к центру города.

Сидоров не отходил от огромного, как дом, ларя, где стоял телефон. Возле него два ошалевших от усталости связиста. Они поочередно крутят ручку аппарата. Пока вести неутешительные. Но полковнику не верится, что именно в этом, похожем на могильники, исхлестанном ветрами степном городишке приходит конец его походу, пересекшему кровавой чертой карту гражданской войны от самой Волги. И он торопит телефонистов, требует наладить связь.

Поход свой полковник начал вместе с атаманом Дутовым. Вместе с ним откатывался он все дальше от великой реки, оставляя позади сожженные деревни и трупы.

По отголоскам боя можно было понять, что красные берут город в клещи. Вот-вот сомкнут их. Где-то совсем близко (до этого его не было слышно там) забил пулемет.

Полковник схватился рукой за воротник и рванул его книзу, словно сбрасывал с шеи удавку. С какой-то необычайной ясностью и остротой ощутил он, как захлестывает его солдат, его штаб, его самого эта страшная удавка.

К полковнику подскочил его адъютант поручик Звягинцев. Остальные штабисты сидели молчаливые и ждали донесений, вздрагивая всякий раз от любого выстрела. Они избегали встречи с дикими, налитыми кровью глазами Сидорова. Многое в эти минуты вставало в памяти у каждого из них и про полковничьи дела, и про свои собственные.

— Присядьте, господин полковник, — придвинул адъютант Сидорову пустой патронный ящик.

Сидоров оттолкнул ящик ногой, подступил ближе к телефонистам и яростно закричал на них:

— Где связь, в бога мать! Где? Почему молчит есаул Волков? Почему, я вас спрашиваю?

Телефонисты еще яростнее стали накручивать ручку аппарата.

— «Отвага», «Отвага». Я главный. Не слышу вас, отвечайте, — орал один из них в трубку.

Полковник вот-вот пустит в ход кулаки.

— А вы чего сопли распустили? Кто должен о донесениях беспокоиться? Что там делается? — махнул иступлено в сторону пролома Сидоров.

— Связь скоро должны наладить, я уже послал, — подскочил к нему адъютант.

— Меня ваше «скоро», поручик, абсолютно не устраивает. Вы кто — базарная баба или боевой офицер? Не слышите, как меняется обстановка?

Адъютант бросился к двери.

— Отставить, вы мне здесь будете нужны, — остановил его Сидоров, обвел глазами лабаз и отрывисто приказал, ткнув в сторону высокого сутулого офицера. — Вам, есаул, придется оторвать задницу от ларя. Идите.

Есаул поправил портупею и пошел насвистывая. Когда поравнялся с адъютантом, усмехнулся:

— Любимчиков под вы-ыстрелы не по-осылают, их с материнскою заботой бере-егут, — пробасил он, картинно козырнул и полез в пролом недоумевая: чего полковник тянет? Чего ждет? Драпать надо, пока не поздно, пока красная рвань не захлопнула окончательно капкан. Драпать.

Вдали, если вглядеться, видны белесовато-сизые хребты, они уткнулись в такую же сизую кромку неба. Где-то там, у этих гор, Хоргос, а от него рукой подать до чужой китайской земли.

Когда-то есаул Аксенов больше двух лет прожил среди китайцев. Но тогда его тянуло назад в Россию. Он не мог привыкнуть к фанзам, длинным смоляным косам у мужчин, к вкрадчивой семенящей походке женщин с уродливо маленькими ножками. Он тосковал там. Может, и теперь будет так же, но выбирать сейчас не из чего.

Лабаз позади. Пулеметные очереди, оказывается, не так уж близко. Еще дальше квакают лимонки — это за бревенчатыми стенами все выглядело иначе.

Есаул прошел через площадь. Волков занимает оборону по восточной окраине города. Шагая, есаул продолжал поглядывать на отгородившие горизонт сизые зазубрины хребтов. В той стороне выстрелов не слышно.

«А что если не ждать полковника?» — думает офицер.

В это время Сидоров, оттолкнув плечом связиста, сам накручивал ручку телефона. Зашевелились и штабисты. Одни из них подбегали к пролому, прислушивались, другие, нахлобучив папахи или шапки, выскакивали из лабаза и исчезали за глиняным дувалом, где голубел пропахший порохом зимний день.

И этот день вытолкнул вдруг откуда-то низкорослого, в опаленной шинели солдата. То был связной от Волкова. Его все ждали и проглядели поэтому. Он стоял в проломе и, тараща глаза, шумно дышал. Отдышавшись, хрипло сказал:

— Так что донесение от их благородия, — и протянул бумагу.

Адъютант схватил ее, пробежал глазами и, протянув полковнику, упавшим голосом доложил:

— Волков просит подкрепления, чтобы остановить продвижение красных на флангах. Он требует резервов.

— Что? Резервов? — отшатнулся, как от удара хлыстом, Сидоров. — Дурак он, дурак, кретин. Он что считает, будто за моей спиной по-прежнему вся матушка Россия печет нам солдат? — и забегал около ларя, выкрикивая ругательства. Знал, что так делать не следует, но остановиться и замолчать уже не мог. Все в нем клокотало.

Набегавшись, он остановился против сидевшего за пишущей машинкой одутловатого штабс-капитана и резко бросил ему:

— Пишите, чтобы этот кретин контратаковал противника имеющимися силами. Немедленно. Только имеющимися!

Застучал ремингтон.

— И не забудьте, — продолжал выкрикивать полковник, — напомнить, что за невыполнение отдам под суд.

А Звягинцев уже не отводил взгляда от зажатой в руке связного офицерской папахи, от ее выпуклой со щербинкой кокарды.

— Откуда взял? — выхватил он папаху у солдата.

— Не могу знать. Там их, господин поручик, трое побитых. Два офицера и один наш брат. Папаха невдалеке валялась, ну я ее невзначай прихватил.

Звягинцев смахнул рукавом приставшие к папахе комочки земли, а ее положил осторожно на ларь.

«Вот и все! Был и не стало есаула Аксенова, — вздохнул он. — Как-никак два года бок о бок провоевали».

Полковник круто повернулся, смахнул рукавом на пол папаху, не заметил, наступил на нее ногой и поволок за собой, Звягинцев бездумно следил, как под полковничьим каблуком папаха теряла свой щегольский, лихой вид.

Ремингтон стучал торопливо и глухо.

— Написали? — нетерпеливо взглянул Сидоров на штабс-капитана.

— Нет еще, господин полковник.

— Коп-паетесь, как беременная баба.

— Написал.

— Давайте.

Никто из находившихся в лабазе не заметил, что в проломе стоит офицер в шинели с оторванной полой. Вот он отстранил движением руки связного и, покачиваясь, шагнул в помещение. Он был без папахи, сквозь бинты на голове у него просочилась кровь.

— Есаул Волков убит, господин полковник.

— Что? Что вы сказали? — крутнулся на месте Сидоров.

— Разрешите доложить…

— Ну! — подскочил к офицеру полковник.

— Полк Волкова сдался красным. Мне удалось…

— Как сдался? — не понял Сидоров, а когда уловил смысл услышанного, сжал кулаки и закричал: — Лжете, трус, я вас пристрелю на месте. — И, забыв расстегнуть кобуру, тащил из нее и не мог вытащить пистолет, скрипел зубами и задыхался.

Ему хотелось сбить этого офицеришку с ног и топтать, бить, пока он не сознается, что все сказанное им неправда.

В это время ожил долго молчавший телефон.

Звягинцев схватил трубку. Глаза у него радостно округлились.

— Виктор Семенович, это Бельский. Второй офицерский полк перешел в наступление и уже закрепляется на прежних…

— Что? — не дал ему договорить полковник. — Я ему покажу на прежних. Никаких прежних. Преследовать эту шваль, чтобы пух летел, — и он выхватил у адъютанта трубку.

— Я главный, кто у провода… Я главный…

Но связь опять прервалась. Как внезапно запищал, так же внезапно и умолк телефон. И сколько ни бились над ним и Звягинцев, и Сидоров, и оба телефониста, сколько ни вертели ручку, ни встряхивали аппарат, ни дули в трубку — все было напрасно.

— Капитан Ларичев, к Бельскому. Пусть преследует противника любой ценой. Ясно?

— Ясно, господин полковник, — поднялся с места тощий с окладистой бородой капитан.

— И этого героя прихватите, — махнул Сидоров в сторону стоявшего в проломе офицера, — а если он еще раз побежит, расстреляйте как предателя.

— Есть расстрелять.

Ларичев вскочил, зацепил пуговицей шинели за каретку ремингтона. Раздался треск.

— Эх, дьявол!

— С богом, капитан. Не до пуговиц сейчас. Вернетесь, представлю к награде.

— Служу отечеству, господин полковник.

А по лабазу уже будто прошумел свежий ветерок. И хотя пулеметы бьют, судя по всему, на прежних местах, но это воспринималось уже как-то иначе.

Все чаще стали нырять в пролом лабаза убегавшие с поручениями ординарцы. Штаб оживал.

Надежда

Переход Бельского в наступление изменил все. Появилась уверенность, что можно будет продержаться до вечера. А к тому времени должен подойти полк князя Чалышева. Он где-то совсем близко. Полк ударит красным в тыл.

Сидоров повеселел. Отдавая распоряжения, он думал, кого из офицеров послать к Чалышеву, кто из них наверняка доберется до него. Выбор пал на Звягинцева., По отпускать от себя адъютанта полковнику не хотелось.

Из лабаза в дом вела дверь. На пороге ее появился ординарец. Лихо козырнув и этим как бы подчеркнув упрочившееся положение, он доложил:

— Там, ваше благородие, кыргызня приперлась, Ждут… Чего прикажете? Гнать?

Сидоров недоумевающе посмотрел на ординарца.

— Кто может являться в такое время?

— Не могу знать. Двое их, кыргызов. И с имя один этот, наш, ну как его, Салов.

Нетерпеливо пожав плечами, полковник пересек лабаз, миновал переход и, зайдя в дом, с ходу толкнул ногой дверь в кабинет.

В глаза ему сразу бросились пылающие, с шелушившейся кожей щеки и неимоверно большие, оттопыренные уши низенького тощего казаха.

«Не проказа ли у него это?» — брезгливо поджал Сидоров губы.

Второй казах высокий, широкоплечий, с энергичным лицом, на котором приметнее всего густые, убегавшие к вискам брови и жгучий исподлобья взгляд. Третий Салов.

— В чем дело, господа? Я не располагаю временем. Надеюсь, вам обстановка понятна, — и Сидоров махнул в сторону окон.

— Зачем торопишь сразу, — шагнул ближе высокий казах. — Мы не в гости пришли. Тебе некогда, нам тоже.

В фигуре и голосе казаха скрытая сила.

Полковник невольно поддался ей.

— Слушаю вас, господа, — произнес он уже мягче. — Садитесь.

— Где уж сидеть-то, — всплеснул Салов руками. — Вон что деется.

— Я буду Токсамбай, — продолжал казах, всматриваясь в Сидорова тяжелыми с мрачным блеском глазами. — Скажи, когда побежишь в Суйдун?

— Что? — дернулся от неожиданности полковник. — Я не заяц, чтобы бегать. И потом, кто вы? Почему обязан отчитываться перед вами? Почему? — и не в силах сдержать прилив бешенства он стукнул кулаком об стол.

— Ладно, — махнул небрежно рукой казах. — Мы алаш-орда, мы все знаем. Придушат тебя большевики, как волки сайгака, если не убежишь.

Катитесь отсюда ко всем чертям, — закричал Сидоров. — А кто кого раздавит, мы еще поглядим. Мои полки перешли в наступление. Они гонят уже красную рвань от города.

Токсамбай разглядывал полковника в упор.

— Бежать тебе надо! После, время придет, вернешься. Алаш-орда поможет вернуться, а сейчас, видишь, отвернулся от нас аллах.

— Ох, отвернулся и аллах, и господь! — вставил свое Салов.

Токсамбай отстранил купца властным движением руки.

— Мы считаем, — сказал он, — народ поживет немного с большевиками, поймет, что это за люди. Тогда пойдет снова за нами. Потому что большевики сразу всех баранов отдадут бедным. Те живо их съедят и начнут голодать. Поголодают немного и к нам прибегут. Кормите! Вот и наступит наше время. А тут ты подоспеешь. В Синцьзяне сейчас много белых, скоро еще больше будет. Ты там солдат сколько хочешь наберешь. А когда сюда вернешься, мы добавим тысяч двадцать надежных джигитов. А пока беги, так в алаш-орде считают. Вон его спроси, — показал Токсамбай на казаха с шелушащимися щеками, — он Ауэзхан будет. Писарь алаш-орды.

— И этот ваш писарь прикажет красным прекратить наступление, дать мне возможность вывести из города моих солдат? — усмехнулся желчно полковник.

— Как не понимаешь? — рассердился Ауэзхан. Сидорову показалось, что пятна на его щеках запылали ярче. Токсамбай подошел еще на шаг, покосился на дверь, убедился, что она прикрыта плотно, сказал:

— Всем убежать нельзя. Солдат много, начальник над солдатами один. Тебя наши джигиты сумеют проводить до Синцьзяна.

— А вы понимаете, как это называется? Вы представляете, что с вами мои солдаты сделают, если я скажу им об этом предложении? — рванулся вперед полковник и впился глазами в Токсамбая.

Тот не отвел взгляда.

— Вон отсюда! — закричал Сидоров и так рванул ворот опушенного барашком полушубка, что затрещали крючки. — Вон, мерзавцы! На предательство меня, русского офицера, толкаете? Я вам сейчас…

Не дав ему договорить, первым бросился из кабинета Салов. За ним, не торопясь, двинулся Токсамбай. Ауэз-хан на считанные секунды задержался.

— Тут недалеко дом стоит, — сказал он, — на крышу поглядишь, шест увидишь. По нему узнаешь. Наши джигиты там ждать будут. Поторопись только, господин полковник, — и прежде чем толкнуть дверь, вдруг нагло усмехнулся, показав на миг желтые широкие зубы, которыми впору разгрызать железо.

Сидоров ненавидяще поглядел ему вслед.

«Твари, подлые твари», — он с остервенением подвинул к себе лежащую на столе карту и какое-то время разглядывал ее не в силах оторваться от небольшого кружочка. Это был Суйдун — город по ту сторону Российской империи. До него не меньше двухсот верст. Это и не далеко и не близко.

В кабинет вбежал стройный, очень подвижной смуглый офицер с хищным, изрытым оспинками лицом.

— Князь! Дорогой! — обрадованно кинулся к нему полковник. — Прибыл? — и обнял. — Ах, как вовремя подоспел! Сколько сабель привел? — и, не дожидаясь ответа, он потащил офицера к карте. — Мы перешли в контрнаступление. Надо поддержать полк Бельского. Обходи, князь, красных с этой вот стороны — и в тыл им, в тыл, а я…

Князь — это был Алдажар Чалышев, появления которого побаивался командир партизан Корнев, высвободил руку. Его темные глаза ускользнули в сторону.

— Я, полковник, через полчаса перейду в наступление, но только рубить буду ваших солдат. Как капусту буду рубить, всех, сплошь.

Сидоров отшатнулся. Ему показалось, будто он ослышался.

— Кого рубить?

— Мы проиграли, полковник. Мои джигиты против красных не пойдут. Сволочь на сволочи оказались.

— И вы, чтобы спасти свою шкуру, решили переметнуться к ним?

Сидоров отступил на шаг. Он все еще не верил тому, что сказал ему князь. Не мог поверить. Это было слишком неожиданным и чудовищным.

Чалышев сунул руку в карман. Полковник выхватил пистолет.

— Моих рубить? Да я вас сейчас предам полевому суду и расстреляю как предателя.

— Не дурите, Виктор Семенович. Я здесь, чтобы спасти вас. Уходите на Хоргос. Дорога по левую сторону от, мельницы свободна. Уходите, пока не поздно. Так велел Дутов.

— Неправда, лжете. Не мог он так велеть! — затопал Сидоров. — Неправда. Я здесь его дождусь. Я и без вас разобью красных. И вас, если сунетесь. Тоже расколошмачу вдребезги!

— Красные наступают всюду. Атаман уже ушел через Джунгарские ворота. Он уже в Суйдуне. Здесь остаюсь я, чтобы вы знали. И мне выгоднее сейчас идти против вас. Всем нам так выгоднее… Для будущего.

— Не может быть у меня ничего настоящего и будущего с такими, как вы. Я размозжу вам череп, если…

Но Чалышев успел выхватить из кармана пакет.

— Это вам, от атамана.

Сидоров увидел знакомый, с характерными завитушками почерк и сунул пистолет в кобуру. В одно мгновение он надорвал конверт.

«Вы мне будете нужны в Суйдуне. Податель сего всегда наш, всегда с нами.

Обнимаю. Дутов».

Чалышев осторожно вытянул из пальцев полковника письмо и поднес к нему спичку.

Сидоров опустился на стул и сжал ладонями виски.

— Прошу поторопиться, Виктор Семенович, через час уже будет поздно, — взглянув мимоходом на полковника, князь быстро вышел из кабинета. За окнами всхрапнули кони, звякнули стремена. Сидоров отдернул штору. С Чалышевым были двое. Одного из них, плосколицего, очень подвижного, Сидоров знал. Даже запомнил, что его зовут Саттаром. Он несколько раз доставлял ему пакеты от атамана. Второй, большой и неуклюжий, был полковнику незнаком. Он подвел Чалышеву коня, протянул повод. На руке у него торчал всего один палец. «Однопалый», — механически отметил про себя Сидоров. Однопалый первым наметом послал коня через высокий дувал и исчез в соседнем дворе. За ним Чалышев и Саттар. На какой-то миг еще раз мелькнули их распластанные летящие фигуры.

— Ну. Н-нет! Я вам так не дамся! — полковник вскочил, отшвырнул с дороги стул и ринулся в лабаз. Он твердо знал, какая будет ему, разбитому наголову большевиками, цена в Суйдуне. Тот же Дутов не даст головы поднять, ни в грош ставить не будет. А выглядывать кусок, упрашивать дать местечко за именитым столом Сидоров не хотел, он считал, что должен занять его по праву, и поэтому решил прорваться за кордон хотя бы с одним полком. Тогда не смогут не считаться с ним. Тогда обязаны будут считаться.

За кордон

В лабазе все по-прежнему: все так же накручивают ручку полевого телефона связисты, так же, как и полчаса назад, зияет пролом в стене. За ним все тот же пропахший порохом, сотрясаемый гулкой далекой стрельбой зимний день. Но у ларя, рядом со Звягинцевым горбоносый поручик в горской бурке и белой с малиновым верхом папахе.

— Ты панэмаешь? — возбужденно говорит он, помогая себе жестами. — Я туда — пулэмэты. Я сюда — опять пулэмэты. Что, дорогой, дэлать? Командую эскадрону: Н-на пулэмэты! И кэ-эк…

— Поручик Гоберидзе! С чем явились! — окликнул офицера Сидоров, как только шагнул через порог в лабаз.

Тот выпрямился, приложил к папахе руку.

— Имэю честь доложить. Бэльский просил поддэржать с правого фланга. Он прошел линию укрэплений, красные бэгут.

— Пленные есть?

— Нэт плэнных, Виктор Сэмэнович!

— И быть не должно. Ни одного. Вам ясно?

— Вполнэ согласэн, господин полковник, — обрадованно сверкнул в улыбке влажными и ровными зубами офицер.

— Вы штабс-капитана Ларичева встретили?

— Никак нэт. Нэ встрэтил.

— А вы когда от Бельского?

— Ровно час назад.

— Тогда разминулись.

Разговор прервали пятеро конных, втащивших на арканах во двор лабаза избитых, связанных по рукам двух русских и одного уйгура.

— Я же сказал, чтобы не оставлять живыми! — рассвирепел Сидоров, выбежал из помещения и подскочил к пленным. — Довоевались, сучьи сыны! — впился он взглядом в ненавистные лица и даже побледнел от закипевшей в сердце страшной злобы. — А ну, разувайтесь! — и только когда выкрикнул это, заметил, что пленные уже разуты.

Рядом с полковником приплясывал от нетерпения Гоберидзе.

— Позвольте, господин полковник, — вытянул он из кобуры кольт.

— Н-не позволю! Сам, — отстранил Сидоров поручика и ткнул кулаком в лицо невысокого, избитого больше всех парня с белесым чубом. — Комиссар?

— Все комиссары, — с трудом ворочая языком, ответил тот.

— Значит, все продавали и продаете народ русский.

— Ты, гад ползучий, контра мировая, продаешь народ, а не мы.

— Что ты сказал? — полковник выхватил пистолет.

— То и сказал. Не долго уж осталось тебе, падле вонючей, землю пакостить.

— Н-не до-олго? На, получай! — Сидоров выстрелил. Пленный вздрогнул, покачнулся, но устоял.

— Н-на еще, н-на! — всаживал в него пулю за пулей полковник. И потом уже мертвого, но так и не покорившегося, несколько раз пнул. Второго он свалил с первой пули. Остался на ногах молодой широкоплечий жилистый уйгур с опухшим от побоев лицом. На лбу и подбородке у него запеклась кровь. Дышал он тяжело, с трудом.

— И ты, нехристь поганая, в комиссары записался? — шагнул к нему Сидоров. — Ну, отвечай.

Он ждал, что хоть этот, последний, видя смерть двух первых, попросит о пощаде.

Мысленно полковник даже подталкивал его на это. «Ну, ну!».

Пленный был на голову выше Сидорова, стоял он чуть отвернувшись и жадно смотрел через дувал на видневшийся краешек степи. То была его родная степь. Лучше ее не сыскать на всем белом свете. Оказывается, о такой именно и мечтал он, пока находился вдалеке от нее. Вон ветер тронул перекати-поле. Этот бездомный клубок прутьев тоже грезился ему в минуты тоски по дорогим сердцу местам. Но только никогда не любил он их с такой остротой и силой, как сейчас. Сердце сжала боль.

— На колени! Кому говорю, падаль! — не выдержал полковник.

Пленный резко двинул лопатками, напрягся, однако порвать веревку, стянувшую кисти рук, не смог. Тогда он шагнул к Сидорову и плюнул ему в лицо.

Сидоров отшатнулся, выхватил платок, вытерся, поднял пистолет и, целясь пленному в лоб, нажал на гашетку. Чакнул курок. Выстрела не было.

— Э, ч-черт.

— Обойма вся. Возьмите, господин полковник, — протянул свой кольт Гоберидзе.

Но Сидоров отвел его руку.

— На такого пулю тратить? Повесить его вон там, — решил он вдруг и махнул в сторону ворот. — Поручаю вам, поручик.

Один из казаков потянул пленного к воротам.

— Эй, Митрий, найди какую ни на есть слегу — перекладину сварганить. А то на чем? — крикнул он стоявшему в стороне бородачу и показал на ворота нагайкой. Они состояли из двух столбов и притвора. Перекладины на них не было.

Полковник пошел к лабазу. На середине двора его нагнал тяжелый гул. Вначале трудно было разобрать, откуда он накатывался. Затем слева, где их не должно было быть (раз Бельский отогнал красных), застрочил пулемет. А на площади встал крутящийся столб дыма и подскочил огромный желто-красный шар, взрывная волна ударила по лабазу. Он заскрипел. Из него выбежал Звягинцев.

— Господин полковник, — подскочил адъютант к Сидорову. — На проводе Бельский.

Сидоров кинулся к пролому. Вскоре он уже кричал в телефон:

— Слушаю. Я Сидоров, что происходит? Докладывайте!

На другом конце провода, будто его душили, хрипел Бельский. Сквозь шумы и трески с трудом пробивался его голос. Бельский требовал резервов. Немедленно. Сейчас же, иначе он ни за что не ручался.

Полковник выругался и бросил трубку.

«Идиот. Еще один идиот свалился с неба». Никаких резервов больше Сидоров не имел. Абсолютно никаких.

А через полчаса в лабаз прискакал Ларичев. Готовый уже к любым сообщениям Сидоров, схватив его за плечи, потребовал коротко:

— Ну?

— Полк Бельского в ловушке. Скоро от него и помину не останется. Отступление было подстроено. — Штабс-капитан закрыл лицо руками и хрюкнул горлом. — Все, все погибло, — плечи у него затряслись. — Киргизский полк подошел на подмогу к красным и ударил с тыла.

«Чалышев, князь Чалышев, — простонал полковник. — Надо было пристрелить его час тому назад».

Через площадь уже бежали пехотинцы, скакали казаки. Некоторые из них сворачивали во дворы, прикладами, а то и просто пинками высаживали двери и врывались внутрь саманных домов. Тогда, перемежаясь с глухими выстрелами, оттуда неслись вопли, визг детей.

Выбегали казаки из домов с узлами, запихивали награбленное в сумы, вскакивали в седла и неслись дальше.

— Мерзавцы, трусы, — сжимал кулаки полковник. — Я за них кровь свою, жизнь свою… а они, в бога, Христа… шкурники.

Он выскочил на площадь и, размахивая пистолетом, врезался в ряды бегущих.

— Назад! Приказываю, назад!

Пехотинец, которого ему удалось схватить за полушубок, завизжал от страха, крутнулся, боднул его головой, похоже не разобрав даже, кто это перед ним, и кинулся к дувалу. Там и настигла его сидоровская пуля. Солдат будто переломился надвое и ткнулся лицом в бугорок снега, пригнанный сюда поземкой.

А на площади уже новая группа казаков. Настегивая коней наотмашь, она неслась беспорядочной лавой. Сидоров отскочил, втянул голову в плечи и кинулся бежать вдоль улицы, отыскивая глазами дом с шестом на крыше. Бежал и думал со страхом, что не успеет найти его, а конники захлестнут сзади. И так ощутимо дохнуло ему в спину смертью, так ясно представил он себя мертвым, что сразу ослабел. Противно заныли ноги. «Где же эта чертова крыша?.. Где шест?»

А у ворот лабаза бородатый казак и Гоберидзе торопливо пристраивали на перекладину петлю.

Площадь пустела.

— Скорее поворачивайся.

— Сейчас, ваше благородие. Упирается, падла! Может, стрельнуть — и баста?

— Скорее, успеем.

А сам боялся не успеть и никак не мог поэтому закинуть на ворота петлю. Было что-то жуткое и нелепое в этом стремлении двух человек во что бы то ни стало повесить третьего.

Наконец веревка, жикнув, обвила слегу. Но от мечети к лабазу уже летели конники. Впереди горбоносый, рябой казах с диковатыми глазами.

— Стой, белая сволочь, стой!

Он с ходу рубанул кинувшегося ему навстречу кавказца. Удар пришелся по затылку. Тот остановился и принялся махать руками, не сводя завороженного взгляда с окровавленного клинка казаха, а сам потихоньку отступал в глубь двора.

Уже свалился не успевший схватить винтовку, закинутую за седельную луку, бородач, а поручик все махал и махал вяло руками, будто отгонял смерть. И все закидывал голову, как если бы очень хотел увидеть свой затылок. Когда упал, все еще взмахивал руками, как крыльями.

Рябой спрыгнул с коня, подскочил к пленному и полоснул клинком по аркану.

— Сто лет будешь жить теперь. От какой петли ушел! — и зачмокал языком. — Ой-бой! Что получилось бы, опоздай я немного.

Пленный стоял, полузакрыв глаза, пошатывался и не мог проглотить застрявший в горле комок. Не мог прийти в себя, поверить, что остался живым.

— Ты думаешь, на том свете уже находишься? — похлопал его по спине рябой, шаря глазами по лабазу.

— Спасибо тебе, друг, — схватил его за кисти рук пленный. — Ты мой брат теперь. Брат. Меня Махмутом зовут. Я здешний. Ходжамьяров я, тут мой отец живет. Ты кто будешь?

— Тоже здешний. Алдажар Чалышев буду.

Махмут из-под бровей посмотрел на Алдажара. Эта фамилия ему была знакома с детства еще.

Чалышевы — крупные скотопромышленники Семиречья. Им принадлежало несколько кожевенных и сыроваренных заводов.

— Нет. Ты не Чалышев.

Рябой усмехнулся.

— Не по карману, по душе суди о человеке. Не все овцы в отаре ходят. Есть которые и отбиваются.

Махмут продолжал недоверчиво разглядывать своего спасителя.

Об овцах, которые отбиваются от отары, он знал. А вот что делать с сердцем, если оно наглухо закрыто для таких, как Чалышевы? Махмут Ходжамьяров был твердо убежден до сегодняшнего дня, что никому из богачей не по пути с большевиками. Это положение он принял как непреложный закон, ясный, прямолинейный закон, который называют классовой борьбой. И на одной стороне этой борьбы всегда Ленин, большевики, все бедные казахи, все пастухи, а на другой — такие, как Чалышевы. И вдруг…

А Чалышев улыбчиво заглядывал в глаза и дружески подталкивал в спину:

— Ну и счастлив твой бог, Махмут! Сто лет жить будешь теперь! Из петли выскочил. Ой-бой!

На площадь влетела новая группа конников. Среди них ловкий, худощавый, с запавшими землистого цвета щеками Никита Корнев. Он увидел Махмута и обрадованно закричал:

— Эге, Ходжамьяров. Ты живой?

— Живой, Никита Савельич. Вот Алдажар спас, зарубил белых собак, хотели меня в петлю затолкать. Вон они, а вон петля.

— А Сидоров где?

— Нету. Убежал.

— Смотри ты! Как бегать наловчился, паразит. Ну ничего, поймаем авось! — А сам уже искал глазами Павла Овдиенко. — «Ну, кто был прав? Расколошматили-таки белых».

— Сидоров нашего Гаврилу убил, Прохора убил. Сам в них стрелял.

Эти слова не сразу дошли до сознания Корнева. У него еще не схлынуло беспокойство за исход боя, хотя он уже знал, что белых разбили наголову, а сами потерь понесли вдвое меньше, чем предполагали вначале.

— Застрелил, — Махмут повторил только одно это короткое слово, а Корнев услышал и те, сказанные чуть раньше.

— Да ты что? — спрыгнул он с седла и увидел убитых. Он опустился на одно колено, поцеловал поочередно расстрелянных, поднялся на ноги и какое-то время стоял с непокрытой головой. Ветер рассыпал его жидковатые и тонкие, пшеничного цвета волосы.

— А ты кто? — повернулся он к Чалышеву.

Тот назвал себя.

— Это ты привел полк и ударил в тыл белым? — коротким оценивающим взглядом Корнев, как в клещи, взял Алдажара.

— Да.

— Мы на Хоргос. Сидоров, видать, туда подался.

— Хорошо, — Чалышев вскочил в седло.

«Ишь, скупой на слова», — одобрительно подумал об Алдажаре Корнев. Махмут побежал зануздывать лошадь бородатого казачины. А день уже заметно угасал. Солнце скрылось за белесую пелену, накатывающую со стороны гор.

Спустя полтора года

Прошло около полутора лет после того, как ушел за кордон полковник Сидоров. За это время уже выгорела один раз от лютой жары степь: за лето ни дождичка, вместо дождей пыльные бури. Они налетали внезапно, часто и с разных сторон. Осенью было не лучше. Земля под снег ушла сухой, а после снег начисто сдуло ветрами, унесло к горам, наставив там заструги.

Но следующей весной зато снега вернулись в степь талыми водами. От них, как от хорошей опары поднимается квашня, поднялись в рост человека травы и затопили все кругом. Начала меняться жизнь. Хотя все еще была неустроенная и голодная, полная тревожными, как ночной волчий вой, слухами. Еще рыскали по Семиречью всякие банды. Они налетали так же внезапно, как пыльные бури, и так же внезапно исчезали, оставляя после себя то лежавшего навзничь комбедовца, то сожженный сельсовет, то след от угнанной отары. Даже в самом Джаркенте редкая ночь проходила спокойно, без стрельбы.

Наступил июнь. Душными полднями, когда возле дувалов исчезали, будто провалились куда-то, тени и все кругом, раскалясь добела, слепило глаза, когда ущербленный серп полумесяца на крыше древней мечети сверкал, как второе солнце, на улицах города трудно было встретить человека.

Старый Ходжаке в такое время любил полежать в саду на ватном одеяле у арычка. Но сегодня уже давно постелила ему Магрипа на привычном месте, а он все продолжал бродить то по двору, то по саду: где подпорку под веткой переставит, где листья в кучу сметет.

— Ходжаке, а Ходжаке! — в который уже раз окликает его Магрипа. — Чего по жаре ходишь? Испечься захотел.

Старик в ответ недовольно сует острыми, выпирающими, как верблюжьи горбы, лопатками и молчит. На глаза ему попадается спрятанный за дверную притолку мастерок. Он ногтем соскребает приставшую к нему глину и после некоторого раздумья идет к арычку, пересекающему двор, отводит от него маленький — ручеек, направляет ручеек к заполненной глиной ямке и принимается катать продолговатые, похожие на бобы колобки.

Скатав колобок, критически оглядывает его, щуря выцветшие, как бы сбрызнутые влагой глаза, и укладывает свое изделие в выбоины наверху дувала. А то, ловко орудуя мастерком, подцепляет бесформенные куски глины и одним взмахом всаживает в выщербленные места. Так он работает до тех пор, пока рядом не останавливается русский парень. Он явно изнывает от жары. Расстегнутый ворот белой косоворотки у него обвис сырой тряпкой, жилистая, очень крепкая шея лоснится от пота. На парне синие галифе из тонкого сукна, старательно начищенные сапоги, в складках которых уже нашла себе уютное местечко мелкая, похожая на ржаную муку дорожная пыль. Это сотрудник ЧК Алексей Сиверцев Увидев старика, он удивленно вытаращил глаза и спросил:

— Вы зачем, аксакал, в такую жару работаете? — Затем он оглядел дувал, провел тыльной стороной ладони через весь лоб и улыбнулся. На щеках у него и на подбородке задрожали малоприметные ямочки. И все в этом парне стало вдруг ясным, простым. Он как бы весь оказался на виду. И в то же время в горделивой его осанке, во взгляде угадывалась такая внутренняя сила, которая должна обязательно удивить когда-нибудь чем-то совершенно необычным.

Ходжамьяр усмехнулся, шагнул ближе к дувалу и спросил:

— Почему не можешь, Алеша, научиться какие слова надо говорить, если человек занят делом?

— А какие, ата?

— Можно сказать, бог помогай, можно ассалаумагалейкум.

— Все одно тяжело и после таких слов в эдаком пекле с дувалом возиться.

— Совсем не тяжело. Это же мой теперь дом, и сад мой, и дувал. Все мое, все советская власть дала Ходжамьяру. Теперь не могу без дела сидеть. Даже спать теперь не могу. Ночью лежу, насыбай из шакши таскаю, а сам думаю: как это? У бедняка Ходжамьяра и вдруг дом? Не шайтан ли подстроил все? Не сон ли это? Вдруг все назад вернется. Только подумаю так, а сон и убежит от меня, как джайран от охотника. Тогда я в сад выйду, дувал рукой потрогаю — есть дувал. Сад, дом есть. Слава аллаху, подумаю, не шайтан подстроил и не сон это, — старик со значением подмигнул и, притворно вздохнув, добавил: — Оказывается, хозяином тоже нелегко быть, Алеша, а я и не знал этого.

— А вы верните дом и сад Токсамбаю. И снова в батраки к нему. Сразу будет легче, — в тон старику предложил парень.

— Тебе, Алеша, тоже нелегко в жару ходить, а ходишь, — хитро прищурил один глаз Ходжамьяр и показал корешки зубов, щелявых, изъеденных до корней.

— Я-то? — смутился парень.

— Гляди, — старик обвел вокруг рукой, — ты один на всю улицу. О тебе и говорю, значит.

— В горсовет шел. Вас увидел и остановился.

В горле у Ходжамьяра что-то запищало. Он всплеснул руками и привалился к дувалу. Плечи у него запрыгали. Когда насмеялся досыта, оттер рукавом слезы, застлавшие глаза, и сказал:

— Горсовет против дома, где живешь, стоит. Оба они в том конце, а ты в этом. Может, не на старом месте горсовет. Переехал?

Сиверцев носком сапога принялся копать ямку в дувале.

— На старом.

— Тогда ты заболел от жары, пожалуй, и спутал дорогу. Доктора бы надо скорее звать, лекарство бы скорее пить, — старик прищурил второй глаз, — пока ты мне дувал не разбил совсем, да ушла доктор, Алеша, — показал он на крайнее окно дома. — Видишь, закрыто.

— Вижу. А куда она ушла? — спросил как бы между прочим Сиверцев.

— Не знаю, — пожал плечами Ходжамьяр и положил на дувал мастерок. — Скоро, думаю, вернется. А тебе давно за нее хотел большой рахмет сказать. Правильный совет дал, чтобы у меня ее поселили. Дом вон какой большой, пускай живет. Старухе моей веселее, мне веселее. Где заболит, докторша сразу лечит. Ой-бой, как лечит хорошо.

— Хорошо лечит? — переспросил Сиверцев, удивленно вскинув брови. Переспросил, чтобы еще раз услышать, какой хороший доктор медицинская сестра Маша Грачева.

Старик обиделся:

— Почему не веришь Ходжамьяру? Разве Ходжамьяр слова на ветер бросает?

— Верю, ата, — Сиверцев отвел взгляд от прикрытого ставней окна, вытер ладонью шею.

«Хорошо лечит!» — Он вдруг подумал, что когда-то не замечал Машу, и это показалось почему-то неправдоподобным. Вернее замечаль-то он ее замечал всегда, но встречи с ней его не волновали так, как сейчас. Он не ждал их, не думал постоянно о них, хотя больше года служил с Машей в одной части. За это время не раз они оказывались рядом в боях, не раз одна и та же пуля разыскивала их обоих и не находила. А три месяца назад, встретившись после долгой разлуки, они случайно задержались ночью на скамейке возле этого самого дома. Над головами плыли звезды, Млечный Путь походил на распущенную косу. «У Маши такая же, — подумалось ему неожиданно, — и она ее кивком головы забрасывает за спину».

— Вон, Алеша, смотри! Звездочка покатилась!

— Та-то.

— Ага. Вон еще. Да не там, сюда гляди, — и Маша взяла его за плечи, повернула. — Сюда. — А голос у нее почему-то осекся.

От теплых девичьих рук кинуло в жар, перехватило дыханье, и он придвинулся к девушке, заглянул в мерцающие глаза. Когда заглянул, сразу вспомнил, какие они ласковые, какие в них теплятся коричневые крапинки у самых зрачков. И все другое вспомнил тогда и понял вдруг, что без Маши ему было бы труднее прожить тот год. Просто невозможно даже было бы прожить его.

А позже Маша уронила лицо в ладони и тихо сказала ему:

— Ведь и я, Алешенька, тоже давно тебя…

Это было в тот же вечер. Нет, не в тот, потому что на востоке уже всходило солнце, и, следовательно, это было утром следующего дня.

Теперь Маша живет в доме Ходжамьяра. Через считанные часы она уедет на курсы в Верный. Ему тоже предстоит поездка, только в другую сторону — за кордон.

— Так я пойду. Хотел проститься с Марией Тихоновной. Уезжаю завтра, — протянул Сиверцев руку старику.

— Далеко?

— Даже вам, ата, хотя вы и отец нашего Махмута, не могу сказать.

— Не говори. Сам, может, узнаю, если захочу.

— Думаете, Махмут скажет?

— Махмут не скажет. А он с тобой едет?

— Нет.

— Куда же он ушел? Вчера еще ушел из дома и не вернулся. Ты его не видел?

— Нет. Но слышал, что бандитов каких-то поймали. Он их допрашивает.

— Бандитов, говоришь?

— Об этом весь Джаркент уже знает. И как скоро слух до народа доходит?

— Алдажар тоже в милиции?

— По-моему, он в Хоргос уехал.

— Эх, Алеша, Алеша, — усмехнулся Ходжамьяр, опять обнажив десны, — в чеке работаешь, милиция через улицу от чеке. Про бандитов, говоришь, весь Джаркент знает, а ты про одного Алдажара ничего не знаешь. Погляди вот туда, — и старик махнул рукой вдоль дувала.

— Приехал, значит. Ну, я пошел, — заторопился Сиверцев. Видимо, у него не было никакого желания встретиться с начальником милиции, и он сразу за домом свернул в переулок.

А мимо Ходжамьяра серединой улицы торопливой походкой шагал начальник Джаркентской милиции Алдажар Чалышев. На его сухом, исклеванном оспинками лице солнце не могло выжать ни росинки пота. Когда Чалышев поравнялся с Ходжамьяром, тот крикнул ему из-за дувала:

— Эй, Алдажар! Салемалейкум.

— Алейкумвассалем, — вздрогнул погруженный в свои мысли Чалышев.

— Вечером приходи, Алеке, старуха плов хочет варить. Махмуту скажи, чтобы приходил, а то он совсем от дому отбился. Явитесь, той устроим.

— Придем, ата. Ты же знаешь, где той, туда и мертвая голова катится, — кивнув, Алдажар пошел дальше.

Старик глядел ему в спину и уже жалел, что сорвалось с языка приглашение. А как было не позвать? Кровный брат сыну. Спас его, теперь вместе в одной милиции работают.

И все же не лежало у Ходжамьяра сердце к Чалышеву. Иногда он даже принимался ругать себя за то, что плохо думает про Алдажара. «Откуда беру? — удивлялся старик. — В большевики записался Алдажар, бандитов ловит. Совсем, может, он неплохой?».

А память тут же выталкивала из своих глубин то замеченный мимолетно по-волчьи яростный и короткий, как молния, блеск в глазах Алдажара, от которого словно сквозняк пробегал между лопатками, то его, похожую на гримасу усмешку, от которой тоже, если вглядеться в нее, становилось не по себе, потому что хороший человек так усмехаться не должен.

Чалышев же между тем дошел до переулка почти, но вдруг остановился.

— Айрана в твоем доме, ата, для меня не найдется с пиалку? — обернулся он к Ходжамьяру.

— Как это не найдется? — удивился старик и, заметив в конце улицы докторшу, подумал: «Не из-за нее ли вернулся?».

Кое-что старый Ходжамьяр стал примечать за Алдажаром последнее время.

Выпив наскоро несколько пиалок холодного айрана, Чалышев заторопился.

— Ну, я пошел, ата.

Однако, уходя, он постучал в комнату к Грачевой.

— Можно к вам, доктор? — и плечом прикрыл за собой дверь.

— Зачем вы меня называете доктором?

Чалышев пропустил вопрос мимо ушей.

— Ну-с, Мария Тихоновна, — усмехнулся он, — если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Вот я и решил. А то сколько вас к себе ни приглашал…

— Мне просто некогда, — перебила его Грачева. — Сейчас тоже некогда. Очень, — подчеркнула она, для убедительности скрестив на груди руки.

— Это я слышал уже много раз.

Чалышев подошел ближе, заглянул девушке в глаза настороженные, посуровевшие и понял, что не привыкли они открываться сразу, первому встречному до тех пор, пока сердце не подтвердит, что это уже можно сделать.

Но только Чалышеву наплевать было, какие глаза у Грачевой и что она думает о нем. Алдажар Чалышев привык считаться лишь со своими желаниями. И не будь сейчас в доме этого старого ишака Ходжамьяра и его сухопарой Магрипы, он бы иначе обошелся с этой девкой, совсем иначе. А виновата во всем, что он готов сделать с ней, она сама. Зачем неделю назад не проверила, что он сидит на террасе, ушла в сад к арыку, где, заставленная циновками стояла на подпорных столбах бочка. И там, забыв задернуть простыню, она разделась и стала под душ.

Он смотрел на нее, и в горле у него пересыхало все больше. Не выдержав, он шагнул с террасы. Под его ногой скрипнула половица. Девушка с криком сорвала простынь, завернулась в нее и кинулась опрометью в дом. Он за ней, но Грачева успела захлопнуть у него перед носом дверь. С той поры не может отделаться Чалышев от увиденного. Манит его к себе гибкая широкобедрая девичья фигура, в которой все удивительно ладно, все в меру, начиная с маленькой, красивой груди. Стоит вспомнить, как она стояла, потягиваясь, под струей воды или быстрая и белая, как метель, неслась навстречу, сразу бросает в жар.

Попытка заманить девушку, где не будет свидетелей, ни к чему не привела. Упорство медицинской сестры распаляло все больше.

Чалышев почти вплотную приблизился к Грачевой. На него смотрели все те же настороженные, непримиримые глаза.

«Ого, такая на весь Джаркент вой поднимет».

— Прошу извинить за беспокойство, доктор, — Чалышев круто повернулся и пошел из комнаты. «Не к спеху, — подумал он, — можно и подождать. Тем более, что ждать осталось совсем недолго… А тогда!»

Когда закрыл за собой дверь, какое-то время постоял возле нее, не в силах скрыть торжествующего блеска в глазах. «Скоро в ногах будет валяться».

В последнем письме, полученном от Дутова, неплохие вести. Атаман заканчивает подготовку к походу на большевиков и вот-вот двинет свои легионы. Они пойдут как смерч, сметая все на своем пути. Кто окажет им сопротивление? Особенно на первых порах. Эскадрон кавалеристов, приданных уездному чека? Или те двадцать милиционеров, которыми командует он, Алдажар Чалышев? А больше до самого Верного в одну сторону и до Омска в другую никаких крупных воинских подразделений. Между тем важно именно вначале похода не встретить упорного сопротивления. Тогда всюду, где пройдет атаман и где он только еще должен будет пройти, как лавины, покатятся восстания. Недовольных советской властью хватает. Это все, у кого отняли возможность жить сытно: поотбирали скот, дома, заводы, власть, положение. Такие не дрогнут. Они только и ждут своего часа, и они умеют лить кровь обидчиков. А как только Дутов дойдет до Волги, на помощь ему придут союзники. Их позовут, чтобы они помогли, а кому позвать, за этим дело не станет. Все продумано и учтено заранее.

Алдажар вышел на улицу. Полуденный зной еще не спал. Стоящий возле дувала карагач, до лоска обдутый ветрами, опустил изнанкой книзу листья и будто дремал.

В комнате Грачевой с шумом захлопнулось окно. Однако Чалышев думал уже не о ней, а о себе, о своем будущем. И рисовалось оно ему таким заманчивым, что захватывало дух. Ведь атаман твердо пообещал, что он, князь Чалышев, станет хозяином и наместником атамана по всему Туркестану.

Верилось, что будет именно так. Эта уверенность еще больше окрепла после того, как недавно он спас Дутова от верной гибели.

И теперь уже во втором письме атаман намекал про обещанное, значит, твердо решил держать данное слово.

На крыльцо вышел Ходжамьяр и крикнул вдогонку:

— Так не забудь про плов, Алеке!

— Не забуду, — ответил Чалышев и вспомнил, что когда этот старый козел угощал его айраном, то мельком упомянул про каких-то бандитов, а он, занятый мыслями о Грачевой, пропустил слова Ходжамьяра мимо ушей.

Перейдя на теневую сторону улицы, Алдажар быстро пошел к центру города. Но чем быстрее шагал, тем сильнее овладевало им беспокойство. Вот уже почти три месяца скоро, как он не мог отделаться от ощущения, будто вокруг него выросла стена недоверия, что председатель уездного чека Крейз слишком уж испытующе смотрит ему в глаза, разговаривая о каком-нибудь пустяшном деле, то другой какой-нибудь факт заставит насторожиться. Нередко теперь он с тревожным чувством стал просыпаться ночами и уже до рассвета был не в силах заснуть.

Этой же ночью

Дождь отшумел задолго до вечера. К тому времени, как отполыхать закатной заре и высыпать звездам, небо очистилось, но вскоре снова кругом заволокло, и до полуночи непрерывно хлестали жесткие с ветрами ливни.

Когда пробило двенадцать, в доме, где размещалось ЧК, в трех крайних окнах вспыхнул свет, упал на стоявшие рядом тополя и как бы вылепил их заново мохнатыми, с остро очиненными, благодаря теням, блестевшими черной влагой листьями.

Прошло около получаса, и к дому, отбрасывая из-под копыт шматки дорожной грязи, подскакали всадники. Сначала один, потом сразу трое, вслед еще два и еще, еще. Все они, соскочив с коней, кинув поводья появившемуся у привязи бойцу, торопливо вбегали на крыльцо, сбивая на ходу приставшую к сапогам грязцу. Некоторые являлись пешком и тоже шли прямо в кабинет к Крейзу. Приглашал он.

— Что случилось?

В то же время каждый из них знал: расспрашивать бесполезно. Пока не соберутся все, кто нужен, ничего Крейз не скажет.

А он стоял около стола кряжистый, с густой, не умещающейся на голове посеребренной шапкой волос. Его серые глаза, спокойные и сосредоточенные, смотрели прямо перед собой из-под кустистых желтовато-пепельных бровей. В руках председателя ЧК в медной оправе большое увеличительное стекло. И руки у него тоже большие и какие-то очень уж надежные.

О непреклонности характера «латыша» — так звали многие заглазно Крейза, вкладывая в это слово дань уважения к чекисту, — рассказывали всяческие небылицы. Два однополчанина Крейза еще по гражданской войне, с которыми снова свела его судьба в Джаркенте, до сих пор не могли забыть, как Крейз под Царицыном во главе взвода конной разведки ходил в тыл к белякам. Нацепив на себя погоны есаула, вырядив соответственно бойцов, он ночью пробрался за линию фронта. Назад, после того как высмотрел и выведал, что требовалось, возвращался через несколько дней. И в одном селе наткнулся на воинскую часть под командованием поручика.

— Извините, господин есаул. Прошу предъявить пропуск. Дальше нельзя, — преградил взводу дорогу поручик.

— Кому нельзя? — возмутился Крейз.

— Нужен пропуск. Таков приказ.

От поручика основательно разило спиртом.

— А на посту пьянствовать можно? Это предусмотрено службой? Вы этому, я вас спрашиваю, присягали? — набросился Крейз на офицера. — Вы забыли, что красные от вас в версте?

Поручик растерялся.

— Проезжайте, господин есаул.

Тут бы воспользоваться этим Крейзу, но он уже по-настоящему был возмущен непорядками на передовой и пошел проверять посты. Зашел в караульное помещение и застал там целое гульбище.

— Это что за безобразие? — рассвирепел он окончательно, сбросил на пол стоявшую на столе четвертную бутыль с первачом и стал грозить, что завтра же отдаст всех под суд.

Только позже, когда вышел из помещения, спохватился, что возмущаться и наводить порядок у врага, собственно, было совсем не к чему. Выругав себя от всей души, он вскочил в седло. А вечером вся дивизия покатывалась от смеха, слушая приукрашенный кем-то рассказ о том, как начальник полковой разведки разносил за недисциплинированность беляков, учил их уму-разуму.

На следующее утро смеху было еще больше. В расположение дивизии пришло сдаваться в плен целое подразделение во главе с офицером. И тут выяснилось, что это та самая часть, в которой побывал Крейз. Белые решили: чем идти под суд, лучше перейти к красным. Тем более, что о таком переходе кое-кто из них подумывал раньше.

Много утекло воды с той поры, на многих фронтах побывал за минувшие годы, выполняя задания партии, большевик Крейз. Теперь его назначили председателем уездного ЧК. Вначале он отказывался от этой трудной должности. Ему было тяжело работать в ЧК. Сказались прежние ранения и контузии. Крейз начал слепнуть и читал уже только с помощью лупы. Но его уговорили, чтобы он хоть с год побыл в ЧК, очистил уезд от всякой нечисти.

Кабинет заполнялся быстро. Латыш стоял, согнув в локтях руки, оглядывал входивших, и его густые сросшиеся брови вздрагивали, лезли вверх по крутому, нависающему над переносицей лбу.

Уже пришли и сели рядом члены УЧК Джатаков и Алпысбаев, военком Корнев, прогрохотал каблуками новых, еще неразношенных сапог председатель совдепа Овдиенко, пришел секретарь укома партии, медлительный, спокойный Ивакин, явился начальник уездной милиции Чалышев и следователь этой же милиции Махмут Ходжамьяров, а Крейз все ждал кого-то еще. Пришел, попыхивая носогрейкой, заместитель председателя ЧК Савва Думский, и от его огромной и сильной фигуры стало сразу теснее в кабинете. Ступая на носки, стараясь никого не потревожить, пробрался к стоявшему в самом углу короткому и неуклюжему диванчику Алексей Сиверцев.

За окнами пошумливал ветерок, стучал дождевыми каплями, которые срывал с тополей. Иногда за домом будто проезжали по деревянному настилу на телеге. Это скатывалась за город гроза, освещая себе путь короткими, похожими на зарницу вспышками.

В кабинет вошел шифровальщик, подал Крейзу папку, сказал:

— Обе телеграммы здесь, — и тут же вышел.

Латыш покосился на огромную, похожую на черпак трубку Саввы. Тот понял, умял большим пальцем пепел, а трубку сунул в карман потерявшего давно щегольский вид полувоенного френча, состоявшего, как казалось, только из одних таких карманов.

А Крейз, через лупу пробежав глазами по лежавшим в папке шифровкам, объявил:

— Здесь у меня, — и постучал по папке лупой, — письмо нашего председателя ВЧК Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Наступившая перед этим тишина в комнате сломалась. Заскрипел под Думским стул, а сам он выхватил снова трубку, зажал в зубах и удивленно уставился на Крейза. У него не укладывалось в голове, что о таком важном документе ему, заместителю председателя УЧК, ничего неизвестно.

Крейз отвел взгляд от Думского, и нижняя губа у него как бы упала на мгновение.

— Письмо от товарища Дзержинского мы получили неделю тому назад, — добавил он.

Думский даже закашлялся и пересел на стоявший рядом свободный стул.

— О нем знал, — продолжал Крейз, — кроме меня Антон Сергеевич.

Секретарь укома кивком подтвердил сказанное Крейзом.

— Мы считали преждевременным оповещать кого бы то ни было об указаниях Феликса Эдмундовича, — обвел собравшихся взглядом председатель УЧК, — пока не обдумаем окончательно план действий, как эти указания лучше выполнить. Сейчас у нас такой план есть, нам надо поговорить о нем, обсудить и с утра приступать к его осуществлению. — Отступив на шаг, Крейз отдернул на стене шторку. Под ней была карта.

Взгляды всех сидящих в комнате перескочили на нее.

— Вот здесь, одним словом в Суйдуне, — указал латыш на маленький, обведенный красным кружок, — ни для кого не новость и не секрет сидит атаман Дутов. До сих пор мы о нем знали не так уж много, предполагали кое-что, но… — разбросил он недовольно руки, — а атаман, оказывается, развил необычную для своего положения деятельность. У него почти еженедельно устраиваются совещания. Вся Антанта у него собирается там. А этот, — Крейз опять схватил лупу, вгляделся в шифровку, — Оливер Джонсон так просто не выходит от атамана и Петров тоже. Подумать только, — вскинул удивленно Крейз брови, — если судить по фамилии, чистокровный русский, а на деле Мишель Петров, француз, полковник. Так вот, одним словом, — отступил опять к карте Крейз, — правители Суйдуна на словах как будто бы держат нейтралитет. Они даже интернировали Дутова и свою охрану к нему приставили, а на деле разговоры о нейтралитете — ширма и ничего больше. Дутов усиленно сколачивает, причем спешно, новую армию. Она у него уже порядочная. Всех, кого мы вышвырнули недобитыми с нашей земли, он или подобрал, или продолжает подбирать. Их ему везут отовсюду: из Турции, Ирана, одним словом, оттуда, куда они успели удрать. Их пароходами доставляют через Маньчжурию в Китай, а затем сюда. — Палец Крейза снова прикрыл красный кружок на карте. И трудно было отвести глаза от этого широкого, с тупым ногтем, некрасивого, но крепкого пальца, а председатель ЧК уже задернул сердито шторку. — Одним словом, от Суйдуна до самой границы накапливаются остатки белых армий. Дзержинский даже знает, кто там каким полком у них командует, а мы? — и, пожевав губами, Крейз объявил: — Одним словом, готовится новый поход.

— Ой-бой! Правильно. Я давно вижу, готовится, — вскочил со стула горячий и нетерпеливый всегда Джатаков.

Крейз движением руки усадил его на место и, чуть подавшись вперед, с какой-то удивительной настойчивостью добавил: — Одним словом, Феликс Эдмундович считает, что мы можем сорвать планы интервентов. Дутов, на которого они хотят опереться, давно уже приговорен советским судом к смерти за пролитую им народную кровь. Заочно приговорен. Вот мы его и обязаны доставить на нашу землю и, одним словом, судить, чтобы не заочно, а очно. И мы его доставим сюда, — эти слова Крейз произнес с такой непреклонной уверенностью, что Чалышев вздрогнул. Показалось, что председатель ЧК смотрит только на него и смотрит как-то по-особому. Захотелось вскочить и поскорее уйти из этой пропахшей махоркой комнаты, от этих людей, которых он с превеликим наслаждением перевешал бы на первых столбах, как это делал когда-то атаман.

Крейз положил лупу. Она стукнула, и тишина снова сломалась. Савва Думский пригоршней отгребал в сторону дым. Он все же не утерпел и закурил. Рядом с ним сидел Махмут Ходжамьяров. Ему скрыть нетерпение было еще труднее. Ведь из всех, кто находился в комнате, он один (кроме Крейза) встречался с Дзержинским, разговаривал с ним. Это произошло полтора года назад. Его тогда вот так же ночью вызвал в этот самый кабинет Думский и сказал:

— Гуся сцапали такого, что ого-го!! Только прикидывается, боров жирный, будто ни по-нашему, русскому значит, ни по-вашему не кумекает. Но ежели поглядеть на морду, все, гад, понимает. В Москву его приказали отправить. Будешь сопровождающим, а при случае и толмачом, значит. А сдашь эту контру самому Дзержинскому и никому другому, — и, взмахнув рукой, Савва добавил, — говорят, у Феликса Эдмундовича он язык развяжет. Что ж! — и обиженно вздохнул.

Чтобы попасть из Джаркента в Москву, надо было прежде добраться по степным дорогам на лошадях до Ташкента.

Там Ходжамьяров впервые в жизни увидел бегущие по железным палкам огромные, опрокинутые на бок самовары. Клубы дыма и пара, со свистом вылетавшие из труб этих самоваров, которые люди звали паровозами, так поразили его, что он около часа разглядывал их с открытым ртом и округлившимися от изумления глазами.

А одному, самому шустрому самовару, таскавшему несколько домишек, он даже закричал:

— Эй, шайтан-арба! Почему только взад-вперед бегаешь? Туда вон беги, в степь. Там лучше бегать.

В вагон Махмут вошел, пересиливая неясный не то страх, не то недоверие к незнакомой, очень уж большой телеге на железных высоких колесах.

Но он всегда умел быстро осваиваться в новой обстановке, каким-то внутренним чутьем сразу понимать назначение невиданных до этого вещей, предметов и переставать вскоре удивляться им, как если бы с этими предметами имел дело очень давно. Это было у него от природы. Через считанные часы Махмуту уже казалось, будто он только и делал, что раскатывал по железным дорогам.

Все дни в поезде арестованный молчал, с презрительной усмешкой оглядывая конвоиров. Часами не отходил он от забранного решеткой окна, играя за спиной длинными, похожими на червяков пальцами. Его жесткое лицо было очень спокойным. Казалось, этот человек не знает, что такое страх.

В Москве, помня наказ, Махмут не отдал арестованного чекистам.

— Не подходи, самый большой шпион это, — повторял он требовательно, — не велели его никому отдавать.

И старший из чекистов усмехнулся, сказал:

— Тогда сам вези его к Дзержинскому.

— Давай телегу. Повезу.

К вагону подкатила телега. Взглянув на нее, Ходжамьяров опешил. Отшатнувшись, он ударился затылком обо что-то так здорово, что из глаз посыпались искры.

Телега двигалась сама по себе, без коней, и ревела. К поезду он успел привыкнуть, а эта совсем шайтан-арба. Садиться в нее было страшнее, чем в вагон. Лишь когда чекисты уселись в кузов этой проклятой арбы, забрался в нее и Ходжамьяров, подталкивая впереди себя арестованного.

Шайтан-арба тронулась. На нее надвинулся город и оглушил Махмута. Никогда не думал до этого Махмут, что может быть столько людей в одном месте и столько домов. Да еще таких больших, высоких. У него закружилась голова.

«Тут, если убежит, никогда не найдешь», — поглядывал с опаской Махмут на арестованного. Успокоился он лишь тогда, когда снял ремень, связал ему ноги, а конец ремня намотал на кулак. Сидевший в машине старший из чекистов со шпалами в петлицах, увидев это, громко и долго хохотал. Махмут сердито отвернулся от него и стал разглядывать бежавшие сбоку, похожие на хребты здания, с трудом пересиливая закрадывающееся в душу сомнение: может, это сон всего-навсего? Но собственные глаза подтверждали, что не сон. А шайтан-арба между тем толклась среди таких же, как она, телег, среди конных подвод, приседала у перекрестков, выскакивала, урча и обволакиваясь чадным дымом, на площади и неслась дальше по черной, без выбоин земле. Иногда она почти сталкивалась с бегущими наперерез короткими поездами. Они рассыпали искры и скрежет. Махмут жмурился, откидывался на сиденье и натягивал ремень, за который придерживал арестованного. Он уже знал, что эти поезда зовутся трамваями, но только никогда раньше не видел их.

А потом, в большом доме, выросшем будто из глубин земли, в одной из комнат, куда велено было доставить арестованного, Махмут увидел очень худого, тонкого человека с большим блестящим лбом и маленькой бородкой. Человек стоял, улыбался и трогал карандашом висок. На нем далеко не новая, без всяких знаков различия гимнастерка, подпоясанная узеньким ремешком. Он, прищурясь, взглянул на Махмута, затем на приведенного и спросил:

— Может, и мне не отдашь этого голубчика?

— А ты кто будешь? — шагнул к нему Махмут.

— Дзержинский.

— Правду говоришь?

И что-то опять сместилось с привычных мест. Совсем иначе рисовал себе Махмут образ этого человека. В его представлении он должен был быть огромным батыром, таким, как раскидистый карагач, как зарод сена, с громовым, похожим на обвал в горах голосом.

Но особенно, и больше всего, поразила Махмута ничем не приметная гимнастерка Дзержинского.

— Правда, ты Дзержинский? — переспросил Махмут.

— Правда.

И Феликс Эдмундович повернулся к арестованному.

С того дня прошло больше года. Но до сих пор никто не сможет разуверить Махмута, что не полыхнула из глаз Дзержинского самая настоящая молния.

Всего мгновение смотрел он на человека, который тоже умел покорять других своими тяжелыми, как у кобры, круглыми глазами.

— Говори! Все говори! — приказал чекист, и у человека задрожали губы, как у овечьей матки курдюк, когда ее долбит голодный ягненок. Он быстро заговорил по-русски, проглатывая слова, и лицо у него из серого стало известково-белым.

Махмут отступил. Он не мог понять, что же произошло, и думал лишь об одном:

«Какой Дзержинский! Какой большой человек. Никто так не умеет смотреть, как он». Тот взгляд запомнился на всю жизнь. И вот сейчас, когда председатель ЧК достал из папки бумаги и, поднеся близко к глазам лупу, сказал:

«Товарищ Дзержинский считает, что мы справимся с его поручением», — Махмут порывисто вскочил с места. Все происшедшее год назад в Москве, в доме на Лубянской площади, встало как наяву. За этот год Махмут многому научился, многое узнал. Теперь бы следователь Махмут Ходжамьяров не стал жмуриться от скрежета бегущих навстречу трамваев. Он вскочил с места потому, что ему захотелось взглянуть, как пишет Дзержинский.

Но Крейз взмахом руки велел Ходжамьярову сесть. Он подошел и снова раздвинул шторку.

— Вот здесь, — показал на Хоргос Крейз, — две новых банды объявились. — Это о чем говорит?

— Не банды, а настоящие басмачи шныряют по уезду, — не удержался от реплики Джатаков. — Банды-то налетят, бывало, утащат барана и нет их. А эти целиком отары угоняют.

— Если бы отары только, — поддержал Джатакова обычно неразговорчивый Алпысбаев и словно керосину плеснул в огонь.

— Коней берут с телегами, — вскочил со стула Джатаков. — А зачем бандиту обоз? Не надо обоз бандиту, убегать мешает. Значит, не себе берут. Для кого берут тогда, если не себе?

— В Балтабае трех коров угнали, — добавил, подумав, Чалышев и внимательно посмотрел на Крейза. Тот стоял и наигрывал лупой.

Джатаков даже обрадовался сообщению Чалышева.

— Вот видите, вот видите! — обводил он всех торжествующими, поблескивающими глазами. — Бандиту надо быстро бегать, а разве с коровой побежишь быстро?

Крейз подождал, пока не остынет Джатаков, не сядет на место, затем, дотронувшись до карты рукояткой лупы, сказал:

— Итак, о плане, который мы разработали. Одним словом, в это воскресенье вечером, на даче у губернатора Суйдуна состоится семейное торжество. Точнее сказать, бал. Будет там и Дутов. Дача эта находится здесь, — показал Крейз левее кружка на карте, — в десяти верстах от города по направлению к нам. Атаман на дачу обычно приезжает верхом, в сопровождении казачьего взвода и, конечно, полковника Сидорова. А уезжают они с Сидоровым после того, как налакаются изрядно, только в коляске, которую им любезно предоставляет всегда губернатор.

— Значит, до того наклюкаются, что не могут в седла забраться? — пробасил Думский.

— А с тобой такого не случалось? — повернул к нему голову Крейз и усмехнулся.

Савва полез в карман за трубкой и этим как бы отвел от себя всяческие подозрения и пересуды. Болтовня-де все, что говорят о нем. Природный кавалерист, просидевший в седле половину жизни, он ни при каких обстоятельствах не свалился бы с коня, будь хоть пьян-распьян. Просто кто-то распустил зряшний слух. Он в тот раз, про который болтают, пожалел по доброте душевной коня, тот харчать начал и повел его в поводу. Ну, конечно, куда денешься, самого его покачивало, точнее заносило к обочине, а конь туда не шел, артачился, натягивал повод. А самого покачивало потому, что зубы болели. Лечить их пришлось спиртом… От зубов всегда самое наилучшее лекарство — спиртишку пару стаканов.

Крейз продолжал рассказывать:

— Одним словом, мы подадим атаману свою коляску, а конвой его надо будет угостить как следует. Он и без того бывает навеселе…

У Чалышева засосало под ложечкой, а самого его будто кто-то неожиданно толкнул с огромной высоты. Он с особой ясностью представил себе, как все это произойдет: вот, изрядно покачиваясь, Дутов с Сидоровым подходят и усаживаются в коляску. Кони с места берут рысью. Сбоку мелькают тополя (Чалышев бывал как-то на даче губернатора Суйдуна), их верхушки сливаются с черным провалом неба, едва различимым по блеску звезд. От выпитого вина клонит в сон. Позади коляски цокают копыта дежурного взвода, впереди на козлах застыла фигура кучера. И ни атаман, ни Сидоров не замечают, что тополя остались левее, что их везут не туда. Когда спохватятся, будет уже поздно, они даже не успеют выхватить пистолеты и пустить себе по пуле в сердце…

«Как же предотвратить надвигающуюся катастрофу? Кого послать в Суйдун?.. А если самому? Но тогда сорвется так широко задуманное восстание в уезде — первая искра большого пожара, спички от которого он держит в руках. Нет, самому рано еще раскрывать свое подлинное лицо. Кого же послать? Кого? А посылать надо немедленно, этой же ночью».

Решение не приходило. Чалышев наклонял ниже темную, без единой сединки голову, и пальцы его рук беспокойно мяли колени.

Крейз продолжал рассказывать, и его слова больно стучали в виски Чалышеву. «Оказывается, и с коляской все решено уже, и казачье обмундирование подготовлено для тех, кто будет под видом конвоя сопровождать Дутова».

— Поведет команду, — объявил латыш, — Махмут Ходжамьяров. — Как, подходящая кандидатура?

— Добре.

— Подходящая.

— Куда же лучше, — послышались голоса.

— Он около Суйдуна все тропки знает. С той поры еще, — вскинул многозначительно брови председатель ЧК.

Всем было понятно, на что, на какую пору он намекает.

А в темных глазах Махмута, еще больше потемневших от расширившихся зрачков, вспыхнули напряженные огоньки. Он вдруг с удивлением отметил, что нельзя было не назначить именно его для выполнения такого важного задания. Ведь там, за кордоном, Сидоров, собака, которую никогда не забыть. «Повесить на тех вон воротах», — хриплый голос полковника, и верткий с усиками грузин, и петля на шее — все всплыло в памяти, будто произошло только вчера. Рука Махмута непроизвольно потянулась к шее и погладила ее, как бы освобождая от удавки.

— Старшим думаем послать товарища Думского, — объявил Крейз.

Под Саввой сильнее заскрипел стул, а сам он расплылся в довольной улыбке и полез за трубкой. «Не забыли, выходит, про конного разведчика, встретившего революцию в финских болотах».

А то последнее время Савве стало казаться, что его начали помаленьку затирать: из председателей ЧК удвинули в заместители. Правда, он на это не обижался: сам виноват — грамотешка!.. Не раз уже успел пожалеть Думский, что когда в 1918 году его вызвал к себе комиссар Подвойский и предложил поехать учиться на красного командира, он ответил ему не так, как следовало бы. Взял и заявил: «Куды с моей дырявой башкой за парту да китради садиться. В одно ухо влетает, в другое вылетает. Неученым буду белых рубать».

Учиться Савве хотелось, но еще больше хотелось ему домой. Сердце властно звало к жене и ребятишкам. Двое их народилось перед тем, как уйти ему на войну.

И его отпустили укреплять советскую власть в Семиречье. Долго добирался до родных мест Думский, несколько раз дорогой пришлось повоевать. А в Самаре и вовсе. Больше двадцати дней помогал Савва освобождать от белых город. А когда добрался наконец до Лесновки, то сразу же столкнулся с офицером, выряженным в царский мундир и погоны. Оказалось, что власть в Джаркентском уезде захватили судья Игнатовский, купцы во главе с Аггеем Саловым и все те, кому было с ним заодно. У Саввы же была выбрана другая в жизни дорога. Наметил он ее себе еще задолго до того, как его поставили в семнадцатом году командиром эскадрона вместо скинутого с этой должности есаула Закаржевского. И полк этот, в который входил эскадрон, вскоре оказался в Петрограде. Потом Савве довелось охранять Смольный. Ясно, что когда он вернулся в родные места, то не мог примириться с тем, что здесь (будто никакой революции никогда не было) командуют купчишки. Пришлось браться за ликвидацию их власти. Купчиков и чиновников вскоре сбросили и организовали Советы. Савву назначили председателем уездного ЧК. Он горячо взялся за дело и проработал в ЧК до того дня, когда полковник Сидоров ворвался в Джаркент и захватил его. С трудом удалось Думскому ускользнуть из цепких, не знающих пощады полковничьих рук и пробраться в Лесновку. Оттуда он немногим больше года назад вместе с Николаем Савельевичем Корневым и Павлом Овдиенко повел партизан кончать с Сидоровым.

И вот почему-то сейчас, когда Крейз назвал его фамилию, Савва опять вспомнил о Подвойском.

А Крейз уже снова прилаживал к глазам лупу, проверял, не упустил ли чего, все ли из того, что наметили вместе с секретарем укома партии, сейчас обсуждено.

За окнами комнаты текла летняя ночь, и понемногу стихала остывающая гроза. Реже били молнии. Только ветер все еще пошумливал среди выстроившихся вдоль арыка тополей, сметал с них капли.

— Все, одним словом, — подытожил латыш, поскреб рукояткой лупы возле уха и добавил: — Неплохо бы послать человека, знающего китайский язык. Мы наметили Бердыбаева, да его уже перед самым вечером свалила лихорадка. Лежит в бреду. А надо бы. Там вся наружная охрана из китайцев, ну и…

Чалышев поднялся с места.

— Прошу назначить меня. — Глаза его неприметно плеснули нехорошим огнем. Но огонь этот как бы миновал, обошел стороной Крейза. Нечасто взглядывал на этого человека начальник Джаркентской милиции. В его душу уже вторгся незаметно и поселился там прочно страх перед железным латышом.

Крейз вскинул брови.

— В такое время сразу двоих из милиции? Нельзя.

— Не на год же. Дня через три будут назад, — пробасил Корнев. Он до сих пор хранил уважение к стремительному, ловкому и немногословному Алдажару. С того еще дня, когда тот первым ворвался со своими джигитами на площадь Джаркента во время боев с сидоровцами. И можно сказать, в самое последнее мгновение вырвал из петли Махмута Ходжамьярова.

Поднялся и Махмут. Кто-кто, а он-то знал цену Чалышеву, был уверен, что с ним нигде не пропадешь. Но Крейза переубедить было нелегко.

— Нет, нельзя. Двоих сразу не отпущу, — сказал он твердо.

Чалышев не стал настаивать больше, побоялся. Он решил, что сегодня же погонит в Суйдун Саттара Куанышпаева. Этот сделает все, что надо и как надо.

— Саттара Куанышпаева можно послать вместо Бердыбаева, — подал вдруг совет Джатаков.

Чалышев даже подался вперед, подумав, что ослышался. Но тут же вспомнил, что как-то навязал Саттара переводчиком Джатакову, когда тот ездил к китайцам, перешедшим границу. Они явились промышлять соль. Вот поэтому теперь и назвал Джатаков как старого знакомого Саттара, которым остался в тот раз очень доволен.

Кандидатуру Саттара поддержал и Думский.

— Подойдет, — уверенно пробасил он.

— Кто еще хорошо знает Куанышпаева? — спросил Крейз.

— Я, наверно, знаю, — поднялся с места Алпысбаев, но когда он порылся в памяти, то вдруг обнаружил, что ничего плохого, но и ничего хорошего об этом человеке сказать не может.

— Ну?

— Можно послать, — чтобы не обидеть зря человека, махнул рукой Алпысбаев. И потом его убедил уверенный басок Саввы. Алпысбаев два года работал с Саввой и привык верить ему во всем.

…Расходились от Крейза перед утром.

На крыльце Чалышев стиснул Махмута за плечи и тепло сказал ему, блеснув зубами:

— Желаю удачи. Сидорова не забудь прихватить вместе с атаманом.

Махмут благодарно кашлянул в ответ. На востоке уже разгоралась полоска зари.

За атаманом

Следующей ночью после совещания у Крейза во дворе ЧК, огороженном высоким забором, за час до того как начнет светать, выстроился конный взвод. На правом его фланге Алексей Сиверцев. На нем урядничьи погоны. У остальных, в том числе и у Саввы, они без лычек. В последнем ряду невысокий плосколицый Саттар Куанышпаев. Под ним горячий, с лысиной на лбу, поджарый жеребчик мышиной масти. Он грызет удила, пофыркивает, переступая с ноги на ногу.

Думский уже в который раз оглядывает всех поочередно, поднося к каждому «летучую мышь». Кое-кому он приказывает поменяться фуражками. На них незнакомо поблескивают матовой зеленью казачьи кокарды и темнеют околыши. Здесь же и Крейз. Он проверяет карабины. Затем велит снять погоны, спрятать в сумы фуражки, надеть вместо них шлемы.

— Ну, кажись, все, — обращается к латышу Савва.

— Да, одним словом, как будто, — задумчиво говорит Крейз.

— Так мы двинулись тогда, — неизвестно зачем вздыхает Савва.

— Желаю, товарищи, удачи. Ни пуха ни пера, как говорится, — председатель ЧК подходит к воротам и распахивает их. Очень важно затемно выбраться из города. Чем меньше любопытных глаз, тем вернее. И когда край неба над горами побурел и стал прятать в свою бездонную глубину звезды, окраинные дома Джаркента утонули где-то в утренней сизой дымке, далеко позади отряда. Вскоре стало припекать. Миновали деревеньку и на ее краю голое, без единого кустика кладбище с заросшими низкорослым полынком старыми могилками. Среди них странно было видеть одинокий большой гранитный памятник.

Взглянув на него, Думский, ни к кому не обращаясь, сказал:

— Купец Салов своей супружнице поставил. Я этого кривобокого гада, как свои пять пальцев знавал. В Лесновке у нас он до революции лавку держал. Это окромя Джаркента. Сказывают, будто памятник-то он велел вытесать, когда жинка еще живой была. А как его сготовили, он ее стрихнином попотчевал, чтобы другой, помоложе, ослобонила место.

Сиверцев притерся стременем к коню Думского.

— Почему тут поставил, ежели в Джаркенте жил с ней? — спросил он.

— Чтоб подале от людей, глаза им не мозолить. В городе-то каждый знал туё историю.

— Слух распускают, будто Салов два раза из-за кордона в Джаркент наведывался и каждый раз по пуду золота обратно увозил. Он будто его позакапывал в потайных местах.

— Два раза, говоришь? — поглядел вопросительно на Алексея Думский.

— Два. Только, думаю, врут. Неужто мы не распознали бы про него.

Слышавший этот разговор Саттар (он держался на круп лошади позади Саввы) усмехнулся. Однако сразу же наклонил голову. Когда поднял ее, усмешки на его лице уже не было: не два, а три раза за этот год сумел побывать в Джаркенте Салов. И все три раза он, Саттар, провожал его за кордон по приказанию Чалышева.

— Кто болтает-то больше всех?

— На базаре, вроде, — пожал Сиверцев плечами.

— А, так то на базаре! — небрежно сплюнул Думский.

За разговорами незаметно текло время. Отдыхали и кормили коней в небольшой балке в стороне от дороги. Там и самую сильную жару переждали. Тронулись дальше, когда день начал понемногу гаснуть.

Теперь Махмут повел отряд путаными, похожими на лисьи следы контрабандистскими тропами. К ночи он вывел его к неистовствующей, злой Хоргоске. Речка вспучилась и кипела. Брод оставили далеко в стороне, переходили речку по глуби. Привычные к переправам кони, зябко подрагивая кожей, без понуканий входили в клокотавшую крутыми воронками пенистую воду и, отталкиваясь от галечного дна, вытягивали шеи, плыли тяжело со стонами, кряхтя, к противоположному берегу.

Уже взбираясь по откосу на берег, Махмут услышал за спиной у себя приглушенный крик и соскочил с лошади.

— Чего там? — спросил он.

Над водой маячили сбившиеся в кучу фигуры людей, доносилась приглушенная ругань.

Рядом вымахнул на берег Думский.

— Ну и подсунули нам переводчика, — буркнул он, сердито отплевываясь и отжимая с себя воду. — Конь оступился, а он за узду ухватился и тянет. Чуть не утопил животину. Да конь, видать, умный попался. Враз его сбросил и под себя. Насилу я его вытащил.

— Куанышпаева, что ли?

— Кого же больше. Его. Вон, волокут.

Махмут вспомнил, как Думский сам отстаивал кандидатуру Саттара, и усмехнулся.

Два красноармейца тащили из воды Куанышпаева, третий вел в поводу упиравшегося коня.

— Ты чего, впервой в седле? — надвинулся на Саттара всей своей тушей Думский, как только тот выбрался на прибрежный откос.

— Конь плохой. По ровному месту бежит, плавать боится, не умеет совсем плавать, — сокрушенно вздохнул Саттар. — Не мой конь, — и вдруг схватился за голову, кинулся к воде. — Ой-бой, фуражку утопил.

— Куда, дурень, — удержал его за полу гимнастерки оказавшийся рядом Сиверцев. — Вот она, твоя фуражка.

Происшествие развеселило всех. От Хоргоски взяли направление к горам. Дорога пошла труднее, но Махмуту здесь был знаком каждый, цепляющийся за вылизанные ветрами валуны карагач. Сотни раз пробирался он по этим местам с притороченными к седлу, ценившимися китайцами на вес золота сайгачьими рогами, вязким, как крутое тесто, опиумом. А возвращался с чесучой, даленбой, сарпинкой, чудесной выделки шелковыми коврами, цибиками ароматного чая.

Карабкается на крутяк, тяжело поводя боками, конь, горбится над головой, рассыпая звезды, край неба, и Махмут невольно настораживается. Ему кажется, будто за ближним камнем его, как когда-то, поджидает таможенная стража и что сейчас жикнет у него возле уха первая пуля, обдаст ветерком… И еще оказывается, пуля свистит так же, как плеть. А за камнем стоит не таможенник. Там притаился Токсамбай. Махмут знает: это всего-навсего воспоминания, но прогнать их не может. И Токсамбай, задыхаясь от негодования, кричит:

— Кто позволил тебе, ишак облезлый, поганый пес, вонючий батрак, нищая тварь, поднять глаза на мою дочь!

Свистит камча, но свистит, рассекая воздух, и железный кулак Махмута.

Токсамбай нюхает носом вытоптанный ногами людей и конскими копытами кусочек степи возле юрты. Никто еще и никогда не осмеливался поднимать на Токсамбая руку. Удар ошеломил его, он даже не пытается подняться и ползет к юрте на четвереньках, смешно хрюкая горлом. А к Махмуту уже бегут джигиты бая. Их не меньше десяти. Невдалеке стоит заседланный конь Токсамбая. Отвязывать его некогда. Взмах ножа — перерезан чумбур, и уже свистит в ушах встречный ветер.

Хороший у Токсамбая скакун, быстрый, но пуля еще быстрее. Одна жикает над ухом, вторая обжигает плечо.

— Не уйдет. По коням. Догнать, — слышит Махмут за спиной.

И все же он ушел, и след его затерялся в степи.

А затем встреча с Митькой Кошелем, рыжим и вертким, как угорь, детиной, с наглыми навыкате глазами. Этот умел где лестью, где посулами, а где и показной щедростью заставить других гнуть на него хребет. Много мест переменил за недолгую свою жизнь Кошель: был он и грузчиком, и официантом, и канатоходцем в цирке, и домушником. О его делах не скоро утихнут разговоры в том же Ташкенте, откуда он, поссорившись с дружками, перебрался в Джаркент и занялся контрабандой.

Правда, Кошель в свою очередь тоже старался для других, для того же Салова (о чем Махмут и не подозревал). Салову и доставались самые большие барыши от торговли контрабандными товарами, а не Махмуту и не Митьке. При этом Салов не подставлял голову под пули таможенных. Он ничем не рисковал, посылая таких, как Махмут, за кордон. И когда контрабандисты попадались, купец был в стороне: товар-то немеченый, на нем не написано, чей он. А если пойманный скажет, то кто ему поверит, кто посмеет затронуть всесильного Салова. А кроме того на свете существует взятка. Нет такой беды, от которой бы нельзя было откупиться. Оплошавший контрабандист знал это, поэтому молча выслушивал приговор суда и шел, гремя кандалами, на каторгу. Кошель уже около двух лет работал на джаркентского торгаша. Махмута он приметил сразу и привлек к себе тем, что взялся учить его русской грамоте. Частенько, водрузив для важности на нос очки с простыми дымчатыми стеклами, Митька раскрывал изумительные бесконечные «Приключения Рокомболя» и говорил:

— Ша, Макса, теперь слухай, не дыши.

Дочитав книжонку до конца, он сожалеюще вздыхал, протирал стекла очков и начинал читать все сначала. Так до тех пор, пока от книжицы оставались одни лохмотья. Тогда Митька уходил куда-то и возвращался довольный, улыбающийся. В руках у него было продолжение «Приключений Рокомболя», а зачитанную вконец брошюрку он дарил Махмуту, не забыв показать ему при этом еще две или три новые буквы.

— Вот энта, с загогулиной и тремя подпорками будет «ща», а энта, талова башка, «цы», у ее одной ногой помене. Понял? — говорил, важно сплевывая, Кошель.

— Понял, все понял, — радовался Махмут. Его поначалу увлек сам процесс складывания букв, потом он обнаружил, что узнает слова, и это его потрясло.

Вот получился «дом». Махмут удивлялся: дом же такой большой, а тут всего три буквы! Он складывал еще. Получалась «степь», и еще сильнее поражался Махмут: степь же во сколько раз длиннее, чем дом? А он только две буквы лишние добавил.

Постепенно Махмут стал понимать смысл целых фраз, смысл всего прочитанного. Его жадный молодой ум раздвигал для него границы привычных понятий. И чего только не было в этом новом мире, о котором даже не подозревал, что он существует. Как же было не благоговеть перед Митькой. По любому его указанию Махмут, не задумываясь пробирался, укрываясь, как пологом, темными ночами за кордон.

И однажды наступила расплата. Их было четверо из таможенной охраны, а Махмут один. Они укрылись за валунами на крутяке. Все же Махмут решил не сдаваться. Темнело. Густевший сумрак прошивали выстрелы. Пули то мягко шлепались в кусочек песчаной осыпи, то щелкали о камни, выбивая светящиеся кнуты. Закрапал дождь, и опустилась черная, будто подоткнутая со всех сторон кошмой, ночь. Махмут, отстреливаясь, ползком добрался до коня, сорвал с него седло с притороченным к нему товаром, — не бросать же, захлестнул коню под репицу волосяной колючий аркан, стеганул лошадь, а сам в сторонку за валун.

Таможенники кинулись за убегавшей лошадью. Да разве догонишь сразу обезумевшего от страха коня. А Махмут взвалил на плечи седло, стиснул зубы и пошел. Всю ночь он шел, пошатывался и слабел. На рассвете увидел небольшую русскую деревушку, добрел до нее и свалился у крайней избы с прогнившей тесовой крышей.

Вскоре возле него остановились двое.

— Гляди, Токаш!

— Э, да его подстрелили!

— Бери под коленки, понесем в избу.

— Догадываешься, кто он?

— Ясно. Контрабандист.

Эти двое были: скрывающийся от царских ищеек большевик Василий Рощенко и его друг — защитник казахской бедноты Токаш Бокин, невысокий крепыш с бровями в одну черту и золотистым загаром на обветренных щеках.

Уже на следующий день Василий Рощенко, увидев в руках у Махмута истрепанную донельзя книжонку, удивленно спросил:

— Ты, парень, оказывается, грамотный?

Махмут приподнялся на постели. Он был еще очень слаб от потери крови, у него все еще кружилась голова.

— Немного грамоту знаю, — и, вздохнув, добавил. — Шибко хорошая книга. Уй, какая хорошая.

— А ну, покажь.

Махмут никогда не видел, чтобы так неудержимо, до икоты, до слез, которые бы залили лицо, мог смеяться человек.

А Рощенко вскоре и дышать уже не мог: вытрет слезы, справится с приступом смеха, поглядит на Махмута и начинает хохотать пуще прежнего.

— Никак пятки тебе гость щекочет? — спросил его вошедший с улицы в комнату Токаш.

— Нелегальную литературу я тут обнаружил. Наш Махмут-то, оказывается, читать любит. Вот, погляди, чем увлекается! Говорит, шибко хорошая книга, умная книга.

Теперь пришла очередь смеяться Токашу. Теперь и у него, как до этого у Рощенко, на глаза навертывались веселые слезы.

В тот же вечер Токаш прочел наизусть Махмуту кое-что из стихов Ильяса Джансугурова и Сакена Сейфуллина. Василий Рощенко достал с полки тоненькую книжицу — то был Некрасов — и вслух прочел ее лежавшему на сколоченном из досок топчане молодому контрабандисту.

Нечасто выпадают встречи, которые, как разорвавшийся снаряд, круто меняют все. И все начинается для человека как бы заново — вся жизнь.

Для Махмута эта встреча с Василием Рощенко и Токашем оказалась именно такой. Через полгода он уже не мог вспомнить без улыбки, как по первому знаку Митьки Кошеля пробирался потайными тропами за кордон, как мечтал о таком же, как у Митьки, толстенном перстне с нашлепкой. По совершенно новым, неизвестным до этого Махмуту дорогам повели его Токаш с Василием. Иные распахнули они перед ним дали, иные давали читать книги. И немного непонятный Рокомболь вскоре окончательно выветрился из головы вместе с Митькой Кошелем.

И если иногда все же они вспоминались, то ничего, кроме веселой усмешки, такие воспоминания у Махмута не вызывали; даже казалось, будто не было в его жизни ни Рокомболя, ни Митьки.

— Где будем ночевать? — этим вопросом Думский, как клином, рубанул по прошлому. Махмут вздрогнул.

«Эх, не вовремя окликнул Савва».

Прошлое всегда приводило Махмута к Айслу. Сейчас он тоже думал о ней. Если бы Айслу не была дочерью Токсамбая, если бы у нее был другой отец, с которым можно было договориться и о калыме, и обо всем остальном… Айслу, гибкая, как молодая джида, горячая, как пламя костра…

— Где будем ночевать, — повторил вопрос Думский.

Махмут привстал на стременах, огляделся. Гуще темнота, еще ниже опустилось над головой небо. Его подперли, как стены, расходившиеся в стороны иззубренные вершины двух хребтов.

— Скоро заночуем, — и Махмут повел отряд дальше. В отряде всего тридцать сабель, тридцать отважных бойцов, готовых пожертвовать собой, если будет нужно. Это очень мало и очень много в то же время. Неприметный с виду плосколицый Саттар Куанышпаев был тридцать первым. Он держался в середине отряда.

Последний переход

До границы было рукой подать. Переночевали в глубоком логу, до краев заросшем чингилем и осотом. Когда собрались двигаться дальше, Куанышпаев неожиданно застонал, схватился за живот и побежал к кустам. Вернулся оттуда, лег на траву и, поджав ноги, заохал.

— Чего с тобой, Саттар? — подскочил к нему Думский.

— Живот. Кишки совсем дырявые стали. Лежать надо.

— Нельзя лежать. Ты же понимаешь.

Куанышпаев попытался подняться, но едва разогнул колени, как тут же обессиленно улегся на прежнее место.

— Чего же будем делать-то? — озадаченно вскинул плечи Думский.

Саттар вытащил из-за пазухи тряпицу. В ней какой-то белый порошок.

— Лекарство буду пить, а то совсем помру. Без меня идите. Тут подожду. Обратно побежите, заберете.

— Видать, так и доведется сделать, — после небольшого колебания согласился Думский. — Дожидайся, подберем, мимо не проскочим. — Он заглянул Саттару в самые зрачки, будто в душу хотел проникнуть ему: «Не струсил ли?.. Нет, непохоже», — решил он.

На побелевшем лбу Куанышпаева капельки пота. Губы закушены, в глазах тоскливая боль.

— На-кось еды про запас. — В душе Думский даже был доволен, что Саттар остается. Больно уж ненадежным он показался. «А кто знает, как там доведется действовать, в какой переплет можно попасть. Лучше уж без переводчика».

— Флягу с водой возьми.

— И мою. Пригодится.

Каждый считал своим долгом оставить что-нибудь попавшему в беду Саттару.

— Пить нельзя, есть нельзя, говорю, кишки плохие совсем, — твердил сквозь стиснутые зубы Куанышпаев. Он даже головы не приподнял, когда отряд уходил от него, но как только улеглась поднятая им пыльца, Саттар поднялся, постоял, послушал, подошел к коню, заседлал его и погнал к громоздившемуся невдалеке крутобокому хребту, откуда выплывали еще не проснувшиеся облака. Вместе с ними по небу плыли звезды и проваливались в его глубину, исчезали в наступавшей утренней заре.

В одном из распадков хребта спряталась тайная тропа. О ней не знали ни Махмут, ни Думский, ни Сиверцев. Опасная крутая тропа. Зато она вдвое, даже втрое почти сокращает путь до Кульджи. И к тому времени, как отряд доберется до губернаторской дачи, он, Саттар, сумеет вернуться назад. А главное, ни у кого никаких подозрений не возникнет. На каком месте бросили они его, на том и подберут.

— Ох, и умная у Алдажара голова… Большой человек Алдажар Чалышев, как хорошо обдумал все! — И Куанышпаев обсосал топорщившиеся, похожие на репейник усы. Когда он добрался до подножья перевала, отряд только еще пересек границу.

* * *

Под копытами коней чужая китайская земля. Впереди, ломая горизонт у края ровной, как плита, степи, показались силуэты приземистых домишек.

Махмут вгляделся в них и сказал, обернувшись к Думскому.

— Аул.

— Койсары?

— Койсары.

В Койсарах жил Аманжол, названый брат Махмута. Он-то и должен был подготовить коляску и выезд, который следовало подать атаману вместо губернаторского, как только атаман начнет прощаться с хозяином, и тот отдаст распоряжение подготовить гостю экипаж. Это указание бросится выполнять Чжу-хе. Обязательно он. Такой была договоренность у Крейза с теми, кто за кордоном согласился участвовать в операции. За человека с фамилией Чжу-хе они ручались, как за самих себя. А так как от дачи до конюшни, где обычно стоит губернаторская коляска и где всегда располагается конвой атамана, не меньше пятисот сажен, то подать незаметно экипаж, спрятанный неподалеку от дома, большого труда не составит. Затем надо сделать, чтобы конвой ничего не заметил, хотя бы в течение часа. Здесь все будет зависеть от «урядника» Алексея Сиверцева. Поэтому-то Думский нет-нет и принимался его инструктировать и обсуждать с ним, как следует поступить, ежели дело обернется иначе, чем намечено.

Когда инструктаж уже въелся обоим в печенки, Савва показал на лохматую тучу, будто вытолкнутую чьей-то сильной рукой из-за горизонта, и сказал:

— Может, к ночи еще и погодка подгадает какую бы надо.

Туча шла в сторону аула, прижавшегося своими саманными домишками и крытыми дворами к берегу. Под его обрывом барахталась в тесноте, гремя камнями, маленькая, в темных брызгах, речонка. В горах таяли снега, и, похоже, это речку подзадоривало. А дальше холмистая степь с редким метельником и седым ковылем, в который темными островками вкраплен полынок.

Приблизились к аулу.

— Иди пешком теперь, — сказал Махмуту Думский, — а в случае тревоги два выстрела кряду. И ежели все как надо получится, к заходу солнца выводи лесочку сюды.

Махмут вытащил из переметных сум чапан, легкие ичиги, не торопясь, переоделся и, запрятав подальше наган, зашагал к аулу.

У крайнего к речушке строения он остановился. У ворот на кошме спал Аманжол. Рядом разметались четверо малышей: две девочки и два мальчика.

«Откуда четверо? У него же двое было?» — удивился Махмут.

Почувствовав на себе взгляд, Аманжол шевельнул вразлет бровями, открыл глаза и вскочил.

— Маке! — обрадовался он и горячо обнял брата. — Амансызба, Маке. Я тебя ждал ночью. На кошме спать лег.

— Аман, озун аманба? Бала-шага аманба?[1]

— Бариде аман[2],— Аманжол, накинув чапан, повел Махмута в дом.

В проходной, предназначенной для гостей комнатке было темновато. На кошме, устилавшей пол, расстелем старенький, но чисто выстиранный дастархан. На нем баурсаки, чашка топленого масла, кусочки курта и топленый узбекский сахар. Аманжол полил Махмуту на руки из медного кумгана и, сев с ним рядом, сказал:

— Я все сделал, как ваш человек велел. Порлетку купил. Ой-бой, какая хорошая порлетка. Самому губернатору ездить можно.

— А коней?

— Есть кони. Подобрали, как у губернатора.

— А подставных тоже достал?

— В каждом дворе по две штуки стоят. Ждать вас будут. Как только прибежите к аулу, мы их вам заседлаем. На свежих-то быстро уйдете от белых.

— Я думаю, не отомстили бы они вам за это.

— Весь аул в один голос скажет, что их силой отняли, а своих, которых загнали, бросили нам. Как можно было не дать, если из винтовок стреляли? Так мы решили, — и Аманжол хитро подмигнул.

В комнату вошла его жена, внесла изрядно помятый, залатанный в нескольких местах самовар. Она сдержанно поприветствовала гостя. Хотела что-то спросить, но не решилась, только поглядела на него тревожными глазами и бесшумно исчезла, потому что Аманжол уже двигал нетерпеливо бровью: не положено женщине слушать, о чем говорят мужчины.

— Рассказывай, — попросил он, как только за женой захлопнулась дверь.

— Привет тебе от русского начальника, рахмет передал за помощь, — принимая из рук брата пиалку, сказал Махмут.

— Это который в стекло смотрит?

— От него.

— У нас говорят, он в это стекло всех врагов сразу видит, никуда не денешься, если он поглядит. Правда это?

Такая молва шла о Крейзе среди казахов, проживающих за кордоном. Впрочем, и в окрестностях Джаркента степняки говорили про начальника УЧК то же самое.

Махмут рассмеялся.

— Лупой стекло называется. Плохо видят глаза у Крейза.

Аманжол недоверчиво потряс головой.

— Нет. Ты, наверно, не знаешь.

— Крейз тебя в гости ждет.

— Правда? — Аманжол обрадовался, но тут же, как бы устыдившись этой радости, уже спокойнее добавил: — Время придет, погощу у него. Хочу поглядеть, как там у вас казахи живут. Очень это нам знать надо.

— А откуда у тебя четверо ребят? Двое было, — вспомнил Махмут.

Аманжол вначале помолчал, затем трудно, с болью заговорил:

— Кдыргалия у нас убили. Сидор застрелил, полковник, собака. Вот Кдыргалия ребят взял. Что поделаешь, друг мой был.

— Сидоров, говоришь, застрелил?

— Сидор. Десять джигитов отправил из аула в землю.

— За что? Вы же на их стороне живете.

— Не верит Сидор никому. Вы, — кричал он на нас, — все туда, на большевиков смотрите, всех вас надо на одной веревке повесить… Вот тогда и пристрелил он Кдыргалия, тот скот ему не отдавал.

— Ну, а власти? Чего китайские власти Сидорова поважают. Почему им вы не жаловались?

— Жаловались. Губернатору бумагу писали. А ему что делать? Белых вон сколько тысяч собралось здесь. Все аулы, все деревни заняли. Их кормить надо. А где губернатор столько корма им возьмет? Вот он и молчит, делает вид, будто не видит, как Сидор для корма своих солдат скот у нас, казахов, отнимает.

— Ничего. Скоро белые другими станут.

— Откуда знаешь? — насторожился Аманжол.

— Да так, — уклонился от прямого ответа Махмут.

— А может, когда назад побежите, сколько-нибудь винтовок нам оставите?

— Нельзя. Губернатор узнает про наши винтовки, шуметь будет. На всю землю крик поднимет.

— У нас немного-то винтовок есть, — шепнул заговорщически Аманжол, наклонившись к Махмуту. — Если Сидор придет, стрелять в него будем, а потом всем аулом к вам через Хоргоску уйдем.

— Уходите, — согласился Махмут.

— Ты с порлеткой чего будешь делать?

— Да видишь, — Махмут замялся.

— Не доверяешь? — с обидой в голосе спросил Аманжол. — Или мы не братья? Почему, когда товар через Хоргоску таскал, верил Аманжолу?

— И сейчас верю. Только не мой это секрет, поэтому не могу сказать. Знай одно. Большое дело помогаешь нам сделать. Всех людей касается, казахов тоже. Много матерей не будет по убитым плакать.

— Ну, ладно, не говори, — успокоился Аманжол. — Я немного догадываюсь сам. — И, многозначительно подмигнув, он добавил: — Теперь ложись, спи.

— А сюда никто не придет?

— Кто знает. Я на сеновале тебе постелил. Там можно спрыгнуть к речке. Услышишь, чужой появился — уйдешь. На берегу посидишь. Позову, когда надо.

На хрустящем, пахнущем степью сене Махмут пролежал почти до вечера, пока не побежали по земле косые тени, не прокричал где-то на окраине аула ишак.

Во дворе появился Аманжол.

— Пошли, — позвал он, кивнув на дом.

В той же комнате, где пили чай, теперь их ожидал бесбармак. Оба принялись за него с завидным аппетитом, захватывая пригоршнями разваренное мясо, собирая пальцами на ладонь листики пропитанного жиром теста. Запили бесбармак душистой сурпой и отвалились от опустевшего блюда.

— Сейчас порлетку прикачу. Смотреть будешь. За двором сеном засыпал порлетку, — сказал, поднимаясь с кошмы, Аманжол.

— Пойдем вместе.

— Она легкая, один притащу. Ты здесь будь.

Вскоре Аманжол на руках вкатил за оглобли во двор отливающую лаком высокую рессорку.

— Вот, гляди. Кому подарить ее задумали, сильно обрадуется. Сто раз рахмет скажет, — зацокал он восхищенно языком.

— Не знаю, обрадуется ли! — рассмеялся Махмут. Он понял: Аманжол считает, будто коляска приготовлена какому-нибудь важному лицу в подарок за какие-то особые услуги.

А Аманжол снова исчез. Появился он, ведя в поводу двух коней. Оба поджарые, рыжей масти, с подстриженными гривами, у обоих передние ноги перетянуты белыми бинтами, на обоих легкая с набором выездная сбруя.

Махмут понимал толк в лошадях. Он долго не мог отвести восхищенного взгляда от этой пары, косившей на него диковатыми, налитыми кровью глазами.

Вдвоем они быстро запрягли коней, Махмут забежал в дом, простился с женой Аманжола, которая не могла привыкнуть к горячей дружбе мужа с Махмутом — ведь он же уйгур, этот Махмут, а не казах. Почему они называют друг друга братьями? Выйдя из дому, Махмут забрался в пролетку и натянул вожжи. Кони нетерпеливо заплясали. Аманжол выдернул у ворот слегу.

Когда Махмут лихо подкатил к месту у лога, где его должен был ждать отряд, то вначале подумал, будто не там свернул с дороги. Но, услышав условное покашливание, тихо свистнул в ответ.

Его окружили.

— И откель только берется подобное великолепие, — обойдя запряжку, с нескрываемой завистью сказал Думский.

В надвигающихся сумерках кони отливали черненой медью.

— Знатнецкий выезд!

— Аж жалко поганить об атаманову задницу.

— Троим бойцам и пулеметчику Харламову остаться здесь, — подал команду Думский. — На бугре, за аулом, где давечи показывал, окопаться и ждать нас хучь тыщу лет. Может, погоня будет, так понадобитесь прикрыть с тылу, пока мы коней в ауле менять станем.

Четверо отделились от строя.

— Остальные ма-арш!

Отряд двинулся. Теперь Махмут повел его напрямик степью. Позади отряда пара рыжих коней легко катила лакированный экипаж.

На перевале

Туча, на которую в ожидании перемены погоды поглядывал Думский, обошла стороной аул, скатилась к горам и зацепилась за их хребты. Почти черная от жгучей синевы молния расколола небо. От удара грома вздрогнули и поползли вниз осыпи. По кручам уже хлестали мутные потоки воды. В нос бил густой запах хвои, корней деревьев, цветов.

Саттар соскочил с коня и повел его в поводу. Начинался спуск. Тропа, пересекавшая глинозем, сразу осклизла. Мышастый упирался, мотал головой и, оседая на задние ноги, испуганно всхрапывал. Он потерял на подъеме заднюю подкову, и одна нога у него съезжала по глине к обрыву, за которым исчезла тропа. Мимо, спасаясь от оползней, пронеслись по распадку два рогача и исчезли в ельнике.

Саттар растерялся отчасти и не знал, что делать: двигаться дальше опасно, надо бы переждать, пока схлынет ливень, но из-за горы не видно, какой участок захватила туча. А если дождь не прекратится в течение получаса! Если не стихнет хотя бы немного? Тогда последний крутой поворот на спуске у пропасти может уйти оползнем вниз. А с ним уйдет вниз и тропа. Тогда придется возвращаться. И Саттар уже начал жалеть, что позарился на этого мышастого жеребчика, а не заседлал своего неторопливого гнедка. Тот бы лучше вел себя на горной дороге.

Мышастый натягивал повод.

— Э, шайтан! — кричал на него Саттар. — Сроду, видать, по горам не ходил.

Потоки воды, падая с круч, выворачивали с корнями пихты и корежили их, ломали, как спички. Гремели, скатываясь в пропасти, вместе с комьями глины большие валуны.

Саттар решил все же проскочить поскорее «Чертов язык». Так он назвал в прошлый свой переход, когда провожал в Кульджу Салова, самый крутой изгиб тропы, повисший над пропастью. По нему надо было двигаться, прижимаясь вплотную к скале, и стараться не смотреть вниз. За «Чертовым языком» ливень будет уже не страшен. Ущелье там уйдет в сторону.

— Эгхе, эгхе! — подбадривал Куанышпаев жеребца. Он его вел теперь на всю длину повода, да еще вытянув руку, чтобы если мышастый поскользнется, так не сбил бы мордой с кручи.

Вот и «Чертов язык». На самой его середине конь задел за скалу переметной сумой и поскользнулся. Он долго и отчаянно выкарабкивался назад на бровку, раздирая в кровь ноги, и надсадно хрипел. Саттар тащил его за повод. Так вдвоем они бились до тех пор, пока не истратили все силы. Тогда мышастый протяжно, с присвистом вздохнул и опустил голову. Мелькнула на миг оскаленная морда с выпученными, готовыми лопнуть от напряжения глазами и исчезла где-то внизу. Саттар прислонился к скале и долго стоял, прижавшись к ней и не замечая, что небо уже прояснилось, что проглянуло солнце, а гром перекатывался где-то уже далеко за хребтом. Ему все еще казалось, будто не в пропасть, где исчез мышастый, он заглянул сейчас, а в свою собственную жизнь заглянул, и ничего в ней не обнаружил. Это было совершенно новым и неожиданным ощущением. Постепенно оно сменилось приступом глухой злобы. Саттар злился на себе за то, что оплошал, на Чалышева за то, что он ни с чем не станет считаться и никогда не простит, если не успеть предупредить атамана. А как предупредить? До Кульджи теперь и за трое суток не добраться. Невольно вспомнилось все, что делал для Чалышева. А ради чего? Саттар даже встряхнул головой, чтобы отогнать подальше ненужные мысли. Он понимал, что слишком далеко зашла его дружба с Алдажаром. Столько принято ради этой проклятой дружбы на себя, столько натворено дел, что отступать уже совершенно некуда. За все, что сделал, уже ничем не расплатиться. Разве только жизнью.

Но отдавать жизнь Саттар не собирался. Наоборот, он верил, что Дутов выполнит обещанное, отдаст Чалышеву весь Джаркентский уезд. А тогда кое-что и ему, Саттару Куанышпаеву, перепадет. Эта надежда вела его за собой вот уже два года.

Все тише шумели по крутякам потоки, проглянуло солнце, и сразу стало припекать. Саттар повел плечами. Ливень накрепко прихлестнул к лопаткам ставшую тяжелой и липкой гимнастерку. Придерживаясь за выступы, он осторожно перебрался за изгиб, прошел немного дальше, сел, разулся, выжал портянки, надел снова сапоги и достал кисет с зеленухой. Но в кисете было сырое месиво. Сунув его назад в карман, Саттар быстро пошел по тропе, полого сбегавшей с перевала. Там, внизу, верстах в четырех от подошвы хребта, притулилась мыза старого опиумщика-дунганина Кадырбаева. У него есть конь. И если Кадырбаев дома, а не уехал в Кульджу, тогда все будет в порядке.

В междугорье заходила новая, подсиненная с краев туча, но не она теперь беспокоила Саттара. Его преследовала новая мысль: а что если Чалышев совсем не собирается выполнять своих обещаний?.. А в памяти уже возникла метнувшаяся фигура Алдажара там, в юрте Токсамбая, когда он захватил его врасплох, и Алдажар быстро спрятал за спину бумажный сверток.

Тогда он не придал этому никакого значения. Но сейчас все стало вдруг понятным. Это же деньги прятал тогда Алдажар, деньги, которые получил от Токсамбая и половину которых должен был отдать ему. А вместо этого принялся уверять, что не получил их, что денег нет.

«Так вот как начинаешь оплачивать дружбу, князь! Вот как!» Саттар даже приостановился. У него хищно дрогнули усы. И в то же время он знал, что все равно и впредь будет выполнять любые распоряжения Чалышева. От этого он злился еще больше, злился на свое собственное бессилие, на ливень, на сгинувшего мышастого.

Прижав к бокам локти, Саттар побежал по тропе. Над ней кучерявилось легкое облачко, она подсыхала. Подсыхала и одежда Саттара, от нее тоже поднимался еле приметный парок.

Бал у губернатора

На загородной вилле правителя Синцьзяна, в десяти верстах от Кульджи, этим вечером беспрерывно гремела музыка. Яркий свет, вырываясь из всех окон, падал на посыпанные золотистым песком аллеи с подстриженным декоративным кустарником, на клумбы с цветами, на развешанные всюду разноцветные, похожие на светлячки бумажные фонарики. Он скользил по стоявшим у дома тополям, окрашивая каждый листочек на них в необычные сизовато-белые, серебристые, красные цвета, и терялся в густой кроне могучих карагачей, джиды, вербника. Там, куда свет не достигал, накапливалась темно-зеленая чернота. За ней, казалось, уже ничего не было и не могло быть.

К главному входу дачи время от времени подкатывали экипажи, коляски, линейки, рессорки, ходки. С них то медленно и важно, то торопливо сходили гости и исчезали в глубине застекленной цветными стеклами длинной террасы.

Одна из аллей под прямым углом сворачивала в лесной частокол, пересекала ложок и спускалась к небольшой речушке с топкими, заросшими красноталом и осокой берегами. Здесь-то, под береговым откосом в самых густых зарослях куги, где пошумливал легонький ветерок, и укрылся со своим отрядом Думский. На морды коней, чтобы какой-нибудь из них не заржал, надели торбы с овсом. Сверху на заросли опрокинулась звездная полость. И звезды, казалось, передвигались, менялись местами и шипели. На самом деле шипела мотыльковая метель. Это над водой носились белые бабочки. Их было так несметно много, что все они вместе и видом своим, и шумом напоминали поземку.

Над краем неба поднялись три ярких звезды. В народе их зовут «кичигами», по ним обычно определяют время.

— Не пора? — спросил Сиверцев, прислушиваясь к гремевшей на даче музыке.

— А чего ж, вроде, можно трогаться. — Думский достал трубку, спрятался ненадолго за фартуки в коляску, прикурил там и после нескольких торопливых жадных затяжек убрал трубку в карман. Остальные курили под береговым откосом, загородив себя куском брезента, натянутым на колья.

Махмут подал Сиверцеву засунутые в сшитые из тонкой мешковины торбаза две четвертные бутыли с водкой. Тот осторожно приладил их — одну за спину, одну спереди.

— Удачи тебе, Алеша.

— Ни пуха, как говорят.

— Желаем, — раздались тихие голоса из-под брезента.

Сиверцев пошел разыскивать конюшню, заранее покачиваясь и что-то неясно бормоча под нос.

Думский, глядя ему вслед, сказал с завистью:

— Эк, как важнецки хватил!

В ответ раздался многоголосый, но сдержанный смех. Савва спохватился, смущенно кашлянул в кулак, подал знак Махмуту. И они вдвоем пошли через лесок к даче. Там, в сторонке от террасы, у деревянного забора, где буйно поднялась крапива и откуда были видны парадный вход в дом, главная аллея, ворота, за которыми смутно угадывались экипажи гостей, они затаились. От ворот еле слышно доносился говор кучеров. Теперь оставалось ждать, пока с террасы не спустится невысокий китаец в длинном халате. Он должен будет пройти где-то здесь.

А пока по аллее расхаживали часовые. Гремела музыка, текла ночь, короткая летняя ночь, когда вечернюю зарю, не дав ей отполыхать до конца, сменяла яркая утренняя зорька. Но Думскому казалось, что этой ночи не будет конца. Его беспокоила мысль: здесь ли Дутов. «Мало ли, мог не приехать».

Китаец вырос словно из-под земли. Маленький, узкоплечий, похожий на подростка. Даже было непонятно, откуда он взялся так внезапно.

Думский и Махмут отпрянули и пригнулись.

— Твоя не бойся. Моя Чжу-хе. Моя твоя холосо знай, — зашептал китаец.

Думский приподнялся над крапивой и потребовал коротко:

— Говори пароль.

— Можно палоля. Салпинка есть, нада?

— Даленбы двадцать кусов возьмем, — ответил Думский, вглядываясь, насколько позволяла темнота, в незнакомое лицо китайца. Но лицо его разглядеть было невозможно.

— Атаман здесь?

— Здеся атаман, здеся, — закивал Чжу-хе. Толкнул Думскому маленькую горячую руку и подал знак следовать за ним. Наклонившись, он юркнул в небольшую узкую щель в искусно сплетенной из прутьев плотной, как циновка, загородке.

«Так вот откуда он вынырнул как из земли!»

Загородка уходила в сторону от виллы, но затем поворачивала и постепенно приближалась к боковой террасе с прямоугольными колоннами, наверху которых висели такие же, как в аллеях, разноцветные бумажные фонарики. Горели из них лишь два крайних.

— Здесь тихо надо ходи, шуми не надо, — опять еле слышно произнес Чжу-хе и пролез в похожую на нишу, оплетенную зеленью калитку. За ней была высокая сплошная стена.

Думский понял, что они очутились с противоположной стороны от главного входа в виллу.

— Веланда ходи. Веланда все видно. Там жди. Моя скажи, когда атамана хочу домой.

Поднялись на веранду, заставленную кадками с остро пахнущими деревцами. Бока веранды, словно коврами, увиты густым плющом. Из-за него сочился свет.

— Вот та люди атамана, — осторожно раздвинул Чжу-хе зелень.

Думский через его голову заглянул в образовавшуюся щелку и возле одной из стен большого, ярко освещенного зала с шатровым потолком, на возвышении, за столиком увидел плотного человека в генеральских погонах. У него было мясистое лицо с тупым подбородком и уходящие далеко назад залысины по краям широкого лба. Рядом q ним, то сворачивая, то раскрывая огромный веер и обмахиваясь, развалилась, облокотись в кресло, гора жира.

— Толстый китайза называйся Да У-тай, губелнатол, — пояснил Чжу-хе и, сплюнув под ноги, добавил: — Шибка сволось. Атамана нада одна велевка веси.

В зале танцевали. Столько белых офицеров сразу в одном месте, Думский не помнил, когда и видел. Ему показалось вначале, что кроме них, никого больше и нет. Но постепенно он стал различать и тех, на ком не сверкали погоны, кто был одет в штатские костюмы, купеческие поддевки. А трое или четверо были в очень смешных пиджаках, у которых сзади болталось по два суживающихся книзу хвоста. Зато впереди эти пиджаки были настолько кургузыми, что не закрывали животы, выставляя наружу не то исподние рубахи, не то белые жилетки. Савва никогда до этого не видел фраков. Вернее, забыл, что видел. Эти четверо курили почему-то одинаковые, толстые, как поленья, цигарки.

«Вот какие они сигары-то!» — подумал Савва. Людей с такими сигарами во рту он видел на афишах в Питере и в журнале «Нева».

Вдоль стен, наблюдая за танцующими, на низеньких стульчиках сидели китайцы. Некоторые из них в темных шелковых халатах, похожих на поповские подрясники. Это сходство дополняли широкие, как юбки, рукава.

«А это кто? — Думский чуть расширил щелку в плюще. — Так то же Салов. Ах, гад! Ах, гад! Улизнул тогда. Ну, погодь, сука», — Савва сжал кулаки и даже скрипнул зубами.

В это время его за плечо тронул Махмут. Рука у Махмута слегка подрагивала и была горячей. Думский понял, что это означает.

Из боковых дверей, ведущих в зал, вышел полковник Сидоров. Он подошел и сел рядом с атаманом по другую от Да У-тая сторону.

— Ниче, доберемся и до энтого гада тоже, — Савва ласково тронул за локоть Махмута. — Ниче.

Он снова прильнул к щели. Не отрываясь, глядел в ярко освещенный зал и Ходжамьяров.

— Выдь-ка на терраску, — шепнул ему вскоре Думский. — Как там возле конюшни, не слыхать ли чего? Вроде там шумнули сейчас. Может, Алексей влипнул? Чего-то болит за него душа.

А Сиверцев в это время лежал под навесом в обнимку с вконец захмелевшим подхорунжим Иваном Телешевым и врал ему про станицу Белую, «где красная падаль, поди, жилы повытягивала уже из отца с матерью», и грозился отомстить за них сполна, когда вернется вскорости на Кубань.

Телешев растрогался и всхлипывал. Он был тоже с Кубани.

Рядом, на постеленном брезенте, приканчивал вторую бутыль остальной атаманский конвой.

— Ты, казак, прямо в точку угадал. На такую кумпанию натакался, — с трудом выталкивая из охрипшей глотки слова, говорил подхорунжий.

— А че! Гулять так гулять, — таращил осовелые глаза Сиверцев. — Господа-то вон гуляють. Ну, а мы рази хуже? Я, братишка, понимаешь, завел тут кралю, куфарочку однуё. Она, значится, меня и снабждает. А несть-то, знаешь, куды? Я бы разгрохал эти бутыли о лесину какую-нибудь. Я, ить, уже крепко лакнул.

— Видать. А все же сопля ты, хочь и лычки на тебе, — объявил вдруг неизвестно на что рассердившийся Телешев.

— Но, но, — насторожился Сиверцев.

— Вот те и но. Я куды хошь такую-благодать упер бы и не сплеснул. Первач же настоящий. Шпирт, можно сказать, не ханжа тутошная.

— Упер бы?

— Право слово упер. И сосал бы его один на один, а ты! — и Телешев недоумевающе вскинул руки. — Будто задобрить нас вздумал.

— Нужна мне ваша доброта, как собаке пята нога, — обиделся Сиверцев и высвободился из объятий подхорунжего.

Кое-кого из конвоя уже сломил накрепко сон. Постепенно храпа под навесом становилось больше.

— Ну-к, я пойду. Можо ишшо у Глафирки пострелю на опохмелку. А?

— Давай вместях, — попытался встать на ноги Телешев.

— Не, — остановил его Сиверцев. — Она одного меня уважает.

— Дуй тогда, ладно.

— Не то, может, хватит? Вдруг вас затребуют сопровождать.

— Какой там. Атаман наш, ежели до даровой рюмки дорвется, ране чем под утро не вылезет из стола. Завсегда перед утром уезжаем.

— Може, хватит все же?

— Иди, ежели старшой по званию приказывает.

Сиверцев с трудом засунул в торбаза бутыли, постоял, пошатался и пошел, выписывая вензеля ногами. Его почему-то упорно заносило в сторону конюшни, где у коновязи стояли полторы дюжины коней.

Когда Алексей пробрался сквозь них, двенадцать подпруг были надрезаны и держались на «волосках». Теперь стоило ухватиться за луку — и седло сразу же сползет под брюхо лошади.

«Пусть теперь догоняют в случае чего».

Вскоре Сиверцев добрался до речушки и, потягивая цигарку, умостившись среди друзей под брезентом, рассказал им, как важнецки погулял с атаманским конвоем. Уже схлынула мотыльковая метель, очистилась река. В который уже раз за короткое время из ее прибрежных кустов поднималась одна и та же стайка диких уток и со свистом, рассекая темь, проносилась мимо, в гущу ночи, шарахаясь и от освещенных окон губернаторской виллы, и от гремевшей там музыки, а Думский и Махмут все еще не давали о себе знать.

Вторая половина ночи

Махмут осторожно спустился с веранды и, неслышно ступая, пошел вдоль заборчика. Начинался дождь. Шум вдали нарастал, доносились отдельные слова, выкрики, ругань. Махмут прислушался. Шум шел не от конюшни. Ссорились у ворот. Стало ясно: что-то не поделила кучерская братия. Можно было поворачивать назад, однако, Махмут не торопился это сделать. Он стоял, наблюдал за нарастающей силой дождя, и в душе у него крепла уверенность, что все сегодня складывается как нельзя лучше. Даже дождь. Что недалек уже час, когда атаман и полковник Сидоров, пошатываясь, подойдут к коляске и плюхнутся на ее сиденье. И многое тогда в благополучном исходе всей операции будет зависеть от него — Махмута Ходжамьярова. Ему предстоит теперь занять место на козлах пролетки, потому что он лучше других знает подступившую к губернаторской даче рощу и все избороздившие ее вдоль и поперек многочисленные дороги. В такую темную ночь среди них нетрудно заплутаться. А надо будет как можно скорее проскочить вдоль поймы, миновать стороной болото и выбраться в степь.

Махмут перебрал и восстановил в памяти весь путь через рощу: сворот, который надо пропустить, чтобы не очутиться в ловушке — там дальше непролазная топь, кусты джиды, которые следует оставить только правее, спуск к речке прямо на мост, идущий между двумя, похожими на верблюжьи горбы холмами, и незаметный, сразу за мостом второй сворот, который приведет к небольшому топольнику — за ним уже степь.

И еще вспомнил почему-то Махмут секретаря укома партии Ивакина, его слова, сказанные полгода назад. Ивакин вручал ему тогда партийный билет. И слова он говорил обычные, уже неоднократно слышанные от других. Но в тот раз они прозвучали совсем иначе и запали в душу с особой силой.

«Ты теперь коммунист, Ходжамьяров, — говорил секретарь укома. — А знаешь, каким человеком должен быть коммунист? Это, брат, такой человек, который жизнь отдаст без боязни за большевистскую правду, за дело мировой революции. Вот как! Потому гляди, проверяй себя на том».

«А если именно сегодня потребуется отдать жизнь ради победы революции. Как тогда? Сможешь?» — спросил себя Махмут и, подумав так, содрогнулся и от созревшей в душе готовности не остановиться ни перед чем, и от больно уж непривычной своей неожиданностью такой мысли. Шум за воротами понемногу стихал, зато усиливался дождь. Махмут пошел к веранде.

В это время Дутов, проглотив очередную рюмку коньяка и раздавив языком ломтик лимона, от чего лицо у него сморщилось и на нем резче проступили морщины, уверял Да У-тая, что никогда не гонялся за властью, за почестями, никогда не нарушал и не собирается впредь нарушать этот свой принцип, как и свое честное офицерское слово.

Сидоров прислушивался к этим заверениям атамана, и по его лицу скользила мимолетная, тонкая, как бритвенное лезвие, усмешка. Полковник думал: «А кто, не поделив власть, предал Анненкова, бросил его целиком, со всей армией, на съедение красным? Кто открыл фронт, удрав через Джунгарские ворота сюда, в Синцьзян? Не поступи ты таким образом, атаман, кто знает, возможно, большевикам не удалось бы так скоро разбить Виктора Семеновича».

Сказать, о чем думал, Сидоров не мог, не смел. Дела у него пока были неважные. Атаман держал его при себе в черном теле и все отделывался одними обещаниями назначить командующим ударной армейской группой из четырех конных корпусов. Но с каждым днем Сидоров все больше не доверял Дутову. Атаман же не замечал насмешки Сидорова, наклонившись вперед, продолжал говорить о будущем России. Он, когда хотел привлечь к себе внимание, всегда упирался медвежьими своими глазами в переносицу собеседнику и сверлил его ими, как буравчиками, сейчас он ими сверлил Да У-тая. Тот отклонялся назад, но никуда деться от атамана не мог, да и не хотел, видимо. То, что говорил Дутов, его интересовало. Атаман доказывал, что России нужен новый повелитель, который навел бы на ее земле порядок, пронесся бы по ней от края до края, как божья кара. И он, боевой русский офицер, атаман Дутов, если ему помогут по-настоящему бывшие союзники в войне с Германией, как они это обещают, возьмет на себя такую миссию. Возьмет, потому что иначе нельзя, потому что просто невозможно смотреть без содрогания, как вчерашние быдла, выкурив законных владельцев, хозяйничают в их родовых имениях.

— И самое страшное, самое неприятное, — все ближе и грознее надвигался Дутов на губернатора, — это то, что никто нигде не может быть спокойным, пока в России не потушен очаг пожара. Большевистская зараза проникает всюду. Вон уже в Германии что творится? А в Венгрии? И у вас здесь скоро начнет поднимать голову всяческая рвань, способная только плодить нищих да грабить. Не исключено, — указал атаман плавным жестом руки на одну из стен дома, — что и у вас запылают такие вот дачи и поместья уважаемых людей.

Да У-тай соглашался и часто кивал. При этом помпон на его черной круглой шапочке, прикрывающей макушку головы, мотался при кивках взад и вперед, а щеки губернатора тряслись, как рыбное желе в тарелке.

— Плавильна, нада тушити пожала, — втягивал в себя сквозь сжатые зубы, как сквозь сито, воздух губернатор.

В это время оркестр заиграл вальс «На сопках Маньчжурии». Сегодня в знак особого своего расположения Дутов выделил для бала своих музыкантов.

Да У-тай, вскинув голову, замер. Он очень любил русскую музыку. Даже больше, чем китайскую, но особенно он любил этот вальс.

…Пласет, пласет мать лодная,

Пласет молодая жена.

…Пласет вся Лусь как один селовек,

Лок и судьбу кляня.

Пусть гайолян нам навьивает сны, —

тихонько подпевал губернатор.

— Холосо, осень холосо, — вздыхал он упоенно, сложив на животе пухлые, с короткими пальцами руки, длиннющие ногти которых, чтобы не поломать их, были упрятаны в специальные чехольчики. Глядя на эти чехольчики издали, Думский долго не мог понять, что за рогульки нацепил себе на пальцы губернатор. Савва продолжал неотрывно наблюдать за столиком атамана.

Вот Сидоров поднялся со стула, отошел в сторону и стал разглядывать танцующих. Вскоре к нему торопливо подбежал какой-то офицер и что-то сказал. Полковник даже отшатнулся от него.

Это резкое движение Сидорова отдалось вдруг тревожным толчком прямо в сердце Думскому, и, хотя все, казалось, было как и прежде: гремел оркестр, позванивали от него стекла веранды, танцевали пары и атаман то запрокидывал голову, глуша рюмку за рюмкой, то, наклонясь к Да У-таю, плавными жестами обеих рук что-то доказывал ему, — а ощущение, будто случилось нечто непредвиденное, с каждым мгновением росло все больше. Легкие шаги возле веранды заставили насторожиться еще сильнее, хотя Думский был уверен: возвращается Махмут.

Ходжамьяров приблизился и стал рядом.

— Недалеко увидел сейчас двоих, — сказал он тихо, — раньше не видел их на том месте. Один солдат, за кустами не разглядел хорошо, какой он. Вижу только — прячется. Другой офицер. Шептались они долго, потом офицер в дом побежал, солдат тоже побежал к воротам и скрылся. Не плохо ли? А?

— Почему так думаешь?

— Сам не знаю. Побежали оба быстро. А если наших увидел или услышал чего-нибудь и сказал офицеру?

— Он не от реки шел?

— Говорю, в кустах прятался.

— Гляди! Не тот ли из двух?

Махмут прильнул к щели в плюще.

Перед Сидоровым стоял офицер в летней черкеске. На ее рукаве виднелась черная повязка с белым черепом и перекрещенными костями.

— Он, — уверенно шепнул Махмут.

Офицер подал Сидорову пакет. Тот надорвал его, вынул письмо и стал читать.

Даже на таком большом расстоянии, на каком находился от террасы полковник, оба увидели, как его красивое холеное лицо сковала хищная гримаса.

Дочитав письмо, Сидоров, схватил офицера за плечи и что-то коротко бросил ему. Офицер, козырнув, побежал из зала, расталкивая танцующих, а Сидоров направился к атаману. Он был совершенно трезв.

На веранде появился Чжу-хе.

— Плоха, шибыка плоха. Ваша столона пылохой люди сюда ходи. Атаман сейчаза мыного солдат зови. Атаман знай колияску, сяду не хочу. Да У-тай сывоих солыдата посылай. Тут савысема билизко китайска солыдата казалыма живи.

— Эх, растак его-так, — Думский рванул из-за пазухи лимонку, но тут же опомнился: «Полно китайцев, губернатор… Возникнет конфликт… Крейз строго предупреждал, чтобы не пускать здесь в ход оружие».

— Ваша нада беги. После наша кыласна командила сыкажи, когда узнавайла, какой люди ходи атамана.

Чжу-хе махнул рукой, давая понять, чтобы Думский и Махмут следовали за ним. Он провел их новым путем к аллее, которая шла прямиком к реке, пожал торопливо обеим руки, сверкнул в темноте белозубой улыбкой и, сказав:

— Нисиво, товалисы, нисиво. Длугой лаза делай надо, — исчез среди кустов джиды.

Схватка

До Койсары оставалось еще далеко, когда стал отчетливо нарастать топот погони. У тех, кто догонял, лошади были свежее. А ночь уже заметно редела, и все больше яснели дали. И скоро весь отряд будет виден как на ладони. По топоту и шуму, накатывающему сзади, Думский старался определить число преследователей и с лихорадочной поспешностью, отбрасывая один вариант за другим, прикидывал, что можно предпринять, чтобы немедленно оторваться, уйти от погони и у Койсары заманить ее под оставленный в засаде пулемет. Принимать здесь бой нельзя, невыгодно, можно потерять половину взвода: слишком неравны силы. Да и место такое, что ни сманеврировать, ни укрыться негде. Ни кустика, ни рва. Один только объемистый валун торчит впереди, возле дороги. Думский взглянул на него и вдруг привстал на стременах. Глаза у него радостно блеснули.

— Сиверцев, Ходжамьяров, — подал он команду, — схорониться за камнем. Задержать, насколько смогете, белую сволочь. А когда спешатся, залягут, кидайтесь нам вдогон.

У Сиверцева и Ходжамьярова были такие кони, что догнать отряд им не составляло особого труда: лучшие на всю округу, не знающие устали степные скакуны.

— Догоним, — бросил уверенно в ответ Сиверцев, спрыгнул с лошади и первым пристроился за камнем. Соскочил, срывая на ходу драгунку, и Махмут.

Тянул предрассветный ветерок. Каемка неба над горами уже набухала густой синевой. И тут, из этой синей полутьмы раннего утра, на бугор перед валуном вымахнул вдруг один из преследователей. Его подавшаяся вперед напряженная фигура, черточка карабина за спиной, околыш фуражки — четко и остро прорезались на фоне посеревшей степи.

Сиверцев узнал во всаднике подхорунжего Телешева. Он скакал охлюпкой.

— А, протрезвел. — Сиверцев приложил к плечу винтовку и выстрелил. Подхорунжего будто ветром сдуло с коня. А на холм по инерции выскочило еще несколько конников. По ним полоснул Махмут, затем снова Сиверцев, и двоих снова смыло на землю.

— Засада, вертайсь. Рассыпайся по-одному. Ложись, — послышались выкрики, и бугор опустел.

Прошло какое-то время, прежде чем из-за бугра застучали, похожие на хлопки бичей выстрелы и, тонко посвистывая, высоко и густо стали буравить воздух пули.

— Не видят из-под бугра ни нас, ни камня, — шепнул Махмуту Сиверцев и, полузакрыв ладонью рот, неожиданно громко закричал: — Эскадрон, готовь гранаты. — Немного переждав, подал новую команду: — Чирков, Евсеев, на левый фланг к эскадронному, живо, по коням! — и толкнул Махмута.

Вскочив в седла и поддавая коням в бока стременами, они понеслись навстречу начавшей полыхать заре. Вскоре белые обнаружили, что за эскадрон был перед ними. Но пока коноводы подавали коней, Сиверцев с Махмутом оторвались от них больше, чем на версту. С первого же увала, на который они выскочили, увидели в сизоватой дымке Койсары и свой отряд. Он подходил к аулу вдоль оврага, а наперерез ему из ущелья растекался в лаву полуэскадрон беляков.

Махмут вначале даже не поверил этому. Неоткуда было взяться с этой стороны белым. Но он тут же вспомнил, что от губернаторской дачи на Койсары идет еще одна дорога. Она намного короче той, по которой ему пришлось уводить отряд, и идет эта дорога через Солоничиху — большое русское село возле Кульджи, до отказа набитое дутовцами. Конечно, полуэскадрон явился оттуда. Сейчас он врежется отряду во фланг и сомнет его. Думский, видимо, даже не подозревает, что ждет его.

— Эгей! Эгге! Обходят, — замахал руками Махмут и выстрелил. Заорал изо всех сил и Сиверцев, хотя знал, что никто на таком расстоянии ни его, ни Махмута не услышит. Но случилось просто невероятное. Отряд будто подчинился окрику и круто свернул в сторону.

— Под пулемет их Савва повел, — обрадованно закричал Сиверцев. — Ох, и прижмет он их, ох, и дадут им сейчас! Ох, и дадут! — На том месте, откуда свернул в сторону отряд, осталась почему-то одна коляска. И было непонятно, почему ее бросили.

— Значит, приметил Савва белых зараньше! — наклонился к Махмуту Сиверцев.

— Приметил, — согласился Махмут. Оба уже не сомневались, что успеют добраться до Койсары раньше, чем их настигнет идущая по следу погоня. Она уже вылетела на бугор, позади. Сиверцев оглянулся. Мимо его уха слабо пропела на излете пуля. Еще одна прошила воздух над головой.

— Пригнись! — крикнул ему в это время Махмут. Он заметил, что конь под Сиверцевым припал на заднюю ногу. «Подбили», — эта мысль, резанувшая по сердцу, приостановила на миг дыхание, кинула по спине холодных мурашей.

Понял, что произошло с конем, и Сиверцев. Он растерянно посмотрел на Махмута, но сразу же спохватился и заорал начальническим тоном:

— Жми дальше. Не ждать меня. Приказываю.

Но, встретив бешеный взгляд товарища, осекся.

Махмут уже протягивал руку.

— Упадет твой конь сейчас, прыгай сзади на моего.

— Так не ускакаем же вдвоем, нагонят…

— Прыгай…

Сиверцев подчинился и прыгнул, обхватив руками Махмута за плечи. Махмут погнал коня к стоявшей одиноко в степи коляске. Единственная надежда теперь на одного из тех рыжих жеребцов.

А преследующие, видимо, решив, что теперь никуда от них красные не уйдут, прекратили огонь. Они задумали взять их живыми.

Когда Махмут с Сиверцевым доскакали до коляски, то неожиданно рядом с ней увидели замаскированный окопчик и в нем пулемет. За ним боец Харламов.

— Ты почему здесь? — даже испугался в первое мгновение Сиверцев. — Ты же должен за аулом на бугре!.. Ты понимаешь… Там сейчас на наших эскадрон белых навалится! Ты что?..

— Там другой пулемет есть, аульные приволокли. Савва велел вас тут ждать. Лесорку оставил для приманки. А за тем пулеметом Пашка Нагибин залег.

Погоня уже на одном из ближних бугров. Она приближалась неудержимо. Взмахивали клинками, секли воздух конники, валясь на бок, они стлались над лошадиными крупами, дико орали. Вспыхивали короткими молниями на солнце стальные лезвия сабель, а вся середина широко разлившейся по степи казачьей лавы стала дымной от поднятой конскими копытами, пронизанной солнцем пыли.

— Да-ав-ай! — Не помня себя, спрыгнув в окопчик, закричал Сиверцев. И пока передергивал затвор, успел подумать с восхищением о Думском: «Ну и молодец Савва, как сообразил все ловко!»

Харламов прильнул к бровке окопа, длинно выругался, сбросил с головы фуражку и плесканул пулеметной очередью по передней куче всадников. И все в ней мгновенно перемешал. С тяжелым буханьем падали на землю люди, будто натыкались на растянутую, невидимую проволоку, и она срезала их. Валились, бороздя тушами степь, лошади, выбивая столбы пыли, и испуганно визжали от боли. А концы лавы уже растягивались, поворачивали назад.

Белые не ожидали встретить здесь пулемет, растерялись и, оставляя убитых, раненых, врассыпную кинулись за бугор. Лишь пятеро седых бородачей, видать по всему, опытных вояк, попытались пробиться и взять окоп с ходу. Харламов ударил по ним еще одной короткой, но точной очередью, и они навсегда распластались в степи. После этого Харламов вытер ладонью взмокший лоб.

— Ну, с энтими, кажись, все, — сказал он. — Подмогните мне, хлопцы, «максимку» на лесорку поднять.

— Подождать бы, — неуверенно, словно для одного себя, сказал Сиверцев, прислушиваясь к тишине за аулом. Она начинала его беспокоить.

— А чего ждать-то? — вскинулся Харламов, ему не терпелось в отряд.

В это время за Койсары запел на высокой строчной ноте еще один пулемет.

— И там дают прикурить белякам, — обрадовался Харламов и схватил пулемет за станину. Они втроем поставили его в пролетку. Харламов взял в руки вожжи и стал выезжать на дорогу. Сиверцев пристроился на заднем сидении в пролетке.

— Слезай, Алеке, с телеги. Моего коня бери, — с загоревшимся взглядом закричал ему Махмут.

— А ты? — не понял Сиверцев.

— Пристяжного возьму. Харламову одного коренника хватит. Как думаешь, друг?

Подскочив к пролетке, Махмут отстегнул у пристяжного жеребца постромки, подвел его ближе к окопчику, где валялся убитый конь одного из бородачей. С него он и стащил седло.

— Добрый чертяка, один довезет, — кивнул на оставшегося в запряжку коренника в знак согласия Харламов, натянул вожжи и запылил к аулу. Сиверцев закурил. Он ждал, пока Махмут справится с рыжим жеребцом. Тот плясал на месте, всхрапывал и не давал заседлать себя.

— Тиру, милок, тпру, шайтан, — покрикивал на него то ласково, то грозно Махмут. Наконец он все же справился с конем. А когда затянул подпруги, заправил подхвостник и, вскочив на седло, огляделся по сторонам, то невольно обомлел. Из-за лощинки навстречу Харламову, уехавшему почти на полверсты, вынеслось трое казаков.

«Белые! Зарубят Харлама, эх!» — с болью выдохнул Махмут.

А белые почти у пролетки уже. Впереди офицер. У Махмута от волнения кадык челноком скользнул под подбородок.

— Сидоров! Это же Сидоров! — закричал он Сиверцеву, узнав полковника и не помня себя, изо всей силы сунул жеребцу стременами в бока, понесся наперехват. За ним, размахивая клинком и с каждой секундой все больше отставая, скакал Сиверцев.

Махмут не ошибся. Возле пролетки был Сидоров. Он еще не пришел в себя от всего, что произошло только что. Полуэскадрона, который он привел короткой дорогой в Койсары, чтобы взять в клещи красных, уже не существовало. Попав под губительный пулеметный огонь, он частично погиб, частично распался на мелкие группки и скрылся в степи. Ничего, видимо, не осталось и от полусотни, которую вел подхорунжий Телешев. «Кто же мог предполагать, что у красных столько пулеметов?» — раздумывая над случившимся, полковник скрипел зубами, и, хотя ему было не до одинокого экипажа, пылившего в стороне от дороги, но и удержаться он тоже не мог уже. Задыхаясь от злобы, с налитыми кровью глазами, пропустив вперед скакавших с ним двух казаков, Сидоров свернул с дороги и, нашпоривая коня, подлетел к Харламову. Заскочив сбоку пролетки, он поднял кольт.

Харламов быстро пригнулся и исчез за передним сиденьем и боковым фартуком коляски. Чтобы не промахнуться, Сидоров накренился с седла, всматриваясь, куда спрятался красный. А Харламов вдруг выпрямился, словно развернувшаяся пружина, и взмахнул клинком. Всего на мгновение, словно искра, блеснул он в его руках. Этого было достаточно. Голова полковника, будто срезанный кочан капусты, отделилась от туловища.

Когда Махмут с Сиверцевым подскакали к коляске, Харламов вытирал ладонью взмокший лоб, и губы у него слегка кривились.

— Ты чего наделал? Ты зачем убил Сидорова? От тебя на воротах вешал? — налетел на пулеметчика дрожавший от ярости Махмут. Он не особенно и понимал, почему кричит на Харламова, но остановиться, замолчать не мог — так все в нем кипело от ненависти к полковнику, даже к мертвому.

— Дык, че? — выкатил Харламов глазищи. — Ждать было, пока бы он стрельнул в меня? — и пулеметчик оторопело отступал от Махмута. «Скаженный какой-то. Аж посинел, трясется весь. Ну и злой же!»

А на бугре перед Койсары уже появился с отрядом Думский.

— Живы! Глядите, растак их так, живы! — обрадованно заорал он во всю силу легких, соскочил с коня и поочередно принялся обнимать Сиверцева, Ходжамьярова и Харламова. — Ну и молодчаги, выручили, задержали беляков, помогли отбиться. Ах вы, мои богатыри милые! — тискал он каждого, давил своей огромной тушей и снова принимался целовать.

— Чего нам сделается, — смущенно басил в ответ Харламов.

— А этому кто голову снес? — перевел Савва взгляд на распластанное у пролетки туловище офицера. — Глядите, полковник? — удивился он.

— Мне довелось. Ка-ак махнул шашкой, гляжу, а он без головы. Было сам не поверил поначалу, — развел Харламов руками.

— Сидоров это, — мрачно объявил Махмут.

— Ну? Врешь! — опешил Думский. — Где голова-то? Куды ж она делась? Может, ее и не было вовсе? — Теперь вытаращил глаза Савва.

— Истинный крест была. Не сойти с места, — тоже удивленно заморгал Харламов.

— Ищи тогда!

Пулеметчик полез под пролетку, затем даже в окопчик заглянул. Наконец он догадался посмотреть за фартуком.

— Скажи на милость, куды вздумала закатиться, — поднял он за волосы отрубленную голову и долго с недоверием разглядывал искаженное гримасой холеное лицо, тоненькие усики, в которых не было ни сединки и от которых все еще остро пахло одеколоном.

Неотрывно глядел на голову Сидорова и Махмут, на щеках его перекатывались тугие желваки.

— А мы троих потеряли, — вздохнул Думский. Глаза у него увлажнились, — каких бойцов потеряли! Эх, золото, не люди. — Прокашлявшись, он добавил: — Похороним на своей, на советской земле. — И в телеги велел покласть убитых.

… От аула до границы возвращались прежней дорогой. Надо было подобрать оставленного возле Голой пади Куанышпаева. Увидели его на том самом месте, на котором оставили двое суток тому назад. В свою очередь увидел отряд и Саттар, он вскочил и удивленно воскликнул:

— Ой-бой! Почему не все люди? Атамана почему нету? Куда дели?

— Так уж вышло, Саттар, — гулко, как в пустую бочку, вздохнул Думский и в нескольких словах рассказал, что произошло.

Куанышпаев хлопал себя по коленям руками, чмокал языком, вздыхал, потом сокрушенно заявил:

— У меня тоже плохо дело. Кишки вылечил. Вот, гляди, порошок весь съел. Помогло, а коня нету. Убежал.

— Как так нету?

— Вот гляди, один жигун остался. Зачем мне порванный жигун, — и он показал все, что осталось от узды.

Да конь-то куды делся?

— Сбежал. Услышал волков, порвал жигун и убежал. Теперь его волк давно кушал. Что буду делать? Какой убыток советской власти получился. Свой конь был бы, своего коня отдал бы. Нету своего коня. Порлетарят Саттар. Совсем бедным чабаном всегда жил.

— Ты, как тот бурят, — усмехнулся Думский. — Я одного знал, он завсегда говорил: был бы трубка, табак курил бы, да табаку нету. На боевом задании утерял коня. За это, конечно, всыплют. Но не так уж чтоб особо. В общем-то шляпа ты.

Саттар повеселел.

…К вечеру перешли вброд Хоргоску. До Джаркента было уже недалеко.

Снова однопалый

После неудачной попытки захватить Дутова прошло три месяца. Эту неудачу Крейз целиком относил на свой счет. Он считал, что среди тех, кто жил за кордоном, кому доверился и привлек к операции, оказался предатель. Возможно, что им был человек по фамилии Чжу-хе. Только так мог быть предупрежден атаман. В докладной, посланной Туркестанскому ЧК, Крейз просил снять его с должности и строго наказать за провал ответственного задания.

Из ЧК вскоре пришел ответ. Смысл его сводился к следующему: «Будет за что, снимем без всяких просьб и накажем. Не исключено, что ищете предателя не там».

Но и после этого предупреждения, обычно не любивший придерживаться какой-то одной предвзятой версии и ею объяснять провалы в работе в этот раз почему-то Крейз не сумел побороть свою предубежденность. Ее разделяли с ним Думский, Сиверцев, Ходжамьяров и остальные участники похода за кордон.

А обстановка в уезде между тем все больше накалялась. Редкими стали ночи, когда не было налета банд, стрельбы, поджогов.

Обычно бандиты появлялись ночами и исчезали, как только светало.

Этих же троих поймали среди бела дня. К арбе, на которой они ехали, подошел патрульный и попросил огонька. Свое кресало он засунул куда-то и не мог отыскать.

Правивший конями однопалый казах с сильными покатыми плечами прожег исподлобья патрульного взглядом, сунул ему кресало и, нетерпеливо перебирая вожжи, ждал.

— Ну, спасибочко. Езжайте, коль торопитесь.

Телега тронулась. Патрульного же словно кто толкнул под самое сердце. Он уже не мог оторвать глаз от колес брички: много ли в ней груза — чуток соломы для мягкости, дерюга сверху и трое седоков. А колеса на все ободья уходят в землю. У коней холки в мыле. «Может, гнали? А постромки внатяг отчего?»

— Эй, погодите, хлопцы, потухла. Дайте еще разок прижечь, не то пропаду не куримши, — и, придерживая кобуру, чтобы не колотилась об ногу, снова подбежал к телеге. Принимая кресало, положил руку на дерюжину. — Чего везете? — и скрестил взгляд с однопалым.

— Ничего нету. Прикуривай.

— Проверить бы не мешало, — патрульный сунул поглубже в солому ладонь.

Казах стегнул коней.

— Н-но!

— Стой! Стой!

Выхватив наган, патрульный вскинул его, но сидевший сбоку телеги седой, не по годам верткий уйгур, успел ударить по руке. Наган выпал. А однопалый уже нахлестывал сплеча коней. Только это было совсем ни к чему. Наперерез телеге, щелкая затворами, бежали оказавшиеся неподалеку чоновцы.

— Сто-ой!

— А ну, отходь от брички.

— Чего у них там, Серега? Шпирт?

— Винтовки захованы.

— Ну?

— Вот глядите.

Под соломой рядами были уложены карабины, несколько ящиков с патронами.

— Да тут у них, как в амбаре.

— Отгоняй, ребята, от телеги бандюг.

— Становись в ряд, ну!

— Обыскивай их, Костя. Однопалого лучше обшарь, он, видать, добрый зверюга.

— Обыскал. Ниче нету.

Чоновцы оттеснили однопалого с его спутниками от брички и разглядывали их с жадным молодым любопытством.

«Вот какие они, бандиты, оказывается, вблизи-то…»

— Ну, ты, — подступил к однопалому высокий веснушчатый чоновец в отличие от других обутый в яловые сапоги, собранные на голенищах в гармошку. — Откель оружие везешь?

Однопалый усмехнулся, сплюнул сквозь широкие прокуренные до черноты зубы и отвернулся от чоновца.

Тот понял, что не по нему орешек попал и никто из этих троих ему ничего не скажет.

— Как будем поступать? — обратился он тогда к своим хлопцам.

— А че? На телегу и в Джаркент.

— Куды?

— В Джаркент, толкую, к самому Чалышеву. А то к Думскому в чеку.

— Не к Думскому, он в заместителях ходит сейчас, к Крейцу надо.

— К корейцу?

— Ну и деревянная башка у тебя, Кирька. Стонец он вроде, Крейц-то.

— Не Крейц, а Крейз и не эстонец, латыш Ох, и человек, сказывают про нею.

— А я об чем толкую.

— Так как, Серега? К завтрему вечеру бы и доставили!

— Скажи уж лучше, по городу зачесалось пошляндрать.

— А че! В клуб смотались бы. Да и есть там у меня одна краля.

— Ладно, крути, братва, им лапы.

— Это мы враз.

И вот связанные два казаха и уйгур усажены в телегу. Один из парней берется за вожжи и поворачивает коней на дорогу, что ведет к синеющим у горизонта горам. Рядом с ним, судача о случившемся, шагают еще четверо чоновцев. И если кто-нибудь из конвоиров упоминает вдруг в разговоре имя начальника Джаркентской милиции, однопалый опускает ниже лохматую голову. Иногда он не успевает это сделать и только отводит от чоновцев непроницаемо поблескивающие глаза.

К вечеру телега въехала во двор Джаркентской милиции. Там к этому времени никого уже не было. Чалышев с начальником оперативного отдела и милиционером Саттаром Куанышпаевым еще накануне уехал по делам в Хоргос. Младший следователь Петров побежал попроведать жену. Она вот-вот должна была родить. Один только Махмут сидел еще в своем кабинете. Но и он собрался уже уходить. Замкнул стол, распрямил плечи и, разгоняя усталость, потянулся. За стеной кабинетика еле слышно перебранивались дежурный с уборщицей.

— Эк тебя, разъелась. Отсель и не моешь, как полагается. Шырк, мырк тряпкой, и ладно, — ворчал незлобиво дежурный.

— Сам ты ширк, конопатый, — возмущенно с придыхом отвечала ему уборщица.

Наконец оба умолкли. Наступила тишина. И тут до Махмута донесся незнакомый голос.

— Мне бы кого из начальства, — требовал он.

— Нету начальства. Сами без него ровно сироты, — попытался сострить дежурный.

— Так бандюг же надо сдать. Пымали. Они винтовки и разобранный шош везли.

Слышно было, как дежурный сорвался с места.

Махмут торопливо вышел из кабинета. Возле дежурного увидел молодого белобрысого парня в лихо сдвинутом на затылок выцветшем добела шлеме.

— Ты кто? — спросил его Махмут.

— Серега Солоухов я буду, — по-военному вытянулся чоновец, выпятив колесом грудь.

— Расскажи, в чем дело?

— А че рассказывать. Гляжу я, ободья у ихней телеги не видать. Ушли в землю, знатца. А их всего трое в телеге-то. Ну, смекаю, неладно, елки-моталки, может, контрабанду тяжелую везут, золотишко аль другое чего-нибудь. Ну и скомандовал им «стой», а сам руку под дерюгу, где солома. А они хлесть по коням и наутек. Тогда мы их сцапали, сунулись в телегу, а там, елки-моталки, винтовки, шош разобратый. Могете поглядеть. Во двор бандюгов пригнали.

— Пойдем.

Махмут осмотрел телегу, винтовки, пулемет, задал несколько вопросов однопалому и решил отправить всю эту компанию в ЧК, но, вспомнив, что ни Крейза, ни Думского сейчас в Джаркенте нет, заколебался. У него возникла мысль допросить арестованных немедленно, а там будет видно — передать Крейзу их никогда не поздно.

Отведя в сторонку чоновца, Махмут шепнул ему:

— Дорогой, когда везли, они не сговаривались?

— Хы, — рассмеялся парень. — Я ждал, — что проболтаются, а они будто воды в рот понабирали. А то бы… Я ить кумекаю по-вашенскому. Смекнул бы, о чем стали калякать.

— Чего прикажете с имя делать, товарищ следователь, — заметив нерешительность Махмута, подскочил к нему с вопросом дежурный.

— Тех двоих рассадить по отдельности, а этого, — указал на однопалого Ходжамьяров, — ко мне на допрос.

И вскоре в небольшом, давно не беленном кабинетике Махмута, со стертым до белизны полом, невдалеке от стола, с тяжелым сумрачным взглядом стоял однопалый. Изредка он вынимал из кармана изуродованную руку, но тут же спохватывался и прятал ее за спину. Его грубое, словно вырубленное топором лицо было неподвижно. Иногда однопалый подносил к груди правую руку, сжатую в кулак. Он казался неимоверно большим, этот темный, как дубовая кора, кулачище.

— В кстау нашли винтовки. Ехали, ночевать остановились и нашли. Больше ничего не знаю, отпусти нас домой, начальник, — твердил однопалый.

— Зачем неправдой рот поганишь, — укоризненно качал головой Махмут.

— Зачем не веришь бедному казаху? — отвечал в тон однопалый и впивался Ходжамьярову в самые зрачки. — Спроси остальных или поедем с нами в аул, люди скажут, кто такой Оспан Итпаев, кто Гайнулла.

— А уйгур?

— Рядом живет, сосед.

— В аул зовешь, потому что до него за неделю не доехать.

— За неделю доедем.

— Почему, когда остановили вас, хотели убежать?

— Испугались. Как не понимаешь?

— Кому везли винтовки?

— В аул везли, бандитов стрелять. Скот бандиты угоняют. Плохо стало жить без винтовок. В каждой юрте надо винтовку держать. Большевик Ленин сказал, бедным казахам надо дать в руку винтовку. Почему не слушаешь Ленина? Ты разве не большевик?

Махмут усмехнулся с ожесточением. Эти же слова о Ленине и винтовках четыре дня назад, в этом самом кабинете говорил ему Самрат Кысырбаев из Байгазыра. Он явился в милицию в сопровождении десяти человек. И, видимо, так сильно накипело в душе и у Самрата, и у тех, кто явился с ним, что они, прежде чем начать разговор, долго кричали все разом, возбужденно размахивая руками и войлочными чабаньими шляпами. Потом спохватились и отошли к стене, и уселись там, возле стульев, на полу плотной кучкой на корточки. Только Самрат остался на месте. Его морщинистое, как высушенный урюк, лицо было злым. И сам он в пропыленном халате, из множества дыр которого торчали клочья грязной ваты, походил на голодного беркута.

Старик начал с того, что горе съело у него язык, что съело оно языки и у тех, кто пришел с ним, и поэтому они не могут ничего сказать. А затем, глотнув раскрытым ртом воздух, он стал жаловаться на советскую власть. Кричал, что когда-то она была хорошей, прогнала баев, дала беднякам скот, а теперь эта власть отвернулась от казахов и не она, а бандиты и воры хозяйничают в аулах, что минувшей ночью одна из таких банд сожгла Байгазыр. А жители аула не смогли дать ей отпор, потому что ни у кого не было винтовок. Ссылаясь, как и этот однопалый, на Ленина, Самрат настойчиво требовал оружие, без которого народ сейчас жить не может, и все ближе подступал к столу, с напряженной неторопливостью запахивая полы рваного халата.

В это время в кабинет зашел Алдажар. Он услышал, как жалуется на власть Самрат, и стал грозить, что заставит ответить всех, кто поносит ее, что бандиты — это выдумка. Сами казахи враждуют между собой, устраивают барымту, воруют род у рода скот, а после сваливают все на бандитов да на советскую власть.

Услышав эти обвинения, Самрат даже шляпу кинул на пол и вгорячах наступил на нее. Вскочили на ноги и сидевшие у стены. Кабинетик опять наполнился возмущенными голосами. Пришедшие кричали, что не они, а начальник милиции говорит лживые слова.

Чалышев тоже вскипел. Покачиваясь, подошел он к Самрату и секунду глядел на него прищурено, потом по-бычьи распахнул замутневшие глаза и тяжело шагнул еще немного вперед, отстегивая кобуру, но сразу же обмяк, вернулся к столу и с набрякшим лицом повторил: «На советскую власть жаловаться вздумали, а?» — и, положив руку на край стола, поглаживал сукно быстрыми движениями, и эти движения словно хотели пригладить ненужную вспышку, сравнять все только что происшедшее. Махмут тогда впервые подумал, что Алдажар, оказывается, может быть совсем другим человеком. Что он неправ, зря горячится и поэтому не так, как следовало бы, говорит с людьми. Кто не знает в Джаркентском уезде Самрата Кысырбаева из Байгазыра. Ему не одну сотню винтовок можно доверить, и он никогда не использует, не повернет их против советской власти.

«Самрат не повернет, а этот… однопалый?»

На том самом месте, на котором четыре дня назад стоял Самрат, сейчас, опустив плечи, разглядывал исподлобья кабинетик явный враг. В этом Ходжамьяров с каждой минутой убеждался все больше. Однопалый здоровой рукой набирал из шакши насыбай и отправлял его в рот.

— Вот, смотри, — показал ему Махмут винтовку, — если бы в кстау пролежала, как говоришь, такой чистой не была бы. Ты же сам сказал, что кстау без крыши, завалилась наполовину.

— Может, недолго лежала, — поднял однопалый глаза. В них метнулись угарно-недобрые огоньки.

Махмут не верил ни одному слову этого человека, и в сердце у него круто закипала ненависть.

— Слушай, тебя Оспан зовут?

— Оспан, я уже сказал.

— Так вот, Оспан, врешь ты все, — выдохнул зло Махмут, тяжело вставая. — Я ведь повезу тебя в кстау, где оно? Не найдешь или укажешь на первое попавшееся. А там никаких следов, что винтовки лежали. Как тогда?

— Степь большая, мы нездешние, без дороги ехали. Ночью на кстау наткнулись. Может, не найду, — по вывернутым толстым губам Оспана скользнула еле приметная усмешка. «Не трать зря времени на допрос, — говорила она. — Все равно ничего не скажу. Даже под страхом смерти».

Махмут знал цену таким усмешкам, но он уже не мог, не имел права отступать. Он решил во что бы то ни стало заставить этого человека с темной, как ночь, душой понять, что запираться бесполезно. И его упорству противопоставить свое, еще более сильное упорство.

— Ой, Оспан, Оспан! Перед тобой не ребенок. Я знаю, что могут сделать двадцать винтовок и пулемет в крепких руках, — покачал головой Махмут.

— Ты правильно говоришь, много могут сделать.

— Но еще больше может сделать народ с теми, кому ты вез винтовки. И тебе все равно придется рассказать, кому их вез, кто послал тебя.

— Почему считаешь, что придется? — в глазах однопалого мелькнуло любопытство.

— Поймали-то вас с оружием. За это грозит расстрел. Вас трое. Один не скажет, а почему все должны молчать? Кто-нибудь не захочет зря умирать. Ведь если расскажет, тогда его могут не расстрелять.

Однопалый от этих слов вздрогнул, подался к Махмуту и, опустив крутой подбородок, неожиданно спросил;

— В чеку нас отправишь?

— Отправлю.

— Завтра отправишь? Так думаю. Ночью не будешь отправлять, побоишься, что убежим.

— Бояться надо не мне, а вам, — с трудом сдержал гнев Махмут.

А ночь уже разливалась тяжестью по плечам. В соседней комнате сочно похрапывал кто-то из милиционеров. Пора было кончать допрос и хоть немного отдохнуть. Но Махмут продолжал разглядывать в упор однопалого. Память что-то силилась подсказать. Кажется, будто встречал в жизни и эти жесткие глаза, и эту прорубившую переносицу глубокую складку, и широкий в мелких угорьках лоб. И все же это только казалось, потому что встречи с такими, как Оспан, не стираются из памяти, сколько бы времени после них ни прошло.

Махмут встал, подошел к двери.

— Тимур, а Тимур, — позвал он.

Храп в соседней комнате усилился, затем он прервался, и сразу послышались быстрые легкие шаги.

На пороге застыл невысокий щуплый паренек.

— Слушаю, товарищ начальник.

— Сбегай к Чалышеву домой. Если приехал, пусть идет скорее сюда.

При упоминании о Чалышеве напряженные огоньки в глазах однопалого погасли, как если бы в них плеснули водой. Он облизнул губы и с интересом принялся разглядывать свои ноги, будто никогда их прежде не видел.

Махмут закурил, и сон сразу отступил. Но заныл висок. Это оттого, что редкую ночь приходится спать спокойно. Вчера он тоже не ложился. Но иначе, без таких бессонных ночей, без напряжения и беспокойства, Махмут уже не мог жить. Без них ему, пожалуй, чего-то бы не хватало.

— Отпусти нас. Правду говорю, в кстау винтовки нашли, — как-то нехотя, видимо, погруженный в другие мысли, тускло, явно без всякой надежды, что эти его слова изменят что-нибудь, — произнес однопалый.

А Махмуту почему-то вспомнилась вдруг встреча с Василием Рощенко и Токашем. Ведь не будь той, изменившей всю его жизнь встречи, возможно, и он мог бы стоять вот так перед каким-нибудь следователем чека, как стоит сейчас перед ним однопалый, и также ни умом, ни сердцем не принимать ни слов, ни чужой правды.

Горло схватила судорога только от одной мысли, что это чужая Оспану большевистская правда, за которую он, Махмут, готов отдать теперь жизнь, могла быть ему чужой, не разойдись его дороги с дорогами Митьки Кошеля. Махмут усмехнулся, вспомнив, как Митька доказывал всегда, что самое главнеющее в жизни — это деньги, девки и спирт: И еще вспомнил Махмут перстень на оттопыренном Митькином мизинце.

— Почему не веришь? — по-своему поняв затянувшуюся паузу, подступил на шаг однопалый.

Махмут скосил глаза на окно. Там, за стеклами, уже скапливались полоски зари. А на порог ступил Тимур.

— Нету, не приехал товарищ Чалышев, — доложил он.

— Пусть приведут уйгура ко мне, — сказал ему Махмут.

Однопалый насторожился:

— Ноги устали шибко. Разреши сесть, начальник, — попросил он.

— Садись.

Махмут понял, что задумал Оспан. Так и есть, усаживается к двери лицом и смотрит как коршун на вошедшего уйгура, тот будто спотыкается об этот предостерегающий взгляд. Изможденный, с землистым лицом, он дышит часто и трудно, с хрипотцой.

— Ты кто будешь? — спросил его Махмут.

— Кабир Юлдашев буду, — уйгур закашлялся, сложив трубочкой и вывалив наружу язык.

Махмут протянул ему стакан с водой.

— Выпей.

Но Кабир не мог унять кашель, он расплескивал воду. На висках у него набухли синеватые толстые жилки.

— Выпей, выпей, — повторил Махмут и, подождав, сожалеюще добавил: — лечиться тебе надо, Кабир. Советская власть таких, как ты, бесплатно лечит, а ты винтовки возишь, из которых в советскую власть стрелять будут.

— Скажи ему, Кабир, как мы нашли винтовки, а то он мне не верит, — бросил насмешливо и вместе с тем требовательно однопалый. Голос у него зазвучал жестко.

«Неужели не доверяет он этому уйгуру?» — подумал Махмут, пристальнее вглядываясь в Кабира.

— В зимовке нашли, — вздохнул Юлдашев и, посмотрев с беспокойством на Махмута, добавил: — а вылечить меня нельзя. Помирать надо. — Сказал он это так, что Махмуту стало ясно: «Не свыкся еще с мыслью о смерти, надеется на что-то».

— Можно тебя вылечить, — сказал он твердо.

— Можно? — Кабир неожиданно улыбнулся. На мгновение блеснули ровные белые зубы, у глаз пробились пучки лучистых морщинок и преобразили лицо. Оно сделалось мягче, добрее.

Однопалый отрывисто захохотал.

Уйгур вздрогнул.

— А зачем меня лечить, — сказал он помрачнев, — когда я совсем здоровый? Маленько простудился этой зимой. Барана искал, который от отары отбился. Снег тогда шел. Оспан знает, сколько искал барана. Его баранов пас. Скоро поправлюсь. Барсучье сало пить начал.

— Подойди ближе.

Кабир подошел. Теперь взгляд однопалого не доставал его. Он упирался ему в затылок.

— Ты, как маленький, обманываешь себя. Барсучьим салом не вылечишься. Надо, чтобы доктора лечили.

— Не обманываю, — Кабир прижал руки к груди и снова закашлялся. Смотрел он в этот раз на Махмута без гнева, скорее с укоризной.

«Батрак у однопалого!» — обрадовался Махмут. Но сколько он ни задавал вопросов Кабиру, тот повторял то же, что говорил до него Оспан. Собственно иных ответов, пока в комнате однопалый, Махмут от Кабира и не ждал.

— Его барана спасал? — кивнул Махмут на однопалого. — А что получил за это?

Кабир не ответил. Он опустил голову, затем повторил нехотя и очень неожиданно:

— Сало пить буду, поправлюсь.

Казалось, за этими словами, в которые не верил, он хотел спрятаться, как за надежной защитой и от Оспана, и от страшной своей болезни, и от Махмута, и всего того, что с ним будет. А когда, услышав за спиной покашливание однопалого, полуобернулся и бросил мельком взгляд в его сторону, Махмут увидел, как зрачки Кабира вспыхнули. В них был не только протест.

Махмут поднялся с места.

— Отправлю вас в чека. Может, там языки развяжете, — сказал он и велел увести обоих. Уйгура Махмут решил вызвать на допрос снова, но прежде надо было хоть часок-другой поспать.

Сняв с гвоздя шинель, он кинул ее на лавку и лег, подбросив под голову несколько папок: не идти же из-за каких-нибудь двух часов сна домой.

А комья утренней зари за окнами уже давно сменились ровным оранжевым полымем. Оно накатывалось из-за крыши стоящего напротив дома вместе с солнцем.

Засыпая, Махмут продолжал думать о Кабире. Затем его вытеснила Айслу. Об этой девушке Махмут думал всегда с большой охотой вот уже в течение четырех лет.

Допрос

Одна из папок, подложенных Махмутом под голову, сдвинулась, уперлась ребром ему в шею, и он проснулся. На стене с обычной хрипотцой тикали ходики. Они показывали двенадцать.

«Опять убежали», — решил Махмут, с трудом ворочая затекшей шеей. Взглянув на стол, он увидел рядом со стопкой бумаг большую глубокую миску, горбушку хлеба и кисе с айраном.

В нос ударило ароматом разваренной баранины. Под ложечкой засосало. Махмут со вчерашнего утра ничего не ел. Плеснув из графина на руки и лицо, он вытерся носовым платком и подсел к столу. Когда покончил с едой, решил вызвать на допрос Кабира. И уже охваченный нетерпением пошел из кабинета, но на пороге столкнулся с Муратом и спросил, скосив глаза на ходики:

— Эти, думаю, врут. Сколько сейчас?

— Может, не врут. Солнце высоко забралось. Обедать пора.

— Я пообедал. А кто мне еду принес?

— Мимо твоего дома шел, старый Ходжеке увидел, дал еду, попросил накормить тебя.

— Спасибо.

Махмут вернулся к себе. В это время распахнулась дверь, и в кабинет стремительно зашел Чалышев.

— Приехал, — обрадованно протянул ему руку Махмут. — Хорошо, что приехал, новостей много накопилось.

— Хороших?

— Как сказать. Троих задержали. Оружие везли. Двадцать кавалерийских драгунок везли и пулемет.

— Допросил?

— Допросил. Врут. Говорят, на зимовке нашли винтовки.

— Вообще-то может быть. Его всюду валяется еще с войны. В Хоргосе на днях ребятишки в одной завозне целый склад отыскали.

— Вот, погляди, — протянул Махмут карабин с укороченным стволом, — такой в кстау не лежал. Видишь, как новый.

Чалышев осмотрел карабин и неопределенно повел плечами.

— Где задержанные? Ты их, думаю, по отдельности посадил.

— А то как же. Один из них однопалый. По-моему, он главарь.

Чалышев вскинул голову.

— Однопалый?

— На правой руке четырех пальцев нету. А что, встречался с таким?

— Нет, тогда не он, — уверенно бросил Чалышев. У того на левой руке не хватало пальцев, один мизинец торчал.

— У этого мизинца нету.

— Пойдем, взгляну.

Когда они открыли дверь в камеру, однопалый поднялся с пола, на котором сидел, поджав под себя ноги, шагнул к Чалышеву и уперся в него мерцавшими из полумрака кровавыми каплями зрачков.

Подступил ближе к однопалому и Чалышев. Махмут увидел, как туго набрякло у него лицо, будто постарело мгновенно. Он опустил подбородок, словно собрался сбить с ног Оспана, но пересилил себя и со сдержанной усмешкой заговорил:

— Может, скажешь, аксакал, где это и в каком кстау винтовки, как шерсть на баранах, растут?

— Аксакал уже сказал, что надо, — хрипло ответил ему однопалый и, протянув руку, попросил: — Угости, начальник Чалышев, табаком старика.

Чалышев, подумав, передал однопалому пачку папирос, круто повернулся, подтолкнул вперед Махмута, вышел, захлопнул дверь камеры, набросил засов и закрыл его на замок.

А когда вернулся к Махмуту в кабинет, спросил:

— Ну, так что ты предлагаешь?

— Один из задержанных уйгур. Больной он очень. Хочу допросить его. По-моему, он должен кое-чего рассказать.

— А может, в чека поскорее отправим? — неуверенно предложил Чалышев и выжидающе замолчал.

— Нет. Вначале допрошу уйгура, — отклонил это предложение Махмут.

— Думаешь, признается?

Махмут неопределенно повел плечами. Особой уверенности в этом у него не было. У Чалышева на какое-то мгновение еле приметно дрогнула скобка усов. Не первый день знал начальник милиции однопалого Оспана и был уверен: не таков он человек, чтобы брать на дело длинноязыких. Наверняка помощников подобрал под стать себе. Каленым железом их жечь — и тогда ничего не скажут. Чалышев тронул усы и торопливо, словно боясь опоздать со своим согласием, сказал:

— Уж если так горячо настаиваешь, допрашивай. Обещаю два дня никому ни слова про этих бандитов. Крейз и Думский вернутся послезавтра. Вот и преподнесешь им подарок. А то действительно засмеют, скажут, поймать поймали, да ничего не узнали.

— Два дня много. Сегодня все решится. — Махмут удивился, что Алдажар так быстро уступил.

А тот уже положил ему по-дружески на плечо руку и сказал задушевно:

— Сегодня? Еще лучше. Но только отдохни немного. Вон вид-то у тебя какой. Сегодня нас Ходжеке на плов зовет. Говорит, ты совсем от дома отбился. Шагай домой, завтра допросишь.

— Нет, Юлдашева я сейчас допрошу.

— Ну, что ж, — скомкал на лице улыбку Чалышев, поднялся и стремительно вышел из кабинета. Стукнула наружная дверь, и все стихло.

Махмут велел привести Кабира.

Исповедь уйгура

— Садись, Кабир.

Кабир тяжело опустился на табурет и окинул тоскующим взглядом стены комнаты.

«Молодой, а волосы наполовину седые», — подумал про него Махмут.

Старый чапан, подпоясанный грязным платком, не мог скрыть худых угловатых плеч Кабира. Тонкая слабая шея, казалось, с трудом удерживала его крупную голову. Кабир был красив, прямонос. Его глаза, сжигаемые болезнью, полыхали жаром. Большие и тяжелые, в ссадинах, мозолистые руки устало лежали на коленях. Махмуту показалось, что за эти несколько часов уйгур осунулся еще больше.

— Доктора пришлю тебе завтра.

Кабир вскинул брови, будто прислушался к чему-то своему:

— Ты в прошлый раз сказал, будто советская власть таких, как я, без денег лечит. А скот она бедным пастухам тоже дает без денег? — спросил он глухо, с напряжением, и ждал ответа на свой вопрос, полузакрыв глаза. Кончики пальцев у него подрагивали от волнения. Второй раз за многие годы отсутствия возвращался Кабир на родную землю.

В 1916 году, как только русский царь объявил о мобилизации казахов в армию, Оспан отправил его с отарами за кордон. И там, в горах, на безлюдных пастбищах он оберегал все эти годы отары однопалого. Оспан же то исчезал надолго, то появлялся снова и тогда рассказывал о большевиках, о том, как они расправляются с теми, кто верит в милость аллаха, следует его законам. Как они окружают ночами аулы и наутро от них остаются одни головешки и трупы.

Оспан видел это собственными глазами. Он говорил, что красная зараза хуже самого страшного джута, страшнее черной оспы.

Кабир верил всему рассказываемому Оспаном. Он не представлял, что может быть иначе. Он считал Оспана одним из справедливейших людей на свете. Ведь тот кормил его, давал место в юрте и когда очень уж донимал голод, разрешал прирезывать барашка.

А месяц назад Оспан взял его с собой. Ночью они перешли границу. Но в тот раз Кабир ничего не приметил такого, что заставило бы задуматься, поколебало бы сложившиеся убеждения. Он пробирался по родным местам, сжигаемый ненавистью к большевикам, которые хозяйничали теперь здесь. Да и пробирались они с Оспаном по этой земле глухими дорогами, притом ночами. Они везли винтовки. Вблизи Джаркента, в одной из падей, отдали их и вернулись в Суйдун.

В эту же последнюю поездку все произошло иначе. И уже которые сутки у Кабира раскалывается от дум голова, нещадно печет грудь. Неужели столько лет он находился на ложной дороге, где, кроме подачек от Оспана, ничего не было и не могло быть. Кабир не открывает глаз, он ждет ответа от сидящего напротив за столом милицейского начальника, которого зовут Махмутом. И не может этого ответа дождаться, хотя знает заранее, каким будет этот ответ. Ведь не лгал же ему про то, как живет и жил верный друг детства, такой же, как он сам, безродный батрак Аукен Джанаков, с которым в эту, так неудачно кончившуюся поездку неожиданно свела его судьба. Он побывал в доме Аукена (пробрался туда, пока Оспан, напившись кумыса, крепко спал) и видел его семью, его дом, постель, угощался приготовленным другом детства жирным пловом. А то, что видели глаза, чего касались руки, из сердца не выкинешь.

Так неужели все годы, услышав ночами голодный волчий вой, он напрасно вскакивал и бежал к овцам, боясь потерять хоть одного барашка из огромной отары Оспана, боялся навлечь на себя его гнев. Неужели не он, Кабир, а считавшийся когда-то неудачником Аукен, выбрал ту дорогу, по которой следовало идти. Неужели Оспан, паршивый лжец и обманщик, сумел так обвести, так надуть, как хитрая лиса глупого зайчишку.

Но почему медлит с ответом сидящий напротив за столом милицейский начальник?

Кабир кашлянул, ощутив страшную пустоту вокруг.

— Советская власть, — это такие, как я, как ты…

Кабир открыл глаза, начальник продолжал рассказывать, и в его глазах теплилась улыбка:

— Когда-то здесь, — кивал он неопределенно, — жил богач Токсамбай. Ты нездешний и такого не знал. А мой отец всю жизнь на него батрачил. Сейчас отец живет в доме этого Токсамбая. Советская власть так распорядилась. Жалко, не знал ты Токсамбая.

Милицейский начальник говорил просто, с искренним сочувствием, как будто Кабир ему был другом детства. И это непривычная простота чужого человека подкупала Кабира.

— Токсамбая? — Кабир вздохнул. Он знал Токсамбая. Ведь он когда-то жил в этих местах. И Ходжамьяра он тоже знал немного. Совсем немного. «Так вот чей ты сын, Маке!»

— Может, расскажешь все-таки, кому везли винтовки. От кого?

Кабир распрямил спину, сплел пальцы рук, опустил их между колен. Трудно было рассказывать. Но и не было сил молчать, просто невозможно было молчать.

— Пиши, сын Ходжамьяра — придвинулся с табуретом ближе к столу Кабир, — все пиши. Как я, худой верблюд, отбился от каравана. Всю ночь об этом думал в турме, сидел и думал: Верблюд как? Увидит кусочек травы, совсем маленький кусочек, и идет, еще увидит, еще идет. Когда съест траву, смотрит — один остался. Вечер к нему навстречу бежит и волки. Тогда верблюд обязательно кричать будет. Не хочет умирать. Вот и я хочу кричать, как верблюд. Не в кстау мы нашли винтовки. В Суйдуне и Кульдже у большого начальника, Дутов его фамилия, винтовки берем. Я второй раз их вожу. Оспан много раз возит.

— Куда? Кому возите? Кто их у вас принимает? — вскочил с места Махмут.

— Под самый Джаркент возим. А кому — не знаю. Тогда в балку привозили, у гор она. До ночи ждали. Люди какие-то приехали, взяли винтовки. Оспан с ними в Джаркент сбегал. У него много здесь знакомых. Кумыс у них пьет он. В этот раз не довезли винтовки, попались.

— Может, заприметил кого-нибудь из тех, кто за оружием прибегал?

— Ночь черная была сильно. Однако заприметил. Один был большой человек, как гора. Даже удивительно, как такой может вырасти. Ему сразу трех баранов надо есть.

— Ой, Кабир! — засомневался в искренности слов уйгура Махмут. — Все ли правильно говоришь?

Кабир обидчиво повел плечами и поджал губы:

— Зачем буду плевать на свою могилу. Что знаю, то сказал.

… Когда Махмут окончил допрос и, пообещав Кабиру прислать завтра доктора, велел увести его, ходики уже опустили гирю почти к полу, а в кабинете Чалышева стукнула дверь. «Алдажар вернулся», — подумал Махмут и пошел к нему. Чалышев сидел за столом и смазывал аккуратно разложенные на бумаге части разобранного маузера.

— Уйгур дал показания, — громко, еще с порога объявил Махмут, — оружие от Дутова. Доставляют сюда, кому точно не знает, но приметил одного высокого толстого казаха с длинными усами.

Чалышев вскочил, но сразу же тяжело сел на место и принялся торопливо собирать маузер, а сам неотрывно глядел на Махмута, и чернота его глаз стала жгучей. Затем он совсем некстати захохотал, и в смехе угадывалась возникшая тревога.

— От Дутова? — спросил он, откинувшись всем корпусом на стуле.

— Сказал, от Дутова.

— Ах они, бандюги! К стенке всех их троих! — И Чалышев стукнул кулаком по столу, но, скользнув взглядом по груди Махмута, спросил, прищурясь: — А не уводит на ложный след тебя уйгур?

— Нет, не уводит. Правду он мне сказал.

— Ну, тогда поздравляю. Молодец ты, Маке, — Чалышев поднялся из-за стола, вытер платком руки и обнял за плечи Махмута. — Не зря, выходит, ты меня так долго уговаривал не отправлять эту троицу в чека? Чутье у тебя, оказывается, без обмана!

— Ну, уж и уговаривал, — попытался возразить Махмут. — Вы же сразу…

— Хватит, не скромничай, — перебил его Чалышев и понимающе усмехнулся. — Что теперь намерен делать?

— Тех двоих буду допрашивать. Потом Барсучью Падь осмотрю. Думаю, туда доставляют оружие. Еще порасспросить народ надо, кто здесь в Джаркенте из казахов вырос большим, как гора, и длинные усы носит.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Чалышев, сунул в кобуру маузер и, помолчав, сказал: — Давай сделаем так. Барсучью Падь я беру на себя, насчет усатого тоже. А ты завтра еще раз допросишь и однопалого, и уйгура, и третьего…

— Почему завтра? Сегодня допрошу, — удивленно вскинул брови Махмут.

— Э, нет. Забыл, что Ходжеке приглашал нас на плов, обидится, если не приду к нему.

— Так вы идите, а я останусь.

— Значит, считаешь, что Алдажар Чалышев не имеет права поприсутствовать на допросах, которые ведет его следователь? — Чалышев попытался улыбнуться. Но только хмыкнул, не раскрывая рта, и, сокрушенно вздохнув, добавил: — А сегодня я полдня в седле трясся, остальные полдня вкусного плова жду. Ничто другое в голову не пойдет сейчас, кроме дум о хорошей еде. Эти же трое пускай посидят. Лучше языки развяжут. Ни есть, ни пить им не давать до утра.

— Я велел Кабира айраном угостить.

— И его не надо, — жестко ответил Чалышев. — Еще поважать их.

— А папиросы? Вы же однопалому…

Чалышев рассмеялся.

— Запомнил?

Перед Махмутом был прежний Алдажар, которому он обязан жизнью.

— Хорошо, допросим завтра.

Махмут закрыл стол. День заметно потускнел, на тополевой листве, заглядывающей в окно, уже лежали серебристые тени.

За глиняным дувалом

Магрипа опрокинула пиалу с горячим чаем на ногу. Содрав чулок, она намочила в кислом молоке чистую тряпку, Приложила к ошпаренному месту, перебинтовала его сверху вторым куском холста и принялась выкладывать на блюдо из казана остатки плова. В доме гость, когда уже тут о собственной беде думать. Надо и виду не подать, что обварилась. Нехорошая это примета. А плов сварился сегодня, как никогда. Даже Ходжамьяр, от которого не скоро дождешься похвалы, и тот восхищенно покачивает головой, запуская пальцы в кушанье. Магрипа видит, с каким удовольствием набирает на ладонь разваренные рис и кусочки мяса и Алдажар. Только Махмут, так и не поев как следует, потихоньку исчез куда-то. Вот Ходжеке с Алдажаром и остались вдвоем. Они сидят друг против друга, поджав под себя ноги, перед ними большое дымящееся блюдо, пиалы с чаем, две пустые и две непочатые бутылки самогона.

У Алдажара покраснело лицо темные волосы упали влажными прядями на лоб.

«Хороший Алдажар», — думает о Чалышеве Магрипа. Да и как может она думать иначе об Алдажаре, если он с риском для жизни вытащил из петли Махмута, спас от неминуемой смерти сына. За это одно Магрипа готова его на руках носить.

«Махмут». Магрипа знает, куда он ушел. И вздыхает. Не нравится ей выбор сына. Из-за Токсамбая не нравится. А Айслу-то ведь дочь Токсамбая, пусть приемная, но все же дочь. О Токсамбае Магрипа знает даже больше, чем знает о нем Ходжамьяр. Только она женщина, и ей не положено высказывать свое мнение, вмешиваться в мужские дела.

Магрипа потихоньку стонет, так сильно горит нога. Даже слезы на глаза навертываются. И она опасается, как бы их не заметил Ходжеке, а то рассердится. И снова мысли о Махмуте. «Неужели он так сильно любит Айслу… И что это означает сильно любить? Наверно, что-то очень хорошее. Особенно, если оба любят. Раньше почему-то обходились без любви». И Магрипа мысленно проходит по всей своей жизни, перебирает ее вдоль и поперек: и как с Ходжамьяром встретилась уже после того как просватали ее за него вспомнила (знала, что к другой лежало его неспокойное сердце, да за другую большой калым просили), и как замахивался на нее в сердцах плеткой Ходжамьяр. Теперь тоже, если рассердится, за плетку хватается. Пусть. Все равно ведь ни разу за все годы не ударил. Жалеет все же. Так уж пусть показывает свою мужскую власть. А ее от этого не убудет. В доме-то все делается так, как она задумает.

— Налей гостю еще чаю, — требует Ходжамьяр. Магрипе стыдно немного: не углядела за пиалой Алдажара. А все Махмут виноват. О нем задумалась, его провожала в мыслях за окраину Джаркента в степь, поросшую кураем и сухими колючками. Там, за балкой, где протекает безымянная крутобокая речушка, подальше от людей, скрытый высоким дувалом притаился приземистый саманный дом, как паутиной обросший стайками, сенниками. Раньше в нем жили батраки Токсамбая, теперь там никто не живет. Но иногда туда приезжает ненадолго Токсамбай. А с ним и Айслу. И уж если Махмут улизнул из дома, когда у отца гость сидит, значит Айслу здесь.

К дувалу, окружившему дом, притулившийся в балке, а точнее к одной из выщербин в нем, и привела в мыслях сына Магрипа. Как-то увидела его там. А по другую сторону дувала стояла Айслу.

Сейчас бы не увидела. Ночь выдалась такая темная, что Махмут лишь ощупью добрался до ставшей заветной выщербинки и притаился возле нее. Он знал: Айслу обязательно придет.

Но пока дом молчал. Ни одно окошко не светилось. Темно, тихо. И в этой тишине, казалось, можно было услышать, как шелестят на поярковой полости неба мерцающие звезды. Махмут, волнуясь, вглядывался в темные очертания построек. Когда уже устал ждать, от черноты дома незаметно отделилась невысокая женская фигурка и устремилась к дувалу.

— Это ты, Айслу?

— Я, Махмут, я.

— Почему так долго? Думал, всю ночь прожду. А еще думал, что вы не приехали почему-либо.

— Не могла раньше. Приехали мы, как только стемнело. Завтра уедем назад.

На плечи Махмуту легли две руки, пахнущие степным ветерком. Сверкнули рядом, у самых глаз, черные нетерпеливые глаза. И такой теплой волной обдало Махмута, что захлестнуло сразу всего. И ничего он не слышал уже больше, не видел, не чувствовал, кроме этой теплоты хмельных губ Айслу, ее упругого тела.

— Махмут ты мой! Осторожнее!

Но Махмут уже поднял девушку и понес. А звездная полость, которая только что тихо шелестела, начала почему-то громко стучать. Айслу вздрагивала и тоже слышала сразу два сердца: свое и Махмута.

Позже, когда звезды чуть убежали в сторону, Айслу неожиданно заплакала.

— О чем ты, маленькая? — еще крепче с беспокойством прижал ее к себе Махмут. — Кто тебя обидел?

Айслу всхлипнула сильнее:

— Боюсь я, за тебя боюсь.

— За меня?

— Уйди, Махмут, из этой своей милиции. Брось ее, зачем она тебе?.. Ведь кругом…

— Ах, вот ты о чем?

— Да, об этом, — почти выкрикнула Айслу, всматриваясь в лицо Махмута. И ей казалось, что он различает в этой невозможной темноте, как оно прокалено насквозь солнцем и как в изломах Махмутовых губ залегли резкие складки.

— Не бойся, Айслу, за меня.

— Как это не бойся, если они бумаги пишут. В них вносят всех, кого собираются убить. Всех коммунистов-большевиков в списки записывают. Так разве про тебя не вспомнят?

— Подожди. Кто это они? Какие списки?

— Я же сказала. Опять у нас сегодня гости. Пятеро их сегодня. Отец велел для них барашка зарезать. Теперь у нас каждый день барашков режут. Там на Карое гости, сюда только приехали, опять гости.

— А откуда твой отец баранов берет? У него их теперь мало.

— Почему мало? В горах он отары держит.

— А кто гостит сейчас у вас?

— Домулла, казах с пятнами на лице, забыла, как его зовут, купец Салов.

— Домулла? Салов? А Салова ты не путаешь с кем-нибудь?

— Нет. Этот шайтан кривобокий еще так нехорошо на меня всегда поглядывает. Я прячусь, когда он приезжает к нам.

— И часто приезжает?

— Раза три видела на Карое.

Махмут вскочил, прислушался. Было ясно, что неспроста собралась у Токсамбая такая компания.

— О чем говорит с гостями Токсамбай? — наклонился он к Айслу.

— Не знаю. Они в дальней комнате закрылись, не пускают к себе. Списки, которые на большевиков пишут, я нечаянно увидела. Теперь и за отца боюсь, потому что он списки вместе с кривобоким пишет. Но еще больше за тебя боюсь. Они же запишут тебя в список… Ой, знаю, запишут.

— Об отце-то не надо бы тебе беспокоиться Какой он тебе отец. Не родной же. Уходи от него.

— Куда пойду?

— К моему отцу. Завтра я тебя заберу. Утром выходи к этому месту.

Айслу закрыла руками лицо, снова всхлипнула и кинулась на шею Махмуту.

— Вырастил он меня, выкормил. Страшно убегать от него. И жалко немного. Дай подумать. Как так сразу-то?

— Нечего больше думать. Очень страшные люди эти гости твоего отца. Очень страшные. Их нельзя отпускать, — Махмут решительно отстранил Айслу. — Ты иди домой и никому ни слова, о чем мы говорили, — и подтолкнул ее к дувалу.

Хотя отпускать девушку было нелегко. Так и смотрел бы, не переставая, на ее едва различимое в темноте лицо, все больше удивляясь, что оно именно такое. И все в нем, даже неспокойные брови, даже бегущая от подбородка к щекам складка, именно такие, а не другие, и они притягивают к себе как магнит. Даже смех ее и тот отзывается радостными толчками у него в сердце. Ни у кого нет такого хорошего звонкого смеха, как у Айслу, таких ласковых рук.

— Иди, Айслу, — повторил Махмут глухо.

Айслу задрожала и тихо пошла к дувалу. Махмут провожал ее взглядом и думал: «Не сюда ли, не к Токсамбаю ли ведут все концы». И он вспомнил, как неделю назад на совещании, где присутствовали работники ЧК, милиции и укомовцы, Крейз, докладывая про обстановку в уезде, сказал:

— Это не разрозненные шайки действуют. Кто-то очень умело организует и вооружает их. Возможно даже, что это кто-нибудь из ставленников Дутова действует в нашем тылу. И надо сказать, умело действует. Пока мы не знаем, кто это. Но скоро узнаем. Нужно разослать по всем аулам, кишлакам, селам коммунистов, преданных Советам, и с их помощью вовлечь в борьбу с бандитизмом все население уезда. — После совещания назавтра же активисты разъехались по кишлакам.

Вспомнились Махмуту, пока он провожал взглядом Айслу, и то давнее письмо Дзержинского, и поездка за Дутовым в Синцьзян. Все это вдруг связалось в одно с появлением однопалого… с винтовками… Саловым… списками на коммунистов… «Уж не Токсамбай ли за главного у них здесь? Не он ли ставленник атамана?»

Эта мысль не показалась неожиданной. Махмут вздрогнул и побежал к дувалу, но Айслу уже скрылась, тогда он пожалел, зачем отпустил ее. Почему сказал, чтобы она пришла на условленное место завтра. Часу нельзя оставлять ее больше у Токсамбая, под одной крышей с этим кривобоким купчишкой. Надо вернуть ее сейчас же и увести к себе домой. А там пусть что будет. Пускай нарушат они с ней обычай рода. Их все равно надо, эти плохие обычаи, когда нельзя взять девушку в жены без калыма, без согласия родителей, кому-то нарушать первому. А Айслу уже не невеста, она жена ему. И Махмут, перепрыгнув через дувал, кинулся к дому. Но там уже стукнула дверь, и Махмут сжал кулаки, повернулся и быстро пошел в город.

Он решил заглянуть на квартиру к Крейзу или Думскому. Возможно, кто-нибудь из них уже в Джаркенте. Когда проходил мимо милиции, увидел, что из окна, где помещается кабинет Алдажара, сквозь щель в ставне течет полоска света и, тихо толкнув ногой калитку, вошел во двор. У коновязи на выстойке две заседланные лошади. Кто-то гнал их, не жалея. Они поводили потными в мыльной пене боками и были привязаны за короткие недоуздки, чтобы не легли от усталости на землю, — тогда могли и не встать.

Ближе к крыльцу тоже в пене гнедко Куанышпаева.

«Вон оно что! Саттар вернулся! Он-то, видимо, и сидит в кабинете Алдажара», — подумал Махмут, поднялся на крыльцо, вошел в дом и увидел выходившего из кабинета Саттара, а в полураскрытой двери Чалышева. Он стоял возле стола.

— Вернись, Саттар, дело есть. Очень важное дело, — сказал Махмут и шагнул в кабинет. Там, кроме Алдажара и Саттара, зашедшего следом, еще двое. Оба незнакомые. Один очень уж большой и высокий, как слежавшаяся, почерневшая копна сена, второй маленький, неприметный. Они стояли у шкафа, словно пытались укрыться за ним.

— А, это ты! — У Чалышева задергалось одно веко. Он попытался утихомирить его улыбкой и не мог. Повернул голову, чтобы это подергивание не было приметно Махмуту, затем решил, что тот все видит, и скомкал улыбку. А Махмут был слишком поглощен услышанной от Айслу новостью и поэтому не замечал этого тика.

— Важные вести, Алдажар. Поговорить бы надо.

— Говори.

Махмут перевел взгляд на посетителей. Похожий на копну казах плавным жестом тронул рукой верхнюю губу, будто собрался расправить усы, которых у него не было.

— Свои люди, говори. Этот, — показал на высокого человека Алдажар, — новый уполномоченный по Джавалийской волости, а это его помощник. Банда у них появилась. К Крейзу они приехали. Его нет, меня нашли, от плова оторвали, — и Чалышев коротко усмехнулся.

— Неладно в городе. Токсамбай здесь. Салов из-за кордона явился. Списки они пишут. Большевиков, которых хотят уничтожить, в списки вносят, — скороговоркой доложил Ходжамьяров.

— Да ты что? — Чалышев вскочил и уставился непонимающе в лицо Махмута.

— Трое гостей сейчас у Токсамбая. Домулла, Салов и еще один какой-то.

— Салов? Н-не может быть! — замахал руками Чалышев. Но его поблескивающие глаза уже цепко держали в поле зрения Махмута. — Откуда узнал про гостей Токсамбая?

— Узнал.

— Говори, — жестко потребовал Чалышев. — Токсамбая же нет в Джаркенте, он где-то на Карое, в горах живет.

— Вчера не было, сегодня есть. Приехал.

— И тебе сразу сообщили об этом.

— Сообщили.

— Кто?

— Есть один человек.

— И про гостей он сообщил?

— Нет.

— Постой, постой, — смерил жгучим взглядом Чалышев Махмута. — Айслу сказала?

Махмут не ответил.

— Так, значит, правду люди говорят, что ты встречаешься с этой байской телкой?

Махмут сжал кулаки и шагнул к столу, впервые ощутив вспыхнувшую, как молния, внезапную ненависть к Алдажару.

— Встречаюсь, — бросил он резко. — И буду встречаться. Только она не телка.

— Ну, ну, — примирительно, хотя и через силу, улыбнулся Алдажар, — понял, понял. Что же предлагаешь?

— Окружить скотный двор и арестовать Токсамбая со всеми его гостями, — сказав это, Махмут, вдруг испугался за Айслу. «А если придется открыть стрельбу… пуля ведь не разбирает», — и он торопливо добавил: — Поручи это, Алдажар, мне. Вот Саттара дай в помощь и еще человек пять.

— Без согласия чека не могу, — твердо, категорическим тоном отказал Чалышев. И, помедлив мгновение, добавил, раскинув в сторону руки: — а может, они уже следят за Токсамбаем и его логовом! Может, не хотят его пока брать. И тут на. Вмешиваемся мы, хватаем не того, кого следует схватить в первую очередь, и спугнем более важных птиц. Что тогда? Тогда Крейз нам обоим головы снимет, — и, посапывая, Чалышев искоса поглядел на Махмута, затем полез за чем-то в стол. Он обдумывал, что можно сейчас предпринять, и был готов живым закопать в землю этого жирного и глупого ишака Токсамбая за его неосторожность.

— Тогда я к Крейзу побегу. Может, он дома.

— Нету его, не приехал.

— К Думскому заскочу, — решительно заявил Махмут и пошел к двери.

Чалышев остановил его. Он уже успокоился, уже не дергалось у него веко.

— Вот что. К Думскому я пойду сам. Саттар же пускай обскачет и поднимет наших людей. На коне он это быстро сделает. Кого мы можем вызвать? Кто налицо сейчас у нас? — повернулся он к Куанышпаеву.

Саттар назвал фамилии шести милиционеров. Махмут добавил еще двоих.

— А сколько надо оставить здесь на охране, если нам разрешат произвести облаву?

— Хватит одного. Арестованные ведь под надежными замками сидят, — уверенно ответил Махмут.

— Ну, гляди, — покачал Чалышев головой, будто сомневаясь, следует или нет согласиться с этим. Затем он попросил протокол допроса Кабира Юлдашева.

Когда Махмут принес его, Чалышев в кабинете уже был один. Протокол он читать не стал, а принялся набрасывать на листке бумаги чертеж скотного двора и в ответ на нетерпеливый изумленный взгляд Махмута пояснил:

— С готовым предложением надо идти к Думскому. Пока Саттар собирает народ, давай решим, как лучше окружить двор Токсамбая и где расставить людей.

…Только через час примерно Чалышев поднялся из-за стола.

— Ну, Маке, оставайся, жди, пока соберется народ, а я пошел, — сказал он и твердой походкой вышел из кабинета.

Махмут сел на стоявший у одной из стен кожаный диван, потом, удобнее примостив голову на валик, решил хоть немножко подремать. Он опять недосыпал все последние ночи. И как только лег, сразу уснул. А тем временем Чалышев добрался до дома, где квартировал Думский, и поднялся на невысокое крылечко. Жена Саввы встретила его не особенно приветливо. Высокая, грудастая, она даже не пригласила в комнату. Так и продержала на кухне у порога.

— Хоть бы кто совесть божескую имел из всех вас, — наседала она на Чалышева и сыпала слова, будто выстреливала их. — Цельну неделю не было его. Наконец, доложу тебе, явился, аж глядеть тошно. Думала, в баню сбегает, отпарится. Баню-то, как ровно кто подсказал, перед этим вытопила. А ему, вишь ты, недосуг. Поел на скорую руку и опять в свою чеку. Да это што ж такое деется на белом свете?

— Значит, он там? — Чалышев повернулся уходить.

— Там. Где ему быть еще. Эдакой вот разбарабаненный ушел, — подставила она к щеке полусогнутую ладонь. — С флюстой возвернулся из поездочки. С такой вот флюстой. Поди и вшей еще насобирал.

Чалышев взялся за скобку дверей.

— Ты уж, Алдажарыч, будь ласков, — удержала его за рукав Думская. — Передай моему. Ежели не поспеет к тому, как выстыть бане, я в постелю к себе его немытого не допущу. Так и передай. Пускай где хоть ночует, — а сама все наступала на Чалышева, все теснила его. Когда он был уже на улице, выбежала и успела бросить еще несколько словесных залпов вслед насчет приготовленных веников, кваса и невозможного характера Саввы.

Чалышев не слушал больше. Он свернул в переулок и вскоре уже входил в здание ЧК. На душе было неспокойно: чем-то кончится история с Токсамбаем? Успеет этот жирный бурдюк удрать быстро, сумеет замести следы или не сумеет?

— Здесь Савелий Иванович?

— У себя, — кивнул дежурный.

Дверь к Думскому полураскрыта. Чалышев ступил на порог кабинета и застыл там на мгновение. Савва, с перекошенным свирепым лицом, выпучив глаза, распялив рот, орудовал в нем клещами.

«Зуб хочет выдрать!» — содрогнулся Чалышев.

А Думский уже присел, будто собрался ринуться с высоты, энергично мотнул головой, крякнул и рванул изо рта клещи. Послышался скрежет.

— Агхы, агхы, — заплясал Савва, пытаясь хоть этим заглушить боль. Он очумел от нее. Схватил графин и, обливаясь, стал глотать воду, полоскать во рту и плеваться.

Чалышев шагнул в глубь кабинета.

— Ну, чего тебе? — простонал Савва. — Не видишь? Сломался, вот… Что б ему… — выругался и сунул под нос Чалышеву ладонь с обломком коренного зуба. Ладонь у него мелко подрагивала, на обветренном загорелом лице застыла гримаса.

— Вижу, Савелий Иванович. Да дело-то уж очень срочное.

— Какое к лешему дело, какое! Он же тычет, так тычет, — и Савва опять полез в рот клещами.

Чалышев отвернул лицо, чтобы не смотреть.

— Есть подозрение, — сказал он, — что Токсамбай на бывшей своей заимке, тут, за городом, собирает кое-кого.

— Ну? — скривился Думский.

— Домулла там как будто, из бывших купчиков кое-кто. Может, устроить облаву?

— Почему как будто?

— Ходжамьяров сообщил о байских гостях. Но я не особенно ему верю. Есть соображения на этот счет, да и молодой он, опыта мало…

— Ты про Ходжамьярова тово, брось, — вспылил Савва. Но боль опять подсекла его. — Да катись ты отсюда к дьяволу. Сам решай, — почти завыл он, лихорадочно ощупывая пальцами остатки зуба.

Чалышев, пожав плечами, ушел.

Облава

Было далеко за полночь.

— По ко-оня-ям!

И вслед еще одна команда резанула слух.

— Смирн-аа!

Качнулись и замерли в седлах двенадцать всадников. Только лошади хрустели удилами и, переступая с ноги на ногу, били подковами.

— Товарищи милиционеры! — вскинул руку Чалышев. И эта его рука, словно взмах крыла неведомой птицы, заставила насторожиться, подправить опущенные стволами вниз короткие кавалерийские карабины.

Начальник милиции коротко рассказал о предстоящей облаве на врагов советской власти.

«Ими всегда были и останутся такие, как Салов, Токсамбай, Домулла. Все, кто привык жить за счет народа и только ждет не дождется, чтобы снова накинуть ему петлю на шею. Такие не остановятся ни перед чем. Они ненавидят нас и всех, кто с нами. Мы сегодня должны…»

Жгучие, полные ненависти, слова падали, как глыбы. Они волновали и тревожили одновременно. Может потому, что все в этой речи было предельно ясно, потому что текла ночь и потому что скоро придется схлестнуться насмерть с теми, о ком сейчас говорит Чалышев. Именно с Саловым, Домуллой, бывшим баем Токса. Все они затаились недалеко от города, в полуразрушенном саманном доме. Когда-то там жили пастухи Токсамбая. Когда-то он пригонял туда на стрижку свои отары. «Сегодня, благодаря Махмуту Ходжамьярову, — это он раскрыл, где сошлись наши враги, — мы их обезвредим».

Алдажар закончил говорить и ловко вскочил в седло.

— Ааарш!

Всадники пересекли площадь и зарысили по залитой лунным потоком улице. Вслед лениво побрехивали собаки и умолкали тут же. Город спал. Он выглядел мертвым. Бугрились, тонули в своих же собственных тенях дувалы. На крыше мечети холодным светом поблескивал ущербленный серп полумесяца. Ветерок, набегавший со степи, был свежий, он пропах травами. Когда город остался позади, разговоры умолкли. Кто курил, тот торопливо притушил цигарку, послюнив на пальцы, кое-кто глотнул из фляжки холодненькой водицы и оттер обмокшие усы. Каждый знал, где ему стать, откуда затем по команде стремительно ворваться во двор Токсамбая, а оттуда к дому. И если те, на кого устраивается облава, качнут отстреливаться, то бить надо не по ним, а поверх. Брать их следует живыми. Мертвые они не нужны. «Ох, и трудно это — брать повыше».

В последнем ряду среди двенадцати сутулится Саттар Куанышпаев. Не везет ему чего-то с конями. В этот вечер он загнал Гнедка так, что конь стал харчать.

— Ой-бой! Запалил! Пропал конь, — сокрушенно вздыхал Саттар.

Приблизились к балке. Возле нее сильнее пахла томившаяся, как в бане, в душной ночи курайная степь. Остановились невдалеке от темневших у речки токсамбаевских построек.

Там тихо, темно, нигде ни щелочки света.

— Схожу узнаю, — сказал Махмут.

— Нет, — твердо отказал ему в этом Чалышев. — Может, на сеннике часовой? Увидит, даст знать — и уйдут. Рассветает немного, тогда возьмем всех сразу.

Махмут в душе согласился с этими доводами и притаился за валуном. Заняли свои места и остальные. А время тянулось медленно, будто заарканенное. Вот скатилась за край степи луна, и еще больше потемнело. Скотный двор исчез, будто растворился целиком в каменистом распадке. И когда казалось, что рассвет не придет совсем, отовсюду поползла белизна. Проклюнулись камни, луговина, побежал навстречу дувал. И уже не остановить было ничем накатывающееся утро.

— Пора — нетерпеливо вскочил Махмут.

Чалышев выбежал на бугор, выстрелил и первым кинулся к дувалу. Махмут за ним. Вот и навес. Коней там нет. У дома распахнута дверь, выставлена рама. И нигде никаких признаков, что были люди. На дощатом полу изрядный слой пыли, даже навоз. В углу разваленный очаг.

— Ушли! «А как же Айслу?» — Сердце будто схватила и сжала чья-то грубая рука. И Махмут не сразу понял, что насмешливый голос принадлежит Алдажару:

— Ушли, говоришь? По-моему, здесь никого и не было. Эх, Маке, Маке, я думал, ты беркут, а ты пока еще курица только.

Махмут растерянно потирал лоб. Он просто ничего не мог понять. Разве не Айслу говорила с ним вечером, разве не ее руки лежали на его плечах? А между тем в доме будто год никто ногой не ступал.

А Чалышев, раскачиваясь на носках, уже в упор разглядывал Махмута и громко (чтобы слышали все, кого он привел на этот скотный двор) спрашивал:

— Айслу, значит, тебе сказала, что семья Токсамбая здесь живет?

Махмут молчал.

— С ней ты разговаривал несколько часов назад?

Махмут продолжал молчать.

— И тут, под навесом, стояли кони?

Со стороны города показался всадник.

— Алешка Колосов шпарит, — приложив горсточкой к глазам ладошку, уверенно сказал один из милиционеров.

— Вроде он.

— Жмет. Стряслось чегой-то, видать?

Колосов подскакал, спрыгнул с коня и не мог никак перевести дух, только таращил на всех запаленные глаза.

— Язык проглотил? — подстегнул его Чалышев.

— Беда, начальник, рестованные драпанули. Каюрова, который при их находился, в помещении, значит, порешили насмерть.

— Да ты что!

— Вот так уж, — вздохнул Колосов и захлюпал носом. — Брательник мне троюродный Каюров-то.

Весть ошеломила.

Первым опомнился Махмут.

— Все ушли? — ухватил он за плечи милиционера.

— Все.

— И уйгур?

— Энтот, поди, наперед других.

Чалышев резко повернулся к Махмуту:

— И здесь получается ошибка, Маке? По тому как ты докладывал, уйгур убежать не должен был? — и он вдруг побледнел, затрясся. — Продался Токсамбаю! Привык продавать направо и налево. Контрабандист паршивый, за верблюжиху баю продал нас всех!? Сюда увел, чтоб те удрать смогли, — кричал он все громче и громче.

Махмут не понимал, зачем он так орет? На кого? Из головы не выходил уйгур. Нет, не должен был, не мог убежать Кабир… Не мог… Но ведь и Айслу тоже не могла… Так что же происходит?..

— Взять его, связать.

«Кого связать? Меня?» — Махмут хотел отскочить. Но пока до сознания дошло, что именно о нем идет речь, Саттар уже успел выбить из рук наган. И сразу несколько человек навалилось на него, скрутили приготовленными для Токсамбая и его гостей веревками. Но и тогда еще Махмут не совсем поверил тому, что произошло. Он дико смотрел на Чалышева, на остальных. Все они и вся степь вокруг казались ему черными, как густая сажа.

— Ведите в чека, да смотрите. Головой ответите, если убежит, — бросил резко Чалышев, вырвал из рук Колосова повод, вскочил на его коня и через мгновение затерялся среди тупиковой улочки, выметнувшей на окраину городка свои щербатые дувалы и глинобитные, приземистые, глухие домишки с плоскими крышами.

Когда до ЧК осталось совсем недалеко, Чалышев попридержал коня, пустил его шагом. Нужно было привести в порядок мысли, успокоиться немного. Он ясно представлял себе, на какой пошел риск, обвинив Махмута в предательстве, и теперь уже в который раз проверял те доводы, какие он представит в подтверждение этих обвинений. Они выглядели убедительными и неопровержимыми: сообщил, что уйгур сознался… (если бы это было так, он не сбежал бы)… Несколько раньше настоял не отправлять арестованных в чека, — Алдажар усмехнулся, — свидетелей разговора достаточно… Заманил его, Алдажара, в гости и с помощью отца пытался споить. Сам же таинственно исчез из дома… Ночью прибежал в милицию, потребовал устроить облаву на заговорщиков, будто бы находившихся на скотном дворе, и этим отвлек милиционеров. Возле арестованных остался один человек… Наконец, надо обязательно напомнить про Дутова. Думский же рассказывал всем, и Крейзу в том числе, как Ходжамьяров уходил с террасы на даче Да У-тая. А когда вернулся, то сообщил о замеченных в саду подозрительных лицах… И если намекнуть осторожно латышу: — Не предупредил ли Махмут кого-нибудь из бывших своих дружков? Контрабандист же в прошлом. Такому не всегда можно верить. — И Чалышев одобрил эту пришедшую в голову мысль. Особенно он был доволен, что запретил Оспану приканчивать Кабира на месте. Велел утащить, прирезать где-нибудь подальше эту длинноязыкую падаль. Теперь побег Кабира будет самым веским доказательством вины Махмута. И все же Чалышев не был спокоен до конца уже потому только, что о предательстве Ходжамьярова придется докладывать не кому-нибудь, а Крейзу… «Если бы председателем чека был простодушный и очень иногда доверчивый Савва Думский».

Латыша Чалышев, хотя и не признавался себе в этом, побаивался основательно. Давно уже побаивался.

Конечно, можно было поступить иначе. Перестрелять во время облавы Токсамбая со всей его компанией. Такая мысль возникала на мгновение, когда Ходжамьяров упомянул про заговор, но эту мысль тут же пришлось отбросить как негодную. Если бы Токсамбай был один — другое дело. Одного пристрелить труда не составляло. Но пятерых?.. Останься любой из этих пяти по какой-либо случайности живым, он обязательно, ради спасения своей шкуры, выдал бы всех заговорщиков, а следовательно и его, Чалышева. Его, конечно, в первую очередь. Это же такой народец, на которого особенно полагаться нельзя. Это не Саттар, не однопалый Итпаев. Из них вот действительно можно жилы тянуть, и они промолчат. Токсамбай же и Салов привыкли торговать и обманывать. Они отца родного продадут и не охнут, не пожалеют, если убедятся, что откупятся этим. Да и нужен был еще пака Чалышеву Токсамбай, люто, по-звериному ненавидевший советскую власть. Токсамбаю было за что ее ненавидеть.

Когда-то личный друг ташкентского генерал-губернатора, самый первый человек на весь Джаркентский уезд, чье слово было законом для многих, он носился теперь по степи как потерявший свое лицо последний джатак.

Все отняла у Токсамбая советская власть: пастбища, скот, дома, лишила власти, почета и отдала все это бывшим безродным батракам.

«Хорошо, что хоть лисью хитрость байскую не сумела советская власть отнять у Токсамбая», — усмехнулся, еще сильнее осаживая разгоряченного коня, Чалышев. Он отлично помнил, как Токсамбай явился когда-то в ревком и объявил, что добровольно отдает большевикам для народа кровных скакунов своих, баранов, остальное имущество и хочет дожить свой век на земле предков в какой-нибудь небольшой юрте. На другой день, весело покрикивая, он пригнал к ревкому отары овец, конские косяки; и в их ржании, топоте, пыли потонул город. С улыбкой вручил бай исполкомовцам и связку ключей от амбаров. Хитрый. Знал: сам не отдаст — заберут они. Но тогда уже до последней нитки, все. А так — кое-что припрятал, кое-какие отары угнал на горные пастбища с верными людьми. Главное же, получил возможность безбоязненно жить на прежнем месте. Ему дали охранную грамоту. Он повесил ее на видном месте в юрте, которую поставил в дальнем глухом урочище Карой. И прикинулся, будто смирился и с новыми порядками, и с потерей богатства, власти. В действительности же спал и видел, как бы вернуть, да еще с лихвой, все отданное большевикам. И через тех, у кого разглядел жадную, корыстолюбивую душонку, кого давно сбил с верного пути подачками, посулами, кого развратил, дав власть над другими, сколачивал возле себя недовольных новыми порядками. Действовал он и через забитых, темных, им же запуганных за долгие годы байства батраков. Выбирал таких из них, кто отвык уже что-нибудь самостоятельно решать, думать, а только подчинялся его байской воле.

Таков был, таким и остался Токсамбай. Давно уже и крепко извилистые лисьи тропки, по которым он петлял, переплелись с путаными дорогами, по которым метался Чалышев. В случае провала обоих ждал один конец. К началу восстания Токсамбай должен был выставить (в первый же день) около полка вооруженных до зубов степных джигитов. Его имя еще значило кое-что. За ним еще шли затаившиеся, ожидающие своего часа баи помельче чем он: скотопромышленники, торгаши, крупные домовладельцы. Вот почему, когда над Токсамбаем нависла петля. Чалышев не мог не попытаться отвести ее. Она ведь и над ним нависла в этом случае.

Но стоило только Чалышеву подумать о Токсамбае, как рядом непрошено вставал Ауэзхан, вчерашний гость Токсамбая. Его Чалышев не мог терпеть. Как не мог побороть отвращения к его шелушащимся дряблым щекам, покрытым густо-багровыми пятнами. И этот без роду, без племени и без гроша в кармане писаришко ничем решительно, кроме четкого почерка, не проявивший себя, вздумал ставить условия, повышать голос.

Чалышев вспомнил, как недавно Ауэзхан вдруг заявил: «Если господин Дутов думает включить в единую неделимую Россию и Средне-Азиатскую часть империи, если он не поддержит идею о великом и независимом Казахском ханстве, то ни мой народ, ни моя партия (так и заявил, наглец, „моя партия“) его не станут поддерживать».

Пришлось тогда крепко осадить этого писаришку. Сказать ему: «Что это за „моя“ партия? Где она? Или я потерял зрение? О каком народе вы говорите? Теперь не семнадцатый год. Тогда вам еще удавалось морочить головы разным интеллигентикам, байским сынкам, муллам, и они тащили к вам кое-кого из голытьбы. А теперь это не удастся. Не та теперь голытьба. Мы ее, как вы, уговаривать выступать против большевиков и комиссаров не собираемся. Мы ее просто заставим воевать против них. Сила для того, чтобы заставить, есть. Она в Синцьзяне. Это сформированные офицерские и казачьи полки. Английские и французские пушки, аэропланы, танки. Это армии союзников, которые придут на помощь к Дутову. Вот что решит исход готовящейся великой битвы, а не ваша болтовня. И если для искоренения большевизма потребуется истребить половину населения России, оно будет истреблено. И никаких партий для этого не потребуется». — Чалышев вспомнил, как уши у Ауэз-хана наливались кровью, будто петушиные гребни, и пылали пунцовыми пятнами щеки.

От этого воспоминания на душе стало веселее. Подумалось: пока Крейз распутает дело Махмута, он, Алдажар, закончит свое — успеет поднять в уезде своих людей. От атамана уже получен приказ. «С богом», — вот все, что написал Дутов. Всего шесть букв. Значит, через шесть дней атаман выступит.

Мысли о Токсамбае и Ауэзхане прервал дробный топот. Здание ЧК было уже рядом. К нему с противоположной стороны улицы скакали трое, среди них Савва Думский. Чалышев соскочил с коня и ввел его за повод в раскрытую калитку, вслед за теми тремя.

Секретное совещание

Было два часа ночи. Махмут узнал это, когда его привели к Крейзу, и в комнате, примыкающей к кабинету председателя УЧК, он бросил взгляд на стену, где висели большие круглые часы в темном футляре.

В этой комнате за письменным столом с пузатыми точеными ножками и залитым чернилами сукном всегда сидел кто-нибудь из дежурных чекистов.

В этот раз дежурил хорошо знакомый Махмуту Байгали Косов.

Словно боясь зацепиться за Махмута взглядом, он усердно выскабливал ножом с сукна неистребимые ничем чернильные пятна и не поднимал головы.

— Баке, — обратился к нему Махмут, — увидишь отца, передай привет, пожалуйста.

— Молчать! Кто разрешил разговаривать! — Выкрикнул в спину Махмуту один из конвоиров и тревожно задышал в затылок.

Косов показал на дверь кабинета рукой, давая понять, что можно заходить.

«И этот тоже считает меня врагом», — подумал Махмут. По сердцу остро царапнула боль.

— Шагай! — подстегнул жесткий окрик конвоира.

Махмут поддернул книзу гимнастерку, на которой не было ремня, решительно потянул на себя дверную ручку и шагнул в кабинет. Глаза сразу охватили все: и широкую спину Думского, и занавески на окнах, Чалышева в наглухо застегнутом френче из легкой серовато-белой парусины, клубы табачного дыма, сгрудившиеся над ламповым стеклом, склонившегося над бумагами Крейза и поблескивающую в его руках лупу.

— Рестованный Ходжамьяров доставлен по вашему приказанию, — отчеканил из-за спины Махмута конвоир, зашедший с ним в кабинет (второй остался за дверями), и, секунду помолчав, добавил: — привел рестованного Петров.

Крейз отшвырнул на край стола лупу, выпрямился, поглядел на Махмута исподлобья, как никогда не глядел раньше, и отрывисто спросил:

— Почему настоял не отправлять задержанных с оружием в чека?

— Хотел быстрее узнать, откуда взяли винтовки, кому везли.

— Только тебе они это сказали бы? — едко усмехнулся Крейз.

Махмут опустил голову.

— Ну, узнал кому везли? — последовал новый вопрос.

— Нет.

— А от кого везли?

— Узнал. От Дутова винтовки.

— Кто тебе сказал это?

— Кабир.

— Какой же тогда был смысл убегать Кабиру, если он дал показания?

— Не знаю.

— А с дочерью Токсамбая ты как связался?

Махмут тяжело посмотрел на Крейза и не ответил.

— Сам видел бая?

— Нет, Айслу сказала, что он ночует в доме на скотном дворе.

— И про гостей она сказала?

— Она.

— А может, и Айслу никакой там не было?

Допрос продолжался долго.

И все время Чалышев сидел, откинувшись на спинку кресла, разглаживал ладонью морщинки на сукне стола. Ни одного вопроса он пока Махмуту не задал.

Думский воевал с поминутно гаснущей трубкой, сердито сопел и иногда исчезал за густым облаком сизого табачного дыма, который отгребал ладонью к окну, хотя оно было наглухо закрыто.

— Что ты сказал Чалышеву после того, как первый раз допросил Кабира?

Махмут через силу поднял глаза на Крейза и, помешкав, ответил:

— Сказал, если допрошу Кабира еще раз, все о винтовках узнаю. И Алдажар тогда уступил.

— Советовал оставить возле арестованных одного дежурного милиционера?

— Так ведь…

Махмут вдруг понял, как все складывается против него. Что и он, будь на месте председателя чека или Алдажара, мог… И уже не в состоянии справиться с волнением, он шагнул ближе к столу, прижал к груди руки и заговорил торопливо, взахлеб:

— Все равно, не думайте. Я же не враг. Не предатель, Кого угодно спросите. Может, сам попал в западню, не так сделал как надо. Только я не враг советской власти, — голос у него задрожал и осекся.

— Да ты закури, Маке, закури, — протянул Думский кисет, — бумажка-то имеется?

— Есть, есть, — благодарно улыбнулся Савве Махмут и стал торопливо сворачивать цигарку.

Неожиданно, будто кто вытолкнул его, поднялся Чалышев.

— Ты на даче у Да У-тая уходил с террасы?

— Уходил.

— Зачем?

— Товарищ Думский посылал.

— А с кем ты тогда разговаривал в кустах?

Махмут вздрогнул, уже свернутая цигарка порвалась, махорка из нее высыпалась. Нелепость нового обвинения ошеломила, сбила с толку.

— В кустах? — побледнел Махмут.

— Да, в кустах. Чего затрясся?

— Ни с кем не говорил. Прибежал на террасу, ему, — показал Махмут на Думского, — сказал, что солдата с офицером видел в кустах.

— Врешь, брось притворяться! Нам все известно, — меняясь в лице, выкрикнул Чалышев и повернулся к Крейзу. — Вину с себя не снимаю за то, что уговорил меня Ходжамьяров. До сих пор не могу понять, как это ему удалось и как я поддался на его провокацию, — недоумевающе развел он руки.

— Да, промахнулся ты, Чалышев, основательно промахнулся. И мы с тебя за это спросим, — в голосе у Крейза зазвучали металлические нотки.

— Спрашивайте, — воодушевился Чалышев. — Сознаюсь, проглядел байского прислужника. Не думал, что за юбку продаст нас всех. Мне, который из петли его вытащил, такой смертельный удар нанесет, — и Чалышев закрыл глаза, как если бы действительно получил этот удар. — Правильно говорит наш степной народ, — после того как открыл глаза, понизил Чалышев доверительно голос, — если выкормишь тощую корову, рот и нос будут в сале, а если выкормишь дурного человека, они будут в крови. Я вырываю жалость к тому, кого спас. Когда его осудит трибунал, попрошу, чтобы мне разрешили расстрелять этого предателя. Я уверен, он это сорвал операцию с атаманом. Он предупредил Дутова.

Махмут отшатнулся и обвел диким взглядом комнату. Под Думским глухо заскрипел стул. Савва повернулся всем корпусом к Чалышеву, удивленно посмотрел на него и медленно вытянул изо рта трубку.

Чалышев перехватил этот взгляд, понял, что переборщил, но отступать было уже поздно. И он поэтому выдержал взгляд Саввы, не отвел от него свой.

А тот уже засопел непримиримо, повел короткой шеей и опустил на стол кулачище:

— Да ты чего несешь? Да я хоть перед ста трибуналами за Ходжамьярова голову прозакладываю. Так вот, — и Савва шлепнул по колену ладонью, припечатывая сказанное.

— Не особенно разбрасывайся, Савва, головой. Она самому тебе пригодится, — усмехнулся Крейз, отчужденно посмотрел на своего заместителя через лупу. — У тебя ведь тоже рыльце в пушку. Однопалый и его дружки не без твоей помощи скрылись.

— То есть? — не понял Савва, и трубка у него перекочевала в карман.

— Не надо было поручать милиции облаву на Токсамбая, тогда возле арестованных не остался бы один дежурный.

Чалышев скромно кашлянул.

— Так зуб же проклятущий, — запунцовел, начиная со лба и до шеи, Думский. — Но все равно. За это сполна готов нести ответ.

Крейз убрал в стол лупу.

— Ну, хватит, — объявил он твердо. — Ходжамьяров, видно, нам больше того, что сказал, не скажет. Будем оформлять материал в трибунал. За все, что случилось по его вине, нашего брата к стенке ставят.

— А я не согласный с таким решением, — вскипел Думский и защелкал зажигалкой, забыв, что трубка все еще в кармане.

— Можешь писать о своем несогласии, — резко ответил Крейз и, ткнув в сторону Махмута лупой, приказал конвоиру:

— Увести.

Когда за Махмутом закрылась дверь, Крейз пытливо взглянул на Чалышева и спросил его:

— А тебе не приходила мысль, что в той давнишней истории с Ходжамьяровым, когда Сидоров собрался вздернуть его на воротах, далеко не все гладко?

У Чалышева сразу пересохло в горле. «Что имеет в виду Крейз?.. Не подвох ли скрыт за этим вопросом?» — Он отшатнулся и впервые за все время разговора взглянул в упор, в самые зрачки председателю ЧК. Встретив доброжелательный ответный взгляд, успокаиваясь, решил: «Нет, никакого подвоха…. Когда хотят уличить в чем-либо, так не смотрят», — и расцепил пальцы. Он, оказывается, так крепко их сжал, что побелели ногти.

— Разве не проще было Сидорову, — продолжал Крейз, — пристрелить Ходжамьярова, как пристрелил он Прохора Савчука и Гаврилу Кочина? Ведь бой же тогда шел, и вдруг сооружают виселицу?

— А разве насчет виселицы есть основания думать…

— Какие уж там основания, — отмахнулся Крейз, — по теперешним делам Ходжамьярова о прошлом начинаю судить.

Чалышев оживился.

— Все может быть, — сказал он после короткого раздумья. — И если откровенно, то такая мысля у меня возникала как-то. Даже не раз. Но доказательства? — раскинул он в стороны руки. — Сейчас же, после ваших слов, начинаю думать, что виселица — действительно провокация. Чистейшая провокация!

Крейз насупился, сердито сунул в стоп лупу, поднялся и резко сказал:

— Хватит. Идите отдыхать.

Перемена в настроении Крейза встревожила Чалышева, но он не мог понять, чему ее приписать.

Крейз же, как только остался один, обошел вначале все окна, постоял у каждого, словно сравнивал, в каком гуще ночная темнота, где она плотнее прильнула к стеклам, и вернулся к столу.

— Так, так, — ворчал он, кривя губы, — значит, уже думал, и не раз, что история с виселицей чистейшая провокация!.. Только доказательств не было?.. Ну и ловок ты, оказывается!

Сегодняшнее поведение Чалышева бесило. Возможно, потому, что все было против Ходжамьярова. Все, и ни крупицы в его пользу.

Между тем Крейз знал Ходжамьярова не первый день. Да и чутье подсказывало, что Ходжамьяров не предатель.

— Не бывает никогда, чтобы все против, — рассуждал Крейз. — Вернее, бывает, когда факты специально подтасовывают. «Ну, а если они на самом деле подобраны?..»

Эта мысль не показалась столь уж неожиданной. Тогда кем? С какой целью? И почему Чалышев (это было явно заметно) топил Ходжамьярова, будто тот мешал ему в чем-то. Но в чем? Не ревность ли здесь играет роль? Не из-за Айслу ли между ними пробежала черная кошка?

Крейз поколачивал слегка кончиками полусогнутых пальцев по столу и думал, что даже в этом случае Чалышев показал себя с новой, неизвестной до этого стороны, раскрыл мелкую свою душу. Надо же заявить: «Буду просить трибунал, чтобы лично мне разрешили расстрелять предателя». Не рано ли?

И все же во многом надо было еще разобраться. После того как Думский, побывав на скотном дворе, доложил, что там «ничьим духом не пахло», Крейз не сомневался: ночевка Токсамбая была приманкой. Она потребовалась, чтобы отвлечь милиционеров и освободить однопалого с его друзьями.

Но кто первым пустил слух о Токсамбае… Махмут не отрицает, что это сделал он. Предположим, его спровоцировали, обманули. Кто обманул? А если Чалышев… Тогда зачем ему потребовалось бежать к Думскому и сообщать о сборище на скотном дворе… Ведь Савва мог быстренько собрать сотрудников чека и провести облаву сам. В этом случае возле арестованных не остался бы только один… И опять все говорило не в пользу Ходжамьярова. Но в то, что он предатель, Крейз как раз и не верил, не мог поверить. И если бы его спросить, откуда такая убежденность, чем она подкрепляется, он не смог бы ответить на этот вопрос.

Разве могут являться стоящими аргументами то, как вел себя на допросе Махмут, его неподдельное возмущение выдвинутыми обвинениями, тем, каково было выражение его глаз, лица, отношение к Чалышеву, хотя тот явно топил его.

«Я попрошу у трибунала разрешения лично расстрелять предателя… Я вырываю из сердца жалость…».

— Тьфу, — с остервенением сплюнул Крейз. Тон, каким было все это сказано, неискренность его не выходили из головы. И уже в который раз прослеживает мысленно председатель ЧК все поведение и всю работу начальника милиции за то время, что знает его, сталкивается с ним. И ничего, что заставило бы насторожиться, не находит. «А то что он из бывших?.. А если Ходжамьяров…»

Крейз порывисто встал и вышел из кабинета. В приемкой, увидев его, вскочил и вытянулся по швам задремавший было за столом Байгали.

— Всего хорошего, товарищ начальник. Уходите?

— Ухожу. Но прежде вызови ко мне Шиназу.

Косов побежал выполнять распоряжение.

А немного погодя в приемной уже стоял с заспанным лицом начальник тюрьмы Шиназа Нургожаев и тревожно спрашивал:

— Сам звал? Не знаешь зачем?

— Они скажет. Заходи.

— А он у вас когда спит?

— Заходи, заходи. Ждет же.

Шиназа бочком протолкнулся в кабинет.

— Садись, Шиназа, — указал ему на стул Крейз.

— Спасибо, начальник. Ноги грязные, стоять буду.

— Садись. У тебя в какой камере Ходжамьяров сидит?

— Уй, крепкая камера, не убежит, не бойся. Пятая камера, знаешь?

— Знаю. Вот что, Шиназа. Это опасный человек. Дружки могут попытаться освободить его. А в крайнем случае и отравить, чтобы других не выдал. Понял?

— Понял, начальник. Шиназа не первый день тюрьмой командует.

— Хорошо. Поэтому никаких передач ни Ходжамьярову, ни от него. Только когда я разрешу.

— Понял, начальник. Не будет передач.

Поговорив еще немного с Шиназой, Крейз отпустил его. Сам он ушел из ЧК, когда в окно заглянул рассвет. Был в это утро рассвет веселым и слепящим. Такими утрами обычно и обливаются обильными росами, словно слезами, степные травы, сверкая при восходах солнца удивительно сочной яркостью.

Горе старой Магрипы

Еще с того вечера, когда увидела впервые возле дувала сына рядом с приемной дочерью Токсамбая, старая Магрипа не могла побороть возникшую в душе тревогу. Материнское сердце подсказывало: быть беде, быть беде. А сердце умеет иногда смотреть далеко вперед.

Не ждала ничего хорошего Магрипа для своей семьи от Токсамбая и от его родичей. Она была твердо убеждена в этом. И поэтому не понимала Ходжамьяра: как он мог спокойно вспоминать о годах, когда батрачил на бая, и даже посмеиваться при этом. Потому, видно, — думала Магрипа, — что не он рожал тех четверых сыновей, которые раньше Махмута появлялись на свет и умирали, прожив всего по году или два в дырявой заплатанной юрте. Другой они с Ходжамьяром заработать не могли, как ни старались. Сыновья умирали, а она считала, виноваты в этом холодные зимние ветры, морозы да всемогущий аллах. Только позже, когда вырос Махмут, стал таким, как сейчас, когда он подружился с большевиками, привел их в степь, — в чем Магрипа тоже была твердо убеждена, — и стал рассказывать о совсем другой жизни, когда эта жизнь, наконец, пришла, только тогда Магрипа поняла, кто был виновником гибели ее сыновей. Токсамбай и такие, как он, были виноваты в их гибели. А разве может сердце матери, сколько бы лет ни прошло, согласиться со смертью детей, смириться, перестать ненавидеть тех, кто их погубил? Поэтому другую девушку, не из юрты Токсамбая, хотела Магрипа видеть женой Махмута. Это Ходжамьяру все равно, кого приведет в дом сын. Таким уж родился Ходжамьяр. Из него, как из теста, можно лепить, что захочешь. Сказала ему как-то: возьми плетку, постегай Махмута, запрети за токсамбаевской девкой бегать, — так он в ответ сказал: — Сын, воспитанный отцом, будет делать стрелы, а воспитанный матерью — кроить халаты. Махмута я воспитал. Он сильный. У плетки же два конца. — Совсем, видно, выжил на старости из ума Ходжамьяр, забывать стал, что хороший жеребенок идет за хорошей лошадью, а за жеребенком идет только плохая лошадь.

Послушал бы Ходжамьяр, отбил от Токсамбая Махмута, может, и не посадил его в тюрьму самый главный начальник Крейз.

Давно ли этот Крейз в гости приходил к Ходжамьяру, кумыс с ним пил, плов с ним и Махмутом из одного блюда кушал…

В тюрьме Махмут. Горе свалило Магрипу. Она слегла. Ходжамьяр ей мокрые полотенца на голову прикладывает; ногу, которая почему-то отнялась вдруг и ни согнуться, ни разогнуться не хочет, лечит. Да не помогают ей лекарства. Вот если бы сына из тюрьмы выпустили, нога сразу бы стала здоровой.

А лекарства надо у докторши попросить. Она лучше знает, какие надо лекарства. Магрипа лежит, думает. В дом вползают сумерки. В комнате докторши слышны шаги. Там передвигают что-то. Это докторша в дорогу собирается. На курсы в другой кишлак уезжает. Верный называется этот кишлак. Говорят, он в три раза больше Джаркента. Даже не верится, что такой кишлак может быть где-нибудь. Непонятно также Магрипе, почему едет туда докторша. Говорит, учиться. А зачем ей учиться? Она и так ученая, вон как хорошо лечит. Может, опять не уедет? Раньше как у ней получалось: соберется вот так же, а курсы, на которые ехать, присылают письмо: подождать надо, отложили учение. Докторша повздыхает и повесит свои три платья назад за дверь под простыню. А сама рада. Это из-за Алеке, она не хочет расставаться с ним надолго.

Магрипа прислушивается: Алеке разговаривает. Пришел помогать докторше собраться в дорогу. А мысли от Алеке снова возвращаются к Махмуту.

«Что он сделал? За что сидит в тюрьме?» Сколько ни расспрашивала Ходжамьяра, — не говорит. Жует губами, как непоеная лошадь, и молчит. Накричала на него, и он ушел в сад. Опять возле яблонь бродит.

Ходжамьяр действительно бродил по двору, не зная, куда себя деть. Потом стал снимать с дерева самые спелые крупные яблоки и осторожно, чтобы не помять, укладывать их рядами в большую, похожую на сундук корзину.

«Таких она и в Верном не сразу найдет. Как на подбор — одно к одному», — думал старик и прежде, чем положить яблоко в корзину, бережно вытирал его рукавом. Он был также доволен, что догадался рассердиться и под этим предлогом уйти от Магрипы. А то могла еще заметить, что тоже думает все время о Махмуте. Пусть не видит, как у него тяжело на душе. Он-то не может, как она, лечь и охать.

Ходжамьяр перетащил корзину на террасу. С нее был виден стоящий через дорогу дом. Он угасал вместе с надвигающейся темнотой. В этом доме жил председатель ЧК Крейз. Захотелось пойти к нему, поговорить о сыне. У кого хочет может Крейз спросить про Махмута. Любой скажет, нельзя его в тюрьме держать, неправильно. Занятый этими мыслями, старик не расслышал, как на террасу поднялся Чалышев. Заметил, когда тот уже открывал дверь в комнату к докторше, и не стал его окликать.

А Чалышев, дружески пожав руку Сиверцеву, объявил, что явился проводить Машу, и вытянул из кармана бутылку наливки, потребовал рюмки, чтобы пропустить «по одной» за счастливую дорогу.

Рюмок не нашлось, наливку разлили по пиалушкам.

— За то, чтобы все было хорошо, — объявил Чалышев и, похлопав по плечу Сиверцева, добавил: — Эх, проглядел я Марию Федоровну. Простить себе не могу. А ты вот приметил ее. Ловко обскакал меня, дружище. Ну что ж, владей ее сердцем, владей.

Маша счастливо смеялась, но когда ловила на себе взгляд Чалышева, то зябко поводила плечами. Ей хотелось отвернуться.

— Когда в путь?

— С минуты на минуту.

— Так ты твердо решил проводить Машу?

— Да. Провожу до Лесновки и назад. Начальство разрешило на два дня отлучиться.

— Савва или Крейз?

— Считай, оба.

— А когда свадьба?

— Как только Маша с курсов вернется.

— Надеюсь, пригласите?

— Обязательно, — в порыве душевной щедрости Сиверцев подался к Чалышеву, коснулся его плечом.

— По какой дороге поедете?

— На Карой, по верхней. Оттуда на Малый перевал.

— Правильно. Самая короткая дорога. Но не опасно ли через перевал? Банды в тех местах шныряют. Может, охрану дать?

— Зачем? Я ведь не с пустыми руками еду. И у Маши оружие есть. Потом за кучера у нас Мамаханов. А это стрелок что надо. У него винтовка и пара гранат всегда найдется, — отклонил Сиверцев предложение Чалышева, поблагодарив его взглядом.

— Тогда бояться нечего, — усмехнулся начальник милиции, посидел немного еще, позубоскалил насчет свадьбы, заставив Машу покраснеть, попрощался и ушел.

А к дому Ходжамьяра вскоре подкатил Мамаханов. Он правил парой поджарых коней, впряженных в легкий ходок на железных осях.

— Эй, ехать будем или не будем? — звонко, на всю улицу прокричал Мамаханов, плечистый, добродушный человек, любивший дальние дороги. — Эгей, — эхо его голоса зацепилось за высокие тополя, выстроившиеся вдоль арыков. Они словно ответили на веселый окрик шелестом листвы, качнулись кроной и замерли. Городок уже спал, спала, потягиваясь, в чутком первом сне и захлестнувшая его со всех сторон степная земля. По ней, едва касаясь трав, полз зачинавшийся где-то далеко ночной ветерок, перевитый легким туманцем, и стлался по улицам.

Дорога

Пофыркивали лошади. Мягко пощелкивали окованные железными шинами колеса, хорошо смазанные чистым паровым дегтем. Маша и Алексей сидели в ходке, тесно прижавшись. Для них эта первая ночь в пути была соткана из тепла и света.

— Спать хочешь?

— Нет. Что ты, Алеша. Не хочу.

И все же Маша заснула с каким-то радостным чувством. От этого чувства она и просыпалась после несколько раз, глядела на звезды и засыпала опять, опираясь на плечо Алексея. Задремал перед рассветом и Сиверцев. Когда рядом, у самого уха, хлопнул выстрел и он попытался вскочить, было уже поздно. На него навалились двое и скрутили арканом по рукам и ногам. Третий вязал Машу. Возле ходка в траве лежал ничком Мамаханов. На спине у него расплывалось темное пятно.

Огромный, как глыба, казах, в надвинутой по самые брови облезлой шапке, взмахнув наганом, приказал:

— В телегу этих двоих.

И опять над головами покачивалось небо с поблекшими от накатывающегося рассвета звездами. Опять пощелкивали смазанные паровым чистым дегтем колеса. Но лошадьми теперь правил не Мамаханов, оставшийся лежать у дороги, а крепкий бородач перепоясанный крест-накрест патронными лентами.

Мертвые молчат

Светало. Яснели, откатываясь в стороны, дали. Саттар гнал иноходца к Черной согре, где должен был встретиться с Умекеновым и Айташевым. Их в ночь облавы на Токсамбая Чалышев представил Махмуту как уполномоченных по Джавалийской волости, когда тот неожиданно явился к нему в кабинет.

С Умекеновьш и Айташевым у согры Саттара будет ждать еще один человек — Степан Удодов, бывший семиреченский кулак. Вчетвером они должны будут обогнуть согру, проскочить перевал и за ним нагнать подводу, на которой Мамаханов везет Сиверцева с докторшей. Как только нагонят, объявят, что по распоряжению Крейза их прислал Чалышев сопровождать телегу до места. А то стало известно только что о новой банде, рыскавшей неподалеку.

Сиверцев, конечно, поинтересуется, что за народ с Саттаром. Он ни одного из троих раньше не встречал.

Ему надо будет сказать: приезжали к Крейзу по секретному делу из Джавалийска. Сейчас возвращаются назад. Вот попутно и поручил им председатель ЧК поохранять подводу. А затем, улучив подходящий момент, Саттар пулей в затылок должен будет свалить Мамаханова. Его надо бить наверняка, потому что, если он успеет схватить винтовку, то беды не миновать. Это такой стрелок, каких всю волость обойти — не сыщешь. Как только грохот выстрел, Умекенов с Айташевым хватают и вяжут Сиверцева, не дав ему опомниться, Удодов — докторшу. После этого их обоих надо будет отвезти на стойбище Токсамбая. Чалышев передал для Токсамбая письмо.

Вспомнив о нем, Саттар обеспокоенно обшарил рукой очкур штанов и успокоился. Письмо было на месте. Иноходец бежал резво, у него, поигрывая, урчала селезенка. Вокруг шумели травы. В этом году выпало много дождей. Выпали они ко времени, и поэтому травы вымахали по пояс. Они разлились, как море. Когда из-за горизонта брызнуло солнце, внимание Саттара привлекла воронья стая, носившаяся в стороне, у одного из горных прилавков.

«Что там может быть?» — подумал Куанышпаев. Приподнялся на стременах и заметил, как тропу, по которой он гнал иноходца, пересекли следы. Пригляделся к ним и определил, что совсем недавно здесь прошел небольшой отряд. Кое-где еще не поднялась примятая конями трава. В отряде было шесть всадников. Седьмой конь шел налегке. И это тоже определил без труда Саттар.

Выхватив карабин и передернув затвор, он осторожно двинулся по следам. Решил все же узнать, над чем кружит воронье. И когда спустился в небольшой ложок, неожиданно наткнулся на лежавшего в утоптанной зелени человека. Соскочил с коня, наклонился над ним и уже не мог отвести взгляда от его продолговатого, искаженного гримасой боли лица, от седого клока в густых и черных, как сажа, волосах, от лохматых бровей, коротких, похожих на пучки.

«Кабир, друг! — узнал Саттар убитого. — Кто же это так истерзал тебя, язык вырвал… Кто?» — А сам уже знал, вернее догадывался, кто это сделал.

Ведь в разговоре Алдажар Чалышев и Махмут Ходжамьяров упоминали про Юлдашева, захваченного с винтовками. Но мало ли Юлдашевых на белом свете? Ему тогда и в голову не пришло почему-то, что захваченный вместе с однопалым Оспаном уйгур и есть Кабир.

Значит, это однопалый пробежал здесь и оставил за собой кровавый след.

Всем существом Саттара овладело острое желание влепить однопалому пулю в сердце за то, что он убил Кабира. Или вот так же вырвать ему его змеиный язык.

А солнце ползло и ползло на кручу неба. Оно уже лизнуло жарким полымем степь, сглотнуло с густых трав всю росу, и травы ответили на это звоном кузнечиков, писком мошкары, пением жаворонков.

Саттар слышал, как заливаются в бездонной голубизне трепетные комочки, ощущал идущий от нагретой земли тугой жар, но согреться, унять озноб никак не мог. И все старательнее запахивал, подтыкал под себя полы полушубка, накинутого на него Кабиром поверх рваного одеяла. В юрте за ночь выстыло так, что стучали зубы. У ее полога тускло поблескивал снег. За юртой бесновался и крепчал буран. Его рев раскалывал голову, и она болела невыносимо и остро. Ломило ноги, руки. Страшная болезнь пришла внезапно и свалила Саттара. Тиф пришел, сыпняк — так зовут в народе эту болезнь. И когда она приходит, ничего не остается другого, кроме как умереть. И Саттар наверняка бы умер тогда. Но он лежал в тифу не один. Рядом был Кабир, сжигаемый этой же болезнью. Ползком добирался Кабир до очага, разжигал в нем огонь, грел воду и поил его, Саттара, кипятком, заваркой из трав, укрывал своим полушубком, а после долго отлеживался в углу, набираясь сил. Но как только приходил в себя, опять полз к очагу.

Три года до этого жил Саттар с Кабиром под одной крышей, одни и те же отары Оспана Итпаева пас, из одного казана ел.

И все, что было пережито с Кабиром, вспомнилось вдруг, вошло в самое сердце, не оставив там места ничему другому. И тихие вечера, повитые горьковатым дымом костра, вспомнились, и неторопливые беседы, которые вел с другом. Побрехивание собак и ночные шорохи, тюльпаны, от которых горела степь, будто подожженная вся разом.

А сейчас Кабир мертвый, раскинув руки, лежит в траве. У него отрезан язык, выколоты глаза. Однопалого работа.

Тяжело, с усилием провел Саттар по лицу ладонью, шагнул трудно к коню, расседлал его, стреножил и долго ходил, искал, выбирая небольшое местечко в огромной степи. Когда нашел его, стал рыть могилу. Без лопаты это сделать было нелегко. В ход пошли нож, солдатская манерка и даже завалявшийся в сумах обломок подковы. Иногда, выгребая землю, Саттар думал о тех, кто ждет его возле согры. Но бросить, не похоронить друга он уже не мог.

К обеду могила была вырыта как положено, с нишей в боку. Вытерев мокрую шею подолом прилипшей к костлявым плечам потемневшей от пота рубахи, Саттар опустил Кабира в яму, уложил в нише головой на запад, вылез наверх, сгреб ногами в могилу землю, прихлопал ладонями образовавшийся холмик, подравнял его, сходил к горному прилавку, притащил оттуда небольшой камень, водрузил у изголовья Кабира и решил прочесть молитву над его прахом. Когда уже опустился на колени, с ужасом обнаружил, что не знает, какую молитву полагается читать над умершим. Да и вообще ни одной из молитв, оказывается, он не знает целиком. Как ни напрягал память Саттар, как ни мучился, кроме отдельных, не связанных между собой слов, ничего вспомнить не мог.

«Не молитву, так хоть просьбу выскажу», — подумал Саттар и зашептал:

— Ва, расул-алла, всемогущий повелитель, возьми душу бедного Кабира к себе, — при этом он широко открывал рот и глядел вверх: — А все же ты плохо сделал, алла, что не помог Кабиру, не ударил молнией однопалого Оспана. Хороший был человек Кабир, хоть и не казах, а уйгур. Очень хороший. А ты не помог, — ожесточась, Саттар заговорил громче, лицо у него сделалось злым, колючим. Он даже замахал над головой кулаками, выкрикивая угрозы и проклятия. Только когда отвел душу как следует, поднялся, отряхнулся, поймал коня, заседлал и неторопливой иноходью погнал его дальше.

Через некоторое время в глухом распадке увидел за невысокой, сложенной из сырца стеной крыши построек и рядом несколько юрт.

Стойбище Токсамбая

С трудом раскрыла Айслу глаза и все вспомнила. В крыше сарая зияла дыра. Виднелось небо. Лучи света плотным косым пучком падали на деревянный остов старой седелки, лежавшей на земле, на обломок сопревшего хомута и на висевшее над ним серое облачко.

Айслу вгляделась в облачко. Это были тучи блох. Значит, она заперта в какой-то заброшенной конюшне. На Карое таких конюшен нет. Куда же привез в таком случае ее отец? Что он теперь с ней сделает?

Тихо постанывая от острой боли в боку, пересиливая головокружение, Айслу доползла до двери и приникла к щели. Но щель совсем крохотная, в нее виден только сложенный из сырца высокий дувал. Он рядом, в нескольких шагах. Айслу поползла вдоль стены и попыталась дотянуться до небольшого окна с выбитыми шинками, но оно было высоко. Ниже окна внутрь высунулся наполовину саманный кирпич. Айслу, стиснув зубы, стала его расшатывать, и, когда выбилась из сил и решила, что ничего не получится из ее затеи, кирпич зашатался. Она вытащила его и приникла к дыре. Большой двор, уходивший в стороны, кишмя кишел вооруженными людьми. Одни из них сидели у костров и что-то варили, другие сбились в кучи, разговаривали, смеялись. Были здесь казахи и уйгуры, дунгане и русские. Даже китайцы были. Эти держались особняком. Вдоль забора привязаны заседланные кони. Посредине двора на каком-то возвышении стоял отец. На нем поверх легкого халата офицерский ремень с большим деревянным корытом на боку. Айслу знала, что это револьвер и называется он маузер. Рядом с отцом Салов. Купец тоже нацепил на себя маузер, и от этого еще ниже опустилось его кривое плечо.

Отец, видимо, собрался говорить и поднял руку. Сидевшие у костров повернули в его сторону головы. В это время во дворе показался верховой. Айслу сразу узнала его. Это был работающий вместе с Махмутом милиционер Саттар Куанышпаев.

Сердце у Айслу тоскливо сжалось.

«И этот здесь… А если он что-нибудь сделал с Махмутом? Вдруг застрелил?»

Куанышпаев слез с коня и протянул отцу бумагу. Отец стал ее читать, и у него поползли кверху брови. А все, кто находились во дворе, привлеченные появлением нового человека, потянулись к возвышению и загородили Саттара. Теперь Айслу видела только их спины и стоявшего на возвышении отца. Когда брови у него доползли до кромки лба, он наклонился и спросил отрывисто, зло:

— Почему поздно привез письмо князя?

Что ответил Куанышпаев, Айслу не расслышала.

— Князь велит к вечеру брать Лесновку, а ты бумагу только к вечеру привез. У тебя что, конь захромал? Не вижу. Не на хромом приехал, — развел отец руки.

— Друга убили. Могилу копал ему. Хороший был друг, — услышала Айслу.

— Кто велел это делать? — выкрикнул отец. — Ты не джигит, тебя, как собаку, надо плеткой отстегать, стрелять тебя надо, — закричал он еще сильнее и схватился за коробку на боку.

Окружившие возвышение люди шарахнулись по сторонам, и Айслу снова увидела Саттара. Он, дико сверкнув глазами, тоже схватился за бок, где висел револьвер, и, задыхаясь от обиды, закричал:

— Почему собакой зовешь? Ты князя спрашивал, плохой или неплохой джигит Саттар?

И неизвестно, чем бы могла закончиться эта сцена, если бы во дворе не появилась новая группа вооруженных всадников и запряженная парой взмыленных гнедых коней телега.

Телегой правил перепоясанный от плеча к плечу патронными лентами бородатый мужик с выгоревшим белым чубом, торчащим из-под казацкой форменной фуражки с неизносимым околышем. В телеге связанные веревками сидели двое. Их тоже Айслу узнала сразу: и докторшу Машу, и Алеке — так всегда называл Махмут этого русского парня.

И еще тоскливее защемило у Айслу сердце.

А во дворе уже творилось невообразимое:

— Эй, чеку схватили.

— Ггы, большевиков поймали!

— Удавить их надо.

— Стрелять чеку!

— Девку тоже надо.

— Сначала мне девку дай, — неслись выкрики.

Телегу окружили. Айслу приметила, как Саттар, сгорбившись, будто боясь, встретиться взглядом с Алеке и докторшей, отжался в сторонку. А сопровождавший телегу огромный, как копна, казах, неторопливо слез с лошади, подошел к отцу, взял почтительно его руку обеими своими руками, пожал и громко, чтобы все слышали, сказал:

— Справедливо кричите, джигиты, что давить надо проклятых большевиков.

Одобрительный гул пронесся по двору.

Казах поднял руку:

— Да только Алдаке, князь наш, велел доставить этих двоих к уважаемому Токсеке живыми. Токсеке тоже должен их живыми держать, пока они князю не понадобятся.

— Зачем они ему?

— Чего делать с ними собирается?

— Ему лучше знать, — усмехнулся казах. — Призывать на молитву — дело муллы, — и, вздернув плечи, он захохотал.

Засмеялся и отец. Блеснули его ровные и белые, как козье молоко, зубы. Он поднял руки. Но шум еще долго не стихал.

— Может, одна девка ему нужна? А чеку отдавай нам.

— Может, у девки в брюхе парнишка, сделанный Алдаке, сидит?

— Может.

— Давай нам, Токса, большевика!.. Чеку нам давай!

Толпа придвинулась к телеге, замелькали в воздухе кулаки, закачались головы, спины. А отец все стоял со вскинутыми руками и все улыбался. Брови у него ползли и ползли кверху.

Обычно на отцовскую улыбку сердце Айслу всегда отвечало радостным толчком. А сейчас эта улыбка казалась очень страшной, как змеиное жало, струилась она по его губам. А сам отец тоже страшный, чужой. Он нисколько не лучше тех, кто окружил его и собирается растерзать докторшу и русского Алексея, друга Махмута. Он как зверь.

Раньше об отце Айслу так не думала никогда. Она с трудом держалась на ногах. Бок ныл все сильнее. Его будто рвали на куски. Ныла и поясница, низ живота. Это оттого, что отец вгорячах пинал куда попало и несколько раз пнул в бок.

Чтобы не упасть, Айслу ухватилась руками за стену. Но нестерпимая боль пронзила ей тело и кинула на землю. А за стеной продолжали нарастать крики. Как только боль утихла немного, Айслу поднялась и опять приникла к дыре в стене. Казах, который привел телегу и говорил, что князю лучше знать, зачем ему нужны девка и чекист, размахивал руками и кричал, показывая на Куанышпаева:

— Он почему не помогал нам телегу брать? Ты его спроси, Токсеке. Спроси. Испугался, может? Мы втроем хватали чеку. Там Мамаханов был. Он едва не успел меня застрелить. Почему он так научился не слушать князя? Князь велел помогать нам.

Отец размахнулся и ударил Куанышпаева в лицо. Тот пошатнулся, но устоял. Хотел опять схватить револьвер, но не схватил. Отец замахнулся еще, но тоже опустил почему-то руку.

— Если опять так сделаешь, — бросил он обе брови кверху, — на аркане к хвосту коня привяжу. И пока не сдохнешь… — не договорив, он отвернулся от Куанышпаева и подал знак.

Бородач, стоявший возле телеги, и еще один русский мужик схватили друга Махмута, подтащили к возвышению и, придерживая за связанные руки, поставили перед отцом. Но тут вперед высунулся Салов и стал молча тыкать связанного кулаками в лицо. Ткнет и отскочит, ткнет и снова назад. А на лице друга Махмута от этих тычков все больше багровело кровоподтеков. Сам он, не опуская головы, смотрел на Салова в упор. И купец истошно закричал вдруг:

— Всех вас в бараний рог скрутим, христопродавцев. Всех, — он подался кривым плечом вперед и дергал нервно шеей. Видно, не мог выдержать пристального взгляда Махмутова друга и все торопливее стукал его короткими тычками. — Всех изведем. Всех. Кончилось ваше царство. Вон сила какая народу поднялась супротив вас, большевиков.

— Врешь, контра! Врешь, буржуй недобитый, — прозвучал неожиданно звонкий молодой голос. Айслу приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть. Это говорит друг Махмута Алеке. — Не народ, а бандиты поднялись против народа. Но он раздавит вас, как блох. Пикнуть не успеете…

— Мы банда? — Салов задохнулся и схватился за кобуру. Но кто-то из стоявших около возвышения опередил его и ударил по голове друга Махмута. Он упал, к нему бросилось несколько человек еще, но отец поднял руки:

— Стой, джигиты! — закричал он. — Не слышали разве, как эта красная падаль нужна нашему Алдажару? Тащите его и девку под замок. Некогда возиться с ними. Выступать нам надо. Я поведу вас на Лесновку. Там мы ни одного большевика в живых не оставим.

— С богом! — закричал вслед за отцом и Салов.

Айслу, не отрываясь, смотрела, как четверо волоком тащили к сараю, примыкавшему торцом к конюшне, где она находилась, русского Алеке, а двое других подталкивали в спину докторшу.

— Девку не туда. В конюшню ее, — приказал отец.

Больше Айслу разглядеть ничего не могла. Чья-то спина заслонила дыру. Вслед загремел засов, открылась дверь — и докторша, ойкнув от сильного толчка, с размаху упала на лежащий посредине конюшни хомут. Какое-то время она оставалась неподвижной, будто умерла сразу. Затем подняла голову и спросила испуганно:

— Кто здесь?

— Я здесь.

— Да кто ты?

— Айслу.

— Айслу?

— Отец меня запер. Он ногами меня топтал из-за Махмута. Печенку, думаю, мне отбил совсем, — Айслу заплакала. Новый приступ боли перехватил ей дыхание. В уголках губ Айслу вскипали кровавые пузырьки.

— Ложись, ложись, Айслу, — подползла к ней Маша.

А двор тем временем опустел. Токсамбай вывел людей за дувал, на покатый холм, поросший визилем, кашкой и морковником.

— Стройся! — подал он команду.

Отряд построился. Только Саттар не мог никак выравнять своего иноходца, который, закусив удила, ломал ряд, то сдавал далеко назад, то вылезал вперед.

Взгляд Токсамбая скользил по всадникам, останавливался на лицах тех, кого знал, как самого себя, кто давно привык подчиняться любому сказанному им слову, от кого, кроме «хорошо, ага Токса…» «Сделаю, ага Токса», он ничего другого не слышал никогда. Но таких в строю не так уж много. Половина из сотни. Остальные совершенно незнакомые. Но если они собрались по его зову сюда, чтобы идти на большевиков, значит, им надо верить. Пусть их пока немного. Но Токсамбай довольно щурит глаза. Он знает, что и большая река начинается с малоприметного ручейка. Знает он и то, как будут развиваться события дальше: завтра ночью налет на Лесновку — овладеть ею нетрудно. Там несколько вооруженных, большей частью наганами, волревкомовцев и трое или четверо милиционеров.

В Лесновке (так намечено заранее) он встретит отряд в сто двадцать человек из Джаланаша (должен подойти утром) и берет его под свое начало. Такой же численности отряд к нему подходит из Муздыка, и сотня джигитов из Куланутпеса. На это потребуются всего одни сутки. На следующую ночь со всей этой силой он, оставив Лесновку, двинется на Джаркент. Тем временем красные, узнав о налете и захвате села, снимут все заставы, которые у них расположены вдоль границы, и бросят их на освобождение Лесновки. То же сделают и джаркентцы. Там небольшой отряд чоновцев и неполная рота курсантов. Всех их тоже, конечно, пошлют на Лесновку — и, таким образом, город останется беззащитным. Захватить его будет совсем легко. И тут из-за кордона хлынут армии Дутова. Красным будет уже не до Джаркента. И вспыхнет степь, как сухая трава от спички. Поднимутся все, у кого отняли большевики богатство, скот, землю. И так же, как он, Токсамбай, сейчас, погонят на красных покорную голытьбу, напуганную приходом атамана.

Не только вокруг Джаркента запылает от восстаний степь. Чалышев говорил, что у Дутова всюду верные люди. Даже в Москве, в главном штабе большевиков они есть. И люди эти только ждут сигнала, чтобы начать поджигать склады, валить под откосы поезда с красными солдатами, резать и стрелять комиссаров. «Ни одного города, — говорил князь, — ни одного аула не будет, еде бы ни выступили за Дутова его люди. Они помогут атаману быстрее раздавить советчиков». Токсамбай верил словам князя. Да и как было не верить правой руке атамана. Еще раз оглядев выстроившуюся на холме конную ватагу, он хотел было сказать напутственную речь. Но в это время из-за пригорка показалось трое верховых. Передний, сутулый, горбоносый казак в темно-синих, алевших лампасами штанах и фуражке с желтым, цвета охры, околышем, тянул за аркан избитого в кровь полураздетого и босого китайца. Второй из верховых, тоже сутулый и тоже горбоносый, но только совсем юный, стегал время от времени китайца нагайкой и скалил зубы. Третий чуть поотстал и похоже дремал в седле.

Подъехав первым к строю, горбоносый безошибочно угадал в Токсамбае старшего, выкатил на него глаза и, сложив у козырька щепоткой ладонь, доложил:

— Так что пымали, ваше благородие, не знаю, по какому чину вас величать.

— Зови пулковник, — приосанился Токсамбай.

Казак сдержанно усмехнулся:

— Можно и полковником. Даже енералом можно.

— Где поймали? — выдвинулся вперед Салов, всматриваясь в китайца.

— За согрой. В Джаркент, видать, пробирался. Отстреливался, гад, мне плечо раскровянил. Вот наган у его вышиб. Мешок он тащил на себе.

— Зачем в Джаркент шел? — спросил Токсамбай китайца, похлопывая ладонью по маузеру.

— Я говолила ваша солдата. Мая купеза, товала моя таскай. Вот сыплавка еся.

— Почему стрелял?

— Товала жалка. Твоя люди мала-мала бандита.

— Я тебе, косоглазый, покажу, какие мы бандиты! — горбоносый поднял нагайку.

— Поглядели, чего в мешке? — жестом остановил его Токсамбай.

— Малость взглянули, а то как же? — усмехнулся тот. — Ситчику немного, далембы кусок тащил он.

— Твоя непылавда говоли, твоя сыклывай ни надо, — вскинулся китаец. — Моя ликалыство тащи. Твоя куда дела ликалыство?

— Был, ваше благородие, черный порошок какой-то. Да Митька его на костре спалил. Поопасались мы. Вдруг зараза?

— Моя купеза бедна, баба, детка колыми нада. Давай назад ликалыство.

— Его вли. Моя знай его.

Услышав эти слова, китаец вздрогнул, лицо его залила бледность. Поняв, что пришел конец, он опустил голову. Перед Токсамбаем стоял коренастый маньчжур и, тыкая пальцем в купца, говорил отрывисто и зло:

— Его Линь-ю называй! Его китайска комуниза, большевика, сволось. Его толгуй нет. Его чека Кылейза шибко знай. Гости ланьше Кылейза ходи.

— Ах, гад, — обрадованно выдохнул горбоносый. Он уже понял, что про лекарство больше никто не вспомнит.

— Купец, значит! — подскочил к китайцу Салов. Он задыхался от душившей его ненависти. «И там, откуда идет избавление, тоже завелась эта красная сволочь!» — Купец! Ситчиком, падла, торгуешь? — и выгреб из кобуры маузер. — Вот я тебе покажу ситчик.

Но молодой горбоносый казак, которого тот, что был постарше, назвал Митькой, опередил Салова. Он сцапал китайца в охапку, оттащил в сторонку, свалил подсечкой ноги, сел на него верхом и сдавил ему руками горло. Поднялся, когда Линь-ю, дернувшись несколько раз, вытянулся на траве.

— Энто твой, гляжу, пащенок? — кивнул на Митьку казак с бельмом на глазу, рядом с которым пристроился бородач.

— Мой. По обличью признал?

— Схожи. Одна колодка. Злой он у тебя.

— На краснопузых больно лютый.

— Ободрали они вас, видать, крепко?

— Нет, не шибко. Из-за девки он. Была на приметах у него одна, хотел за себя взять, а она с комиссаришком схлестнулась и в город, сука мокрохвостая, сбегла.

— А-а, — понимающе кивнул казак, прикрыв на секунду веком бельмо.

Токсамбай же, отыскав глазами Саттара, подал ему знак. Тот, толкнув в бока своего иноходца, высунулся из строя.

— Быстро езжай в Джаркент. Передай князю: идем на Лесновку. Утром будем там, пусть знает. Да гляди, больше могилу не копай, а то я тебя самого в нее зарою, — и, хищно блеснув зубами, Токсамбай повернулся к Саттару спиной.

— Ладно, — обронил за его спиной Саттар и будто кипятком плесканул на широкую с жирными плечами байскую спину.

— Ты как начальству отвечаешь? Ты почему, погань эдакая, зыркалами крутишь? — заметив взгляд Саттара, подскочил к нему Салов, обозленный поступком Митьки, и, подпрыгнув, хотел ткнуть не по росту большим, заросшим волосней кулачищем в лицо. Но не достал, ударил куда-то ниже шеи, ободрав невесть обо что руку. — Гони, да чтоб одна нога тут, другая там, — выкрикнул он и, выставив вперед опущенное кривое плечо, побежал к своему саврасому жеребчику, в отличие от других коней заседланному в высокое с наборной чеканкой монгольское седло.

Токсамбай подал команду. Отряд, вытягиваясь по четыре в ряд, зарысил к выходу из распадка.

А Саттар слез с коня, ощупал ему бабки, подтянул туже подпругу и с непроницаемым лицом, сомкнув губы так, что вместо рта осталась полоска, взобрался опять на седло и двинулся в сторону прилавков.

Вскоре он был уже опять возле могилы Кабира. На камне, который притащил утром к изголовью друга, увидел коршуна. Хищник лениво повернул в сторону голову и, переваливаясь, прошелся по камню, волоча за собой крылья. Большой, сытый, отливающий коричневыми подпалинами, он словно раздумывал, взлетать или не взлетать. Уже был виден его полураскрытый клюв, немигающий, с красной окаемкой настороженный взгляд. Он напомнил Саттару взгляд Токсамбая. По сердцу будто кто ножом полосанул. Выхватив из-за спины карабин, почти не целясь, Саттар ударил во взлетевшего коршуна. Тот камнем упал у могилы.

А от прилавков уже скользили размытые заходящим солнцем еще жидкие пока тени. Они росли с каждой минутой и густели.

Саттар сел на камень и сидел долго, не шевелясь. Память цепко подкидывала то одно, то другое из тех времен, когда жил в одной юрте с Кабиром. И может быть, впервые с какой-то особой ясностью стал понимать Саттар, как несправедливо жестоко обошлась с ним жизнь. А воспоминания вели и вели его по жизни. И были эти воспоминания неожиданными своей остротой. Даже что-то сладко ворохнулось от них в груди. Оказывается, за всю прожитую жизнь одна только эта дружба с Кабиром и была у него. Только одна. Нет, возражал сам себе Саттар. «А Айгуль?». Она подсаживалась рядом, маленькая и теплая, источавшая тревожный девичий запах, и счастливо смеялась, перекидывая за плечи две тонкие косы. Потом убегала. Но смех ее оставался с ним. И блеск глаз тоже.

Темнело. У ног Саттара лежал коршун. Он взял его, приоткрыл ему, нажав на пленку, глаз. «Точь-в-точь как у Токсамбая». Отшвырнув подальше птицу, Саттар вытер о штаны руки и тяжело поднялся. Он поймал себя на том, что думал не только об Айгуль и Кабире, но и о русском парне Алексее Сиверцеве.

Взобравшись на седло, Саттар двинулся дальше. Но, проехав с версту, натянул вдруг поводья, повернул коня и пустил его наметом в темноту, назад к распадку, к стойбищу Токсамбая.

Фарт Митьки Кошеля

Отблески костра через широкую щель в притворе врывались внутрь сарая и раздвигали ему стены. Когда Сиверцев очнулся и открыл глаза, ему показалось, что крыша над ним пляшет.

С трудом пересилив тошноту, стиснув зубы, чтобы не так остро ломило затылок, он добрался до двери и приник к щели. Рук он уже не чувствовал, стиснутые арканом, они затекли, ноги тоже.

У костра в ватном (будто сейчас зима, а не лето) изодранном халате, на котором больше было дыр, чем целых мест, сидел старый худой казах. Его морщинистое, будто перепаханное вдоль и поперек лицо заканчивалось внизу редкой козлиной бородкой. Рядом, подперев ладонями голову, тянул цигарку, не вынимая ее изо рта, толстогубый русский парень. Даже темнота и неровное пламя костра не могли скрыть, что он огненно-рыжий. Чуть подальше в козлы поставлены три винтовки. Но третьего человека нигде не видно.

Костер то вспыхивал, то загасал. Тогда парень неторопливыми движениями ворошил его и снова забирался лицом в ладони. Но вот он полез в карман и достал колоду карт.

— Давай, дед, как говоришь тебя звать? — вскинул он голову и захохотал, будто залаял. — Айгаз, говоришь, белый гусь по-вашему? Не белый ты, а черный, и не гусь, а ишак, вон какой облезлый.

— Сам ишак, почему ругаешься? — обиделся старик.

— Э, едрена матрена, разве так по-настоящему-то ругаются? — скривил парень губы и примирительно, даже заискивающе добавил: — Ну, давай, ага Айгаз, перекинемся разок в очко.

— Нет, — отмахнулся от парня старик.

— Ну всего ж один раз. Может, подфартит тебе, — не отставал парень. Видимо, очень уж хотелось ему сыграть. — Хочешь, я вот эту штуковину на кон поставлю. Гляди! Ты, едрена матрена, эдакого добра сроду не видывал, — и он вытянул из-за пазухи какую-то блеснувшую серебром вещицу.

— У Токсамбая такая есть. Подтабак зовется.

— Сам ты подтабак, — снова закудахтал парень. — А этой штуки у Токсамбая больше нету. Была да сплыла, — и он захохотал сильнее. Когда отер набежавшие от смеха на глаза слезы, развел руками, — подтабак, надо ж, а еще обижаешься, когда ишаком назвал.

И он опять принялся уговаривать старика сыграть с ним. И так было велико это его желание пустить в ход карты, что, разгорячась, он объявил:

— Давай так: ежели ты выиграешь, я плачу. Ежели я тебя объегорю, прощаю целиком. А? Давай, ну, едрена матрена, просто на фарт сыгранем, кому счастье улыбнется, повезет, значит, кому больше.

— Не знаю, как играют картами. Зачем буду играть, если не знаю? Обманешь. Тебя знаю, ты хитрый! — протестующе двигал старик плечами.

И парень рассвирепел.

— Ишак ты и есть, — плюнул он в костер. — Зады бы тебе внукам подтирать, а ты воевать собрался. Тебе чего, едрена матрена, советская власть худого сделала? Скот, баранов отняла?

— Какой скот? Какие бараны? Батырак всегда был Айгаз. Токсамбай пришел, давал винтовку, сказал, иди, надо.

— Ну, вот.

— А ты бай? Почему собрался воевать? — с хитрецой прищурился старик.

— Бай, сказанул тоже. Я у баев блюда вылизывал. Да только ты меня с собой не равняй. Ты хоть раз в тюряге сидел?

— Где, где?

— В кичмане, тюрьме, значить.

— Ой-бай, — всплеснул испуганно руками старик. — Зачем турма сидеть? Нехорошие люди турма сидят.

— Знаешь ты много. Я и при царе, едрена матрена, и при большевиках сиживал. Мне, ежели хочешь знать, это раз плюнуть было. С малых лет на воровском деле. Вот, — парень потряс портсигаром, — вот, рази плохо? А ворам при любой власти сидеть приходится. Воры же при всяческих династиях существовать будут. Правда, я еще контрабандой промышлял. Это занятие совсем благородное. И знаешь, что скажу тебе, — придвинулся ближе к старику парень, — фартовый я все же. Однажды едва в купцы первой гильдии не вышел. А мог бы, да сорвалось. Таможенники моего подручного тогда подстрелили. Максой его звали. Не русский, вашенский был, но отчаюга, доложу тебе, такой, каких свет не видывал, — парень умолк и принялся с азартом тасовать карты. Отсвет от костра падал на массивное кольцо на его мизинце.

— Ты откуда пришел?

— Оттуда, с китайской стороны. Там жил последнее время. Дружок у меня есть, так он соблазнил в банду податься. Скоро, говорит, опять старые времена возвернутся, опять можно будет буржуям карманы чистить. А при большевиках где они, буржуи-то? А дружка моего чекисты пришили. — Парень поворошил в костре и повторил, разводя руками: — Где они при большевиках буржуи? Кого обчищать? Вот из-за этого и разошлась моя жизненная платформа с красными. В остальном-то я их линию целиком признаю. Поэтому за всяких токсамбаев ваших я при случае голову под пулю, как мой дружок, подставлять не буду. Голова мне, едрена матрена, самому сгодится.

Старик, видимо, не особенно понимал, о чем ему толкует парень. Приоткрыв рот, он беспокойно поглаживал бородку и недоумевающе пожимал плечами. Затем объявил:

— Ладно, с одного краю понял, что говоришь, с другого краю не понял. Спать буду. Ты, едрена матрена, — выговорил он четко, — сиди. Когда захочешь спать, мне кричи. — И он, пристроившись возле костра, вскоре захрапел. Через некоторое время сон сломил и парня. Он улегся по другую сторону костра.

Сиверцев продолжал наблюдать, изредка ворочая затекшей шеей. А ночь рождала все новые звуки, обрастала новыми шорохами. Вот откуда-то издалека донесся глухой волчий вой, прохлопали крылья какой-то птицы, пискнула схваченная ежом мышь, почесалась собака. В крышу сарая все больше набивалось спелых мохнатых звезд, и когда во дворе появился верховой, Сиверцеву показалось, что это просто мерещится. Но верховой спрыгнул с коня, и Сиверцев узнал в нем Саттара. Саттар осторожно приблизился к спящим, огляделся, подскочил к винтовкам, вытащил у них затворы, зашвырнул за дувал и толкнул ногой лежавшего ближе к нему русского парня. Тот вскочил и, разглядев наведенный на него наган, испуганно замахал руками:

— Ты чего? Ты брось, брось. Едрена мышь! Ты чего это вздумал? Не стреляй, слышь! — закричал он.

— Лежать будешь, живой останешься, — жестко кинул ему Саттар и для убедительности слегка пнул его ногой в бок. — Не будешь лежать, на небо пойдешь. Понял?

Парень начал успокаиваться.

— Отведи пушку, — потребовал он. — Чего не понять? Поняли. Оба поняли. Меня, едрена матрена, можешь законным мертвяком считать, не пикну, хоть что хошь здесь делай, — и он распластался на прежнем месте у костра.

Саттар побежал к сараю.

На Сиверцева словно холодком дохнуло. Он не сомневался, что Куанышпаев вернулся сюда с тем, чтобы прикончить его и Машу. Этим избавиться от лишних свидетелей своего предательства.

Сиверцев попытался вскочить на ноги. Это ему не удалось. Но он увидел, как вскочил лежавший у костра толстогубый парень, выхватил наган и нацелился в спину бегущему к сараю Куанышпаеву.

«Ну!.. Ну!» — мысленно подстегивал его Сиверцев. Ему казалось, что толстогубый не успеет. Но выстрел все же грохнул. Он как бы насквозь прошил ночь. Лежавший у костра старик быстро пополз в темноту. А Саттар от сарая метнулся к дувалу. Следующий выстрел толстогубого слился с ответным выстрелом из-за дувала. Толстогубый выронил пистолет, постоял, покачался и рухнул головой в костер, выбив из него столб искр. А вскоре зазвякал засов. В распахнувшуюся дверь ударил сноп лунного света. В проеме стоял Саттар.

«Все, конец!»

Но все в Сиверцеве запротестовало против этого. Жгучая жажда жизни толкнула в сердце, ударила дикой дрожью по телу и помогла вскочить на ноги.

Саттар уже совсем рядом.

— Ты живой, Алеке? — голос его прозвучал участливо.

«Неужели явился, чтобы помочь?» — обожгла мысль.

— Живой, — ответил, а сам осторожно отступил к стене. Все еще не верил. Казалось, Саттар хитрил.

— Давай разрежу путы, — в руках у Саттара нож.

Сиверцев отступал шаг за шагом. Он примеривался, как и куда лучше ударить головой Саттара. Тот понял, что задумал Сиверцев, и засмеялся.

— Не бодайся. Не по твою душу пришел, — он подступил ближе, решительно повернул за плечи Сиверцева и разрезал аркан, стягивавший ему ноги, затем руки. Они сразу остро заныли от кинувшейся к ним крови.

— Маша где?

— Кто? — не понял Саттар.

— Докторша.

— Тут, за стеной. Бери ее, Алеке, и беги. Кони есть, хорошие. Пять штук, — заторопился Саттар. — В Джаркент только не беги. Джаркент Чалышев с Токсамбаем на днях возьмут.

— Это о нашем начальнике милиции Чалышеве речь давеча шла? Его Токсамбай князем величал?

— А разве не знал, что он князь?

— Вообще-то слышал.

— Правая рука атамана Дутова он.

— Ну? — Сиверцев пытливо, насколько позволяла темнота, поглядел Саттару в лицо и, схватив его за плечи, сказал: — давай быстрее коней седлать. К Крейзу надо скорее. Там ему и расскажешь обо всем.

— Нет, — покачал головой Саттар, — нельзя мне к Крейзу. Сразу к стенке поставит. Я давно ведь из одной чашки с князем кумыс пью.

— Ничего не значит. Важно, что ты сейчас понял. Крейз знаешь… Я ему про тебя все расскажу. Ручаюсь, — попробовал уговорить Сиверцев Саттара.

— Ты не все, Алеке, знаешь, — криво усмехнулся Саттар. — Помнишь, когда за атаманом ходили через кордон, думаешь, почему у меня живот заболел? Надо было так. Я прямой дорогой сбегал к атаману, письмо князя ему отдал. За это разве Крейз не поставит к стенке? Нет, нельзя мне с тобой, — Саттар завершил сказанное коротким взмахом руки.

— Значит, опять в бандиты, опять к Токсамбаю?

— Нет. К этому псу жирному не пойду. Я думаю, как ветер находит дырявую юрту, так и человек находит, какая у него из дорог лживая. Я свою лживую дорогу, однако, узнал. Теперь мне, чтобы спасти голову, надо отдать уши. Куда-нибудь заберусь подальше, где меня не знают. Степь вон какая большая. Может, в Гурьев убегу. Рыбу таскать буду. Мало ли, — неопределенно вздохнул Саттар и на все последующие уговоры Сиверцева только отрицательно встряхивал головой.

Он помог выбрать и зануздать коней, помог Маше и Айслу взобраться в седла, проехал вместе с ними и Сиверцевым за стойбище и только в конце распадка, круто свернув в сторону, припугнув гортанно иноходца, растаял среди степи, залитой блеклым светом ночных звезд.

Сиверцев, прислушиваясь к затихающему конскому топоту, не мог не пожелать в душе, чтобы Саттар благополучно добрался до места, чтобы в его дальнейшей судьбе все сложилось хорошо.

А Саттара в конце этой же ночи, на самом свету, спящего, захватил отряд чекистов, который Савва Думский обходным путем вел к Лесновке наперерез банде Токсамбай. Савва хотел было тут же расстрелять предателя, но потом передумал и, связав, отправил под конвоем к Крейзу.

Неожиданный свидетель

Житель одного из ближних к Джаркенту аулов Фатих Ахмедов явился к Крейзу. Он неторопливо размотал с шеи платок, вытер им лицо, вытащил из кармана деревянную шакшу, заложил за щеку основательную порцию насыбая и, подсев к столу, протянул для пожатия сухую загрубелую руку.

— Здравствуй, начальник!

— Здравствуй. С чем пришел?

Фатих начал с того, что три дня назад у него взяла и умерла старуха. Пришлось хоронить. Не то он бы заявился куда как раньше, не тянул бы столько. Ведь похоронить человека не так-то уж просто. На это требуется время.

— Как буду теперь без старухи, не знаю, — вздохнул Фатих и по-бабьи прижал ладони к впалым старческим щекам. В его усталых глазах, упрятанных среди морщин, затаилась большая печаль. — Худо будет. Один. Детей нету совсем.

Крейз сочувственно поглядывал на Фатиха и ждал.

Повздыхав, старик заговорил о том, как он пригнал на базар овцу. Но не продал ее и повел назад в аул. За юродом, в пади, около бывшего скотного двора Токсамбай, ему пришлось заночевать. Когда-то на этом дворе он каждую весну стриг овец.

— Никто лучше не стриг. Быстрее всех это делал, — не удержался от воспоминаний Фатих, и лицо его оживилось.

— Так, так, — заинтересованно подбадривал старика Крейз. Он понял, что тот сообщит сейчас о чем-то очень важном.

И Фатих рассказал, как уже глубокой ночью со скотного двора неожиданно вырвалась пятерка конных и, настегивая лошадей, ударилась по пади в степь. В одном из всадников он узнал Токсамбая, а еще в одном — кривобокого купца Салова. И если бы не овца, сразу прибежал бы в чека сообщить об этих людях. Но с овцой куда побежишь? Пришлось домой ее гнать с тем, чтобы потом возвратиться назад. А когда явился домой, там со старухой беда случилась. Померла. Только сегодня и удалось прийти.

Старик сокрушенно развел руками.

Крейз прошелся по кабинету. Многое для него сразу прояснилось. И он решил побывать на скотном дворе. Поехал туда, захватив с собой Фатиха.

Двор встретил их запустением. Никаких признаков, что кто-то был там, по крайней мере с месяц или два. Но Ахмедов недоверчиво щурился. Он же собственными глазами видел Токсамбая. Поэтому, уже выйдя из дома после его осмотра, он вернулся туда снова. Наклонился низко над полом, словно обнюхивать его собрался, и вдруг обрадованно засмеялся.

— Хе-хе, какой хитрый Токса! Доски перевернул. Он думает, Фатих не хитрый, — победоносно посмотрел на Крейза Ахмедов, подцепил ломиком и приподнял сплоток из нескольких половиц. — Гляди, какой Токса. Ночевал он тут.

Ошибся несколько дней тому назад Савва Думский, осматривая двор Токсамбая. Не учел он, что волчья жизнь, которой жил Токсамбай, научила его осторожности. Он в прошлом еще году вырыл в доме под полом большую яму. А половицы сплотил по несколько штук вместе так, что их можно было вытаскивать и переворачивать изнанкой кверху.

Когда ночью прискакал Саттар и предупредил об опасности, сообщил об Айслу, Токсамбай смел весь сор в яму, покидал туда немудреное имущество, которое не следовало тащить с собой, и перевернул половицы. Это заняло считанные минуты. Зато пропыленный, с прикипевшей к нему местами землей и соломой пол в доме как бы утверждал, что по нему давно никто не ходил.

Одному из «гостей» Токсамбай велел развалить очаг и выставить раму. Другому притащить несколько ведер специально приготовленной золы и раструсить ее по комнатам. Они сразу сделались нежилыми, запущенными.

Салов вывел в поводу лошадей подальше в степь, вернулся под навес и запалил факелок. При его свете он зачистил метлой конский навоз, убрал его, а конские следы забросал пылью. Ее Токсамбай прятал возле дувала в старом казане.

К рассвету пять конников и связанная, притороченная к седлу, словно мешок, Айслу были далеко от Джаркента. Путь Токсамбая опять лежал в горы, на Карой. Ничего не поделаешь, если дочь, пусть не родная, приемная, которую выходил и выкормил, оказалась предательницей. Иногда заезжая сбоку, стиснув зубы, Токсамбай хлестал Айслу плеткой. Это приносило небольшое облегчение. Салов, наблюдая, как камча опускалась на плечи девушки, довольно усмехался краешками тонких губ.

Крейз совершенно четко представил себе все, что произошло на этом заброшенном дворе.

Вечером, когда стемнело, Крейз решил зайти к старому Ходжамьяру. Застал он его на террасе. Погруженный в какие-то невеселые мысли Ходжамьяр не расслышал чужих шагов. Поднял голову, когда Крейз остановился рядом и сказал:

— Здравствуй, Ходжеке. Вот пришел узнать, как живешь?

Старик вздрогнул и после некоторой заминки сказал:

— Если пришел, садись, — и еще выждав немного, спросил: — Ты как гость пришел или как начальник? Может, меня допрашивать пришел? В турьму, может, поведешь старого Ходжамьяра, вместе с сыном посадишь?

Не за что будто вас, аксакал, в тюрьму вести, — нервно улыбнулся Крейз. — Вы же никакого преступления против советской власти не совершили.

— Разве зря в турьму людей не садишь?

— Как будто нет.

— Тогда зачем Махмута туда запер?

Крейз прислушался.

— Кто дома?

— Старуха дома. Лежит, голова у нее сверху немного болит. Нога болит.

— Поговорить надо. Чтобы никто не слышал.

Ходжамьяр провел гостя в угловую комнату, где стоял низенький крашеный столик и на тонкой кошме, застланной одеялами, лежали горками подушки.

— Здесь никто не услышит, если громко кричать не будешь, — сказал старик и, подогнув ноги, сел на пол.

Сел и Крейз.

— Я хотел сам идти к тебе про сына узнать, а оказывается, ты первый ко мне пришел. Не знаю, хорошо это или плохо? — блеснул из темноты белками глаз старик и, коснувшись локтя Крейза, совсем тихо, с затаенной горечью спросил: — Зачем держишь сына турьме? Или совсем голову потерял? Разве не знаешь, как Махмут советскую власть любит. За нее с Дутовым воевал, с Сидоровым, пулковником, дрался. Тот его повесить собрался. Или думаешь, говорю тебе так потому, что ворона тоже называет своих детей беленькими, а еж называет мягонькими?

Крейз наклонился к старику.

— Пускай еще немного посидит Махмут. Так надо. Это поможет нам лучше разглядеть лицо врага, которому Махмут мешает. Да и убить могут твоего сына, если на свободе он сейчас будет.

Крейз сказал то, что он твердо обдумал, убедившись в посещении Токсамбаем и Саловым Джаркента.

— А тебя разве не могут? — недоверчиво усмехнулся Ходжамьяр. — Тот, кто боится саранчи, не пашет земли, кто барымты боится, скот не держит.

— Скоро явится домой Махмут. Неужели не веришь мне, аксакал Ходжеке?

— Как не верить, если про сына хорошо говоришь? Я, однако, немного понял, зачем сидит Махмут. Сбегаю, скажу старухе, — поднялся Ходжамьяр.

— Предупредить ее надо, чтобы молчала.

— Ладно, — понимающе кивнул Ходжамьяр. — Не знаю только, поверит ли. Подумает так, вру, чтобы не ревела.

Вернулся старик с большим кисе, полным айрана. Поставил его на стол, достал две пиалки, налил их, одну пододвинул Крейзу.

— Поверила. Говорит, нога не болит уже. Вставать хочет с постели старуха. Пускай встает, а то сурпу некому варить, — заключил Ходжамьяр и осушил пиалку.

Выпил и Крейз пахучего, острого, шибанувшего в ноздри айрана.

Старик снова опустился на кошму.

— Ты только сейчас пришел к Ходжамьяру, а кровный брат сына, Алдажар, вчера приходил два раза, утром заглядывал. Совет мне давал в горы убежать.

— Зачем? — Крейз насторожился.

— Чтобы в чека из-за Махмута не попасть. Подводу обещал, сказал, есть надежное место. Я ответил: надо подумать, куда торопиться. Я не бандит, Махмут тоже. Не будет его советская власть долго в турьме держать, меня тоже не возьмут туда. Алдажар говорил, что я из ума выжил. Кривые слова говорил Алдажар.

Крейз молчал. Он обдумывал, зачем понадобилось Чалышеву увозить старика. Ясно, хотел этим еще большую достоверность придать выдвинутым против Махмута обвинениям. Разве плохое доказательство: отец удрал, значит знал, что придется отвечать за сына.

— Почему считаешь, что Алдажар говорил криво, а я тебе правду сказал? — Крейз старался заглянуть в стариковские глаза, но видел только общие очертания его лица.

Ходжамьяр взмахнул руками:

— Столько с Махмутом Алдажар вместе. Разве не знал его, как самого себя. Если бы ты сказал, что Махмут плохой, и твои слова признал бы кривыми. Или ты так умеешь хитрить, что твоя хитрость поклажу для сотни ослов составит?

— Когда надо, умею хитрить, — добродушно рассмеялся Крейз, — но сейчас говорю правду. И ты это знаешь.

— Конечно, знаю.

— А если советская власть скажет тебе, Ходжеке, езжай с Чалышевым. Поедешь?

— Что делать?

— Токсамбая не найдем нигде. Думали, он на Карой убежал, а его там нет. Может, Алдажар тебя к нему повезет. Не бойся, за каждым шагом Чалышева следить будем.

— Ходжамьяр не трусливый заяц. Он знает, если верблюд и пропадет, вьюк от него останется. Скажет советская власть: «Надо!» — Ходжамьяр поедет.

Долго еще сидели в этот вечер в темноте председатель ЧК и старый Ходжамьяр. Говорили почти шепотом и почти касались головами друг друга. Потом Крейз поднялся, тихо прошел через терраску в сад, оттуда вдоль дувала за угол дома и будто растворился в ночи.

Но ни в этот, ни в следующие дни Чалышев не предлагал Ходжамьяру бежать в горы. Он не приходил к старику, Махмут сидел. По городу распространился слух, что его собираются судить и, видимо, расстреляют.

Угощение князя

Передачу для Махмута принес перед вечером дежурный милиционер.

Надзиратель тюрьмы отказался ее принять.

— Ну, не очень! — презрительно скривил дежурный губы. — Это же отец Ходжамьярова вашего начальника Чалыша упросил насчет передачи-то. Ну, тот и согласился. Чего ж ты себя с Чалышем равнять хочешь?

— В каких это смыслах? — не понял надзиратель.

— А в таких, чтобы заявлять, положена или не положена арестованному передача. Чалыш, может, согласовал с другими партейными этот вопрос. Не зазря полдня держал за собой передачу. А ты «Не при-иму!»

И надзиратель уступил. Развернув тряпицу, он выложил из нее на стол кусок отваренной баранины, лепешку и недовольно вернул тряпицу милиционеру. В душе он все же был против того, чтобы такую белую контру, какой оказался Ходжамьяров, кормить мясом. — Не сдохнет, — ворчал он, — если и голодом посидит немного… А сдохнет, тоже не беда. Все равно его не сегодня-завтра тройка пустит в расход. Об этом уже всем известно.

От баранины исходил такой аромат, что хотелось достать нож, соль и разделаться с этим мясом, как полагается. Хотя за обедом надзиратель и съел изрядный кусок суповой говядины, но то мясцо было не в пример хуже. И по виду, и по запаху, а, следовательно, и по вкусу хуже.

Проглотив слюну, надзиратель положил мясо на лепешку и понес было в пятую камеру, где сидел Ходжамьяров, но передумал и оставил на столе в конторке. Немного погодя, покурив, он достал соль, луковицу и собрался перекусить, но заколебался: «Как-никак через самого начальника милиции послана передача. Тут и нагореть, в случае чего, может по первое число. Лучше отдать, чтобы от греха подальше».

А Махмут в это время расхаживал по камере, самой тесной во всей тюрьме. В ней два шага от стены до стены и два с четвертью до тяжелой двери из наложенных одна на другую в три косых ряда толстых листвяничных досок, которые ни топору, ни огню не взять. В двери маленькое окошечко с вделанными в него железными прутьями, окованными кольцами. Сбоку окошка круглый глазок.

И по этой камере Махмут прошагал уже не меньше полусот, а то и всю сотню верст. В углу камеры топчан. Но если на него лечь, то тогда уже не встать с него. Так, по крайней мере, казалось. Не выдержит, сгорит от тоски сердце, если лечь. Дотла сгорит. Когда ходишь, легче. И Махмут ходил от стены до стены: два шага в одну, два в другую сторону. Иногда два с четвертью до двери. Тесно большому телу Махмута в крохотном душном помещении. Тесно и мыслям. Они опять возле Айслу. И Айслу, стоит только о ней подумать, прижимается на какой-то миг к его груди смуглой бархатистой щекой и спрашивает:

— Ты сказал, что я твой любимый верблюжоночек? Это правда?

— Правда.

— А еще что ты мне скажешь?

«Где теперь Айслу? Что с ней?.. Если бы не этот нелепый, дикий арест…»

Трудно свыкнуться Махмуту с арестом. Он, как горный обвал, рухнул внезапно и придавил, отнял все: друзей, родных, смысл всей жизни отнял и оставил лишь это вот забранное железом маленькое окно, голые стены и топчан.

Лечь бы на него ничком, обхватить руками голову и лежать, ни о чем не думая. А память все время силится что-то восстановить, заполнить какой-то пробел. И в который уже раз выталкивает из своих глубин одну и ту же, все одну и ту же тревожную ночь, когда он плечо к плечу стоял с Саввой Думским на террасе губернаторского дома.

И вот уже снова накрапывал дождь. И поблескивали, как светлячки, бумажные фонарики, переливались рекой в их свете свежепосыпанные желтоватым песком аллеи, гремела музыка, спорили у ворот возле пролеток кучеры, а среди кустов, в темной зелени прятались двое. Солдат и офицер. Раньше их там не было. Вот солдат достал что-то из-за пазухи и передал офицеру. Солдат невысокий, сутулый… И будто перед глазами внезапно лопнул пузырь. Лопнул почему-то только сейчас, когда с той ночи прошло столько времени… Саттар. Это же был он. Солдат и Саттар одно и то же лицо. Как не узнал тогда его сразу? Ведь ни у кого нет таких покатых плеч и такого плоского лица… Почему не узнает? Что помешало узнать? Дождь? Темнота?

От неожиданности этого открытия Махмут растерялся и сел на топчан. Но сразу же спохватился, подбежал к двери и стал колотить в нее ногами.

Надо было как можно скорее сообщить в ЧК про Саттара. Стало ясным и другое: конечно, Куанышпаев и предупредил Токсамбай, пока собирал милиционеров для облавы. Он же на коне был, что стоило ему добежать до скотного двора…

Долго стучал Махмут. Наконец в двери открылся глазок. В камеру заглянул кончик носа, мелькнул прищуренный глаз и исчез. Но тут же его место заняли рыжие лохматые усы. Они тоже ушли кверху. И тогда большой рот с квадратными прокуренными зубами хрипло спросил:

— Ты что бесишься, контра? Пули захотел?

— Сам контра. Зови мне Крейза, — потребовал Махмут. — Другого кого из чека зови. Сказать надо.

— Так и побег. На носках, — глазок захлопнулся.

Махмут снова забарабанил в дверь.

Вторично глазок открылся не сразу.

— Зови Крейза. Кому говорю!

— Я вот тебе такого Крейза пропишу, забудешь как и величают, — усы хищно дрогнули, из темной дыры рта пророкотал взахлеб смех. — Ишь, Крейза захотел. Небось как пригласит, дак под себя наделаешь.

И окошечко захлопнулось решительно, со стуком.

Махмута охватила ярость. Он подскочил к топчану, прибитому к полу гвоздями, и с силой рванул его. Раздался треск.

— Я тебе покажу! Я тебе покажу! — и Махмут как тараном стал бить в дверь топчаном. Колотил до тех пор, пока от топчана не остались одни обломки. Но глазок не открывался.

Тюремное здание, длинное и узкое, сложенное из необтесанного камня, имеющее одну общую камеру на двадцать человек, четыре одиночные, отвечало на удары глухим эхом, еле заметно содрогаясь.

И только когда ярость улеглась уже, когда, обессилев, Махмут прислонился к стене, прищуренный зрачок, осмотрев камеру, удивленно вспыхнул, моргнул несколько раз и уступил место широкому в оспинках носу, занявшему весь глазок.

— Шкуру бы с тебя за казенное имущество содрать. Ты половину его, паскуда, не стоишь.

Махмут молча глядел в глазок. Он ненавидел сейчас лютой ненавистью эту рыжую скотину за дверью за то, что ее ни убедить, ни уговорить нельзя.

— Головой бы стукал лучше об дверь-то! Голова скоро ни к чему будет тебе. Завтра вроде шлепнуть собираются. А на мой характер, я и завтрева не ждал бы, — нос отвалился от глазка. Но в этот раз он закрылся с медлительной осторожностью, словно тот, за дверью, решил не беспокоить больше стуком осужденного к смерти.

А позже, как только густые сумерки вползли в камеру, глазок открылся еще раз. Вслед открылось небольшое окошко. И рука все того же рыжего тюремного надзирателя положила на прибитую с внутренней стороны двери полочку лепешку и кусок отваренной баранины.

— Даже удивляться приходится, чтоб такая забота о контре проявлялась. Вот, передать велели. Кушайте, ваша милость, нагуливайте жирок, — из-под усов надзирателя опять вырвался наружу хриплый смех. Проглотив его, он уже тише добавил: — Выгода. Чем сытнее угощение, тем меньше советской власти на твой прокорм надо расходоваться, — и, помолчав, спросил: — Супишко-то, положенный на ужин, за себя возьмешь аль разрешишь изничтожить. А? — В окошечко уместилось почти все лицо надзирателя. Оно оказалось скуластым и добродушным. На левом глазу красовалось бельмо. — Супишко-то седни, прямо сказать, неважнецкий. Так договорились, дружба?

Рыжеусый надзиратель обладал неуемным аппетитом. Он мог съесть два, даже три обеда, а через короткое время опять ходил и что-нибудь перемалывал широкими и крепкими, как жернова, зубами. Прозвище его было «Прорва». Он уже несколько раз после того как положил на дверную полочку передачу, заглядывал в камеру то через глазок, то открывал окошечко и всовывал в него лицо. И каждый раз спрашивал:

— Ты чего это — не ешь мясо-то? Сытый, что ли? — спрашивал, надеясь втайне услышать: «Сытый, можешь забрать себе».

Прорва уже жалел, что не отрезал от куска баранины половину хотя бы. Ее было столько, что вполне хватило бы на двоих.

Когда в очередной раз Прорва всунул лицо в камеру, оно у него разочарованно вытянулось. Мяса на полке уже не было, оно лежало на обломках топчана возле Махмута.

«Надумал-таки», — вздохнул надзиратель, закрывая окошко, и увидел, что по тюремному коридору идет Шиназа.

— Докладываю, товарищ начальник, — метнул к козырьку ладонь Прорва, — арестованный из пятой камеры топчан об дверь расколотил. Буйствует, Крейза требует.

Шиназа заглянул в глазок, заметил возле Махмута лепешку, мясо и закричал на надзирателя:

— Кто дал команду кормить Ходжамьярова мясом? Я давал тебе такую команду? Скажи, давал?

— Виноват, товарищ Шиназа. Это начальник милиции прислал. Пускай, сказал, покушает. Вроде сродственники они между собой приходятся: начальник милиции и этот арестованный. Ну, я и не посмел отказать.

— Чалышев прислал? — Шиназа изумился: «Один начальник не велит передавать передачи, другой сам их посылает». Подумав, он мясо все же забрал, унес в надзирательный закуток и сунул между большой кастрюлей и чайником.

А Махмут уселся на обломки топчана, сдавил ладонями виски и сидел так до тех пор, пока за ним не пришли.

— Выходи, Ходжамьяров!

— Пошевеливайся!

Три чекиста с наганами в руках ждали его в этот раз у двери. Один пошел впереди, двое в нескольких шагах позади. Чтобы попасть в УЧК, надо было пересечь городскую площадь и две улицы. Джаркент погружался в темноту. Гасли в окнах огни.

— Ты смотри только! — придвинулся к Махмуту вплотную один из чекистов. — Не вздумай драпануть!.. А то! — и выразительно потряс наганом.

Махмут даже приостановился. Именно в это мгновение он и подумал как раз, что лучше всего, пожалуй, сбежать, добраться до туркестанского чека и там рассказать про свой арест, про то, как заблуждается Крейз. Уперся, будто баран на новые ворота, и ничего не хочет признавать. А враг на свободе, под носом у него.

Со степи тянул ветерок и смешивал полынные ароматы с запахами затерявшегося среди дувалов кизячного дыма.

Миновали мечеть. На ее крыше тускло поблескивал серп полумесяца.

Если от мечети свернуть в сторону, попадешь на улицу, которая приведет к отцовскому дому. И сразу стало не по себе: весть, что он, Махмут Ходжамьяров, предал советскую власть, конечно, обошла уже весь город. Как-то ее встретили старики. Особенно беспокоился Махмут за мать.

— Левей бери! Шагай серединой! — подстегнул его окрик, и он взял от обочины влево. Впереди желтыми заплатами засветились окна. Это ЧК.

И вот снова знакомый коридор и залитый чернилами столик на пузатых ножках в приемной. Тикают часы. Дежурный чекист встал, потянулся до хруста в суставах, зевнул и скрылся в кабинете. Выйдя оттуда, не прикрывая за собой дверь, сказал:

— Заводите.

Махмут вздрогнул, шагнул через порог и увидел Крейза. Он стоял у стола. Но если раньше при встрече с этим человеком в душе Махмута всякий раз поднималось теплое чувство уважения к нему — сейчас наоборот. Все, даже то, как стоял Крейз, как он держал лупу, раздражало Махмута. И угловатые плечи, и нависший над бровями тяжелый лоб Крейза раздражали.

Крейз показал на стул, жестом велел конвоирам выйти и, как только за ними закрылась дверь, с упреком сказал:

— Так! Скис! Всего три дня просидел в одиночке и скис. Уже за топчаны принялся?

Начало разговора было неожиданным. Еще неожиданнее протянутая рука и крепкое рукопожатие.

Махмут растерянно заморгал, у него вытянулось лицо. Крейз не выдержал и весело, от души рассмеялся. Он вспомнил, что и его хватали когда-то внезапно (как схватили четыре дня назад Махмута) и прятали в тюрьмы. И теплыми звездными ночами хватали, и в какое-нибудь холодное вьюжное утро, вталкивали то в пролетку, то проще — скручивали за спиной руки и вели серединой улицы под любопытными взглядами прохожих. А потом: одиночки, карцеры и чистые белые листы бумаги в полицейских участках. В них не было еще ни строчки. Но он знал: эти протоколы заполнены давным-давно. За ним охотились, знали уже о нем все. И вот выследили наконец.

А после на суде:

— За попытку свержения существующего строя требую смертной казни.

Голос у прокурора лающий, хриплый.

— За распространение нелегальной литературы в войсках требую расстрела…

Иногда суд шел без участия прокурора. Но приговор был все тот же: Именем… к смертной казни…

Шесть или семь раз (теперь даже забываться кое-что стало) смертник. И шесть или семь раз избегал ее. То по счастливой случайности, то… И это было всего вернее потому, что очень хотел остаться живым, чтобы продолжать бороться.

— Починить придется топчан-то. Ай, ай, ай. За трое суток нервы не выдержали. А как же мы годами в царских тюрьмах из одиночек да карцеров не вылезали? И ничего, не бились головами о стены.

— Вы знали за что сидели, — нашелся Махмут. — А я вот не знаю. Никого я не предавал и никакой не враг советской власти.

— Знаем, что не враг.

Но Махмут разгорячился и не обратил на эту фразу никакого внимания, иначе бы спросил: «Если знаете, зачем за решеткой держите?»

— Предатель Саттар Куанышпаев. Он предупредил атамана Дутова о нашем приходе.

Крейз сунул лупу в нагрудный карман.

— Ну, рассказывай! — потребовал он.

Пока Махмут выкладывал все, что думал про Саттара, Крейз несколько раз порывался встать и отдать распоряжение об аресте Чалышева. Предательская роль начальника милиции, не вызывала больше сомнения. И все-таки председатель ЧК сумел убедить себя, что это делать пока не следует. Может, кто-то еще, более умелый и более опасный, действует вместе с Чалышевым.

— Саттар — мелкая сошка. Это связной, не больше. Один из предателей — Чалышев. Вспомни, чем ты помешал ему? — спросил Крейз, когда Махмут кончил рассказывать.

— Чалышев предатель? — оторопело уставился на председателя ЧК Ходжамьяров. Мысль, что Алдажар не тот человек, за кого выдает себя, приходила в голову, но, услышанная от другого, она ошеломила.

Крейз же нетерпеливо поглядывал на часы. Он с минуты на минуту ждал сообщения от Думского, но тот почему-то не давал о себе знать, и это беспокоило.

Где-то, минуя Джаркент, скатывалась к горам короткая ночная гроза. Шумнули навстречу порыву ветра тополя и сникли, а Крейз с Махмутом продолжали восстанавливать малейшие подробности из исчезнувших показаний Кабира и однопалого Оспана.

Когда все, что требовалось восстановить и уточнить, было уточнено, Крейз сказал:

— Чалышева напугало твое сообщение, что Кабир должен назвать сообщников, и он с помощью Куанышпаева и тех людей, которых ты застал в его кабинете ночью, освободил арестованных. Однопалый, по-моему, тоже связной, как и Саттар, между Чалышевым и атаманом. Вот же стервец, — развел Крейз руками. — Мало его били, этого захудалого атаманишку оренбургского казачества. Так нет, неймется. Он вождя всей белой эмиграции из себя строит теперь. И все же хоть захудалый, а опасный он для нас сейчас. Очень опасный. На него ставят крупную и, по-видимому, последнюю ставку все заокеанские акулы вместе взятые. Его именем думают начать поход против нас.

Крейз прошелся по кабинету и, когда взглянул на Махмута, в его карих глазах брызнули искорки смеха.

— Тебя сюда из тюрьмы сколько чекистов сопровождало? — спросил он неожиданно.

— Трое.

— Назад в тюрьму поведут четверо. Ночь-то вон какая темная, вдруг убежишь.

Махмут невольно отступил на шаг.

— Зачем мне в тюрьму?

— Надо, — положил ему на плечо руку Крейз. — Город-то у нас, сам знаешь, крохотный. На одной улице чихнул, на другой кричат: будьте здоровы. Где простыли? Потерпи еще денек, другой. Пусть враги думают, что твоя песенка спета. А мы эту версию еще и приукрасим. Даже еще кое-кого на несколько дней упрячем за решетку.

— А отец? — вырвалось у Махмута. — Он же…

— Ходжамьяр и Магрипа о тебе знают все, что надо. Не беспокойся поэтому, — остановил Крейз жестом Махмута и, усмехнувшись, добавил: — Но только спать тебе на полу придется, раз топчан сломал.

— Ладно, на полу посплю, — усмехнулся и Махмут.

Вскоре под конвоем четырех чекистов он шагал по безлюдному городу через площадь к тюрьме. И даже конвоиры были уверены, что ведут очень опасного врага. Они не спускали с него глаз. В камере Махмут лег на пол и сразу заснул, будто захлопнул за собой дверь.

Битая карта

Прежде чем ответить на вопрос, Саттар едва заметно двигал кистью руки, что всегда было у него признаком сильного волнения. Он стоял перед Крейзом с окаменелым, будто неживым лицом, внутренне опустошенный тем, что так быстро и так нелепо попался. И это теперь конец всей его жизни. А он так любил ее, свою непутевую, всегда беспокойную жизнь. Еще любил степь, хороших коней и маленькую Айгуль с двумя косичками, которые она, когда смеялась, забрасывала кивком головы за спину.

Все, что последует дальше, Саттар представил очень ясно. Что ж, когда-нибудь этим и должно было все кончиться. Только этим. И незачем сейчас тратить зря время на вопросы и ответы. Все ясно и без них. Впереди ничего, кроме расстрела.

— Нет. Не знаю, начальник, — коротко говорил Саттар, если даже знал о чем спрашивает его Крейз, и устало двигал кистью руки. Невысокий, даже хрупкий с виду, плосколицый, он, казалось, не в состоянии был тревожиться, переживать, чувствовать.

Крейз разглядывал его с неослабевающим интересом. Он многое уже знал об этом человеке. Сиверцев прискакал в Джаркент несколько раньше, чем привели Саттара. Прискакал один, оставив Айслу и Машу в ауле у надежных людей. Иначе ему потребовались бы сутки еще, а то и больше, чтобы добраться до города. Сейчас Сиверцев в смежной с кабинетом Крейза комнате заполнял в протокол дознания, записывая все, свидетелем чего ему довелось быть за последние два дня. Саттар про возвращение Сиверцева ничего не знал.

— А ты не думаешь, что если ветер находит дырявую юрту, так и человек должен найти в конце концов правильную дорогу?

Саттар вздрогнул. «Как можно, будто по книге, читать мысли другого?»

— Не знаю, начальник. — А сам в свою очередь с каким-то новым интересом к Крейзу разглядывал его крупное грубое лицо и поблескивающие из-под нависших бровей шустрые с хитринкой глаза.

Тот все это замечал и усмехался. Он хотел заставить Саттара выложить все начистоту. И не под силой страха, не по принуждению, а по велению души. Крейз умел это делать.

— Ты же был уверен, что не сегодня-завтра Дутов и Токсамбай возьмут Джаркент. Почему же накануне победы ушел от них?

— Токсамбай — собака, Алдажар тоже собака. А Дутов совсем поганый пес.

— Но ты же им помогал? С Чалышевым давно из одной пиалы кумыс пьешь. За одно это тебя надо расстрелять без суда. И ты знаешь, это будет справедливо.

И опять вздрогнул Саттар оттого, что собственные его слова возвращаются к нему от другого человека.

Крейз же с удивлением отмечал, разглядывая Саттара, что не такое уж плоское, как показалось вначале, у него лицо и глаза тоже. В их глубине проглядывает какая-то затаенная боль.

«Так вот каков ты, связной атамана».

В последнее время что бы Крейз ни делал, где бы ни был, он не переставал думать о Дутове. Сведения, которые приходили в ЧК от жителей пограничных аулов и кишлаков, от чабанов и работников сельских Советов, от своих сотрудников, да и вся обстановка в уезде — говорили об усиленной подготовке атамана к новому походу.

Посылая в Верный и Ташкент депеши, шифровки, Крейз со все возрастающей силой чувствовал свою вину за провал той первой операции, когда следовало захватить Дутова и доставить через кордон на советскую землю.

И вот один из тех, кто помешал это сделать, стоит сейчас перед ним и при каждом ответе на заданный вопрос, сам того не замечая, двигает кистью руки. Он, возможно, совершенно не представляет себе ни могущих быть последствий того, что уже сделал, ни той своей роли, какую его заставили сыграть. А надо, очень надо, чтобы он задумался над всем этим и понял, какое зло успел причинить он своему народу. Думал Крейз также о том, что если Сиверцев не ошибся в Саттаре, то его даже не придется в чем-то очень переубеждать. Он сам себя во многом успел уже переубедить. Его надо только подтолкнуть слегка.

И Крейз, как по мягкому косогору, вел за собой Саттара. Незаметно вел. Тот вдруг оглядывался и видел позади крутизну, о которой только что не подозревал даже.

— Это твой нож?

— Мой.

— Бери.

— Зачем теперь. Если кулан падает в колодец, лягушка играет его ушами.

— А ты уже собрался упасть туда?

— Все равно расстреляешь. Знаю.

— Я бы расстрелял. Давно уже борюсь с врагами советской власти, такими, как ты. Но расстрелять или помиловать — это не от меня зависит. Суд решит. И потом за тебя наш сотрудник, которого ты спас, ручается. Подписку дает, что не будешь больше за князей да атаманов голову подставлять под пули.

— Какой сотрудник?

— А вот погляди, — Крейз распахнул дверь в смежный кабинет. — Алексей Григорьевич, узнаешь?

— Саттар, здравствуй! — Сиверцев вскочил, вбежал в кабинет, схватил Куанышпаева в объятия и принялся хлопать по плечам, совать ему в бока. Было видно, что он искренне рад встрече.

— Ну, иди, пиши, пиши, — выпроводил его из комнаты Крейз. И он ушел. А Саттар все не мог после его ухода проглотить теплый комочек, застрявший в горле. Оказывается, дружеские объятия таят особую какую-то теплоту. Сиверцев уже и дверь за собой закрыл, а ладони его рук будто все еще лежат на плечах.

Допрашивая Куанышпаева, Крейз иногда бросал взгляд на сложенную вчетверо бумагу, лежавшую на столе. Это была записка от Думского. Ее доставили те, кто привел Саттара. В записке Савва сообщал:

«Едва удержался, не шлепнул эту сволочь на месте. Велел под башлыком допереть его, чтобы ни одна собака не пронюхала. Поприжми паразита покрепче, может, развяжет язык, выложит и про князька вонючего, и про кого-нибудь еще. Словом, гляди как лучше. Двигаюсь на Лесновку. Токсамбай завтра встрену, как полагается, и разделаю под орех. Одна мокреть от этого обалдуя останется. О нас он ничего не знает, идет без единого пулемета. Так что наши три „максима“ сгодятся по первое число. Жинке передай привет. Покелева. Савва».

— Зачем этот ярлык в рукав зашил? — показал Крейз на белый лоскут с нанесенными на него краской пятизначными цифрами. Спросил, когда уже не сомневался, что Саттар скажет правду.

Тот усмехнулся:

— В Синцьзян письма атаману таскал. По ярлыку китайцы пропускали к нему.

И по тому, как, дрогнув, скривились губы, как увел Саттар в сторону взгляд, Крейз подумал: «Не все говорит… А что, если он еще должен был побывать в Синцызяне?» — Крейз представил, как это могло быть важно, что могло это дать, и даже немного вспотел. Он встал и заходил по кабинету.

— Скажи, к атаману тебя князь не собирался посылать снова? — остановился Крейз против Саттара, разглядывая его в упор, словно под череп ему хотел заглянуть.

— Собирался. Велел от Токсамбай в Джаркент вернуться, письмо хотел написать в Кульджу. Атаман теперь в Кульдже.

— Ты пойдешь и возьмешь письмо, Саттар.

— Нет, — отрицательно замотал и головой, и кистями обеих рук Саттар. — Не пойду к собаке.

— Ты много зла советской власти сделал. Теперь искупай эту вину. Сворачивай на правильную дорогу. — И Крейз заговорил вдруг о совсем посторонних вещах. Стал вспоминать свое детство в чужих людях, издевательства, тычки от богатого хозяина, в батраках у которого жил на заимке в родной Латвии. Саттару же казалось, что это о его детстве ведет речь председатель ЧК. Оно прошло в урочище Анархай среди обширных пастбищ и несчитаных отар однопалого.

Потом Крейз стал рассказывать про советскую власть, про единственную свою встречу с Лениным. И Саттар с удивлением отмечал, что каждое сказанное Крейзом слово находит отклик в его душе.

И как-то исчез стол, разделявший двух людей. Будто не было за ним чекиста с одной стороны и связного атамана, врага — с другой. За столом сидели два человека. У одного из них улыбчивые умные глаза, у другого они растерянные, взволнованные.

Иногда Крейз касался рукой Саттара. А когда в конце этого своеобразного допроса он вытащил из стола кольт, отнятый у Саттара при задержании, и, протянув его ему, сказал:

— Возьми, пригодится.

Саттар долго переводил повлажневшие сразу глаза с пистолета на председателя ЧК, все еще многому не веря. Затем вытянул обойму, убедился, что патроны на месте, и тогда только вытер ладонью выступившие от волнения на лбу росинки пота.

— А не боишься, что опять сбегу? — порывисто вскочил он со стула. Голос у него почему-то сразу охрип.

— Зачем тебе бегать. Разве ты враг сам себе?

— Ладно. Будет письмо, — сверкнул глазами Саттар. — Если обману, руби эту руку.

— Идет.

Жесткая ладонь Саттара, будто в колодце, утонула в загрубелой, по-медвежьи огромной лапище Крейза.

— Удачи тебе, джигит!

Когда Куанышпаев ушел, только тогда председатель ЧК почувствовал, как здорово он устал, каких усилий потребовала от него эта беседа с Саттаром.

Неужели она продолжалась четыре часа? Да, ровно четыре.

Маска сорвана

Перед вечером к Чалышеву домой явился посыльный и сообщил, что его «требуют по какому-то важному вопросу на заседание чеки». Больше посыльный ничего толком объяснить не смог.

Чалышев недовольно поморщился. Он только было собрался поужинать. На низеньком столе дымился в большом блюде сваренный квартирной хозяйкой плов, лежали баурсаки, стояла нераспечатанная бутылка водки. При входе посыльного Чалышев успел бутылку сунуть под стол.

— Скажи — приду сейчас.

И как только посыльный вышел из комнаты, торопливо набрал в пригоршню плова, ловко втянул его ртом и от наслаждения прищурился: «Вот это плов! Действительно, пальцы оближешь! Пахучий, жирный».

За первой пригоршней последовала вторая, третья… Блюдо с одного края опустело. Но бутылка так и осталась нераспечатанной.

Вытерев полотенцем лицо и руки, Чалышев надел новую из белого холщового материала гимнастерку с большими, как у френча, накладными карманами, перетянулся ремнем с изящной кобурой, в которой лежал браунинг, несколько раз провел по отдающим глянцем, начищенным сапогам бархоткой, снял с вешалки форменную фуражку с лихо заломленным козырьком и вышел из дома.

«Что там у них стряслось? Что за важный вопрос?» — Он поймал себя на мысли, что не может уже не делить все на «у нас» и «у них». Усмехнувшись, подумал: Скоро только «у нас» будет все и почувствовал, как в сердце вползает тревога. Это потому, что от Токсамбай до сих пор нет никаких известий. Правда, Саттар рассказывал, что у него засекся на переднюю ногу конь, и Токсеке почти на сутки позже, чем намечалось, выступил с отрядом на Лесновку.

Еще два-три дня, всего два-три. И тогда можно будет не опасаться больше за каждый свой шаг, не вздрагивать от любого вкось брошенного взгляда Думского или Крейза, от какой-нибудь мельком услышанной новости и думать: «А не провал ли это уже? Скоро», — Чалышев сжал зубы. На щеках у него набрякли желваки. — Скоро за страхи, что приходится ему испытывать, за унижения, за грязную, обшарпанную комнату, которую вынужден снимать у паршивой хозяйки, за плов, который она не умеет варить, как положено, за все, за три года, вычеркнутые из жизни, пока командует здесь, в этом проклятом богом Джаркенте десятком милиционеров и ничего хорошего не видит, ничем не пользуется, даже погулять открыто не может, он спросит сполна и с Крейза, и со всех его дружков «большевичков милых».

Жажда мести, близкая возможность привести ее в исполнение жаркой волной подступила к сердцу, согрела. Настроение поднялось. Тревога исчезла, и улица вдруг показалась широкой, прямой. Она будто повисла в воздухе, собирая кронами карагачей наступающие вечерние сумерки.

И в этих сумерках навстречу, нагая и быстрая, словно метель, кинулась Маша и в самое последнее мгновение ускользнула, обдав свежестью. Чалышев даже приостановился на мгновение от сладкой до дрожи истомы и мягко улыбнулся.

С этой улыбкой и вошел он в кабинет к Крейзу, и сел на первый попавшийся стул у двери.

— Сюда прошу, — указал ему председатель ЧК на свободное место вблизи от своего стола. Его обычно занимал Думский. Сейчас Савва почему-то отсутствовал.

Заседание, видимо, началось давно. В открытое окно уползала стена махорочного дыма. Смоченные водой окурки коричневыми, почти черными шматками плавали в блюдцах, и в тарелке, подставленной под графин.

Пока Чалышев усаживался на указанное ему место, председатель совдепа Овдиенко, выступление которого он прервал своим появлением, неодобрительно покашливал. Затем с горячностью заговорил снова. Чалышев вначале не мог понять, о чем он ведет речь. Потом понял, что Овдиенко рассказывает про баню. Жалуется секретарю укома Ивакину, что кто-то спускает мыльную воду в арык, и она растекается по улице. От нее здорово воняет… И вообще это ни к дьяволу не годится, это сплошная зараза, и необходимо принимать самые решительные меры. Не закончив разговора о бане, Овдиенко перескочил на полив огородов, стал доказывать, что мирабы в этом деле своевольничают, берут взятки за поливы и тем самым дискредитируют советскую власть.

— Между прочим, за баню и на тебе, Чалышев, лежит большая доля вины, — прервал Крейз словоохотливого Овдиенко. — Миндальничаешь, не следишь, не штрафуешь этого Мирзоева (Баня в Джаркенте была частная). Он и распоясался.

Чалышев, кивнув в знак согласия, достал записную книжку и, пряча в холеной скобке усов насмешку, сделал вид, будто записывает в нее о бане, сам же с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. «Жить-то им всем остались считанные дни, а они, на тебе, о бане речь ведут, о мыльной воде!»

И Чалышев уже с веселым удивлением разглядывал склонившегося над бумагами Крейза. Ему показалось вдруг, что тот двинул ушами.

«Как ишак», — подался вперед Чалышев не в силах уже отвести взгляда от покрытых сероватым пушком на мочках больших некрасивых ушей председателя ЧК. Но уши не шевелились больше. Кто-то зажег лампу. Комната стала просторнее, но неуютнее. Было душно. Сбоку вплотную притерся здоровяк Алпысбаев. От него пахло чесноком, и это стало раздражать, хотелось отодвинуться, но с другого бока развалился пышущий жаром коренастый и сильный, как вол, Джатаков. Он сидел, словно глыба, молчаливый, собранный и невозмутимо курил.

— Ладно, — пробасил из дальнего угла отошедший зачем-то туда Ивакин. — Развели канитель с баней. Сказал, улажу — и все, не за этим собрались.

Крейз встал:

— Получено сообщение, — сказал он, — что на Самратовский сельсовет налетела небольшая банда, разгромила его и двинулась в сторону Лесновки.

«Ни черта еще не знают», — подумал Чалышев и не сразу понял, что это его спрашивает Крейз.

— Сколько там милиционеров у тебя?

— Четверо.

— Надежный народ?

— Вполне.

— Дадут отпор бандитам?

— Не сомневаюсь.

— А может, такие надежные у тебя милиционеры, как Салов и Токсамбай, которые ведут банду на Лесновку по твоему указанию?

— То есть как это? — отшатнулся на спинку стула Чалышев. Слова ударили холодом в самое сердце, выдернули из-под ног половицы, колыхнули и накренили набок кабинет. А со всех сторон уже сверлили взгляды.

— А вот так, князь!

— Не-не понимаю? — а сам уже понял все и немел от страха. Никогда раньше не называл его князем Крейз.

— Врешь, понимаешь! — это рокочет Джатаков и, словно клещами, впивается в плечо. — Врешь, — он размахивается и, крякнув как мясник, ударяет кулаком об стол. — Долой маску, подлец, кончилась твоя игра.

— Токсамбай и Салов разбиты. Через час их доставят сюда, — это опять говорит Крейз, и уши у него опять отчетливо шевелятся.

— Кто вам дал право… Что все это значит? Я не позволю! — Чалышев рванулся, сцапал рукой кобуру, но сразу же плюхнулся на стул. «Вот почему так прижимался к боку Алпысбаев», — кобура была пустой.

— А письмо это кто писал? Не ты, князь?

В руках Крейза пакет, который передал Саттару. «Неужели и тут…»

— А списки большевиков и сочувствующих, подлежащих расстрелу в первую очередь, не ты составлял?

— Я ничего не знаю! Поклеп. Уничтожить хотите? Помешал? Кому помешал?

— Зачем, как ишак, орешь? Не поможет.

Но Чалышев уже не мог остановиться.

— Поклеп! Н-не дамся вам! Буду требовать! — продолжал выкрикивать он с таким звенящим страхом, что кабинет на эти его выкрики отзывался стонущим эхом.

И ничего, кроме этого эха, Чалышев уже не слышал. Он заглядывал поочередно в лица Овдиенко, Алпысбаева, Крейза, Джатакова, стараясь тронуть хоть кого-нибудь из них тем, что хочет жить и ради этого готов на все, на любые условия. Пусть только намекнут, что не расстреляют, если он расскажет все, положительно все.

Но так и не дождавшись ни от кого никакого намека, не увидев сочувствия в лицах, в которые заглядывал, он перестал кричать и, прижав к груди руки, царапая по карманам пальцами, заговорил вдруг тихо, проникновенно:

— Я же много сделал для советской власти… Еще сделаю… Я искуплю вину… Только…

На него глядели неумолимые глаза. В них было уже все определено.

В кабинет вошли Сиверцев, Маша, Саттар.

Чалышев, как пустой мешок, опустился на стул и с посеревшим, землистым лицом, на котором по-мышиному мелко дрожал подбородок, уставился на вошедших, так и не отняв рук от груди, царапая кончиками пальцев карманы.

Крейз, указав кивком головы Сиверцеву, Саттару и Маше на свободные стулья, сдвинул в сторону лежавшие на столе бумаги и, едко усмехнувшись, сказал:

— Наивные глупцы. На что рассчитывают, думают, народ их поддержит, против советской власти восстанет. Пойдет за такими вот чалышевыми и токсамбаями. Да этому теперь во веки веков не бывать.

— Не наивные. Ты не прав, — перебил Крейза, подойдя к нему вплотную, секретарь укома Ивакин, — знают они, что никто за ними не пойдет, да только чего им остается делать-то больше? Неудобно на одних штыках народную власть свергать. Мировое же мнение будет не то. Вот и тасуют карты. Одну банду в полсотни человек, собранную ими же, выдают чуть ли не за восстание целых уездов и губерний. И трубят о таких восстаниях во всех своих продажных заграничных газетенках. Знакомая, давно знакомая песня.

— Это верно, — согласился Крейз, вышел из-за стола, приблизился к двери, распахнул ее и что-то сказал.

В кабинет вошли три чекиста.

— Уведите, — кивнул на Чалышева Крейз. — Посадите в пятую. Охрану удвоить. Ходжамьяров пусть быстрее идет сюда. Кончилась его отсидка.

Пять шагов всего от места за столом до двери. Но если бы с боков не поддерживали конвоиры, Чалышев не смог бы их преодолеть. Ноги не слушались. Чтобы не завыть по-волчьи, он все сильнее стискивал зубы, но это не помогало. Он никогда не думал, что так страшно быть обреченным.

В коридоре встретился Думский. Большой, сильный, весь пропахший степью, он шел размашистой походкой, видимо, еще не успел остыть от всего пережитого. Взглянув мельком на Чалышева, он бросил на ходу, словно в пустоту:

— Испеклась, сопля! — и уже в спину добавил: — Иди, иди к дружкам. Ждут, — сам широко распахнул дверь в кабинет.

— Саввушка!

— Здорово!

— Привет, орел! — послышались возгласы.

Дверь захлопнулась, от ее стука Чалышев вздрогнул, еще больше согнулся и тоскливо по-щенячьи заскулил.

А в кабинете Думского уже окружили.

— Ну, выкладывай, Савва!

— Как пришлось? Трудно? Банда-то порядочная была?

— Какой трудно. Когда жинка заставляет пельмени лепить, труднее достается. Как слепишь не такой, она тебя скалкой, скалкой. И ведь, язва грудастая, все по шее норовит, все по шее.

Дружный смех прокатился по кабинету. Савва переждал и заговорил тише, серьезнее.

— Как получилось, значит, — сел он за стол и пригреб к себе сдвинутые Крейзом в сторону бумаги. — Припожаловали они к Лесновке на свету. Мы и ждать притомились. Ну, развернулись они без опаски в лаву и пошли в открытую — некому, дескать, встренуть. Мы их, знамо, допустили ближе. Да как лупанули поверх голов! Поначалу с флангу из двух пулеметов и прямо навстречь из одного. Ну, тут и поднялось! Батюшки! Свалка, оторопь. Я ору: «Кидай оружие, сдавайсь!» — и к ним. Они с коней долой, падают на землю, вопят. Не все правда, которые наутек взялись. Ну, по энтим довелось пройтись очередью. А Салов-то, между протчим, — Думский хмыкнул, — гляжу, крестится и ползет в подворотню. Погоны с себя сдирает, ремень с маузером скидывает и эдак быстро шастает, аж землю носом роет. Скрыться, выходит, задумал под шумок, кривобокая паскуда. Ну, я мигнул хлопцам, они его и накрыли с тылу. А второй, Токсамбай-то. Оказался посерьезнее. Ничего не скажешь, крепко отстреливался. Меня было гробанул. Вот, — расстегнул ворот Савва и ткнул в марлевую повязку на шее, затем сунул палец в дыру на гимнастерке возле плеча. — Ишь, куды скользнула! — и удивленно, будто это случилось только что, разглядывал рубаху. — Эх, новая, можно сказать, ненадеванная была.

Пуля продрала рубаху Савве от плеча до плеча.

…Совещание в этот вечер у Крейза закончилось поздно. А через день все, кто был на этом совещании, собрались в кабинете секретаря уездного комитета партии Ивакина.

— Предлагаю послушать председателя чрезвычайной комиссии товарища Крейза, — объявил Ивакин. — Получена шифровка из туркестанского чека.

— Да, получена, — поднялся с места Крейз. — Турчека дает согласие на новую попытку обезвредить Дутова. Сообщают, что полагаются целиком на нас. Можем действовать, как находим нужным.

Думский крякнул и подался вперед. Крейз усмехнулся.

— Проситься на операцию хочешь?

— А то! — удивился Савва.

— Слишком ты фигура приметная. Тебя на сто верст за кордоном каждая собака знает. Особенно после того случая, когда ты там побывал. Предлагаю послать троих: Махмута Ходжамьярова, Алексея Сиверцева и этого… Саттара Куанышпаева. Он уже бывал у атамана. Пароль и отзыв нам теперь известны.

— Куанышпаев вот только… Как считаете? — задумчиво обвел глазами присутствующих секретарь укома.

Крейз вторично поднялся с места:

— Риск, конечно, есть. Но я трижды беседовал с ним. Думаю, не подведет.

— А он представляет, чем может это кончиться для него?

— Не маленький, понимает. Калякали с ним об этом.

— Так кто за предложенные кандидатуры? Голосуют все члены укома и представители чека.

Поднялось десять рук. После некоторого промедления потянул кверху руку и Думский, тяжело вздохнув при этом.

— Между прочим, — достал Крейз из кармана клочок бумаги, — записку Чалышев передал. Просит сохранить жизнь, пишет, что готов отправиться за кордон и в мешке привезти голову атамана.

— Вот падла! Опять, значит, переметнуться решил!

— Ну и ну!

— Он, безусловно, — переждал Крейз, пока стихнут возгласы, — вернее других пробрался бы к Дутову. Но мы осуществляем приговор народа над атаманом, и мне кажется, что его приводить в исполнение надо людям с чистой совестью. Нашим людям.

— Правильно, аксакал, — ударил ладонью об стол всегда нетерпеливый и горячий по натуре Джатаков. — К черту, к ишаку под вонючий хвост князя. Не надо.

— А действовать нашей тройке придется так…

Крейз изложил подробно план операции. Его детально обсудили и приняли. Ночью четыре всадника — четвертым был коновод Тельтай Сарсембаев — на рысях выбрались за город и свернули в степь. Она поглотила их, беззвездная и безграничная, опоясанная, как ремнями, дорогами, из которых одни несгибаемыми полосами уходили в темноту, другие, петляя, спускались в низинки, еле приметные сумеречные степные дороги. Накрапывал, похожий на изморось дождичек.

Перед броском

Дутов наклоняет голову, и его темные волосы от проникающего на веранду ветерка колышатся, приподнимаются, приоткрывая аккуратную, будто вылизанную плешинку на макушке. В подстриженных усах атамана крапчатая седина. На спинку стула брошен китель с золочеными генеральскими погонами. На Дутове только нижняя, сверкающая белизной накрахмаленная рубашка. Плечи у нее смяты широкими шлейками с никелированными застежками. Пухлыми, но довольно крепкими руками атаман тасует новую, только что распечатанную колоду карт. Вглядываясь в них, он слегка щурит круглые черные глазки. Под ними тугие мешки. Это опять начали шалить почки.

Шуршат и с легким плеском ложатся на скатерть карты. Они образуют затейливую фигуру.

…Валет и трефовый король! Бубновая шестерка и туз!..

«Здесь возможны следующие комбинации: так… валета заменяем шестеркой, на его место туза. И тогда?.. Нет, тоже ничего не получается». Атаман сгребает в кучу карты и нервно тасует их. «Попробовать опять?» — размышляет Дутов. Обычно, если что-нибудь мучает, возникают сомнения, он всегда прибегает к испытанному средству: берется раскладывать сложные пасьянсы и успокаивается за ними. Сегодня почему-то успокоение не приходит.

Чтобы получилась нужная раскладка, атаман даже смухлевал один раз, сделав вид, будто случайно не туда, куда надо, положил трефовую девятку. Но и это не помогло. На руках два валета, и деть их совершенно некуда. Нет, не идет сегодня карта, шалят немного нервы. Возможно, причиной всему приказ, что неподписанным пока лежит на столе, придавленный массивным с монограммами портсигаром, чтобы не унесло ветром.

Приказ несколько часов назад как черновой проект принес начальник штаба полковник Воскобойников. Мысли атамана потянулись к полковнику: тупица, недалекий человечишко с куриным кругозором. Даже готовое изложить на может. Никакого представления, что этот приказ о начале нового, последнего похода за избавление родины от большевистской чумы войдет в анналы мировой истории как редчайший и благороднейшей документ. Так разве его надо такими начинать словами, как начал этот длинноногий штабной олух? «Приказываю сего числа всем вверенным мне воинским частям, согласно дислокации, перейти…» Идиот, кретин. А где об исторической миссии похода? О родине? Где про немеркнущую доблесть белого офицерства и казачества? Именно белого, незапятнанного, как святыня, как фата невесты. Где сказано хоть слово о верности знаменам, о преданности присяге? Ведь втолковывал же ему, как надо изложить приказ.

Нетерпелив, порывист атаман. При каждом движении под его плотным крепким телом поскрипывает сплетенное из бамбука кресло.

И с таким помощничком начинать поход! Утешает одно: это вынужденно и это временно. Там, в России, как только он ступит на ее просторы, к нему придут настоящие помощники, подлинные государственные умы, светлые головы. Не может быть, чтобы никто не уцелел из тех, с кем можно посоветоваться, кто с полслова поймет, что надо делать и как делать.

Память услужливо подсовывает вереницу фамилий. Это и малознакомые люди, с которыми встречался мельком, но зато слышал о них многое, это и бывшие сослуживцы из тех, кого хотел бы видеть рядом. Нет, не рядом, а на несколько ступеней ниже себя.

Падают с легким шуршанием в определенном порядке на скатерть карты: четыре по краям, четыре в центр. От них по три вниз…

«Эх, рановато вышли короли, рановато. И главное, все легли в левый угол пасьянса. Опять он из-за этого может не сойтись».

А ветер загибает кончики листов придавленного портсигаром приказа, шелестит ими. Атаману же слышится в этом шелесте другое:

— О кей, генераль. Смотрите, эти дальнобойные пушки очень скорострельные. Их нет ни у кого, только у вас. Мы их никому еще не продавали. Думаю, вы учтете такое наше расположение?

Это Смайзл, полковник американской армии, советник и союзник. У него шелестящий басок. Когда он говорит, кажется, будто он переворачивает листки. Точь-в-точь, как сейчас ветер шелестит приказом. И хотя Смайзл обращается к нему, Дутову, он смотрит на золотозубую обезьянку в роговых очках, всплескивающую короткими пухлыми руками. И атаману ясно, что учесть — значит заплатить подороже.

— Оцень дарнобойкые, оцень. Наси пуреметы тозе скорострерьные. Оцень корошие пуреметы, — обезьянка скалит и без того оскаленные обоймы больших, глядящих далеко вперед зубов и оценивающе разглядывает проходящие мимо в походном строю казачьи сотни, эскадроны, конные артиллерийские батареи.

Это был смотр войскам.

Шуршат в руках атамана карты. А ему кажется, будто это давят дорожную пыль окованные шинами колеса полевых кухонь и тачанок. И пыль похрустывает. В нос ударяет знакомый, всегда волнительный для каждого военного запах конского пота, сыромяти, пушечного сала. И сквозь пыль взблескивают пики, покачиваются опаленные ветрами и солнцем казачьи чубы.

— Здорово, кубанцы!

— Здравия жела…м, Ваше превосход…во!

— Здорово, орлы Дона!

— Ур-ра-а!

— Госпо-ода офицеры!..

— Смирн-на! Ра-авнение налева-а!

Проходит эскадрон за эскадроном, косят глазами конники на центр поля, где стоит он, атаман Дутов, пока просто генерал, наказной атаман оренбургского казачества. Но скоро его имя будут с благоговением произносить везде, упоминать в молитвах как избавителя от большевистского ига.

Думы атамана прерывает появившаяся на веранде жена.

— Ты, Николенька, сегодня встречаешься с офицерами от союзников?

— Да!

— Не забудь, пожалуйста, пригласить их к ужину. А то неудобно. Я ведь…

— К черту, к дьяволу, никого я не намерен приглашать. Понимаешь, никого из этих… — атаман с трудом удерживается от крепкого слова, наклоняется вперед, упирается медвежьими своими глазками в переносицу жене. Так он делал это вчера, позавчера, всегда, когда хотел что-нибудь доказать, привлечь к себе внимание. — Понимаешь, к черту-у!

И встречает в ответ спокойную улыбку. Жена знает, что он кипятится зря, и все равно уступит. Знает это и сам атаман.

С остервенением собирает он разбросанные по скатерти карты и щелкает крышкой серебряных карманных часов. Совещание назначено в четыре, сейчас только три.

— Дай мне, Маша, сельтерской.

С веранды дома видно стоящее через дорогу за невысоким забором длинное здание штаба, коновязь перед крыльцом.

Теперь, когда до начала похода остались считанные дни, атамана все сильнее и сильнее охватывало нетерпение. Он никогда до этого не думал, что ему так нужна Россия, что так истосковался он по ней, по русским березкам, даже по трехрядной гармошке, что ночами доносится откуда-нибудь с дальних речных плесов, по русским закатам и росным зорям. Но не всякая Россия нужна была атаману, а только та, прежняя, с колокольными звонами и городовыми в полосатых будках. Чтобы ласкали слух: «Слушаюсь, Ваше высокое превосходительство!» «Что прикажете, Ваше высокое превосходительство?» Чтобы денщики, слуги, обеспеченная во всем жизнь, коляска на мягких рессорах у подъезда в офицерское собрание. И чтобы, когда он появлялся там, на него оборачивались бы, ждали, ловили каждый жест. Ему нужна была Россия, утверждающая его дворянское превосходство над мужичьем. Такой она была до большевиков.

— Благодарю, Манюнечка!

Атаман выпил бокал сельтерской и деликатно рыгнул.

— Может быть, рюмочку коньяку? Есть твоя любимая марка.

— Колокол?

— Да, «Шустов и сыновья».

— Нет, благодарю.

А мысли уже не сворачивают, продолжают течь все в одном и том же направлении:

«Да, он был жесток, когда боролся за сохранение той, милой сердцу старой России, без которой не мыслил себя. Да, он пролил море чужой крови. Ну и что? То была война. Он не мог поступить иначе. А его красноштанные комиссары от имени народа приговорили к смерти. Идиоты. Разве у народа есть имя? Народ всегда безлик».

Вспомнилась пора отступления. От Оренбурга до самой границы ни дня передышки. Только назад… «Ничего, отступления больше не будет».

— Манюнечка! Пожалуй, коньячку выпью.

— Сейчас, Николенька. Ты уже уходишь?

— Да. Пора.

— Не забудь пригласить, кого просила.

Атаман не ответил. Он думал о том, что завтра наконец объявит всему офицерскому составу о начале похода, скажет, что подготовленная им и экипированная с помощью союзников всем необходимым армия переходит рубеж, за которым ждет многострадальная Русь. Он разъяснит господам офицерам, как по тактическому замыслу на первом этапе надо будет поскорее уничтожить разбросанные в пограничных районах малочисленные, неспособные к длительному сопротивлению силы красных и устремиться дальше по двум направлениям: на Ташкент, чтобы захватить и отрезать от Советов всю Среднюю Азию, и через Верный идти форсированно на Семипалатинск, Омск — к Волге. Надо, чтобы все, до последнего подпрапорщика включительно, ясно понимали, каким кровавым будет этот поход. В нем не до сантиментов, жалости и прочей слюнявой чепухи. По России придется пройти, как проходил по ней когда-то Чингис-хан, как Батый, поступать, как версальцы в борьбе с революцией. Слишком уж заражена Русь большевистским поветрием. Слишком.

Детально перебрав в мыслях завтрашний разговор с офицерами, Дутов, не торопясь, спустился с веранды в глухой, защищенный с трех сторон забором двор. К нему сразу же присоединились два телохранителя. Даже через дорогу, в штаб, атаман не ходил один.

Когда миновал двор, в нос шибануло запахом горелого лука.

Невдалеке от штаба, на углу пыльной площади стояла не то китайская, не то уйгурская харчевня. «А если копнуть, — подумал атаман, — наверняка окажется притон или опиекурильня».

Дутов не переносил чесночного запаха и поморщился. Он пожалел, что не сказал Да У-таю, чтобы убрали отсюда эту паршивую харчевню. Теперь это делать уже ни к чему. Приложив к носу надушенный платок, атаман направился в штаб.

Распродажа Родины состоялась раньше

Ровно в четыре адъютант доложил, что прибыли представители союзников. Ими были все те же: Смайзл — долговязый американец в чине полковника, японский полковник Сикура и майор английской армии Джон Твейс. Дутов шагнул им навстречу.

От сегодняшнего разговора он ничего уж такого особенного не ждал. Все, что надо было решить до начала похода с этими людьми, было решено. И даже оформлено соответствующими документами. Но несколько дней назад в штабе стало известно о скором прибытии в Суйдун двух десятков английских танков, вооруженных скорострельными пушками и тяжелыми пулеметами. О них-то и решил поговорить Дутов с представителями союзников из Антанты. Он не сомневался, что красные, опомнившись от первых ударов, попытаются организовать сопротивление. И хотя это произойдет по всем подсчетам где-то уже около Волги, но все же танки могут весьма пригодиться. Вспомнились прежние бои с этими легендарными, как их называли большевистские агитаторы, комбригами и комдивами, не умевшими расписаться как следует, и стало не по себе.

Однако атаман быстро поборол ненужную слабость. Как бы ни изощрялись на этот раз красные, какие бы силы они ни собрали и ни бросили против него, он все равно успеет за три недели дойти до великой реки. А как только ступит на ее берега, сразу же (по зову русского народа) в Финский залив войдут английские эскадры и ударят по Петрограду. Высадятся десанты в Мурманске, на Кавказе. И сразу на Владивосток, Хабаровск, к Байкалу ринутся японцы. И сразу… Так решено… Сколько же смогут сопротивляться такому натиску такой огромной военной мощи большевики. Они же выдохлись окончательно от своих недавних побед над армиями белых. Выдохлась и страна. Голодная, разутая и раздетая страна. Атамана это устраивало: с голодными справиться легче. Устраивало его также, что главная роль в огромной военной машине, которая должна будет навести порядок в России, вырвать ее из большевистского ига, отводится союзным командованием ему, Дутову.

Пододвинув к Смайзлу пепельницу, чтобы тот не стряхивал сигареты на стол, атаман уже в третий раз за вечер снова вернулся к вопросу о танках.

— Я н-не могу понять, — говорил он с возмущением, — почему они должны ржаветь, вместо того чтобы участвовать в общем для всех нас деле освобождения России, — у атамана побагровела затянутая тугим воротником кителя шея.

Смайзл курил, пожимал плечами и заинтересованно разглядывал носок своего ботинка. «В конце концов танки-то английские. Пусть выкручивается Твейс».

Но Джон Твейс не считал необходимым выкручиваться, он просто молчал.

— Вы обязаны мне сказать, — вскипел Дутов и почти вплотную приблизил лицо поочередно к Смайзлу, затем к Твейсу, — почему не считаете нужным прислушаться к моим доводам и просьбам?

— Танки, господин генераль, пудут ожидать, — ответил наконец, будто выстрелил, Твейс и сомкнул губы. Лишь немного погодя, со вздохом добавил: — У нас, в нашем парламенте, достаточно горячих голов. Они кричат, что поддержка генерала Дутова, — Твейс слегка поклонился атаману, — слишком дорогой удовольствии. Обходится много доллар. Выгоды же пока нет. Некоторые депутаты кричат, что мы ставьим не на подходящий… лошадка.

У атамана вспыхнули уши.

— О, рошадка! — восхищенно подхватил японец. — Это назвайся так игра? Тотаризатор так называйся, где ставят рубри? Я, возмозно, прохо поняр представитеря Британской армии? Посему тотаризатор?

«Свиньи! Продажные шкуры! Торгаши! — задыхался от бешенства Дутов. Он-то знал, какие уже выдал векселя этим „союзникам“. — Шакалы, знают, что без них не обойтись, и пользуются. Послать бы их подальше, к чертовой бабушке, не отдавать им по частям русскую землю, не рвать ее на куски. И самые жирные, лакомые — им. Но тогда лишиться ее, не увидеть, оставить в руках у большевиков, у мужичья. Нет, это еще хуже. Тогда до самой смерти на задворках в таком вот пропахшем чесноком городишке».

Под крепким и крупным телом атамана жалобно поскрипывало кресло. С каким наслаждением распахнул бы он сейчас ведущую в кабинет дверь, вызвал конвой и приказал:

— По полсотни шомполов каждому, а япошке полторы порции. Да так дать, чтобы готовые отбивные из их задниц получились.

Но вместо этого атаман натужно улыбался полными губами, играл двумя ямочками на щеках, появляющимися вместе с улыбкой. «Что ж, политика превыше всего», — вспомнил он слова Гете. Лучше с этими, чем с теми, которые сейчас распоряжаются в России. С этими можно любезничать, им можно улыбаться, с теми это исключено. С этими можно найти хоть какие-то точки соприкосновения, общие цели, договариваться, с теми все это абсолютно невозможно.

— Танки пудут, генераль. Все зависит от первых успех. Танки вас пудут догоняйт на берегах Волги.

— О, Ворга! — восхищенно закатил глаза японец. — Я снаю Ворга. Кушар ситиррядь, такая рыба ситиррядь. Я правирно по-русски зови эту рыбу?

Атаман зло посмотрел на японца. По тому как тот в прошлые встречи также восхищенно закатывал глаза, называя Байкал, Шилку, Селенгу, разглагольствовал про забайкальское золото, про Шахтаминские прииски, упоминал про «омуря», «пуснину» и уверенно, как по своей, водил по карте коротким мясистым пальцем, нетрудно было догадаться: «Все излазила и выглядела, везде побывала эта длиннозубая шимпанзе…»

«Эх, по сотне бы шомполов каждому», — почти простонал атаман, и от острого желания распахнуть дверь кабинета, позвать конвой даже поднялся с места.

— Хорошо, господа. Через месяц мои эскадроны напоят коней волжской водой. А пока, господа, прошу всех ко мне домой. Отужинать, чем бог послал.

Гости атамана заметно оживились.

— О! Я знайт русское гостеприимство. Называйся оно, — вспоминая, американец пощелкал пальцами и очень обрадовался, когда вспомнил, — это хлебосольство? Так? — уточнил он все же.

— Правирно! — воскликнул в поддержку атамана представитель японской армии. — Я осень рюбрю русскую водку и пермени. Осень рюбрю. — Он первым двинулся из кабинета и, казалось, торжественно нес впереди себя поблескивающую обойму зубов. Такой ослепительной была его улыбка.

Только через четыре часа, проводив гостей, атаман вернулся в штаб и прошел в кабинет. Он решил переписать приказ и показать своему начальнику штаба (этому кретину), как нужно составлять исторические документы.

Кабинет погружался в темноту. Она выступала из всех его углов, шагала от зашторенных окон.

Дутов самолично зажег висячую двадцатилинейную лампу «Молния» и вторую поменьше. Ее он поставил на стол слева и расстегнул верхнюю пуговицу кителя. Было немного душно. Казалось, что все еще наносит запахом горелого лука и чеснока от харчевни. Обмакнув перо, атаман задумался.

В логово

Весь день приглядывался Сиверцев к ловкому, будто слитому с конем Саттару. Иногда замечал, как по его лицу блуждала спокойная улыбка. И до этого некрасивое, оно становилось от улыбки мягким и влекущим к себе. Даже не верилось, что так мгновенно может совершенно преображаться лицо человека.

А Саттар, словно чувствовал этот взгляд Сиверцева, оборачивался к нему и, встречаясь с ним взглядом, медленно, как бы нехотя, отводил свой. Вообще-то он привык всю жизнь видеть на себе недоверчивые, оценивающие взгляды чужих людей. Но этот был не такой. Он не походил ни на чалышевский, который будто вползал в душу и выпытывал: «А ну, признавайся, не продал ли ты меня, чекистам, связной?». И на токсамбаевский не походил. Тот смотрел на него всегда сквозь холодную прорезь век, как бы предупреждая: знай свое место, бездомный джатак. Оно у порога.

Многие, очень многие смотрели на него то с презрением, то с брезгливым безразличием, то с нескрываемой злобой. Иногда оценивающе: а что можно получить от тебя, какую выгоду ты принесешь, степной джигит?

Только Айгуль смотрела иначе: внимательно, участливо. Но ее глаза закрыл тиф. С той поры не устает тосковать по ней сердце, а из памяти не исчезают две тонкие косы, заброшенные за плечи, и все продолжает звучать в ушах звонкий девичий смех.

Думать об Айгуль, с тех пор как ее не стало, было всегда тяжело. Сегодня почему-то особенно. И Саттар упорно гнал от себя мысли о девушке. Это наконец ему удалось.

Но тут же на смену исчезнувшей Айгуль пришли другие воспоминания. Так незаметно, в который уже раз за сегодняшний день, он возвращался к разговору в ЧК с Крейзом. А возвращаясь, не переставал недоумевать: как получилось, что рассказал он в тот раз латышу без утайки про всю свою жизнь. Как тот сумел заставить его сделать это?

Оттого, что не понимал, и блуждала по его лицу растерянная, но теплая улыбка. Возможно, потому что тепло от необычного разговора с председателем ЧК сохранилось в душе до сих пор.

Эту-то улыбку Саттара и примечал Сиверцев. И тоже недоумевал в свою очередь: «Ведь впереди может произойти всякое, а он посмеивается».

Саттара же, чем дальше продвигались они к границе, тем более охватывало ощущение новизны порученного ему дела. За кордон он хаживал и раньше. Но тогда из-под палки приходилось выполнять наказы князя или Токсамбай, а изредка и Салова. Сейчас же, как сказал Крейз, он едет выполнить волю народа. Это совсем другое уже.

И Саттар боялся одного: а вдруг случится так, что он не сможет, не справится, не сумеет выполнить эту волю? Что тогда? От таких мыслей Саттар на миг терял стремена, и сердце у него словно срывалось в глубокую пропасть, у которой совершенно не было дна.

Между тем дневной зной постепенно сменялся вечерней прохладой и прозрачными звонкими сумерками. Приближался перевал и та тропа, которую знал только он, Саттар Куанышпаев. Свернули на нее, когда с Млечного Пути на самый край перевала осыпалась серебристая пыльца со всех звезд разом.

За перевалом начиналась уже чужая земля. Взошла луна и, щедро обрызнув сиянием отдельные низкие деревца чингиля, поросшую спорышем степь и небольшой кишлак впереди на этой чужой земле, спряталась за похожую на лисий хвост тучку.

— Уйгуры живут, — тихо пояснил Саттар.

Сразу за кишлаком, из-за длинного, стоявшего на отшибе сарая раздался резкий возглас:

— Стой. Кто идет?

На дороге выросла настороженная фигура с поблескивающим карабином в руках.

— Свои.

— Я те дам вот свои! Один ко мне, другие на месте чтоб!

— Да свои же! — Сиверцев вплотную приблизился к казаку и сказал: — Чего орешь? Пароль спрашивай.

— Ни про какие пароли не чую. Велено задерживать любых.

— Ну, задерживай тогда, — уже веселее препирался Сиверцев с молодым курносым казачонком. Все на нем было широко и непригнано: фуражка, сапоги, гимнастерка, ремень.

От сарая отделилась еще одна фигура. В это время с месяца скатилась облачная кисея, и четче обрисовалась четверка нерасседланных коней, привязанных сразу за дорогой к ветлам. Перед Сиверцевым стоял Иван Телешев, тот самый подхорунжий, с которым он пил водку в конюшне Да У-тая и которого после срезал из-за валуна пулей.

«Не добил, выходит!»

Телешев повернулся, и Сиверцев увидел, что у него нет правого уха. Совсем нет, начисто.

«Тогда, наверное, — мелькнула мысль, а душу уже опалило страхом, — вдруг признает!» — Сиверцев нагнулся, поддал черенком кнута в бок коню да еще незаметно рванул удила.

— Тпру, дьявол! — заорал он чужим голосом. Конь, испуганно всхрапнув, затоптался на месте, попятился.

Саттар, инстинктивно почуяв неладное, выдвинулся вперед и стал перед подхорунжим.

— Почему неправильно задержал? — закричал он властно. — Почему пароль не требуешь? Не знаешь? К атаману прибежим, скажем про тебя.

— Я те вот покажу атамана! — из-под фуражки с приплюснутым щегольски козырьком на Саттара смотрели злые глаза. Толстые губы подхорунжего блестели, словно смазанные салом.

— Я те покажу, — повторил Телешев, выругался, качнулся, едва устоял на ногах. Был он пьян-распьян.

— Не подчиняются. Супротив идут, — подал обиженный голос казачонок. — Паролю требуют.

Но подхорунжий махнул вдруг, широко рукой и совсем уж неожиданно объявил:

— Катитесь отсель к едрене-фене. Жива-а! — он сглотнул слюну, по-кошачьи прищурившись щелками глаз, глянул на Саттара, вздохнул и двинулся к сараю, с трудом неся свое грузное тело. Фуражка со щегольски примятым козырьком, сдвинутая набок, должна была скрывать его одноухое уродство. Но не скрывала. Не доходя до сарая, Телешев приостановился и выкрикнул с обидой: — Атаманские лизоблюды, те, которые у него зад лижут, пущай с вас пароли требовают.

Сиверцев подал знак двигаться.

А утром они наткнулись на заставу. Старший заставы потребовал назвать пароль.

— Пуля, — ответил Сиверцев и в свою очередь потребовал: — Говори отзыв.

— Победа.

А уже перед Кульджой и пароля оказалось мало. Пришлось показать письмо. И трудно было определить, понимал ли назначение и смысл цифр на пакете разглядывавший их внимательно и долго бородатый пожилом казак с двумя лычками на погонах и двумя георгиевскими крестами на гимнастерке. Или шифр знали только те, кто непосредственно охранял штаб и самого Дутова.

Саттар считал, что должно быть именно так. Во всяком случае конверт, на котором ничего не написано, а лишь в углу «цифиры», внушил бородачу уважение.

— Валяйте, — объявил он.

Но вскоре догнал и, поманив пальцем в сторонку Сиверцева, спросил, тревожно заглядывая в глаза:

— Ты, паря, обскажи, как там? А? — и кивнул в сторону гор.

— Обнаковенно, — подлаживаясь под тон бородача, объяснил Сиверцев. — Живут.

— А взаправду сказывают, будто большаки с коммунистами вразрез пошли?

— Из-за чего бы? — удивился Сиверцев.

— Вроде земельный вопрос не согласуют никак. Большаки держатся, чтобы всю землю христьянам отдать, а коммунисты не соглашаются. В общие каммуны ее сулят. Так не слыхал ли чего, случаем. А?

Истосковавшийся по земле, оторванный от семьи и родных мест кубанец запустил руку в бороду и ждал, что ответит ему Сиверцев. Напуганный россказнями о коммунах, об общих одеялах и женах, всю жизнь привыкший держаться только своего, расчесывать гриву своему меринку, бросать навильничек сенца получше своему подтелку, смаковать сальце от выращенного самим кабанка, он ждал ответа, переминаясь с ноги на ногу, и кадык на его заросшем волосом горле от волнения двигался, словно поршень, вниз и вверх.

— Земельный же вопрос — наиглавнейший из всех на земле.

— Кто его знает. Не слыхал! Вроде не похоже, — чтоб отвязаться поскорее от бородача ответил Сиверцев, пожал плечами и огрел коня плеткой. — Недосуг нам прохлаждаться. К атаману надо, — уже на ходу крикнул он бородачу.

К обеду добрались наконец до Кульджи — небольшого полууйгурского, полукитайского городишки, а вернее кишлака, притаившегося среди разлива трав на перекрестке пучка степных трактов. И убегали эти тракты от Кульджи в разные стороны. Одни широко и спокойно, как реки, текли к утопавшим в дымке горам, другие извивались по полям ременными опоясками. А поля с остистой пшеницей были такие же, как и на той стороне, за хребтом. Так же шмыгали в их бороздах куропатки, слоилась зеленоватая вика и вспыхивали под лучами солнца, клоня к нему головы, подсолнухи, резали глаза своим вишневым ядреным цветом полосы под гречихой. Это невдалеке, за Кульджой, прижилось русское хлебопашеское село.

В самой Кульдже размолотая, как мука, пыль на дорогах. Запыленные избы, батареи на окраинах, палатки. Во дворах всюду коновязи из слег. К ним привязаны то под казачьими, то под кавалерийскими седлами кони. У кавалерийских коротко отхвачены почти до репиц хвосты. Даже не хвосты, а скорее метелки.

Откуда-то из дальнего двора тянулся затейливыми завитушками кизячный дымок и тянулась песня. Нехитрая казачья песня с грустинкой о доме, родной сторонушке и дивчине.

Лилась песня, брала за душу.

Послушали ее немного. Махмут даже шапку снял, чтобы не мешала. Потом завернули к харчевне. У коновязи привязали с краю коней, оставив возле них Тельтая, и толкнулись в полуоткрытую скрипучую дверь.

Вошли по одному. Огляделись. Харчевня была полна народу. Мест за столиками всем не хватало. Поэтому некоторые из посетителей устроились прямо на полу в проходах. Куда ни кинуть взгляд, — всюду распаренные, лоснящиеся от духоты и выпитой ханжи физиономии.

В одном из углов пятеро казаков резались в карты. Проигравшего поочередно лупили колодой по носу, и каждый сыгранный кон запивали ханжой. Разливал ее казак с лычками на погонах. Разливал аккуратно, отставив деликатно мизинец. На нем поблескивал массивный перстень. Его казак в позапрошлом месяце выменял за «Смит-Вессон» у какого-то длинноногого рыжеватого парня, тот еще назвался Митькой. Револьвер был так себе, дерьмо, пока из него выпалишь, он осечками замучает. У этого Митьки, между прочим, еще одно кольцо точь-в-точь такое же нашлось, и он его напялил тут же.

За невысоким, уставленным бутылками и чайниками прилавком стоял духанщик с отвислыми, как у бульдога, щеками.

Шум, гам, крики круто перемешались с чадом и запахами чеснока, лука, горелого мяса. Казалось, это они раскачивали входную дверь, заставляя ее жалобно поскрипывать.

Окинув беглым взглядом помещение, Махмут убедился, что в харчевне на появление трех новых человек никто никакого внимания не обратил, и двинулся к стойке.

Саттар с Сиверцевым устроились возле окошка, откуда была видна коновязь и стоящее на другой стороне площади здание штаба.

— Амансызба, Муста-ага! — тихо приветствовал Махмут духанщика.

— Аман, аман, — также осторожно ответил духанщик, вглядываясь в Махмута. — Ты кто будешь, сынок?

— Не узнаешь, Мусеке?

— Глаза плохо видят, сынок. Напомни, забыл.

— Может, и про долг тоже забыли. А я привез его, — еще тише, почти шепотом объявил Махмут.

— Ой-бой, дорогой! Как можно про долг забывать, — заволновался духанщик и задвигал бровями. От напряжения у него на лбу выступила испарина. — Маке, ты! — обрадованно шепнул он. — Как ты давно не был, ой-бой! Я горевал шибко, думал, ты пропал и долг пропал. Думал, разорил ты меня. А ты долг привез. Ай, какой добрый джигит Маке, всем расскажу про тебя. Сколько ты мне должен? — воспаленные, слезящиеся глаза духанщика ощупали Махмута.

— Не знаю, — уклонился от ответа Махмут, скрыв улыбку в наклоне головы. — Мы зарубки делали тогда, — и показал глазами на дверь, ведущую в помещение позади прилавка.

— Пойдем, Маке.

Они протиснулись в маленький полутемный чулан.

— Которые твои зарубки?

— Эти, — показал Махмут.

Духанщик дотронулся пальцем до нацарапанных гвоздем черточек на дверной колоде, прищурился, помял рукой жиденькую бородку, пожевал губами и назвал сумму долга.

Кивнув в знак согласия, Махмут полез за голенище сапога, но спохватился. Он хорошо знал характер духанщика.

— Посчитай, Мусеке, снова. Ты ошибся, — и Махмут назвал свою цифру. Не сделай он этого, навсегда бы потерял доверие в глазах Мусеке. Тот никогда не связывался с людьми, легко швыряющими деньгами, не знающими им цену. Таких он считал ненадежными.

— Ай, ай. Ты хитрый, Маке, — захихикал заискивающе духанщик. — Сказал, не знаю, а я немного ошибся. Лишних зарубок насчитал. Плохие глаза стали, совсем не видят.

Ходжамьяров стащил сапог, присев на какой-то ящик, и, вынув из портянки четыре золотых пятнадцатирублевки царской чеканки, положил на стол. Они тускло взблеснули. Зато ярко полыхнули жадным огоньком глаза духанщика. Он даже раскрыл рот, будто задохнулся. В следующее мгновение он смел золотые в ладонь и отвернулся. А когда через считанные секунды вновь повернулся к Махмуту, в руках у него ничего не было уже. На широком лице с раздвоенным на конце носом и глубокими глазницами блуждала довольная улыбка.

— Товар возишь? — спросил Мусеке.

— Вожу.

— Чего привез?

— Опий немного есть. Панты есть.

Духанщик ухватил Махмута за плечо, приблизил к нему вплотную лицо, бросил:

— Говори цену. Шибко опий надо. Очень шибко. Панты еще сильнее надо.

— Панты не продам, — отрицательно покачал головой Махмут. Огляделся, даже к двери шагнул, проверил, нет ли кого за ней, и доверительно пояснил: — Атаман Дутов просил панты. Велел прийти в штаб, когда один там будет. Сказал, хорошо заплатит.

— А разве Мусеке тебя обидеть собирается? Говори цену, — у духанщика от нетерпения задергалась одна щека.

— Эти атаману отдам, — твердо ответил Ходжамьяров. — В следующее воскресенье привезу еще. Хорошие панты привезу.

— Правда?

Махмут выразительно посмотрел на духанщика и обидчиво поджал губы.

— Почему думаешь, что обману?

— Зачем обманешь? Знаю тебя, — заулыбался духанщик. — Ладно, отдай этот порошок атаману. Я знаю, он лечиться хочет. У него баба шибко худая, ему с молодыми девочками играть надо. А он старый немного. Панты будет пить, молодым будет, сил много будет, — и Мусеке, похлопав Ходжамьярова по плечу, в свою очередь доверительно захихикал.

— Вот не знаю только, когда атаман один будет. Может, долго ждать придется. Не успею тогда к воскресенью вернуться.

Духанщик поглядел на Ходжамьярова испытующе, с хитрецой:

— Попроси. Узнаю.

— Узнай, Мусеке-ага.

— А ты за это с атамана немного дороже возьмешь, атаман — чужой человек. С Мусеке дешевле. Мусеке свой, — и жирный скошенный подбородок духанщика дрогнул.

Махмут подумал, недовольно поморщил лоб, повздыхал и согласился:

— Давай руку, Мусеке.

— Давай твою, Маке. Теперь иди кушать. Сейчас лагман тебе приготовлю. Своими руками.

— Нас четверо, Мусеке.

— Значит, четыре лагмана будет, — и духанщик, оберегая живот, первый бочком протиснулся в узенькую дверь. Вслед за ним вышел из каморки и Махмут. В помещении харчевни все так же людно, чадно и шумно. Сиверцев стоял возле окна и смотрел на улицу. Саттар, привалившись к стене, дремал. Окончательно успели захмелеть казаки. Забыв про карты, они о чем-то спорили. Один из них съездил по уху сидевшего рядом с ним полусонного казачину с перешибленным носом. Тот полез в драку, но драться ему не дали. И он от обиды скрипел зубами, стонал.

— Будя, Хведор, будя!

— Цыть ты, сука! Правильна ж схлопотал по морде, чего ж, — уговаривали его и на всякий случай держали за руки.

Ему же первому и нацедил в граненый стакан очередную порцию ханжи казак с лычками, отставив согнутый калачиком мизинец с большим дутым перстнем.

— На, пей. Да гляди, а то еще одну получишь.

Тощий мальчишка-китаец притащил низенький столик, поставил его у окна, где стоял Махмут с Сиверцевым.

Вскоре на нем появились четыре миски лагмана. Желтоватая с янтарными искорками жира лапша, длинная и тонкая, казалось, дышала. От кусочков мяса и темной подливки исходил пряный аромат.

— Кушяйти, пожалста!

— Будет спать, позови Тельтая, — потряс Сиверцев за плечо Куанышпаева. Тот открыл глаза. Недавно между ним и Сиверцевым произошел выразительный разговор. Пока Махмут находился в каморке у духанщика, у Саттара созрел план, как лучше покончить с Дутовым: штаб находился всего в нескольких шагах за площадью. Если встать и сделать вид, что решил взглянуть на коней, Сиверцев ничего не заподозрит. А вместо этого позади харчевни надо будет пересечь площадь, чтобы Сиверцев не увидел, затем подняться на крыльцо штаба, показать дежурному письмо и потребовать, чтобы тот провел к атаману. Так он уже делал не раз. Все остальное рисовалось очень ясно и просто. Дутов не удивится, увидев, кто перед ним, кивнет дежурному, тот выйдет из кабинета и тут…

На плечо легла рука Сиверцева.

— Ты смотри у меня. Я ведь чую, чего ты задумал? — шепнул он, и Саттар отшатнулся. — У одного, знаешь, может сорваться, — досказал Сиверцев. — Что тогда? — и брови у него взлетели и переломились.

После этого разговора Саттар прислонился к стенке и задремал.

— Кушяйти, пожалста! — повторил китайчонок, низко кланяясь.

Вскоре миски опустели. Тогда на столике появились пиалы и чай. Духанщик зажег висячую керосиновую лампу, но долго не мог наладить фитиль, чтобы он не коптил. Лампа раскачивалась, по стене и потолку скользили тени, а казалось, что это кланяются кому-то разом все, кто находится в харчевне.

Махмут с наслаждением втягивал в себя обжигающий ароматный напиток и жмурился.

Опоражнивал пиалу за пиалой и Саттар.

— Ты поспи немного, — сказал он Махмуту.

Тот не заставил больше просить себя, привалился головой к стене. И к нему сразу, будто на цыпочках подкрались дальние годы. И Айслу. Оказывается, она и тогда уже была рядом. А потом степь, по которой шла девушка, стала крениться и падать. Он хотел удержать ее, но тут услышал уже знакомый голос китайчонка:

— Моя Мусеке вели скажи. Твоя можно ходи, куда нада! Сейчас ходи, скола ходи.

И сон отлетел сразу. Махмут поднялся и вышел из харчевни. Следом вышли Сиверцев, Саттар, Тельтай.

Именем революции

Дутов еще раз перечитал внесенные в приказ поправки и остался ими доволен. Протянув руку, он, не глядя, достал из коробки толстую папиросу, слегка обмял ее на пальцах, поднес к носу и обнюхал.

Тонкий, едва уловимый аромат настоящего «Месаксуди» исходил от папиросы. Всем другим табакам атаман предпочитал только этот мореный, волокнистый, цвета спелой ржи табак, и к нему гильзы фирмы «Катык». Только «Катык». На столе атамана всегда лежало не меньше сотни свеженабитых папирос. Фабричных Дутов не признавал. От них, так он считал, его всегда одолевал кашель.

Упрятанная под вычурный абажур десятилинейная лампа выбелила на скатерти ровный махристый круг. Лампа горела с легким шипением.

Затянувшись и выстрелив из обеих ноздрей голубоватыми тугими струйками дыма, атаман положил папиросу в пепельницу и взялся снова за перо. Но к нему пристал какой-то волосок, и оно кляксило. Дутов осторожно прочистил его промокашкой. Он решил закончить приказ, сколько бы это времени ни заняло.

Атаман уже крепко уверовал в свою освободительную миссию, в то, что именно ему, а не другому вручены историей судьбы России, и стал особенно неприязненно относиться ко всем, кто мог претендовать хоть на какую-то самостоятельную роль в этой миссии. Он боялся соперничества. Одним из таких соперников Дутов с недавних пор считал начальника штаба. Слишком уж часто он начал встречаться и беседовать с бывшим царским консулом — главным организатором по сколачиванию белых сил для нового похода на Россию.

Слегка шипел и потрескивал фитиль в лампе, попахивало керосином. Вот скрипнула, открылась дверь. Дежурный офицер в чине штабс-капитана, укороченный сутулостью, ступая на носки и, выставив почти под острым углом лопатки, положил на стол папку.

Дутов повел короткой шеей и недовольно кашлянул. Штабс-капитан удалился.

А в это время Сиверцев, Махмут и Саттар, оставив у коней Тельтая, поднялись на невысокое крыльцо, ведущее в штаб. Дорогу дальше им преградил часовой.

— К атаману, — властно бросил ему Сиверцев, приостанавливаясь и пропуская вперед Махмута с Саттаром.

— Стой! Куды без паролю? — попытался задержать их часовой.

Сиверцев, положив ему на плечо руку, назвал пароль.

— Проходите.

Куанышпаев и Ходжамьяров скрылись за дверью, а Сиверцев решил убрать часового, чтобы он не помешал.

— Прикурить не найдется?

— Найдется, прикуривай.

Часовой шагнул к Сиверцеву, зажал под мышку карабин и полез в карман за огоньком. Пригнулся, но разогнуться ему уже не пришлось. Ойкнув глухо, он сполз с крыльца. Сиверцев оттянул его подальше в тень, за карагачевый куст, и поднялся вновь на крыльцо.

Он знал, что за первой дверью, ведущей в здание штаба, находится большой коридор. В ней, как говорил Саттар, три двери. Одна к начальнику штаба — прямо. Другая к Дутову — направо и третья налево — в комнату, где находится атаманский конвой. Конвой этот обычно состоял из трех-четырех самых отчаянных и преданных Дутову головорезов, на счету которых не один десяток загубленных жизней.

Никому из конвоиров ни при каких обстоятельствах нельзя дать возможность выбежать из комнаты, когда в кабинете Дутова раздастся выстрел. И Сиверцев, как только вошел в коридор, остановился у двери налево.

Штабс-капитан поднял на него вопросительный взгляд.

— Этот с нами, — небрежно кивнул на Сиверцева Куанышпаев. Его штабс-капитан не пустил в кабинет к атаману, задержал около себя после того, как с порога доложил Дутову, что прибыли двое от князя Чалышева, и услышал в ответ:

— Пусть войдет один.

Атаман боялся незнакомых людей. Каждого нового человека он прощупывал цепким взглядом, с трудом справлялся с желанием вывернуть ему карманы, чтобы убедиться, нет ли там оружия. Много пролил людской крови Дутов, и нервы у него начинали сдавать.

— От князя? — Атаман настороженно взглянул на высокого плечистого джигита в пропыленном халате, шагнувшего в кабинет. И сразу отвел взгляд от его черных как ночь поблескивающих глаз. На какой-то миг от них стало не по себе, атаман схватил лежавший на столе кольт.

— Князь с пакетом послал, — ответил Махмут, спокойно разглядывая Дутова и пистолет.

— Давай сюда!

Взгляд атамана уже скользнул по цифрам на конверте. «Все правильно, от князя. — Но эту мысль тут же догнала другая: — а где тот связной, низенький, плосколицый?» Не выпуская пистолета, прижав локтем к столу пакет, Дутов надорвал его.

— Что у князя?

— Все хорошо у князя. На Джаркент князь завтра пойдет.

— Так, так, отлично! — Дутов наклонился к лампе, поднеся к глазам вынутый из пакета листок.

Почему-то в этот раз Чалышев написал свое донесение очень неразборчиво и очень мелко. Атаман прибавил в лампе фитиль и еще ближе поднес к свету донесение, влез с ним с головой в середину очерченного на сукне стола кружочка света.

— Н-ни черта не разберу, — пожал он плечами, положил пистолет на стол, взял листок обеими руками, чтобы он не дрожал, и спросил: — Князь был трезвый, когда писал донесение? — а спросив, поднял голову и похолодел. Прямо в сердце ему уперся черный ствол. От него уже невозможно было отвести зрачки и тело уже охватил озноб, сердце же зашлось и покатилось куда-то к пяткам.

Стоящий по ту сторону стола человек шагнул еще ближе и спокойно, тихо сказал (это и было самым страшным, что спокойно и тихо:

— Не кричи, Дутов. Приговор буду тебе читать.

Дутов хотел, но не мог кричать. У него пропал голос. Он даже был не в силах открыть искривленный судорогой рот.

А Махмут выхватил молниеносным движением откуда-то из-за пазухи листок и положил перед атаманом.

— Сам читай, ну! — принял он новое решение.

Атаман никак не мог отвести глаза от вороненого ствола. Ему казалось, что если он будет смотреть на него, наган не выстрелит.

— Читай!

Атаман вздрогнул.

— Читай!

«За кровь невинных жертв. За погубленных женщин, за детей…»

По лицу атамана скатывались капли пота и пятнали бумагу.

— Читай, — как будто это было самым нужным я главным сейчас, потребовал, повысив голос, Махмут.

«…Именем революции атаман царской… Дутов приговаривается к расстрелу. Приговор должен быть приведен в исполнение на месте… Председатель Джаркентского ревкома…»

«Как так на месте? А мой приказ о начале похода?» — силился понять что-то свое атаман. И не мог. Казалось, что все это только кошмарный сон. Надо встряхнуться, вскочить, и кошмар исчезнет. Нельзя же, чтобы в самый последний момент, когда должно начаться освобождение России… Когда впереди… Скоро…

Махмут смотрел на лысеющую макушку головы атамана, на его холеное лицо и чувствовал, как ненависть к этому зверю захлестывает до дрожи, до судорог в горле.

Шакал, для которого людские страдания и кровь никогда и ровно ничего не значили, читал сейчас приговор самому себе и трусливо трясся, вжимаясь в кресло, чтобы казаться меньше, незаметнее.

Волк, по чьим приказам, по взмаху чьей холеной руки целиком, до последней юрты, до самого плохого саманного домишки предавались огню казахские аулы, которым судьба начертала очутиться на пути отступления атаманских банд и чьих жителей он предавал смерти от дряхлых стариков до грудных младенцев.

Сейчас он понял, что пришла расплата, и поэтому у него коробятся от животного страха щеки, обмокрились, обвисли усы.

Махмуту очень важно было заглянуть в глаза атаману, удостовериться, дошли ли, как надо, до него слова приговора. И еще он думал, разглядывая аккуратно замаскированную генеральскую лысину, что такой и умереть-то по-настоящему не сумеет. А почему? Потому что у таких нет ничего светлого за душой.

Перед Ходжамьяровым за одно мгновение прошла и собственная жизнь, и родные степи: то припущенные изморозью, то желтоватые, чуть выгоревшие от зноя, то яркие от весны и солнца. И родной народ встал перед мысленным взором, словно наяву встал. Разноликий, мудрый и добрый.

И разве можно допустить, чтобы в этих родных краях, над этим родным народом вновь изгалялась гадюка, подобно этому трусливому генералишке.

— Читай до конца.

Но Дутов, глотнув раскрытым ртом воздух, отшвырнул приговор, рванулся к пистолету и закричал по-звериному дико:

— Помо…

Выстрел оборвал этот крик. Взмахнув руками, будто пытаясь оттолкнуть от себя смерть, атаман упал головой на стол. С ним было кончено.

Застучали выстрелы и в коридоре. Это Сиверцев и Саттар кончали с адъютантом атамана и с охраной. Затем, как только выстрелы смолкли, дверь в кабинет распахнулась, к Махмуту подскочил Саттар и схватил за руку.

— Скорее, Маке, скорее!

Вслед за Сиверцевым они побежали из штаба. Прыгая с крыльца, Махмут оступился. Острая, нестерпимая боль прошила ему ступню, сбила с ног.

— Что с тобой, Маке? — подскочил к Ходжамьярову вначале Саттар, а вслед и Сиверцев.

Но Махмут уже не мог подняться.

Они подхватили его под руки, подтащили к коновязи, где испуганно и нетерпеливо приплясывал на месте возле коней Тельтай, и подняли на седло.

— Поше-ел!

Однако вывихнутая нога не позволяла зацепить стремя. Махмут с трудом держался на лошади. Пришлось перейти на легкую рысь. Навстречу, видимо, на выстрелы, через площадь уже бежало несколько китайских солдат из охраны Дутова.

— Кто стрелял? — увидев конников, подскочили они к ним.

— Русские люди атамана шибко подрались. Еще будут драться. Пулемет на крышу потащили, — нашелся Саттар.

Старший из китайцев что-то резко скомандовал и повернул назад. Солдаты за ним.

А четверо всадников выбрались на окраину Кульджи. Конь Сиверцева, почуяв степь, неожиданно заржал. И этому зову откликнулась ночь. Залаяли собаки, захлопала крыльями какая-то птица.

Позади, в избах, зажигались тусклые огни.

Эпилог

Все, о чем мы рассказали, произошло в действительности более сорока лет тому назад. Были все герои повести, выполнившие приговор народа над атаманом Дутовым. Мы только позволили себе домыслить некоторые события, а некоторые сместили во времени и в пространстве.

Подлинными в повести являются фамилии лишь двух главных героев: Махмута Ходжамьярова (в Джаркенте его знали как Махмута Кожамьярова) и атамана Дутова. Подлинна и фамилия коновода Тельтая Сарсембаева. Имена и фамилии остальных действующих лиц изменены, поскольку за давностью лет многое из их биографий восстановить уже невозможно.

Итак, с атаманом Дутовым было покончено. Джаркент встретил четверку героев многолюдным митингом. А вскоре двое из них: Махмут и Саттар — выехали в Ташкент.

Там председатель Турчека вручил Махмуту и Саттару именные винтовки и документы. В документах говорилось, что оба являются особо уполномоченными Турчека, и без его ведома власти на местах не могут их арестовать и т. д.

Из Ташкента Махмут и Саттар в сопровождении представителя Турчека Питерса (подлинная фамилия) выехали в Москву. Их вызвал к себе Феликс Эдмундович Дзержинский.

До Москвы ехали долго — около двух недель, сутками простаивая на станциях и полустанках, бегая в каждом городе в местное ЧК за продуктами. И вот знакомый Махмуту московский вокзал. Но теперь он уже ступает на его перрон не темным аульным парнем, каким был еще совсем недавно, не конвоиром, шарахающимся от скрежета трамваев. Теперь он герой. Так называют его чекисты, и едет он лично к председателю ВЧК товарищу Дзержинскому.

У теплушки приезжих встречают два чекиста и везут в гостиницу. Через три дня вечером они же являются в гостиничный номер и сообщают:

— Вас ждет Феликс Эдмундович.

К сожалению, нигде в исторических документах эта встреча не отображена. Но в свое время участники ее — Махмут и Саттар — подробно рассказывали о ней своим друзьям-чекистам. Рассказывали, что хотя ждали каждую минуту сообщения о вызове к Дзержинскому, но, услышав, что он ждет их, долго не могли прийти в себя. Справились с волнением только, когда вошли в кабинет и Феликс Эдмундович поднялся им навстречу. Тогда сразу все стало каким-то простым и непринужденным.

Феликс Эдмундович вышел из-за стола, пожал всем руки и, обращаясь к Махмуту, спросил:

— Значит, в штабе Дутова и расстреляли атамана?

Махмут растерянно молчал.

— В штабе, — улыбнувшись, ответил за Махмута Питерс. — И не просто расстрелял, а вначале приговор суда ему зачитал.

— Да! — удивился Дзержинский и, повернувшись к Махмуту, сказал: — Для этого нужно большую волю иметь и знать, во имя чего на смерть идешь. А вы знали, товарищи, во имя чего совершили этот подвиг? Почему нужно было уничтожить Дутова? — спросил он героев.

— Чтобы войны не было, — шагнул вперед Саттар. — Чтобы Дутов людей не убивал.

— Правильно. Совершенно правильно, — подхватил Дзержинский. — Своим героическим подвигом вы предотвратили новый поход Антанты. И за это народ вам скажет спасибо.

Дзержинский еще раз поблагодарил Махмута и Саттара. И опять продолжал задавать вопросы.

Махмут отвечал коротко, сдержанно, но Феликс Эдмундович требовал подробностей. Особенно интересовало его, как встретили жители Джаркента и прилегающих к нему аулов весть о расстреле Дутова.

Когда Махмут рассказал о всеобщем ликовании джаркентцев, о прошедшем митинге, Феликс Эдмундович обрадовался.

— Значит, народ одобряет? — спросил он.

— Одобряет, — в один голос ответили Махмут и Саттар.

Стал докладывать Питерс. Он говорил, что по имеющимся сведениям командиры дутовских частей после гибели атамана передрались между собой из-за дележа власти. Армия разваливается. Только за последний месяц из Китая перебежало около пяти тысяч белых солдат. Они также говорят о разброде в бывшей дутовской армии.

Дзержинский внимательно слушал Питерса, иногда что-то отмечал в записной книжке. Когда беседа закончилась, он достал из стола двое золотых часов, открыл у них крышки. Посмотрел, улыбнулся, одни часы протянул Махмуту.

— От имени чека и нашего правительства вручаю вам эту памятную награду, — сказал он и прочел выгравированную на крышке с внутренней стороны надпись:

«За террористический акт над атаманом Дутовым Ходжамьярову Махмуту».

Вторые часы с такой же надписью он вручил Саттару.

Через несколько дней Ходжамьяров и Куанышпаев покинули Москву.

К тому времени, когда было решено написать эту повесть, большинства из участников героической эпопеи уже не было в живых. Погибли Махмут Ходжамьяров, не стало человека, фигурирующего в книге под именем Саттара Куанышпаева. Группа белобандитов, пробравшаяся в 1934 году из-за кордона, зверски убила жену и детей Махмута.

В живых остался только Тельтай Сарсембаев, ныне работающий в отделе Госплана республики, да несколько бывших чекистов. Они и помогли в сборе материалов, восстановили события тех героических дней. За эту помощь мы и приносим им свою горячую благодарность.

ОПАСНОЕ ЗАДАНИЕ

По следам действительных событий

В казарме

ожгали глотает из жестяной солдатской кружки горячий, как расплавленный янтарь, чай, и с его лица не сходит широкая улыбка.

Рядом, поджав ноги, сидят с кружками Ахтан и Избасар. Все трое недоумевают, почему им не разрешили идти с ротой в баню, а оставили в казарме.

— Может, дневальный знает? — говорит задумчиво Ахтан.

— Скажут, когда надо, — успокаивающе машет рукой Кожгали и восхищенно чмокает. — Ох, и чаек.

Он обводит взглядом пирамиды для винтовок, прикрытые серыми одеялами топчаны и добавляет:

— Хорош, а все же не такой, какой я пил у себя в ауле.

— Там лучше? — в глазах Ахтана насмешка.

— Конечно, лучше. Разве в большом казане чай сваришь вкусным? Барашка в казане надо варить, а не чай. Это наш ротный повар ничего не понимает.

— Мудрые твои слова, Кожеке, — соглашается с Кожгали широкий в кости Избасар Джанименов. Он после каждого глотка приподнимает похожие на коромысла сильные плечи. — Только в ауле ты, однако, чай не часто пил. Или у вас пастухи лучше баев живут?

Кожгали смеется.

— Хуже нас, чабанов, только собакам приходится. Траву мы с ягодами завариваем, а не чай… Пастухи все травы знают.

— Я тоже все травы знаю, — вёрткий, сухощавый Ахтан Мухамбедиев протягивает порожнюю кружку Избасару, сидящему с краю у солдатского котелка. — Налей!

— А не лопнешь?

— Нет. Места еще есть много — погладил себя по животу Мухамбедиев.

Протянул кружку к Кожгали.

За окнами казармы переменчивый астраханский день. От всех стекол, которых не касаются умелые и охочие до чистоты женские руки, протянулись наискосок к полу радужные снопы света. Они переливаются, скользят по остриям штыков, перебираются на потолок, и по нему бегут повитые золотом веселые ручейки. А через минуту казарма будто съезжает по крутому косогору в темноту. Потом солнце выныривает из-за набежавшего облачка, и у окон снова выстраиваются искристые снопы.

Три друга сидят на двух сдвинутых топчанах. С краю котелок. Над ним курчавится пар. Ныряют в котелок поочередно кружки, обжигает горло пахучий напиток. От него яснеют мысли, становится хорошо на душе. Что может быть лучше таких минут?

И никто из троих не знает, что полковой комиссар о каждом из них подробно докладывал в астраханском кремле лично Кирову.

Тот вызвал его и спросил, кого из наиболее надежных и толковых красноармейцев 291 полка можно послать в тыл к Деникину.

— Сколько? — спросил в свою очередь комиссар. — Пять, десять человек надо послать?

— Хватит троих.

Комиссар назвал троих.

Киров рассмеялся.

— Нужны люди из коренного казахского-киргизского населения. Они под видом ловцов должны пробраться в Гурьев.

— В Гурьев?

И полковой комиссар (в недавнем прошлом он был членом Гурьевского исполкома) уверенно назвал Избасара, Ахтана и Кожгали.

— Расскажи о каждом, — попросил присутствующий при этой беседе председатель военной инспекции Брагинский.

Комиссар подробно рассказал, что представляют из себя рекомендуемые им красноармейцы.

— Как за самого себя ручаюсь. Не подведут, — добавил он в заключение. — Я же политруком первой роты был, когда они в полк явились. В разведку несколько раз с Ахтаном Мухамбедиевым и Избасаром Джанименовым хаживал.

— Ну что ж. По-моему, подходящие хлопцы. На них и остановимся, — сказал Сергей Миронович.

Было это накануне утром. А сейчас пустеет котелок. Избасар с сожалением заглядывает в него и собирается пойти на кухню, выпросить еще чайку у повара. В это время Ахтан хлопает себя по лбу, бросает на Кожгали диковатый взгляд и говорит:

— Ох, забыл. Как мог забыть? Не знаю.

Кожгали поворачивает к нему сухое лицо и ждет.

Но Ахтан, не торопясь, протягивает Избасару кружку: — Наполовину напился, наполовину нет.

— Если вспомнил, так говори, — хватает его за рукав Кожгали.

— Э, теперь буду ждать. Пусть тебя, Кожеке, черная зависть съест, как ржавчина старый казан, — рассыпает дробный смешок Ахтан.

Кожгали соскакивает с топчана. Высокий, жилистый, он стоит перед Ахтаном, слегка покачиваясь, и насмешливо глядит на него из-под густых бровей, убегающих к вискам.

— Ждать будешь?

Растопыренные пальцы Кожгали угрожающе шевелятся. Ахтан сразу сдается. Он боится щекотки больше всего на свете.

— Знаешь, кто был среди пленных беляков, которых я утром гнал на работу? — спрашивает он.

— Кто?

— Наш бай Абулхаир!

В три прыжка Кожгали подскакивает к винтовочной пирамиде. Еще мгновение — патрон вогнан в патронник, щелкнул затвор.

— Где он, ублюдок, убийца моей матери? Где? Говори!

И нет уже ласковых морщинок вокруг больших темных глаз Кожгали, а вместо них две щелочки. И двух бровей нет — одна бровь бороздой перечеркнула лоб.

— Я его найду. Достанет моя пуля шакала этого, — и Кожгали бросается к дверям.

— Назад, Кожеке!

Словно горный обвал рухнул на плечи, придавил их. Кожгали качнулся, как под тяжелой ношей, а Избасар не убирает железных ладоней, жмет сильнее:

— Куда?

— Ты же слышал, что там Абулхаир, собака паршивая.

— Все равно в пленных стреляют одни трусы.

— Я не трус.

— Зачем тогда винтовку схватил?

— Ш-ш, — зашипел на друзей Ахтан.

По проходу между топчанами бежал дневальный по роте Ян Мазо.

— Вы чего тут шумите? Ты зачем винтовку сцапал? — подскочил он к Кожгали.

— Про Абулхаира узнал и убить его собрался, — поспешил сообщить Ахтан.

— Про кого? — опешил дневальный.

— Бай. Не знаешь, какие баи бывают? — удивился теперь уже Ахтан, — Абулхаир наш в плен попал. Ох, и вредный. Его мать в могилу закопал, — кивнул он на Кожгали.

— Не пускаете? Бая пожалели?

— Кто бешеного пса будет жалеть? Комиссар не велит пленных трогать.

— Ну комиссар комиссаром, а тут я командую, поняли? — объявил Мазо. — Ставь на место оружие. Вас в штаб должны позвать. К самому, можно сказать, Кирову, потому и в баню не пустили. А вы тут вон что устроили.

— К Кирову? Зачем смеешься? — обиделся Избасар.

— Смеялся кочет, когда лиса его за хвост потащила. Говорю, вызовут, — усмехнулся Мазо и потребовал: — Показывайте штаны. Повернитесь, так, — и не совсем уверенно добавил, обращаясь к Избасару: — Сойдут. Только заплату у кармана тебе, Джанименов, прихватить ниткой. Отстала. А теперь ботинки показывайте.

— Ты разве старшина? Почему штаны смотришь, ботинки смотришь? — возмутился Избасар. — Новые дашь?

— А ты голос-то не поднимай. Раз требую, значит имею на то права. Старшина где? То-то, в бане. Ну, мне и велел обмундировать вас, ежели в его отсутствие вас начальство позовет. Вот ключ от каптерки доверил, — дневальный помахал ключом, осмотрел у всех троих ботинки и вдруг рассердился неизвестно отчего.

— Ох, горит на вас все, как на огне. Давно ли обувь получали?

— Кожа, поди, плохая попала? — пожал плечами Кожгали.

— Нашел на кого валить — на кожу! Догадливый, как погляжу.

Ахтану Мазо вручил банку гуталина, щетку, велел надраить обувь и перемотать обмотки.

— А знаешь что, Ахташка? — неожиданно подобрел он. — Я тебя своими обмотками, пожалуй, снабжу, немотанные. Пойдем возьми, — и повел в каптерку.

— А ты как думаешь, Ян, зачем мы понадобились Кирову? — спросил Ахтан дневального, подкупленный его добротой. Тот, казалось, только и ждал этого вопроса. Он придвинулся ближе.

— Вчера ротный об чем с вами тремя толковал, чего выпытывал?

— Совсем не выпытывал.

Мазо недоверчиво сощурил близко посаженные к переносице глаза.

— Эх, голова у тебя, Ахташка, дырявая. Сюды влетело, сюды вылетело, — показал он поочередно на виски да еще покрутил возле них пальцем.

— Вспомнил, Ян, — осклабился Ахтан, — все спрашивал, откуда мы. Когда узнал, что из Ракуши, из Гурьева, то шибко обрадовался. Потом, когда Избаке сказал, как мы лодку хорошо знаем, он совсем веселым сделался.

— Это другое дело, дружище. А в общем, кто знает, — развел руками Мазо и долго еще мусолил приготовленную на козью ножку газетку. Когда, прикуривая, чиркнул спичкой, пламя двумя точками отразилось в его зрачках, зажгло их на мгновение. — Кто знает, — повторил он и, помолчав, добавил:

— Я хоть и с Балтики, а на вашем Каспии бывал. За Гурьевом рыбалил перед войной около года. А вызывают вас, по всем приметам, чтобы на задание отправить. В таком случае про меня, коль придется к слову, не забудь. Пригожусь.

— Ладно, Яна, не забуду.

У Ахтана было достаточно оснований пообещать это. Не раз при нем Мазо ругал буржуев, жаловался, что гнул всю жизнь спину на богатеев и даже грамоте, как надо, не научился, при этом всегда вспоминал голодное детство.

А месяц назад, во время стычки с разъездом белых, он велел Ахтану и трем бойцам отходить к лесу, чтобы не быть отрезанными от своих, а сам остался прикрывать их отход. Они тогда возвращались в часть из разведки.

Когда бойцы не стали выполнять приказ, он прикрикнул на них:

— Ухлопают всех, кто доложит, об чем узнали? Говорю, отходить. А то за невыполнение приказа и под трибунал можно. Я отобьюсь, не думайте…

И отбился. На следующий день появился в части живым и невредимым, только без сапог.

— Ну, заплатят они мне за эти сапоги, — грозил он, сплевывая под ноги.

Ахтан вспомнил все это и еще раз повторил:

— Ладно, Яна, не забуду.

Получив обмотки, он вернулся к друзьям. Те все еще сидели на топчане. Вызов в штаб неожиданно взволновал. «Может, не так воевали, — думал обеспокоенно Избасар Джанименов. — Киров узнал и зовет всех трех казахов к себе. Теперь ругать будет».

Он мысленно проверил, как воевал сам, как друзья воевали, вспомнил последние бои здесь, в Астрахани. И пришел к выводу: «Нет, не потому, что воевали плохо, зовет их к себе в штаб Киров. Не хуже других воевали.» Такого мнения был и Кожгали. Он сходил на кухню, притащил еще котелок чаю, и они успели опорожнить его до возвращения роты из бани.

Ночной вызов

Вечером перед самым отбоем Мазо велел Избасару, Кожгали и Ахтану собираться.

— Ротный требует, — объявил он.

Вскоре все трое, выйдя от ротного, уже шагали по молчаливой Астрахани. Пока не миновали все пять Бакалдинских улиц, из каждой подворотни их провожало бреханье собак. Откуда-то, возможно с элинга, на город падали короткие гудки. Было темно, ветрено и сыро. Но вскоре взошла луна и оплавила все медью. Поравнялись с громадой кафедрального собора. Кожгали опасливо взял в сторону. Не любил он высоких зданий. Ему, привыкшему к степи, казалось, что какая-нибудь из таких громадин обязательно рухнет и придавит. За Татарским базаром, у земляного вала навстречу попался патруль.

— Стой! Кто такие?

Избасар показал пропуск.

— Шагайте.

Второпях Кожгали не заметил лужи, оступился и выплеснул из нее медные осколки луны.

— Ой, верблюд большелапый, облил, — воскликнул Ахтан и стал разглядывать ботинки. — Как начистил! Все испортил ты мне. Как теперь к Миронычу в дом зайду — завздыхал он.

— А зачем все же мы ему понадобились? — не обращая внимания на вздохи Ахтана, задумчиво произнес Кожгали, зная, что ответа на этот вопрос он не получит.

Впереди забелели в лунном свете высокие стены астраханского кремля. Все трое невольно подтянулись и одернули шинели. Ахтан даже пошоркал по обмоткам ботинками, чтобы блестели. Он ведь так старательно нагуталинил их недавно.

Вскоре, взволнованные до предела, с окаменевшими лицами, они стояли в просторной комнате перед массивной дверью и не решались сделать ни шагу дальше.

За этой высокой дверью с огромными ручками, похожими на начищенные самоварные дужки, кабинет самого Кирова.

— Проходите, проходите, товарищи, вас ждут.

Избасар первым шагнул в кабинет. За ним следом Ахтан и Кожгали. А из-за стола уже поднялся навстречу невысокий коренастый человек.

Его они видели несколько раз до этого. Он приходил к ним в казарму, шутил с красноармейцами, интересовался их житьем. Они слышали на митингах его обжигающие своей прямотой речи, были свидетелями, как он решительно и смело действовал, когда месяц назад в городе вспыхнул белогвардейский мятеж. Они знали, что этого человека послал защищать от белого Деникина Астрахань и все прилегающие к нему степи сам Ленин. И вот он сейчас стоит перед ними, крепкий, с обнаженной шеей, прихваченной загаром, как корочкой, и улыбается. Улыбка струится по его щекам, и на них дрожат, то исчезая, то появляясь вновь, глубокие, похожие на воронки ямочки, а вокруг глаз собираются веселые лучики. И все лицо от этого кажется удивительно простым и очень добрым.

— Здравствуйте, товарищи! Снимайте шинели, — говорит Киров, — а то разговор нам предстоит длинный и большой. Как ваша казахская степь, большой, — улыбаясь еще доброжелательнее, разводит он в стороны руки.

«Как степь? — Избасар хочет спросить, про какую степь вспомнил Киров. — Вдруг про ту, что обхватила, словно подковой, родной Алатау. Вдруг про нее?» Но приятное волнение от встречи все не может улечься еще. Оно толчками поднимается из глубины души. И Избасар все не решается задать вопрос про степь. А тут еще сознание обжигает мысль, что не доложил, не отдал рапорт. И, забыв про шлем, который успел уже стащить с головы, Избасар вскидывает к виску ладонь и громко, как учил ротный, докладывает:

— Явились по вашему приказанию…

Щелкают каблуками и замирают навытяжку Кожгали с Ахтаном.

— Красноармейцы 291-го полка Избасар Джанименов, Ахтан Мухамбедиев, Кожгали Джаркимбаев.

Рапорт излишне громкий. Но Киров ободряюще кивает головой и показывает на сидевшего за столом узкоплечего человека в очках, которого никто из троих не заметил почему-то.

— Знакомьтесь, друзья. Это товарищ Брагинский, начальник военной инспекции.

Брагинский щурит близоруко глаза, сдвигает на лоб очки и густым рокочущим басом говорит:

— Поближе, поближе подсаживайтесь!

Первым, забыв надеть ремень, двигается в распущенной рубахе к столу Ахтан. Кожгали дергает его за подол и шепчет:

— Уй, совсем расседлался! Наряд хочешь получить?

Ахтан бегом возвращается к вешалке, хватает ремень, надевает его и движением пальцев привычно сгоняет назад гимнастерку, чтобы не морщила спереди, и, виновато покашливая, присаживается на крайний стул.

Брагинский почему-то обращается к нему:

— Вы из Гурьева?

— Жил в Гурьеве, — облизнув губы, отвечает Ахтан и переводит взгляд на Кирова.

— Рыбаки? — подхватил вопрос Киров.

— Я ловец, — ответил Избасар.

— Судно самостоятельно приходилось водить?

— Водил. Далеко, через весь Каспий водил.

— А вы?

— Избасар скажет, — замялся Кожгали. — Он старший, скоро будет командиром, по-русски знает лучше, пусть говорит.

— Что же, говори ты, если друзья доверяют, — улыбнулся Киров, переходя на «ты». — Хорошо их знаешь, надеюсь?

— Конечно, знаю. — Избасар показал глазами на Ахтана. — Рыбачил немного, когда в Ракуши попал. Лодку, парус немного понимает, а другой, — и кивнул на Кожгали, — совсем не понимает. Он около Или жил.

— Чабан был, — пояснил Кожгали.

— Это хуже, — вскинул брови Брагинский. — Надо бы еще хоть одного рыбака из Гурьева.

— А что хочешь с нами делать? — не удержался от вопроса нетерпеливый всегда Ахтан.

— Думаем послать вас в Гурьев.

— К белякам? — недоверчиво посмотрел Избасар на Кирова.

Киров вышел из-за стола.

— Очень надо, чтобы побывали вы там, — задумчиво потер он переносицу. — Очень надо. Мы понимаем, как это опасно, но…

— Любой из вас может отказаться, поскольку риск для жизни большой, — вклинился в паузу Брагинский.

— Конечно, — кивком головы подтвердил сказанное им Киров и взял со стола телеграфный бланк. — Но кому-то придется рискнуть. Вам, я думаю, известно, зачем нужна республике и Красной Армии нефть. А от нефти мы отрезаны. Она в Гурьеве. Там хозяйничает Деникин и англичане. Без нефти нам трудно. Кто из вас видел наши аэропланы?

— Все видели, — подтвердил Ахтан. — Три аирплана есть.

— А знаете, почему они уже вторую неделю не могут подняться в воздух?

— Непть кончилась, — вздохнул все тот же Ахтан.

— Не непть, бензин, — поправил друга Избасар.

Правильно. Нефть нужна нам как воздух, — Киров с жаром заговорил о стоящих возле причала моторках, о бездействующих станках, которые не могут работать без мазута, о потушенных топках электростанций.

— Все наши дальнейшие успехи во многом зависят от того, достанем или не достанем мы нефть, — сказал он в заключение и, секунду помолчав, добавил, взмахнув бланком. — А рискнуть надо. Об этом нас просит Ленин. Владимир Ильич. Он вот здесь пишет, — и Киров, показав глазами на бланк, прочел: «Надо поскорее завоевать устье Урала и Гурьев для взятия оттуда нефти. Потому, что нужда в нефти отчаянная».

— Погоди! Ты сказал Ленин! — вскочил с места Ахтан. — Почему тогда говоришь, можем отказаться. Кто откажется, если Ленин просит? Кто, скажи?

— Чего надо делать в Ракушах? — поднялся вслед за Ахтаном со стула Кожгали.

Избасар протянул к телеграмме руку, и скобка усов на его верхней губе дрогнула от волнения.

— Покажи, товарищ Киров. Очень хочу посмотреть, как Ленин пишет. Никогда не видел.

— А ты грамотный?

— Грамотный, грамотный, в ликбез все ходим, — ответил за Избасара Кожгали и тоже потянулся к телеграмме.

Они подержали ее поочередно в руках, с великим трудом разобрали слова «Гурьев», «Ленин» и торжественно вернули телеграмму Кирову.

— Как пишет!

— Про наш Гурьев написал.

Киров подвел их к большой карте, занимавшей полстены, и какое-то время молча разглядывал жирную красную черту, убегавшую от Астрахани. Вот она линия фронта. И вся нефть по ту сторону. Без нее задыхается республика.

Смотрели на карту и три казаха. Кожгали недоверчиво, даже растерянно. Не укладывалось в его голове, как могут люди узнавать по карте дорогу, города, реки, горы. Повернулся ты, предположим, сам или повесил на другую стену карту, тогда как? И река повернулась? По солнцу, по звездам узнавать дорогу — другое дело. Еще люди могут про дорогу рассказать все, что надо. А по такой вот бумаге?

И Кожгали тоскливо вздохнул: «Трудно понять…»

Ахтана интересовали цвета. «Красиво, как ковер». И только Избасар понимал немного в карте: Каспий!.. Почему, когда плывешь, он кажется другим? А это Астрахань. Волга это… А там вон должны быть Ракуши… Э, сколько много до них воды… Ой-бой!..

Киров закрыл Ракуши пальцем.

— Вот что мы хотим от вас, товарищи. Вся нефть у деникинцев и англичан. Вот где она, а вот где проходит фронт. Если вам удастся под видом рыбаков пройти в Гурьев, вернее в Ракушенскую бухту, сюда вот. Там по условному знаку вас встретят и передадут интересующие нас сведения. Очень важные сведения о состоянии нефтепромыслов, о запасах нефти, о целости нефтепровода, ну и еще многое. А кроме того, у вас еще и свои глаза есть. Они вам подскажут, какая там всюду охрана, особенно в бухтах. Много ли воинских частей. Как удобнее подойти к Гурьеву с десантом, скажем, где лучше высадиться? На чем?

Говорил Киров, не торопясь, стараясь, чтобы все сказанное им запоминалось, было предельно ясным. И многое, над чем еще вчера не задумывались Избасар, Кожгали и Ахтан, обретало для них от слов Кирова особое значение.

Ахтан, например, никогда не бывал в Баку и Грозном, никогда не интересовался ими, а сейчас, стоя у карты, остро переживал, что эти города находятся у Деникина, что там, вдобавок ко всему, хозяйничают англичане, что нефть оттуда взять нельзя. И с каждой минутой он убеждался все больше, что надо обязательно, как говорит Киров, пробраться под видом рыбаков в Ракуши. Такого же мнения был и Избасар Джанименов.

Только Кожгали даже подумать боялся о море. Он совершенно не переносил качки, пусть самой маленькой. Стоило ему представить себя в лодке, как у него обрывалось и падало куда-то сердце. Уже сейчас.

— А остальное вам объяснит товарищ Брагинский, где предстоит побывать, кого встретить, как разузнать и что. Он в этих делах у нас знает толк, — сказал Киров, сел в сторонку и приготовился сам слушать.

— Ты, — Ахтан тронул пальцем Брагинского, — спрашивал, где еще рыбака взять?

— Троим будет трудновато управляться с рыбницей. Путь-то предстоит большой.

— И даже не троим. Он ведь не рыбак, — показал на Кожгали Киров.

— Есть ловец. Мазо зовут. В нашей роте он. Обрадуется, если позовем.

Киров и Брагинский переглянулись.

— Почему обрадуется?

— Человек такой, трусить не будет.

— Он кто? Латыш?

— Латыш, может. Его спросить надо. Матросом был, ловцом был, Гурьев, говорит, хорошо знает.

— Про Гурьев-то как с ним разговорились?

— Свои места, вот и говорили.

— Что же, я побеседую с ним. Выясню, что он за человек. Нам нужны для этого дела очень верные люди. Слышали, какое важное для всей республики задание выполнять вас посылаем? От самого Ленина оно.

— Мазо наш. Давно в партию записался. Вот какой верный человек. Большевик, — еще раз восторженно подтвердил Ахтан, поморгав вначале удивленно глазами.

Брагинский улыбнулся.

Было уже далеко за полночь, когда Избасар, Ахтан и Кожгали вышли из кремля.

Оказывается, все время, пока они были там, лил дождь. Он только что перестал, но крыши домов еще продолжали шуметь водосточными трубами. Было темно и тихо. Город спал, будто не зависела больше от него судьба Прикаспия и Северного Кавказа, Азербайджана и Грузии, Армении и Черноморья. Спали в своих удобных постелях крупные рыботорговцы, промышлявшие скотом калмыцкие воротилы, ринувшиеся сюда со всех концов России, бывшие фабриканты и заводчики, бывшие офицеры, мечтающие через степи пробраться на Кавказ, где добровольческая армия Деникина готовилась к победоносному шествию на красную Москву.

Спали и верные защитники Астрахани — рабочие судоремонтных заводов «Норен», «Братья Нобель», «Кавказ и Меркурий», спали бондари, рыбаки, красноармейцы потрепанной в боях одиннадцатой армии, матросы.

Не спали только патрули, дежурные частей, вахтенные на кораблях. Не спали еще люди в астраханском кремле. Там продолжал гореть свет.

Избасар свернул на Московскую и пошел вдоль набережной Кутума. Небо очистилось, скатились за Волгу тучи, и мокрые крыши отдавали глянцем. Пробитый купол церкви Ивана Златоуста собирал на себя сочные, как бы обмытые ливнем звезды.

Ахтан легонько толкнул в бок Кожгали. На этом месте, между земляным мостом и канавой, недавно во время боев с астраханским казачеством, поднявшим белогвардейский мятеж, Кожгали уцелел просто чудом. Снаряд врезался в землю у его ног и не разорвался.

— Не забыл?

— Нет, — повел плечами Джаркимбаев. А Избасар все прибавлял и прибавлял шаг, укорачивая расстояние до казармы смежными переулками и пустырями. И не сверни он у Татарского базара на Никольскую, возможно бы столкнулся лицом к лицу с Яном Мазо. А может быть, и разминулся бы с ним. Мазо при появлении прохожих заходил в подворотни и пережидал. Наконец он словно растворился в тени аккуратного, стоящего в глубине улицы особняка.

Частенько отлучался по своим делам за последнее время Ян Мазо в город. Перед этим он обычно говорил дневальному или отделенному:

— Сбегать ненадолго требуется, поглядеть, как там она, — и уходил.

В роте знали, что Анита Клява, жена Мазо, жила в Астрахани в прислугах у зажиточных людей. Он кое-кому показывал особняк, где ей приходится гнуть горб на богатеев. В этот раз Мазо вышел из особняка нескоро, затягиваясь на ходу цигаркой. Он еле слышно поносил кого-то изощренно и долго.

А Избасар с друзьями тем временем добрались до казармы. Все больше разъяснивало. От Волги и Кутума тянуло сыростью. Раздувая ноздри, Джанименов ловил дразнящие свежие ароматы воды. За ними ему уже чудился Каспий, Ракуши, Гурьев. Не терпелось поскорее очутиться там, где прошло детство и юность. Чем это может кончиться, он старался не думать. И если такая мысль появлялась вдруг, гнал ее прочь.

За время службы в полку Избасар уже несколько раз участвовал в схватках с деникинцами, и ничего — ни царапины, хотя за спины других он не прятался.

«Авось и теперь тоже»…

В душе зрело какое-то особенное чувство. Он еще не разобрался в нем до конца, однако понимал уже, что после сегодняшнего разговора с Кировым в жизни наступает крутой перелом. И был готов к нему.

Рядом шагали два друга. Они тоже были готовы к тому, что могло ждать их теперь. Уже во дворе казармы Кожгали, причмокнув языком, сказал:

— Ты, Избаке, у нас молодец.

Избасар поглядел на него недоумевающе.

— Сразу согласился идти в Ракуши.

— А как думаешь, — подхватил Ахтан. — Ленин будет знать, что мы пойдем?

— Киров скажет, — уверенно ответил Мухамбедиеву Кожгали.

Избасар недовольно повел плечами-коромыслами.

— Распустили языки. Нас о чем предупреждали? Забыли, что кругом белая сволочь. Вон даже командир железного полка оказался предателем.

— Ладно, не ругайся, Избаке, у языка, сам знаешь, каждый день праздник — болтает, — смущенно кашлянул Ахтан.

В казарме новый дневальный, сменивший Мазо, привалился к стене и клевал носом Он проводил пришедших осовелым взглядом и снова подпер лицо ладонями.

Штиль

Не приметная ничем парусная лодка из тех, которые зовутся в этих местах реюшками, отвалила поздним вечером от одного из астраханских причалов. К утру она была уже далеко. Всю ночь ее поочередно вели Избасар и Мазо. Дул попутный ветер.

— Хорошо идем, совсем хорошо, — в который уже раз, опьяненный морем, говорил Джанименов, обращаясь больше к Мазо.

— Вроде бы, — односложно отвечал ему латыш, не выпуская изо рта цигарки и ловко орудуя парусом. Его море не пьянило. Равнодушно разглядывал он убегающий горизонт, утреннюю дымку, еле приметную черточку за кормой.

Взошло солнце. Избасар подумал и велел взять еще мористее. Где-то впереди была Джамбайская бухта. За ней деникинцы.

У кормы на связке сетей лежал Кожгали. Его укачало, как только реюшка сделала первую сотню кивков навстречу пенным барашкам. Тогда еще море не утопило огни Астрахани, они еще были на виду. Кожгали лежал пластом с посеревшим, будто подернутым пеплом лицом, не в состоянии пошевелить даже рукой, и изредка, когда становилось особенно тошно, словно мячик, перекатывал по брезенту голову и мычал сквозь стиснутые зубы.

— Ахтан, — позвал Избасар Мухамбедиева, — иди смени Яна. Пускай он отдохнет.

Ахтан неуверенно поднялся и двинулся к корме.

— Чего делать?

— Вот здорово живешь, — удивился Мазо. — Садись, берись за шкот. Далеко больно в море взяли, подавайся левее.

— Шкота? Котора буде? Эта?

Ахтан схватил вант и стал его дергать, но сразу же бросил, кинулся к парусу и плечом попытался сдвинуть рею с места. Он раскачивал ее то взад, то вперед.

Избасар с Мазо удивленно таращили глаза.

— Чего не идет? — удивлялся в свою очередь Ахтан, упираясь ногами в борт.

— Ты не белены ли объелся случаем? — оттолкнул его Мазо от паруса.

— Почему объелся? — Ахтан опустил руки, отошел, не глядя ни на кого, от кормы и уселся на связку сетей.

— Ну? — подступил к нему Джанименов.

— Сети таскал немного, веслами гребал, а парусом никогда не ходил, — мрачно выдавил Ахтан и уставился на носки ботинок Избасара.

— Да за это знаешь что надо с тобой сделать? Да ты почему молчал, не сказал раньше? Кирову почему не сказал, что ловцом не был, лодку не знаешь? — рассвирепел Избасар, даже затрясся.

Как мог сказать? Чтобы другой пошел с тобой вместо меня? — в свою очередь возмутился Мухамбедиев.

Мазо выплюнул за борт недокуренную до конца цигарку.

— Так, — скривил он губы, — ну и команда подобралась. С такой только и ходить по Каспию. — Он отвернулся и долго сидел, не шевелясь. Затем стал разбинтовывать ладони. Недавно обварил их кипятком. Обварил слегка, а пузыри всплыли.

После того как реюшка отошла от астраханского причала, латыш несколько изменился. В его движениях появилась уверенность, размашистость даже. В голосе, нет-нет и начали проскальзывать повелительные нотки. Он и говорить стал иначе как-то. Раньше будто подыскивал нужные слова, и они не всегда находились сразу, а теперь он их ловил на лету.

Избасара такая перемена вначале немного удивила. Но чем больше он присматривался к Мазо, тем тот больше располагал его к себе. Тем располагал, что ловко управлял лодкой, понимал волну, ветер, был молчалив, как и полагается настоящему моряку.

Только руки Мазо не нравились Избасару. Совсем не рыбацкие, без мозолей, не расплющенные от работы. Они почему-то тревожили.

— Ты давно не ходил на лов, Ян?

Мазо улыбнулся в почти такую же, как у Избасара, только рыжеватую скобку усов.

— По рукам судишь? Три года на действительной, после столько же с солдатской ложкой управляюсь. Все мозоли и растерял. Вот, гляди, — и тянул к Избасару ладони, сам рассматривал их, качал головой. — Сошли ведь, самый рази пустяк остался.

Ахтан, кашлянув в кулак, попросил смущенно:

— Учи, Яна, как паруса ставить. Как лодку вести. Учи, пожалуйста. А?

— Учить? — усмехнулся Мазо. — Ладно, так уж и быть. Бери этот шкот. Тяни на себя. Видишь, куда повело нас? — а сам будто продолжал прислушиваться к своему голосу, словно отвык от него. А немного позже запел тихонько и непонятно.

Избасар так и застыл с краюхой хлеба, которую было собрался разделить на четыре части.

— По-каковски поешь, Яна?

— Матрос научил, не знаю, по-каковски. Француз он вроде был, — Мазо вздрогнул и отер ладонью губы. — Эх, забыл дальше-то. — И он сидел после этого, разглядывал горизонт, как если бы увидел что-то очень нужное ему. — Убили матроса. За нас, большевиков-коммунистов, стоял моряк.

Избасар сожалеюще вздохнул и с опаской в который уже раз посмотрел на начавший обвисать парус.

— Плохо, однако, ветер совсем помирает.

— Похоже, — подтвердил Мазо.

— Как думаешь, Джамбай прошли?

— Прошли.

Вскоре ветер стих совсем, и рыбницу будто впаяли в синеватое, раскаленное до блеска стекло. Солнце с каждым часом палило все жарче, злее. Оно подожгло все вокруг: и море, и небо. Больше поджигать ему было нечего. Тугими волнами обрушивалось на рыбницу белое полымя. Избасар сделал небольшое укрытие из паруса, все забрались под него. Но постепенно брезент нагрелся так, что, казалось, вот-вот вспыхнет. Укрытие не спасало.

Потные, распаренные лежали четыре человека: кто на связке сетей, кто на настиле, кто привалившись к борту, и каждый ждал хоть маленькой освежающей струйки воздуха, ее не было. Но им ничего больше не оставалось делать, как ждать. А пока солнце пило их кровь, их самих.

Ближе к вечеру Избасар роздал каждому по кружке воды, по последней, из маленького бочонка. Вода была горячей. После нее хотелось пить еще больше. Но Джанименов, положив на настил, под которым находился второй бочонок побольше, смоченную в море тряпку, сказал:

— Кто знает, сколько нас будет вот так держать море. Может, день, может, пять дней. Как думаете, кружку утром, кружку вечером хватит? Нельзя, пожалуй, больше. А то пропадем.

— Хватит двух кружек, беречь надо воду. Видишь, в какое пекло попали, — Мазо щелчком отбросил за борт крохотный остаток цигарки и добавил: — Будем считать, что сегодня это уже вторая.

Приняв из рук Избасара порцию воды, он, закрыв глаза, медленно, с наслаждением выпил ее и отер ладонью губы.

— Хватит двух, — подтвердил Кожгали. Он повеселел. Его перестало мутить.

Ахтан кивнул голевой и поднялся с настила.

— Теперь купаться надо.

Все поочередно потолкались в воде, возле реюшки. Это освежило, а после маленькую прохладу принесли с собой сумерки.

Но утро опять началось с жары. Опять раскаленное добела солнце над головами, снова жгучая, как бы спеленавшая вместе море и небо красноватая дымка.

Избасар поднял широкую доску настила, под которым хранился второй бочонок с водой и качнул его.

— Ой-бой! — испуганно закричал он и качнул бочонок снова, затем еще раз, еще.

— Ой-бой!

Кожгали в три прыжка очутился на корме.

— Что, Избаке, с тобой?

Подскочили и Мазо с Ахтаном.

Избасар смотрел на них и, похоже, не замечал. Лицо у него вытянулось, покрылось серым налетом.

— Воды нету. Пропала.

— Как пропала?

— Врешь! — Мазо оттолкнул Ахтана, выдернул рывком из гнезда бочонок и поднял. Он был без затычки. Вода из него вытекла вся до капли и под настилом смешалась с густой соленой жижей, в которой плавала рыбья чешуя.

Все молча глядели на нее. И молчанию, казалось, не будет конца.

— Да что же это за напасть такая! — ударил себя по бокам Мазо и ухватил Кожгали за рукав. — Кто крепил бочку? Ты?

— Я крепил, хорошо крепил.

— Чего же вниз затычкой поставил, стерва!

— Нет. Вверх ставил.

— Эх, — рубанув кулаком воздух, Мазо отошел, сел на банку и опустил голову.

Избасар сворачивал цигарку. Пальцы его рук заметно подрагивали. Неподвижно, с убитым видом сидели рядом с ним Кожгали и Ахтан.

А солнце пекло все сильнее. Оно било в упор, и казалось, что всюду от его нестерпимого блеска зияют трещины. Рыбница истекала смолой, она пузырьками выступала из всех швов между досками.

«Ни капли воды», — Ахтан только сейчас понял, что это значит. От приступа жажды у него перехватило горло. Кожгали монотонно раскачивался, вцепившись руками в борт, словно у него нестерпимо болели зубы, все разом. Он хорошо помнил, что привязывал бочонок затычкой вверх.

— Решать надо. Придется на весла — и к берегу. — Голос у Мазо глухой и хриплый.

Избасар молчит, не отвечает.

— Пропадем, говорю, — Мазо смотрит на Избасара в упор. Тот продолжает молчать. Он думает, что бочонок, не закрепленный как надо Кожгали, постепенно во время качки сдвигался. И когда затычка оказалась внизу, ее вышибло. Только так произошло все, не иначе… «А собственно какая разница, как произошло. Воду не вернешь теперь». — С трудом оторвался от тяжелых, словно каменные глыбы, мыслей Избасар и посмотрел на Мазо. Тот будто только и ожидал этого взгляда.

— На веслах надо идти, — повторил он. — За двое суток дойдем. К берегу ночью приставать будем, с оглядкой, чтобы не попасться. А в общем решай сам. Ты у нас старший. В крайности к самому берегу можно будет и не приставать. Вода-то в этих местах у берега большей частью пресная от рек. Версты на три иногда такая, что можно пить.

Избасар поднялся и вставил в уключину весло. «Зачем слова, когда ясно, что другого выхода нет».

Второе весло взял Мазо. За кормой рыбницы заскользила светлая полоска.

Солнце поднималось все выше, гладкая поверхность моря отбрасывала его лучи прямо в глаза, вызывая резкую боль. Гребли попеременно. Весь день и всю ночь. Отдыхали на корме обессиленные, вымотавшиеся вконец. И когда никаких сил, казалось, чтобы встать, не было, снова поднимались, пошатываясь, делали несколько шагов к веслам — и опять гребли.

— Раз-два, раз-два.

Широко и размеренно заносил весла Избасар. Перед глазами у него стояли оранжевые круги. Он был большой и сильный. Ему требовалось много еды и много питья. А тут в таком пекле за двое суток он выпил только один глоток воды.

Наступило новое утро. По-прежнему ни облачка на небе. На весла сели Кожгали с Ахтаном. Мазо отдыхал, сунув голову под кормовой настил. Сменившись, он каждый раз устраивался там. Избасар подремывал, привалившись к борту. Вместе с дремой пришли воспоминания и увели к той поре, когда он еще совсем легко шагал по земле. Вспомнилась далекая степь, густые заросли камыша у бесчисленных рукавов Урала, — он одно время жил там, — а рядом море. Но разве сравнишь его с тем, что подступило хотя бы к Ракуши. Такого, как там, нет нигде. Может, это потому так казалось, что рядом вставало изрытое ласковыми морщинками лицо матери, ее глаза, согретые особым светом, ее слова:

«Твоего отца забрало море. Так, видно, решил аллах. Ему тоже нужны хорошие ловцы…»

— Но люди говорят…

— Что он вырвал у Ибрая камчу и сломал, когда тот стал избивать его, а самого Ибрая поднял на руки и швырнул так, что он неделю после не вставал с подушек?

— Да!

— Люди говорят правду. Твой отец был бедный, но гордый человек. Он не терпел несправедливости. И когда узнал, что люди Ибрая примчались, чтобы схватить его, твой отец не стал их ждать, не протянул им рук, не дал спеленать их веревками, он взял первую попавшуюся лодку и ушел в море. Тогда начинался сильный шторм, и отец твой не вернулся.

— За что он ударил Ибрая?

— Тот насчитал ему лишние долги. За них он после забрал отцовскую снасть, избушку, выгнал нас оттуда с тобой… Ты спрашиваешь, как выглядел твой отец? Что я могу ответить тебе на это… Посмотри сам, вон зеркальце. Видно, перед смертью отец упросил аллаха, чтобы ты стал его двойником.

Избасар вглядывался в зеркало, обломок которого был вмазан в стену, и видел по-ястребиному загнутый нос, гладкую кожу, обтянувшую скулы, тяжелую шапку волос, смелый излом бровей и… черную скобку усов над верхней губой.

Но только усы — это уже не детство. Усы Избасар отпустил, когда пришел с Ахтаном и Кожгали в 291-й красноармейский полк… Быстро все же летит время, быстрее, чем беркут догоняет лису, чем машет веслом Ахтан.

— Берег, Избаке! — обрадованно закричал в это время Ахтан. Впереди, где смыкается в дымке горизонт, еле приметная, тревожащая глаз полоска.

Мазо выбрался из-под настила, вытер губы и прищурил глаза.

— Ох, далеко еще, — заявил он уверенно и повернулся к Избасару: — Наш черед, Базар, — и взял из рук Ахтана весло. — Передохни, Ахташка.

Этот день показался самым мучительным и длинным. Он выпил остатки сил, а берег почти не приближался.

Избасар разжег угли в железной печурке, подвялил рыбу, роздал каждому по кусочку и велел сосать. Это, якобы, утоляло жажду; так, по крайней мере, хотелось думать. Весь день и всю ночь гребли они к берегу. Время от времени кто-нибудь опускал за борт лодки руку, набирал в пригоршню немного воды, подносил ко рту, пробовал языком и сплевывал. Недавний шторм взболтал Каспий. Он был горько-соленым даже здесь, у берега, где обычно, разбавленный речной водой, годился для питья. Когда рассвело, впереди замаячили заякоренные рыбацкие суденышки. Вгляделись в них, вслушались, убедились, что там никого нет, подвели осторожно к ним лодку и затаились. За суденышками — коса, на взгорье за косой — три жалких, с плоскими крышами глинобитных лачуги, сушатся сети.

Прежде всего осмотрели рыбацкие суденышки, но ни капли пресной воды нигде не нашли.

— Я, Избаке, пойду на берег?

Кожгали стаскивает с себя рубашку.

— Не торопись, — останавливает его Мазо.

На берегу появляется человек. Он выходит из-за крайней избенки, стоит, поглядывает из-под ладони на суденышки, справляет свою нужду и заходит в избу. Но вскоре появляется снова с ведром в руках. За избой чуть в стороне, где виднеется крыша длинного сарая, высокий колодезный сруб.

«Вода… там вода!» — от одной мысли о ней мутится сознание.

Кожгали лихорадочно сбрасывает ботинки. Но на плечо ему ложится рука Избасара и пригибает вниз: — Гляди, Кожеке.

Из избы, неся в руках седла, отбрасывающие стременами молнии, с карабинами за плечами выходят двое и скрываются за сараем. Через короткое время они уже трусят вдоль берега на крупных, совсем не похожих на казахские лошадях.

— Теперь можно? — шепотом спрашивает Ахтан.

Избасар отрицательно качает головой.

— Ждать будем, — и переводит взгляд на Мазо.

— Может, не все убрались, — подтверждает тот скупым кивком сказанное Джанименовым и забирается под настил, будто это может спасти от жажды.

На корме лежит вконец обессиленный Ахтан, иногда он с трудом поднимает веки и стонет. Печет сильнее, чем в прошедшие дни. Засунув под брезент голову, разбросал руки Кожгали, он даже не смог надеть ботинки. Так проходит час или два.

«А если послать все же на берег Кожеке с Яном?» — думает Избасар и дотрагивается до Мазо. Тот выползает из-под настила.

— Чего, Базар?

Но говорить ему, что задумал, уже не надо. Из-за бугра появились всадники. Это возвращались те двое. Со стороны мыска показались еще конные. И вдруг из всех лачуг разом высыпало с десяток казаков.

Избасар снова кладет руку на плечо Яну. Ведь это он догадался завести реюшку меж суденышками да еще развернуть одно из них так, что теперь с берега реюшку никак не разглядеть.

— А не появятся сюда? — показывает Избасар на казаков.

— Чего им тут делать. Ловцы тоже, пока штиль, не пойдут в море.

— Не пойдут, правильно говоришь.

— Я когда говорю неправильно?

На сухом лице Мазо усмешка. Он на миг прикрывает глаза. Под ними пухловатые подушки. Точно такие подушки бывают у сов, и они как бы мигают ими одновременно с веками. У Мазо подушки неподвижные.

«Крепкий, однако, Яна. Как хорошо жару переносит», — думает про гурьевского ловца Избасар и говорит:

— Ночью будем уходить.

— Ночью. Только без воды куда двинемся? Уходить надо в глубь моря, а там не напьешься.

— Достанем воду.

— Из колодца?

— Из колодца.

— Вместе пойдем?

— Ладно, вместе.

Мазо сворачивает цигарку и лезет под настил. Курить Избасар разрешает только там.

В гуще моря продолжает плавиться солнце. И море искрится, бьет лучами, слепит. И в нем тысячи солнц, одно горячее другого. Реюшка опять плачет тугими смолистыми слезами, они стекают по раскаленным, как печные заслонки, доскам.

Кожгали не выдержал. На дне рыбницы, под настилом была вода. Он сдвинул решетку и лег, не раздеваясь, в воду, как в ванну.

Задремавший Избасар открыл глаза.

— Снимай, Кожеке, рубаху, штаны снимай, сгоришь.

Но Кожгали лишь блаженно улыбался в ответ. Ему было хорошо, прохладно. Однако вскоре тело у него начало от рапы зудить. Он заполз подальше под настил, провонявший рыбой, и, вконец обессиленный, лег позади закутка, выбранного для отдыха Мазо. Когда подползал, задел его слегка.

Тот быстро повернул к нему лицо и вытер ладонью мокрые губы.

— Зачем так делаешь? — схватил его за плечо Кожгали. — Зачем рапу пьешь? Нельзя.

— Не удержался, попробовал. Бр-р, противущая какая, — Мазо поморщился, выбрался из закутка и сел рядом с Ахтаном.

Мухамбедиев лежал в полузабытьи и видел воду, смотрел прямо перед собой лихорадочно блестевшими глазами. Лицо у него съежилось, на нем четче проступили морщины.

Не лучше был вид у Кожгали с Избасаром. Оба осунулись, у обоих потрескались губы, вместо глаз темные впадины, между ними торчали заострившиеся носы, особенно у Избасара.

А вода рядом, в нескольких вершках. Избасар отворачивается от нее. Если эту воду нельзя пить, то перевалиться через борт и погрузиться в нее можно было бы. Но на берегу казаки. Их мог привлечь любой всплеск, любое движение. И хотя рыбницу загораживают ловецкие суденышки, кто знает: бухта изогнулась и, возможно, где-то на одном из бугров шарит по лагуне биноклем укрытый за барханом часовой. Нет, даже головы над бортами поднять нельзя. Избасар подтянулся к отверстию в корме и стал наблюдать. Казаки купались и гоготали. К Избасару подполз Мазо.

— Посторонись, Базар, тоже посмотрю.

Палило солнце. Избасар намечал путь к колодцу.

Он проделает его ночью чего бы это ни стоило.

Цена воды

И ночь пришла. На море будто опрокинули гору черной шерсти.

Осторожно перелез через борт Кожгали и окунулся в теплую, как парное молоко, воду. За ним Мазо, Избасар и Ахтан. Долго, будто немые рыбы, копошились они у реюшки без всплесков и звуков, отдыхали, держась за чалки, и никак не могли насытиться морем.

Кожгали, приблизив голову к Избасару, шепнул:

— Воду доставать, Избаке, буду я. Тебе нельзя. Поймают, кто лодку поведет?

— Ахтан поведет, Мазо поведет, — так же шепотом ответил Избасар. Он полдня обдумывал, как лучше добраться, до колодца, разглядывал рыбацкие лачуги, бугор, сарай за ним, прикидывал расстояние и был уверен, что лучше других сможет достать воду.

Забрались на рыбницу.

— Вот дурак я, — сокрушенно вздохнул Ахтан, усаживаясь рядом с Мазо, — из-за этого ишака, — ткнул он в Кожгали, — много чаю не допил в тот раз.

— Ну! — Мазо скрутил цигарку и собрался лезть в закуток, чтобы покурить там.

— Да ты послушай, — удержал его за рукав Ахтан, — он тогда побежал бая Абулхаира стрелять, ну, я бросил пить чай. Сейчас допил бы, — сожалеюще чмокнув, Ахтан лег на сети.

Избасар стал прилаживать на спину плоский, оплетенный веревочной сеткой жестяной банчок.

Потянулся за вторым банчком Мазо.

— Э, Яна, — остановил его Избасар, — казахи говорят: «Где копыту ступить тесно, там арбе делать нечего». Один пойду.

— Договорились же?

— Передумал. Мало ли!

Все же Мазо коснулся рукой пояса, где висел рыбацкий нож, и решительно забросил за спину банчок. Лицо у него белело продолговатой заплатой, глаз не было видно.

— Ты же, Базар, совсем ослаб. Не справишься…

Избасар рассердился:

— Приказ понимаешь? Какой большевик ты, если приказ не слушаешь? — он положил на плечо Мазо медвежью лапу, давнул, чтобы показать — осталось еще силенки, хватит. И шагнул к борту.

Ахтан и Кожгали взяли его подмышки и бережно, без всплеска спустили в воду.

— Пошел, Избаке? — тихо спросил его Ахтан.

— Пошел, — так же тихо ответил Избасар.

Через мгновение он затерялся в чернильной темноте моря. А за косой, на берегу, в это время вспыхнул костер.

— Эх, шакалы, не спят, — сжал кулаки Ахтан.

Иногда костер заслоняла чья-нибудь фигура.

— Не спят, собаки, — вздохнул Кожгали.

Избасара же костер не тревожил. Он знал: как бы ни пялили в темноту глаза, сидящие у костра, они ничего не разглядят. Зато сами будут как на ладони. Беспокоило лишь, что разожжен костер где-то невдалеке от колодца.

Чем ближе к берегу, тем осторожнее брел Избасар. Постоял немного, послушал, выбрался на песок и пополз к сереющему впереди кустарнику. От него, вжимаясь в каждую ямку, замирая даже от собственного шороха, дальше. На пути неожиданно наткнулся на что-то: «Ага, дувал», — его хорошо было видно с реюшки. Нащупав в дувале выбоину, втиснулся в нее и очутился у длинного рыбацкого сарая с дверями по торцам. Обогнув угол, проскользнул в глубь сарая и прижался к стене.

Впереди вторая дверь, на нее падает свет костра. Кажется, что он горит вплотную с дверью. В нос Избасару ударяет густой терпкий запах вяленого мяса и судорогой сводит высушенный жаждой желудок.

«Откуда у ловцов мясо? Целая баранья туша свисает с потолка… Это для казаков мясо», — догадывается Джанименов, протягивает руку, взмах — и в карман засунут фунта на два кусок. Нож снова за поясом. Еще осторожнее продвигается ко второй двери Избасар. Недалеко от нее, прямо на полу, чадит коптилка, валяются лохмотья. «Кто забыл здесь коптилку, зачем ее зажгли?». На полу спит белобрысый русский парнишка в разодранной на плече рубахе. А коптилка уже лижет край лоскутного одеяла, и оно тлеет.

«Сгорит», — обжигает Избасара мысль. Он хватает коптилку, отодвигает подальше, наступает ногой на тлеющее пятно. Откуда-то сверху падает с грохотом ведро. Он его задел плечом. Парнишка приподнимает голову, что-то шепчет спросонки и пытается расклеить глаза. Затоптать коптилку уже не успеть: напугается мальчишка и закричит. Значит… надо быстро стиснуть ему рот, а другой рукой…

Парнишка открывает глаза:

— Это ты, братень, — бормочет он. — Ложись туто-ка. На кошме блох помене, — роняет голову на подушку и поджимает к животу коленки. Глаза у него опять закрыты.

Избасар какое-то мгновение стоит обмякший и радостный, затем крадется к двери и, прячась за косяк, выглядывает в проем.

Костер совсем близко, шагах в двадцати. Возле него четверо: один квадратный, большой, как глыба, с широкой бородой.

— Я те, Митька, — говорит он пропойным голосом, — сверну за такие слова на бок сопатку, хучь ты и с лычками.

— А че? — вскидывает голову сидевший с краю казак, — а че, бабы оне бабы и есть. Никотора не устоит, ежели с подходом к ней.

— Про которых не знаю, про Глашку тебе толкую.

— А хучь и Глашка!

— Ну, ты, кобель облаянный, Глашку, сказываю, не трожь.

— Гляди, напужал. Да нужна она мне. Я к тому — поторчим в етом пекле ешшо, тады любой ее… Узнаешь тады.

— Ох, поторчим, — подает голос еще один высокий казачина, сидящий с краю, и разводит руки. — На кой нашему начальству коса тутошняя? Сколь постов понаставляли. Видать, поприжала голытьба красноштанная.

— Видать, прижала.

— А ваш-то ахфицеришко зачем приперси сюды?

— С проверкой вроде. Велел собираться утрось назад.

— В Ракуши?

— Туды.

— Он знатца к своей которой-либо, а наш Быков к Глафире под бочок, — хихикает тот, кого назвали Митькой.

Избасар разглядывает казаков, прикидывает расстояние до костра, от него — до колодца. Ползти придется по бугру. Доходит ли туда отсвет?

— Вы хучь в Ракушах, — продолжает жаловаться высокий казачина. — Там народ, то да се, насчет выпивки опять же больше шанцев. А нам в етой дыре торчать, — и уже другим тоном спрашивает: — Толкуют, зверюга Исаев-то сотник ваш?

— Така скотина рыжая, не приведи господь, — отвечает Митька, подбрасывает в костер охапку сухого камыша и, подперев ладонями щеки, вдруг по-бабьи тонким голосом заводит:

Скакал казак через долину,

Через маньчжурские края…

Отсветы костра пляшут на казачьих лицах и как бы лепят их по частям. То выхватят вдруг чьи-нибудь глаза и зажгут, кинув в них искорки, то вытянут или сломают чей-нибудь нос, то черненной медью обольют казацкую красу — завитой чуб.

…Скакал он вса-а-адник одино-о-окий,

Кольцо бле-е-естело на руке-е-е.

Избасар приладил удобнее банчок и пополз, хоронясь за барханом. Казаки пели. Вот и бугор. Избасару кажется, будто он ползет уже вечность целую, и все по этому проклятому, выставившему напоказ свой гладкий горб бугру, где его видно, как муху на белой стене. А тут еще сердце стучит так, что за версту можно услышать. Если бы казаки не пели, услышали бы… Вон глыбастый перестал петь, повернулся, глядит на бугор… Он же в нескольких шагах всего, неужели не видит?

«Сам на свету, а здесь темно, поэтому и не видит…» — догадывается Избасар и все равно не выдерживает, бросается вперед и сползает в тень сруба. Будто по железному листу грохочет осыпающийся вслед песок. «Сейчас обязательно услышат и кинутся сюда, сейчас!».

…Скака-ал через доли-и-ину…

Кольцо-о-о…

Рядом доски сруба. Забыв обо всем, Избасар припал к ним губами. Доски были холодные и влажные. Трясущимися от нетерпения руками Джанименов размотал с пояса бечеву, зацепил банчок и тихо опустил в колодец. Опускал до тех пор, пока внизу не послышался слабый всплеск.

Теперь надо ждать, пока банчок не наполнится, не станет тяжелее бечева. А ждать нет сил больше. Рядом бочка, Избасар сунул туда руку: «Вода!» Он стал кидать ее пригоршнями в рот, пьянея от каждого глотка. Вода казалась необычно вкусной. После дошел ее тухлым, застойный запах.

А бечева не становится тяжелей… Пробка!.. Забыл вывернуть пробку, банчок не погружается. Надо его вытащить наверх и…

— Ты, Прокоп, слазил ба за водицей в колодец, принес манерку холодненькой, — донесся от костра сиплый голос и, будто кипятком, обдал Избасара.

— Где манерка-то? — высокий казачина встал, потянулся с хрустом.

В распоряжении всего несколько минут. А Джанименов не может решить, что делать.

Огромным усилием заставил он себя успокоиться, и сразу четче стали мысли.

… Банчок вытянуть уже не успеть… Значит…

Избасар быстро просунул бечеву в щель между бревнами сруба, закидал ее конец песком и отполз за бочку. А казак уже рядом. Он еще не освоился с темнотой, шарит руками, нащупывает бадью, опускает в колодец и крутит ворот. Он скрипит долго, тягуче. Вскоре, щедро роняя капли, бадья стоит на закраине сруба. Казак сует в нее манерку, слышится глухой стук.

— Что за оказия? — бормочет удивленно казак, лезет в бадью рукой и вытаскивает банчок. Какое-то время он разглядывает его, затем тянет за бечеву, перебирает по ней, отступая от сруба, почти касаясь спиной Избасара. Сейчас он повернется…

Ждать больше нельзя. Джанименов вскакивает, бьет казака ножом под лопатку, одновременно другой рукой прихлопывает ему рот и держит обвисшее тело. Затем осторожно опускает его на песок, засовывает, не вытирая, за пояс нож, подскакивает к колодцу, хватает банчок, выдергивает затычку и топит банчок в бадье. А сам окунает в воду голову и пьет, захлебывается и глотает, не в силах остановиться.

Захлебывается и банчок. Он полон. Избасар забрасывает его за спину и идет к дувалу.

— Споначалу бы воду принес, а уже опосля до ветру надумывал, язве те душу, — кричит ему вслед, судя по голосу, бородач.

— То ж Прошка, он завсегда учудит. За смертью его спосылать будет в аккурат, — рассыпается чей-то смешок. Кто-то шевелит костер, он вспыхивает, за ним тяжелее тьма.

Избасар уже у сарая… Но кто это там? Впереди качается тень… Опять!.. Человек в распущенной рубахе, длинный, как жердь, исчезает в проеме. Растет уверенность, что все кончится хорошо. Море где-то совсем близко. И тут дорогу преграждает большая лохматая собака. Кровавыми каплями горят ее глаза. Собака учуяла чужого, она грозно рычит.

Избасар вспоминает про мясо, выхватывает его из кармана и швыряет в сторону.

Собака прыгает, но одновременно к мясу кидаются из тьмы еще несколько голодных и свирепых псов. Начинается свалка. Избасар бежит к морю. Сидящие у костра вскакивают.

— То ж не Прошка! Братва! Вон глядите — побёг.

Кто-то кинулся к колодцу.

— Прохора побили! Эй, Прохора кончили! Мертвый, кажись!

Грохает выстрел. Избасар уже в воде.

Казаки тоже торопятся к берегу, хлопают двери избушек.

— Весла! Растак вашу мать! Куды подели весла?

— Тут были.

— Ищи, говорю, не то!

Раз за разом прошивают ночь выстрелы. Пули обжигают море левее Избасара. Он бредет на силуэты рыбацких суденышек, заслонивших часть звезд у края неба, стараясь не булькать.

— На моторку! — доносится сзади.

Несколько человек шлепают через заливчик на косу.

«Теперь догонят», — Избасар колеблется. Он хочет повернуть к берегу, пусть Мазо и Кожгали уводят лодку. Но эту мысль опережает другая. «У них же нет воды, куда они без воды, весла не поднимут».

На косе не заводится моторка, слышится ругань, несколько вразнобой выхлопов и лязг.

Избасар продвигается дальше, возникает надежда, что его потеряют из вида. Когда вода доходит до груди, он плывет.

А ночь уже редеет, как-то заметнее сразу стала видна вода.

— Избаке! Это ты, Избаке? — напряженный голос Кожгали почти рядом.

— Отвязывайтесь, на весла скорее, — кричит Избасар, не замечая, что реюшка уже вышла из-за прикрытия суденышек и идет навстречу.

— Руку давай, руку, — Ахтан подхватывает Избасара.

На бухту наползают предутренние клочья тумана; еще очень редкие, просвечивающие, они словно шуршат, задевая за мачту.

А на косе, поднимая голоса, ожила моторка.

— Та-та-та, — застучал движок.

— Гранаты, Кожеке, доставай, винтовки, — потребовал Избасар. И кинулся помогать Мазо. Тот никак не мог справиться с веслом — не попадал в гнездо уключиной. Реюшка кружилась на месте.

— Ничего, Яна, не пугайся, — вставил на место Джанименов весло.

— Воды, Избаке, воды, — выдохнул Ахтан.

Но Избасар уже на корме, он выметывал на связки сетей гранаты, патроны.

Рокот моторки нарастал. Ахтан подполз к банчку, схватил его и что-то закричал испуганно, даже как-будто всхлипнул.

«Сколько дней не пил»… — мелькнуло в голове Избасара, услышавшего всхлип.

А моторка уже вынырнула в десятке саженей.

— Стой, гады! Стой! — орал на ее носу офицер, размахивая наганом. — Стой!

— Эх, шайтан, — выругался Избасар.

Офицер без фуражки, у него огненно-рыжие волосы, будто на голове разожжен костер. Позади два казака с винтовками, моторист, один из казаков, тот самый, глыбастый, с бородой. У офицера расстегнут китель, болтается погон.

Избасар бьет из карабина в бледное лицо офицера, в его разодранный криком рот. Но некстати вскочивший Мазо оступился. Реюшку качнуло, посланная Избасаром пуля лишь ущипнула моторку. Тогда Избасар хватает гранату. Стреляют и казаки. Мазо ойкает и, цепляясь за мачту, сползает на настил. Уже падая, он все же пытается сбить из нагана офицера и чуть не всаживает пулю в затылок Избасару. Она жикает около самого его уха.

У кормы моторки вспыхивает и рассыпается столб воды и пламени.

Моторка, черпнув воду, круто отваливает в сторону и глохнет. Вторая граната, брошенная Кожгали, падает чуть дальше.

— Пробоина, — испуганно кричит один из казаков. А глыбастый стреляет и стреляет, щелкая затвором, по реюшке, но все мимо.

— На весла! Живо, гребите! — командует офицер, не оставивший надежду перехватить лодку. Избасар приподнимается, по его щеке пробегает еле заметная струя ветра.

— Парус, Ахтан, парус! — обрадованно кричит он. — Наконец взлетает парус. Реюшка вздрагивает и бежит быстрее. А моторка черпает бортом воду. Казаки и офицер выплескивают ее чем попало. Им уже не до погони. Между тем ветер все крепчает. Он уже успел раскидать туман и собрал в гармошку гладь моря… Реюшка, ускоряя ход, уходит от косы.

— Яна, друг, — позвал Джанименов. Мазо не отвечал.

На носу реюшки, уткнув голову в ладони, лежал Ахтан.

— Эй, вставайте, больше стрелять не будут, — радостно воскликнул Избасар, оглянувшись назад. Там, вдалеке над водой, торчали лишь кромки бортов моторки. За них держались казаки и офицер. Отвалившая от косы еще одна лодка шла на помощь им.

— Ахтан, давай каждому по кружке воды, — еще радостнее добавил Избасар. — Яна, вставай, — а сам закреплял парус и уже знал, что Мазо не встанет.

— Тебе куда ударило, Яна?

Тот лишь промычал что-то в ответ.

— Сейчас я, сейчас. Кожеке, помогай!

Но тот снова скис. Его уже укачало, и он держался за борт лодки.

Избасар наклонился над Мазо и увидел, что одна штанина у него намокла от крови. Когда располосовал ее ножом, обнаружил запекшуюся рану на бедре. Из нее все еще, хотя и слабо, сочилась кровь. Тогда он стал торопливо ощупывать всю ногу, проверять, цела ли кость, и наткнулся на вздувшуюся багровую шишку повыше колена, потрогал ее пальцем и убедился — это пуля. Стало совершенно ясным, что если эту пулю не вытащить теперь же, — Яну конец. И Избасар, подскочив к Кожгали, стал трясти его.

— Помогай, Кожеке, быстрее помогай. Пулю у Яна надо скорее вытащить.

Избасар был убежден, что сделать это может только Кожгали. Он же два месяца учился на курсах санитаров. Но Джаркимбаев, привалившись к связке сетей, не в силах был поднять головы. Лицо у него вытянулось, стало серым, глаза запали. Невдалеке от Кожгали лежал пластом Ахтан.

Избасар даже растерялся: ведь от такой беды они ушли только что, воду достали, радоваться надо, а радоваться некому.

И Джанименов, решив напоить всех троих, позвал теперь уже не Кожгали, а Ахтана.

— Ты целый, Ахтан?

— Целый.

— Почему воду не пьешь? Кожгали почему не нальешь?

Ахтан продолжал лежать, уткнув лицо в ладони. Избасар схватил банчок, он был пуст, воды в нем не осталось. Избасар поднял его и принялся трясти. В веревочной оплетке темнели два пулевых отверстия.

И стало сразу понятно, отчего, будто мертвый, лежит Ахтан. Какой-нибудь час назад Избасар сам готов был вот так же сжать руками виски и не двигаться. Если бы не напился там, у колодца, когда доставал воду, возможно лежать бы сейчас рядом с Ахтаном не в силах пошевелить даже пальцем.

Но что же делать? Куда теперь без воды? Опять поворачивать к берегу? Отчаяние захлестнуло, словно аркан. К горлу подступил комок.

Все зря… И тот казак, которого звали Прошка… И рана Мазо… И… Никто из троих не выдержит: ни Ахтан, ни Кожгали, ни Ян, если не дать им хоть по глотку воды. Все погибнут.

Солнце начинает снова палить. Это потому, что дует ветер, кажется не особенно жарко. А если он стихнет? Да и ветром не напьешься.

Зажав в руках банчок, Избасар смотрел прямо перед собой.

Застонал Мазо.

— Пи-и-ть, — потребовал он.

Избасар очнулся.

— Совсем нету, Яна, воды. Ушла вода, гляди, — и показал на отверстия. — Пуля ударила.

— Куда меня?

— Ногу шибко задело. Пуля в тебе сидит, вытаскивать Кожеке будет.

— Пить дай.

— Нету, сказал. Вот, — и протянул банчок.

— Там за обшивкой фляга. Берег на всякий случай. Сам не пил, вам не говорил. Достань флягу.

Избасар кинулся в закуток, нашарил флягу.

Вода!

Он дал из нее глоток Мазо, налил по половине кружки Ахтану и Кожгали.

Ахтан цедил воду по капельке, чтобы продлить наслаждение. Выпив ее, он сразу ожил.

— Откуда взял воду?

— Яна дал, про запас держал. Там вон фляжку прятал, на плохой случай. Никому не говорил. Сейчас сказал, — впопыхах Избасар махнул рукой не на корму, а на нос рыбницы. — Там прятал.

— Ой-бой, — удивился Ахтан. — Какой крепкий Яна, рапу пил, воду берег, ой-бой, — и с нескрываемым уважением поглядел на лежавшего в полузабытьи Мазо.

Тем временем Избасар заставил Кожгали подняться, подвел к раненому.

— Видишь? — показал он ему шишку.

— Вижу. Пуля. Резать надо.

— Режь. Ты лучше знаешь.

Кожгали, пересиливая дурноту, морщась и еле слышно подстанывая, вынул из-за пояса нож, провел пальцем по лезвию и стал полоскать нож в морской воде, оттягивая этим операцию, собираясь с духом. На курсах ему показали, как надо перевязывать раненых. Это все, что он умел.

— Тяни, Избаке, кожу, — приказал он, — не бойся!

— Как не бойся, — отшатнулся Джанименов, — живого человека будешь резать, страшно, — и он с уважением посмотрел на Кожгали, подумав: «Как настоящий дарегер. Пулю будет вынимать! Вот какой человек Кожгали!»

А Кожгали стиснул зубы, примерился и полоснул по шишке. Брызнула струей черная кровь. Мазо дико закричал.

Избасар испуганно отскочил.

— Бинт давай, Избаке, живо.

— На, бери, пожалуйста!

— Кто велел? Ой, что делаете со мной, — скрипел Мазо зубами.

— Вот гляди, пуля, — показывал ему сплющенный кусок меди Кожгали.

— Ой-бой! Вытащил? Ты настоящий дарегер, — восхитился Избасар и спросил: — Теперь как, Яна будет живой?

Кожгали подумал и ответил:

— Теперь живой будет.

Реюшку уже изрядно покачивало на крутой волне. Однако Кожгали с удивлением отметил, что его перестало тошнить. Совсем перестало. Он стоял и обрадованно смотрел то на Избасара, то на море. Оно открылось перед ним впервые, распахнуло свою красу и поразило в самое сердце. «Так вот какой, оказывается, Каспий».

Кожгали жадно всматривался в раскинувшийся перед ним седоватый простор, и ему хотелось петь. Оттого, что вокруг волны, а он не лежит беспомощным грузом на настиле рыбницы и, кроме ухающего вниз сердца, ничего не слышит.

— Шторм будет, — окинув тревожным взглядом горизонт, сказал Избасар.

— Пускай, — расхрабрился Кожгали.

За кормой все дальше, все меньше три рыбацкие лачуги. Они уже со спичечные коробки. Воды на рыбнице четверть фляжки.

— Сами пить больше не будем. Яна надо поить, — пряча фляжку, объявил Избасар.

Кожгали с Ахтаном молча кивнули головами.

Шторм

С детства на Каспии потомственный ловец Избасар Джанименов, ему ли не знать его повадки, непостоянный его нрав. По легкой ряби, по тому, как застонет вдруг чайка, как сойдет с воды туман, как омоется месяц или отполыхает вечерняя заря, он мог разгадать, что замыслило море, каким будет оно завтра. Джанименов, оглядывая горизонт, видел, что надвигается шторм, причем из тех, после которых на всех отмелях белеют обломки суденышек, лодок, валяются расщепленные весла, обрывки парусов, обглоданная морем какая-нибудь незадачливая барка. Шторм, после которого соседи уводят с берега под руки обезумевших рыбачек, чьи мужья не успели загодя возвратиться с лова и теперь никогда уже не вернутся.

Убрав или закрепив все, что могло сдвинуться с места, Избасар велел Ахтану и Кожгали уложить Мазо ближе к корме и устроить ему навес из куска брезента, пропустив концы его через расчалки.

Латыш открыл глаза и попытался приподняться на локтях.

— Лежи, Яна, — наклонился над ним Избасар, — теперь хорошо будет. Настоящий дарегер или по-вашему лёктор наш Кожеке, как быстро пулю из тебя вытащил! Вот пуля. Потом отдам, привяжешь на шею, говорят, хорошо помогает.

— Где мы?

— От моторки убегаем.

— Вы что решили меня погубить? — заметался Мазо. — Мне не коновал, а настоящий доктор нужен. Господи, господи, хотя бы фершала. Гоните к берегу, скорее, — истерично требовал он и пытался вскочить. Потом обмяк, успокоился и затих.

— Это жар в нем горит, — объявил Кожгали и потрогал Мазо лоб. — Ой-бой, горячий какой!

— А может, повернем, Избаке, на берег? — взглянул вопросительно на Джанименова Ахтан. — Ловцов найдем, попросим, пусть полечат Яна. Они травами хорошо лечат. Не повернем — пропадет он.

Избасар отрицательно покачал головой.

Уходя от погони, он сразу за бухтой взял курс на Астрахань, чтобы на моторке посчитали, будто они уходят к красным, а не от них. Менять этот курс пока рано.

— Кожеке не хуже, чем любой дарегер. А Кожеке сказал, живой будет Яна, — твердо объявил Избасар Ахтану и продолжал вести реюшку в одном направлении.

А ветер крепчает. При таком ветре, если бы переложить круто руль и взять левее, можно вполне за двое суток дойти до Ракуши… «Интересно, — думает Избасар, — все там еще живет Ибрай Шамсутдинов или уехал куда-нибудь? Наверное, там. Этот жирный кабан не бросит нажитое кривдой добро, не уедет. До сих пор, поди, скупает у ловцов рыбу за бесценок. Эх, хорошо бы заявиться к Ибраю», — вздыхает Избасар, не замечая, что вот-вот выпустит из рук румпель. Усталость давит на плечи многопудовым грузом.

Третьи сутки пошли, как он не сомкнул глаз. «А у Ибрая от такой встречи, — текут дальше мысли, — язык бы вывалился набок, как у собаки в жаркий день». И все обиды, все горе, доставшееся от Ибрая, прихлынули к сердцу, сжали в комок до боли. Избасар вздохнул всей грудью, но отогнать боль не сумел. Его заинтересовало вдруг: а знает ли про Ибрая Шамсутдинова что-нибудь Киров. Может и не знать. Каспий-то вон какой большой, Ибрай же в самом почти конце Каспия живет, если идти от Астрахани. Если бы Киров знал все про Ибрая, что знает он, Избасар Джанименов, то обязательно велел бы отомстить этому жирному барану за все, за отца, которого он замучил долгами, и тот ушел в шторм на худой лодке. За мать, которую из дома выгнал, за ловца Каратая, у которого забрал дочь и оставил его, Избасара, с болью в сердце на всю жизнь. За то, что на советскую власть руку поднял: собрал богатых казахов и носится с ними по степи, по всему Мангышлаку, говорят, стреляет большевиков. За одно это надо привязать Ибрая к хвосту лошади и гнать, пока башка не отлетит…

— Привязывать? — спрашивает Избасар. Он стоит на крыльце дома Ибрая, а вокруг шумят ловцы… — Привязывай, Избаке. — Ладно, привяжу! Но пока слушайте! — И он говорит им о советской власти. Шум сразу стихает, слышно, как пыхтит рядом тучный, похожий на бурдюк Ибрай и не может отвести взгляда от лошади, к которой Ахтан и Кожгали привязывают аркан. По лицу Ибрая катится пот.

А он, Избасар, сжимает в руке, как это делает Киров, фуражку и говорит громко, на все Ракуши:

— Теперь вы хозяева лодок и сетей… Чего еще хозяева эти ловцы? — Сердце знает, чего они хозяева, а слов нет, чтобы рассказать. Всё потому, что никогда ловец Джанименов не говорил много слов… Вот если бы здесь перед ловцами стоял Киров… «Кто своими руками сеет хлеб, пасет скот, ловит рыбу»… — Избасару кажется, что именно так говорил бы Киров, и его слова радостными комьями падали бы в людскую гущу…

Ему кажется, будто Киров вышел на крыльцо, стал рядом.

И все же Джанименов отдает еще себе отчет, что никакого Кирова на реюшке быть не может, что пока не поздно, надо очнуться, надо сбросить неимоверную тяжесть с плеч, стряхнуть с себя эту густую, как рапа, дремоту. Надо, причем немедленно. Вот только сделать это трудно, это превыше человеческих сил. Да и как можно что-нибудь делать, если руки совершенно не чувствуют кормовое весло, они просто лежат на нем, чужие руки, которым ничего нельзя приказать. Даже непонятно, где кончаются они, а где начинается весло. И голова тоже чужая, до краев налитая свинцом. Только вся ее тяжесть переместилась почему-то к затылку и еще в оба века. Их не поднять теперь, если тянуть, как сети, из воды, упираясь ногами в борт лодки.

Оттого, что сознание еще совсем не угасло, Избасару становится страшно от такой беспомощности.

Он каким-то крошечным уголком мозга понимает еще: не ловцы это шумят у дома Ибрая, а ревет Каспий. И это он бросает реюшку с одного гребня на другой. Реюшку же надо обязательно держать поперек валов. От этого зависит все. Но ни Ахтан, ни Кожгали не умеют вести лодку по таким волнам, а Ян лежит под брезентом. Он тоже не может.

И еще знает Избасар: следующая, похожая на гору волна, если не встретить ее как положено, перевернет реюшку.

Возможно, никогда в жизни не приходилось Избасару Джанименову делать ничего труднее, чем то, что он сделал в этот раз. Он открыл глаза и с усилием поставил реюшку поперек крутого, как хребет, вала.

— Ты, однако, заснул, Избаке? — Кожгали глядит на Избасара и видит, как он устал. Еще бы: в начале трое суток пекло и ни глотка воды, затем вчерашняя бессонная ночь, а теперь шторм.

Дать бы надо поспать Избасару хоть немного, пусть отдохнули бы у него руки. Вон какие на них вздулись толстые жилы. Но очень уж сильно бросает реюшку, даже сердце заходится. И волны как будто свернули с дороги. Может, не туда бежит лодка. Как узнать? В степи — там все видно, а если кругом одна вода?

— Избаке, нельзя спать, — трясет Кожгали за плечо Избасара… — Дорогу, думаю, спутали.

Но Избасар отстраняется от Кожгали. Он хочет урвать от сна хотя бы еще секунду. Самую сладкую из всех, потому что в юрту к нему входит как раз Дамеш. А он так давно не видел ее. Уже несколько лет не видел, и все эти годы сердце его тосковало по девушке все сильнее и сильнее… Еще красивее стала Дамеш, еще стройнее. Только глаза и улыбка прежние. И голос тоже прежний. Он как колокольчик на шее резвого сосунка. Вот Дамеш приостанавливается на миг у двери и стоит как бы пронизанная солнцем. Затем она откидывает за спину косы:

— Ты устал, Избаке. Выпей кумыса, дорогой. Я сама его приготовила, — и протягивает большую чашку.

Никогда не пил в жизни такого пахучего и острого напитка Избасар.

— Спасибо, Дамеш… Только не уходи так скоро. Ты же слаще…

— Нельзя спать, Избаке, — давит на плечо Кожгали. — Пропадем, если спать будешь.

Избасар последним усилием воли вскидывает голову и трет ладонью лицо.

— Не выдержишь, Избаке, опять уснешь, а больше кто лодку вести будет? — вздыхает Кожгали.

Избасар озирается. Каспий совсем стал седым. Он закрылся пеной. И не волны уже, а огромные, бутылочного цвета горы подкатываются под реюшку, кипят. Если вытянуть руку, можно, кажется, зацепиться за темные клочковатые тучи. За кормой режет небо синеватая молния, вслед, как бы пристреливаясь, раскатисто бьет гром. Приближается гроза.

— Ты не давай мне спать, Кожеке, толкай, когда глаза закроются, — кричит Избасар в самое ухо Кожгали и ставит лодку наискосок волне, затем, улучив момент, круто меняет курс. Никакая моторка теперь не станет догонять лодку, можно поворачивать на Ракуши.

— Ладно, буду толкать, — соглашается Кожгали, и вскоре его рука на плече Джанименова.

— Избаке!

— А-а.

— Опять спишь?

Так пять, десять, двадцать, сто раз, будто ошалелый, вскидывал голову Избасар.

— Перевернет нас сейчас. Ой-бой! — кричал, хватаясь за что попало, Кожгали, когда реюшка летела в провал между огромными черными горами.

— Не перевернет, — еще громче кричал всякий раз Избасар, но шторм глушил его крик. Реюшка выбиралась из провалов и опять со скрипом лезла на следующую крутую вершину горы, покрытую пеной, как ледником! «Не расшатало бы ледку», — с опасением прислушивался к скрипу реюшки Джанименов. Он давно вел ее на сближение с берегом. Но берег не показывался, и было неизвестно, вечер уже или еще утро.

— Избаке! Спишь?

Уже не один, а несколько толчков нужно, чтобы Избасар понимал, где он и что от него хочет Джаркимбаев.

— А-а.

— Гляди!

День и без того серый начал еще больше тускнеть.

«Неужели вечер уже?»

Когда почти стемнело, вскочил Ахтан.

— Вода, Избаке, вода. Течь где-то!

— Вычерпывайте, ищите щель, затыкайте, — изо всей силы закричал Джанименов и еще круче переложил румпель.

«Совсем, однако, дорогу потерял», — подумал испуганно Кожгали, хватая черпак. Вдвоем с Ахтаном они принялись выплескивать воду. Но она не убывала почти.

«Если течь усилится хоть немного еще — тогда конец», — думал Избасар и вглядывался в сумерки, надеясь увидеть берег.

Снова вскочил Ахтан и кинулся к Мазо, затем к Избасару как раз, когда реюшку бросило на гребень. Упав, Ахтан ударился лицом о борт. Из носа и рассеченного подбородка у него хлынула кровь.

— Яна бинт сорвал. Совсем ему худо. Еще бинт есть?

— Бери вон там!

Лодка опять на гребне. Избасар успел заметить впереди белую стену брызг. Там все кипело. Оттуда шел рев.

«Камни, приставать нельзя. Но откуда здесь могут быть камни?» — и Джанименов на миг растерялся. Реюшку потащило на белую стену. Сейчас в ней уже можно было различить темные мигающие бугры.

— Руби, Ахтан, мачту, руби! — закричал Избасар, но видя, что тот не понимает, погрозил кулаком и, схватив топор, кинул ему. — Руби!

Несколько взмахов — и мачта вместе с парусом за бортом.

Реюшка завалилась набок, чиркнула по волне обломками реи, выровнялась и замедлила ход, даже остановилась. Мачта, видимо, зацепилась за что-то и держала ее, как якорь.

Вот новый шипящий гребень. С его высоты Избасар разглядел, что стена прибоя впереди обрывалась, значит, там горловина, дальше бухта. Но как войти в нее?

Еще большая волна сорвала с места реюшку. С боков выросла скала. Только тут Избасар разглядел, что это разбитый остов какой-то баржи, выброшенной сюда штормом. Маслянистый, в тучах брызг, он то исчезал в пучине, то выныривал из нее. Даже с расстояния в несколько десятков саженей было жутко смотреть на ее острые ребра, способные, как скорлупку, расплющить, раскромсать и не такую реюшку.

Избасар бросился к якорю. В этот миг исчез ветер. Не стих, не ослаб, а исчез, будто его отгородили высокой стеной.

— Прошли, Избаке! — обрадованно закричал Кожгали.

— Нет! Держись! Все держитесь! — заорал в ответ изо всей мочи Избасар. Огромная, светящаяся голубоватым светом волна подхватила лодку и швырнула на баржу. Избасар выронил якорь, не удержался, его ударило головой об обломок мачты. И все вокруг для него раскололось. И море, и небо. Все.

Снова костер

Очнувшись, Избасар какое-то время не мог понять, где он, что произошло. Откуда-то сверху хлестала вода, и кто-то тяжелый бился в стену рядом. Стена содрогалась от ударов, а над ней, высоко в небе, бежала луна. И все вспомнилось. Избасар вскочил, но от резкой боли в затылке свалился на прежнее место, за огромный, стоявший торчком ящик. Через него перехлестывали волны — вот, оказывается, откуда вода. А рядом, нелепо задрав нос, на одном из ребер баржи зависла реюшка. В ней кто-то копошился.

Избасар дотронулся до затылка рукой, затем поднес руку к глазам. Она была темной и липкой. Тогда он позвал:

— Ахтан! Кожеке!

— Живой! — послышался в ответ обрадованный вскрик Ахтана.

— Где Кожгали?

— Тебя ищет. Давно ушел. Иди скорее, Кожеке, помогай!

— Где Яна?

— Тут… Помогай, говорю!

Избасар, с трудом пересиливая головокружение, по узкой наклонной обшивке остова баржи добрался до реюшки. Волны захлестывали ее через завалившуюся корму, там на связке сетей лежал Мазо.

— Как он?

— В воду упал. Я вытащил. Потом Кожеке пришлось вытаскивать. Наш Кожеке совсем не умеет плавать, — зачмокал сожалеюще Ахтан. И ничего больше не стал пояснять.

Избасар представил, как все это происходило, и положил руку на плечо Мухамбедиеву.

— Чабан, Без моря жил, — сказал он тепло, будто оправдывал Кожгали.

— А мы напугались как, — поняв, что означает этот жест и к кому он относится, воодушевился Ахтан. — Смотрим везде, тебя нет. А ты рядом тут. — И он тоже хватал Избасара за плечи, тискал, хлопал по груди, по бокам. — Все живые, а?

Они подняли Мазо, вытащили из лодки и унесли подальше на берег, куда не достигали волны.

Латыш рвался из рук и бормотал.

— Не тронь меня, сволота, не прикасайся, кому говорю! — он бредил.

— Тихо, Яна, я это, Базар, — пытался успокоить его Джанименов.

— Уберите матроса, уберите, зачем он вернулся?.. Пристрелю гада.

Избасар стал внимательнее прислушиваться к бреду гурьевского ловца. А тот взмахивал раз за разом руками, отгонял и не мог отогнать какого-то черноморского матроса, явившегося за какими-то документами.

— Стой, не подходи, пристрелю!.. Вперед, за…

Избасар ждал. Но Мазо затих.

«О каком матросе кричит? Наверно, воевали вместе? Вон… вперед за советскую власть, наверно, звал его», — Джанименов наклонился над Яном.

Только тут Ахтан увидел на затылке Избасара запекшуюся кровь.

— Ой-бой! Избаке! Голову ты сильно разбил. Перевязывать надо. Где бинт возьмем?

— Разбил, говоришь? Смотри лучше, мне туда не видно.

— Э, не разбил, кожу только глубоко порвал, — заявил Ахтан после того как осмотрел и ощупал Избасару затылок. Он стянул с себя рубаху, располосовал ее на широкие ленты и перевязал ими как можно туже голову Избасару.

— Теперь хорошо будет.

— Уже хорошо.

Избасар вернулся к реюшке, выбил из настила доску, достал из брезентового свертка патроны, два нагана, винтовку, перенес все это на берег. Затем он снова сходил к лодке, притащил завернутую в промасленную тряпку (чтобы не попала вода) жестяную коробку, в которой хранились полученные в кремле бумажные деньги — такие, какие были в ходу у деникинцев, и закопал коробку в песок, после чего сунул один из наганов в карман и объявил Ахтану:

— Я пошел!

— Куда, Избаке?

— Не знаю, туда, — и махнул рукой. — Яну без воды нельзя. Пойду узнавать, кто на берегу, воду принесу.

— Кожгали бы дождаться.

— Он, может, всю ночь меня искать будет. Вернется — скажешь.

И Избасар двинулся по отмели. Ему надо было выяснить поскорее, куда прибило реюшку и нет ли поблизости белых. Все это лучше разузнать, пока не рассвело. И потом Избасара беспокоил Ян. Вдруг умрет. Такой человек и умрет? От одной этой мысли тревожно заныло сердце. Плохо также, что ушел Кожгали. Он горячий. Не напоролся бы на засаду. Занятый этими мыслями Джанименов обогнул отмель и очутился у маленькой бухты. Когда он оглядел ее, то заскрипел от досады зубами. Дальше за баржей можно было совершенно свободно пристать к самому берегу. Он тянулся низкой полосой и гудел, как от пушечной пальбы. Шторм не стихал. А примерно в версте, за изгибом бухты, горел костер.

Избасар приостановился. Это был второй костер за двое суток. Кто возле него?.. Неужели опять казаки?

Осторожно брел на огонь Джанименов, шатаясь от усталости, и, наткнувшись на сети, замер. Громыхнули подвешенные к веревкам каменные грузила.

«Рыбаки живут», — обрадовался Избасар. Он настолько обессилел, что какое-то время стоял, ухватившись за сети, и не мог сделать ни шага больше.

Костер уже совсем близко. Невдалеке от него темнеет землянка и вытащенные на сухое ловецкие лодки. У костра два подростка и старик. Старик что-то рассказывает, ветер относит его голос.

И опять собака. Она насторожилась, сейчас с лаем кинется в темноту. Привстал и старик.

Чтобы предупредить лай собаки (кто знает, есть в землянке люди или нет), Избасар издали произнес:

— Амансызба, ата! Придержите пса.

Собака вскочила и заворчала.

— Мылтык, назад! — крикнул на нее старик и уже спокойнее добавил: — Аман, проходи, гостем будешь; не узнаю что-то по голосу.

Избасар подошел и сел у костра.

Старик окинул взглядом его забинтованную голову, мокрую одежду, достал деревянную кисе, наполнил ее из стоявшего у костра закопченного котелка чаем и протянул Избасару.

— Выпей, друг, чай согревает душу.

Избасар прильнул к пиале и опорожнил ее за один глоток.

— Э, неделю, однако, не пил, а? — покачал старик головой. — Откуда ты пришел?

— Шторм разбил мою лодку, на баржу забросил. Мне люди нужны. Там один человек наш сильно зашибся. Сам не дойдет. Позовите, ата, всех людей, которые есть тут. — И нетерпеливо ждал ответа. Даже затаил дыхание.

— Нету, друг, кроме нас, здесь людей. Видишь, шторм какой. Ушли домой ловцы. Там дальше, на берегу, поселок будет.

— А может, русские солдаты есть тут, если их попросить?

— Солдат тоже нет. В поселке они, — старик внимательно оглядел Избасара еще раз.

— Поселок-то далеко?

— Для молодых ног не далеко, а для таких старых, как я, далеко будет.

«Значит, здесь только старики эти двое», — Избасар окинул взглядом сидевших у костра подростков и будто провалился в яму. Тепло костра многопудовой тяжестью придавило веки, голову, плечи.

— Гляди, ата, спит! — воскликнул изумленно один из подростков.

Избасар с трудом открыл глаза.

— Пойди с сынами, они принесут человека, — поднялся старик. — Как звать-то тебя?

— Избасар я, ловец, сын Джанимена из Ракуш.

— Из Ракуш? — старик порылся в памяти и отрицательно качнул головой. — Нет, не знаю Джанимена. Живой он?

— Море взяло.

— Ой-бой! Давно?

— Я родился в тот год.

— Давно тогда, потому и не помню.

Старик придвинулся ближе. Перед Избасаром изрезанное глубокими морщинами лицо, живые, упрятанные за припухлыми веками глаза, поблескивающие в отсветах костра, и наполовину седая, наполовину пегая бородка, в которой можно сосчитать все волоски до одного.

— Много ловцов море взяло, — вздохнул сокрушенно старик… — И еще возьмет сколько!

— А как вас звать, ата?

— Я Омартай буду. Это мои сыновья. Одного, вот этого, Акбала назвал, этого Жузбай, — показал старик поочередно на сыновей, — оба вместе в один день родились. Вот как сумел сделать Омартай, — горделиво выпятил он тощую грудь и поднялся. — На баржу, говоришь, наскочила твоя лодка?

— Воды бы взять; те, которые на лодке, тоже не пили давно. А шторм все переболтал.

— Верно, теперь долго вода у берега будет соленой, — старик односложно приказал: — Жузбай, захвати котелок.

Тот сунул в карман пиалу и взял котелок с чаем.

— Где промышляли, что на разбитую баржу вас бросило? — поинтересовался Омартай.

— Из Ракушей мы шли. Далеко в море забрались, а тут шторм. Мачту у нас срезало, потом сюда пригнало.

— Из Ракушей пригнало? — старик даже отшатнулся от Избасара, но спохватился и закивал головой. — Это, сынок, бывает, меня как-то еще дальше утащило, — и он протянул Джанименову на лепешке кусок рыбы.

Избасар проглотил рыбу и всего на миг закрыл глаза.

— Забыл, куда идти надо?

Избасар стоял, шатался и спал.

— Мы дорогу к барже знаем. Ты ложись у костра, спи, — тронул его за рукав Омартай.

«У Ахтана оружие, — мелькнула мысль, — услышит, что идут чужие. Как бы все не получилось худо».

Избасар открыл глаза и пошел. Акбала и Жузбай за ним. Старик заспешил к землянке.

Избасар шагал и думал лишь о том, как бы не уснуть. Шагал и боролся со сном, гнал его прочь и все-таки засыпал. Но сразу просыпался и тут же проваливался в какие-то ямы, пока нога не находила себе опору, у него сладостно щемило сердце.

И все, что произошло после: щелчок винтовочного затвора, его же собственный возглас: «Не надо, Ахтан, это я». Вопрос Кожгали: принес ли он воду, а то Яну совсем худо, носилки из весел и сетей, обратный путь до землянки, тусклый фонарь, склонившийся над Мазо с кисой айрана Омартай — все это превратилось для Избасара в несравнимую ни с чем, мучительную борьбу со сном.

Даже когда мощные храпы Кожгали и Ахтана перемешались с его храпом, Избасар все еще боялся уснуть, хотя уже и спал, стонал во сне.

А Омартай достал с полочки пучок высушенной добела травы, отделил небольшую ее часть, положил в глиняный горшок, плеснул туда воды, поставил горшок на огонь и принялся разбинтовывать Яна.

— Покажи, сынок, где зашиб, чего зашиб? — спрашивал он, не забывая при этом ворчать на сыновей: один не так придержал больного, другой неправильно снимал ложкой накипь с лекарства.

На самом же деле старика мучили сомнения: выпытывал про солдат Избасар или хотел увидеть их? Зачем появился здесь сын Джанимена? Кто он? Говорит, из Ракуш!.. Дураков нашел, — усмехался Омартай. — Ветер идет на Ракуши, а его из Ракуш пригнало.

А в общем-то, кто может ручаться, — рассуждал он. — Бывает, что отобьется от отары овца, а после ее туда силком загонять приходится… Кто знает! Да и времена наступили какие…

И все-таки, судя по тому, как выдавший себя за ловца из Ракуш спросил про солдат и обрадовался, услышав, что их здесь нет, хотя и попытался скрыть эту радость, можно было догадаться, что встреча с ними его не устраивает.

А кого может не устраивать встреча с деникинскими головорезами — это Омартаю было хорошо известно.

И потом… Сразу двое зашиблись… Не утонули, а зашиблись. Тоже не вяжется как-то.

И старик настойчиво искал подтверждения возникшей догадке, кем являются появившиеся тут в такой шторм эти четыре человека. Он оторвал прикипевший к бедру Мазо бинт. Из раны потекла гнойная серовато-черная кровь.

— Ой-бой! — запричитал Омартай. Он понял, что за «ушиб» у этого русского человека. «Значит, Избасар таки не из Ракуш и не ловец он. Но кто?»

Мазо застонал.

— Ничего, ничего, теперь будет легче, — положил ему на лоб руку Омартай. — Сейчас лекарство вскипит, хорошее лекарство, сразу поможет. А кто это тебя так ударил, сынок?

Но Мазо снова впал в забытье. Он кого-то гнал прочь, ругался, просил.

Омартай очистил ему раны, промыл травяным настоем, вынул из горшка красноватую распаренную массу, разделил ее на две части и приложил к пулевым отверстиям, вдавив месиво в ранки, после этого перевязал Мазо свежим бинтом.

— Через пять дней на ногах будешь! — наклонился он над ним, прислушиваясь к его бормотанию, но что говорил раненый, разобрать не мог.

Мощный храп остальных продолжал сотрясать землянку.

Сомнения Омартая

Первым проснулся Избасар. Кто-то бил в стены землянки тяжелой слегой.

«Ух», — следовал удар. «Ух», — содрогалась землянка. За стены цеплялся ветер и свистел. Позванивало маленькое, в четвертинку, оконце. «Значит, шторм не стих», — подумал Избасар, вскочил и приник к стеклу.

«Ух, ух», — рассыпались на берегу серые валы. Еще сильнее, чем вчера, раскачивался Каспий. По небу тоже катились волны. И нигде никого, нет ни Омартая, ни его сыновей, а в землянке тяжело, с хрипом дышит Мазо.

Избасар дотронулся до его лба и отдернул руку. Лоб у Яна, как раскаленные угли.

За стеной чьи-то шаги. Избасар отскочил в угол, за дверь, и вытянул из кармана наган.

Вошел Акбала с пиалой в руках. Он попытался напоить Мазо, но у того крепко сжат рот.

Избасар спрятал наган, кончиком ножа разжал Яну зубы, и они с Акбалой влили ему в рот несколько глотков пахнущего полынью отвара.

— Ата сказал будить вас, еда поспела, — объявил Акбала.

Вскоре под навесом на кошме сидели Омартай, Избасар, Ахтан и Кожгали.

Жузбай притащил небольшой казан. От него несло таким сытным ароматом, что Ахтан от нетерпения заскрипел зубами. — Он никогда не думал, что обыкновенная баранина может так вкусно пахнуть, и с трудом удерживался, чтобы не оттолкнуть старика от казана. Слишком уж медленно выкладывал он на деревянное блюдо куски мяса. Зачем их выкладывать? Зачем?

Неотрывно, с загоревшимися глазами следили за руками Омартая и Кожгали с Избасаром. Они уже рвали мысленно зубами жирные куски, глотали их. От одного вида дымящейся баранины, от ее аромата сводило желудки и можно было захлебнуться слюной, даже головы слегка кружились, так хотелось есть.

Наконец, Омартай поставил блюдо на разостланный по кошме старенький дастархан, закатал рукава чапана и широким жестом показал на угощение.

— Ешьте, гости, не обижайте старого Омартая.

Три руки разом жадно схватили по куску мяса.

— Ешьте, — приговаривал старик, с удовольствием обсасывая кость. — Акбала, Жузбай, садитесь! Всем хватит. Не каждый день ловцам в сеть мясо попадает.

— Я, однако, ата, у вас останусь, — утолив немного голод, пошутил Кожгали. — Если у вас барашки сетью ловятся. Часто вы их так?

— Э, кто не имел баранов, тот их замучает пастьбой, — усмехнулся старик. — Не часто. Этого знакомый чабан привез. На рыбу сменял. Теперь из барашка лекарство сварю пополам с барсучьим жиром. Барсук уже есть.

— Лекарство? — удивился Ахтан.

— Хорошее лекарство выйдет, — подтвердил Омартай. — Вашего русского человека буду лечить, который зашибся, — и он бросил пытливый взгляд на Избасара.

— Помрет еще наш Яна! — вздохнул Ахтан.

— Не помрет, вылечу, — на губах Омартая усмешка.

Ее никто не замечает. Блюдо пустеет.

— Ешьте, ешьте, еще есть.

Позже, когда Кожгали с Ахтаном захрапели уже теперь на сытые желудки, Омартай стал рассказывать Избасару, как он около года назад перебрался в эту бухточку. Сообщил, что здесь рыбацкая артель, в которой он за сторожа, а сыновья работают ловцами, что поселок отсюда не так уж далеко. Туда к семьям ушли ловцы. Пока не стихнет шторм, они сюда не вернутся.

— Чего им здесь делать? На промысел не выйдешь, — развел руками старик, и его глаза как бы вновь обшарили Избасара. — А в Ракушах что у вас нового?

«Проверяет», — подумал Избасар. Он досадовал, что бухнул второпях про Ракуши. Шторм-то идет туда. Однако внутреннее убеждение подсказывало ему: надо рассказать Омартаю все, открыться. Иного выхода нет. Без его помощи до Ракуш не добраться: ни лодки теперь, ни припасов. Идти берегом — это наверняка попасть в лапы беляков.

И Джанименов жаркими глазами в свою очередь прощупывал каждую морщинку на лице Омартая, разглядывал его латаную-перелатанную одежонку, узловатые, расплющенные работой руки.

— Несладко живешь, сынок, — продолжал Омартай, — если перед штормом далеко в море пошел. Нужда, видать, заставила?

— Нужда, ата, иначе бы…

Старик положил на плечи Избасара руки:

— Говори, Избаке, кто русского стрельнул, зачем и откуда идешь? Почему маленький мылтык в твоем кармане лежит? — указал он на наган. — Может, ты красный большебек? — два зрачка впились в Избасара.

Это были глаза друга, а не врага, чуть водянистые стариковские глаза. Они не бегали по сторонам, не юлили, а смотрели открыто, с явным участием.

Избасар поддался им, поверил.

— Ты прав, ата. Не из Ракуши мы, красные большевики, аскеры мы. В Ракуши идем.

— Ой-бой, — обрадовался Омартай, но тут же спросил, прищурясь и перейдя на шепот:

— Если аскеры, показывай бумагу. Где твоя бумага?

Избасар снял ботинок и вытащил из-под стельки завернутый в промасленную непромокаемую бумагу, а сверху ее еще обмотанный клеенкой документ.

Омартай повертел его и вернул равнодушно.

— Откуда знаю? Совсем читать не могу.

Тогда Избасар достал спрятанную все в той же непромокаемой бумаге четвертинку газеты.

— Вот гляди, ата!

Омартай вскочил, заулыбался.

— Я этого человека знаю. Ленин его зовут. Он главный. А ты видел его? Ты его знаешь? По-русски за руку здоровался с ним? Он шибко большой? — засыпал старик вопросами Джанименова, и сам же отвечал: — Большой, конечно, а то зачем бы назвали так, а?

— Не знаю, зачем. Комиссар говорил, я не понял, — сознался Избасар.

— А зачем в Ракуши идете?

— Ленин послал. Он хочет Денику оттуда выгнать. Только, ата, молчи про это, пожалуйста.

— Кому не надо — не скажу. Омартай — сам красный большебек, у меня сын ушел к Ленину, Кайсаром его звать. Я тебе еще про Кайсара не сказал. Он старше немного Акбалы с Жузбаем.

И Омартай стал рассказывать. Глаза у него сделались жесткими, как и голос.

В поселке, оказывается, разместился взвод казаков Улагая. Офицер, который явился с ними, в первый же день приказал расстрелять двух стариков, а остальных жителей поселка выпорол.

— Всех? — переспросил оторопело Избасар.

— Я с Акбалой и Жузбаем здесь был, нас не выпорол. Еще хозяина промысла с родичами не тронул. А ловцов всех до одного стегал камчой.

— За что же?

— Э, сынок, разве бедняка спрашивают, за что его бьют. За бедность и бьют. А в этот раз за красных били. Кто-то офицеру сказал, будто бы ловцы в Астрахань на хозяйских причалках красных послали. Двух причалок тогда недосчитался офицер.

— А сюда он приходит?

— Чтоб ему подохнуть, собаке, чтоб его внутренности шакалы выели, — рассвирепел Омартай. — Приходил уже в шторм, вчера, значит, приходил. Меня за бороду хватал. Не знаю ли, спрашивал, про лодку, которая на Астрахань побежала. — Омартай вдруг секунду или две сидел молча, затем придвинулся к Избасару. — Погоди, не про вашу ли лодку он у меня узнавал?

— Кто знает…

— А ты где, в море уже, как удрал из Джамбая, назад повернул?

— В море.

— Хорошо, сынок, сделал, — Омартай сжал губы и долго сидел, перебирая по волоску реденькую бороду. И взгляд его в отсветах костра был сухим и жестким.

Среди расстрелянных был его брат, а среди тех, кто ушел на причалках в Астрахань, — старший сын Кайсар. Он-то и рассказывал про Ленина. Еще возле Ракуши один старый чабан рассказывал про Ленина Омартаю. Старик сейчас сидел и вспоминал поездку к этому акыну. Он пробыл у него несколько дней.

— Нам бы завтра, ата, уходить надо, — напомнил старику Избасар.

— Море не пустит завтра. Оно еще два дня никуда не пустит.

— Нельзя нам столько ждать.

— У моря свои законы. Из бухты не выйти.

— Выйдем.

Омартай подумал, вызвал Жузбая, отвел в сторонку и что-то сказал ему. Тот повернулся и пошел по направлению к поселку.

— Ловцов приведет, будем говорить, как помогать вам, — пояснил старик.

— А кого приведет? — повел опасливо плечами Избасар.

— Омартай знает кого, не бойся, — поджал обидчиво губы старик и пошел в землянку поглядеть на Мазо.

Вскоре он вышел оттуда растерянный и никак не мог нащупать скобу, чтобы закрыть за собой дверь.

У сидевшего под навесом Избасара упало сердце. Он кинулся к Омартаю.

— Что, Яна помер?

— Я, старый дурак, помер, — застонал Омартай и затрясся весь. — На, вытаскивай свой мылтык, стреляй меня, — рванул он на груди рубаху. — И Жузбая с Акбалой стреляй. Ты не сын Джанимена, змея ты, которую надо раздавить!

Избасар испуганно отступил.

— Опутал ты меня, как арканом, своей хитростью, — схватился в отчаянии за голову старик.

— Что с вами, ата? — тронул его осторожно за рукав Избасар.

Омартай отдернул руку.

— Объясните, ата, почему сын Джанимена в змею превратился, за что его раздавить надо?

— Еще спрашиваешь, иди Яна, русского друга своего послушай. Жар ему в голову кинулся и распахнул сердце, как юрту. Он сейчас красного матроса расстреливал. Ругал его, бил, песню за царя пел. Разве красный аскер за царя будет петь?

Избасар кинулся в землянку.

Мазо лежал с закрытыми глазами. По его лицу скатывались росинки пота. Джанименов взял Яна за руку. У раненого дрогнули веки.

— Это ты, Базар?

— Я.

— Где мы, в Ракушах?

— Нет, — и Избасар, наклонившись пытливо, вглядывался в гурьевского ловца. «Так кто же ты, Ян Мазо? В какого матроса ты стрелял?»

На виске у Мазо пульсировала тоненькая синеватая жилка. Веки подрагивали, но не раскрывались, между ними узенькая полоска.

— Базар, а Базар, — позвал раненый. — Так где мы?

— Лежи, лежи! — уклонился от ответа Избасар Джанименов.

Полоска между прикрытых век Мазо, как два лезвия ножей. Прежде не глядел на него так недоверчиво и настороженно этот казах, что бы это могло означать?

— Я сейчас опять видел себя белым гадом во сне… Это нас троих партия к Юденичу в тыл посылала. Долго мы там у смерти в лапах ходили. Вот во сне и вижу то время, хоть пропади, — тихо сказал Ян.

— Не говорил ты раньше об этом.

— Не приходилось. Сейчас говорю потому, что помру скоро, чую. Ты, Базар, вынь у меня из кармана партейный документ, отдашь Кирову, в собственные руки отдашь, слышишь, — приподнялся на локтях Мазо. Глаза у него округлились и уставились на Джанименова.

— Нету у тебя документа, Ян. В Астрахани тогда взяли его, сказали, — вернемся, отдадут.

— А я тебе документа не отдам, гадина. Ты мне ответишь, только отвернись, матрос, отвернись. Я тебя ругать буду, надо; и бить буду, только легонько, — Мазо дернулся, уронил голову и вдруг хрипло запел: «Вставай, проклятьем заклейменный», — в горле у него что-то булькало. Потом он начал петь «Боже, царя храни», но спутался и затих. Только руки его продолжали царапать грудь там, где должен был находиться заветный тайный документ, да незаметно то смыкались, то размыкались веки. Избасар с Омартаем переглянулись.

Когда они вышли из землянки, старик Омартай виновато сказал:

— Ты, сынок, забудь, чего я кричал. С годами волос белее, а язык, однако, длиннее бывает, а? — И он тронул Избасара рукой.

— Я забыл уже, ата.

— Вот и хорошо. А твой друг скоро на ноги станет. Я хорошее лекарство ему сварил, ох, хорошее.

Рыбница идет в Ракуши

Позже вернулся Жузбай, с ним двое. Один казах, один русский.

Все такие же лохматые тучи. Кажется, что они возвращаются и опять бегут со стороны моря. Одни и те же. Иначе откуда браться такому их несметному числу. И все так же долго и зло грызут берег тяжелые волны. И берег выгибается, стонет. Он похож на рваное кружево. Не может успокоиться Каспий, до основания расшатал его шторм. И все же к вечеру волны сделались чуть глаже. А к началу сумерек просторная причалка, очень схожая с рыбницей, с трудом выбралась из бухты, проскользнула мимо камней и заторопилась навстречу наполненной сыростью дали.

С берега причалке махали Жузбай и Акбала.

На ее корме находился Омартай. Так было решено вчера теми, кого привел Жузбай из поселка и чьему решению подчинился беспрекословно Омартай. Впрочем, он сам заявил:

— Пойти надо мне с красными аскерами. Одни они пропадут. Поймают их белые, спросят, кто такие? Скажут, ловцы, а таких ловцов никто не знает. Тогда их поставят к стенке, вот и все!

— Но вас тоже могут поставить, аксакал.

Старик, прищурившись, посмотрел на Ахтана и отрицательно покачал головой.

— Ты не знаешь Омартая.

— А все-таки?

— Я буду забурунский купец. Пойду от бая Аблая в Ракуши муку закупать. Как тот раз, — повернулся он к сидевшему рядом с Избасаром молодому русскому парню с веселыми, озорными глазами. — Помнишь, Иван, как тогда ходил?

Иван улыбнулся. Блеснули белые ровные зубы.

— На том и порешим, — сказал он и будто припечатал сказанное, хлопнув по колену широкой ладонью.

— Два раза я так ходил в Ракуши, — счел нужным пояснить Ахтану Омартай.

— Зачем ходил? — не удержался от вопроса Ахтан.

— Надо было, — коротко ответил ему старик.

Сейчас он вел рыбницу. На сетях лежал Мазо, около него дежурил Кожгали. Мазо сначала хотели оставить на попечение Жузбая и Акбалы в землянке, но передумали. В землянку могли заглянуть улагаевцы. И потом обратный путь в Астрахань. Кто знает, как он сложится? А Мазо опытный моряк, к тому времени он будет на ногах. Омартай продолжал лечить его своими лекарствами.

В версте от берега валы преуменьшились еще, но усилился ветер. Парус ловил тугие струи, выгибался горбом и гнал рыбницу в гущу сумерек. Они уже накрыли землянку. Теперь вокруг лодки остались только плотные, манящие ступить ногой волны. И еще остались тучи.

Так прошла ночь. Перед утром потеплело, со стороны моря пришел туман.

— Хорошо, совсем хорошо, — потирал довольно руки Омартай.

Избасар перебрался на нос, лег там и ловил малейшие шорохи впереди. Туман густел. Позже, когда солнце разорвало его на клочья и погнало вверх, рыбница уже стояла у длинной песчаной косы. Там, шлепая босыми ногами по мелководью, ловцы грузили рыбацкой снастью, мешками, бочками с пресной водой причалки, рыбницы, лодки. Они торопились на промысел. Много раз наблюдал Избасар эти сборы, привык к ним так, что перестал замечать. А сейчас снова знакомая с детства отмель бухты, прилепившиеся к берегу домики и распахнувшийся простор Каспия ударили в самое сердце, всколыхнули прошлое.

За тем вон бугром, похожим на сытый верблюжий горб, если идти весь день, ночь и половину дня еще по берегу, затем круто повернуть от моря — набредешь на ракушенский поселок. На краю единственной ее улицы стоит саманный домик. В нем жил когда-то с матерью Избасар, а напротив в доме побольше…

Избасар гонит прочь мысль о девушке, жившей напротив. Ее продали за калым жирному кабану Ибраю.

— Поешь, Избаке, — Омартай протягивает лепешку, на ней кусок жареной рыбы.

Избасар видит такие же куски в руках у остальных и виновато улыбается.

Ахтан проглотил свою порцию, вытер ладонью рот и сказал:

— Вчерашняя рыба, которую зовут баран, вкуснее была.

Все рассмеялись.

Подбодренный смехом Ахтан добавил:

— Жузбай и Акбала, поди, «баранью рыбу» сейчас едят.

Омартай нахмурился.

— Ничего, ата, все будет хорошо, — тихо сказал ему Избасар. Он понял, о чем подумал старик.

— А если тот офицер явится на берег к Жузбаю и увидит: вас нет дома, рыбницы тоже. Как тогда? — спросил Кожгали Омартая.

Возле глаз старика собрались хитроватые лучики.

— Жузбай вчера сам прибежал к офицеру и объявил, что нас нету, — сказал он.

— Я от души спрашиваю — обиделся Кожгали.

— Правду говорю. Какой толк, что мир обширен, когда сапоги жмут, — с той же лукавой усмешкой взглянул на него Омартай. — Утонул старик Омартай. А рыбницу нашу море на камни выбросило. Офицер считать рыбницы умеет, а больше в них ничего не знает. Жузбай его к вашей лодке приведет. Жузбай умеет колотить себя в грудь, если надо, и реветь. Даже слезы у него бежать будут. Это Избасар придумал, — закончил старик.

А Избасар, покончив с лепешкой и рыбой, сказал:

— Значит, ата, как договорились, мы вас сейчас высадим и уйдем в море. Вернемся завтра к вечеру.

— Высаживайте, высаживайте, — согласился Омартай. Вытащил из мешка новый халат, новые штаны, сапоги, переоделся, важно сложил на животе руки и поджал губы. Лицо у него вдруг стало надменным. И уже не добродушный старик, а злой и хитрый старикашка обводил презрительным взором рыбницу и цедил сквозь зубы.

— В море пойдете. Только я вас вижу насквозь, половину улова хочете украсть у меня, верблюды облезлые, — и предупреждающе грозил пальцем, лениво, по-байски.

— Две капли наш Аблай, — удивился Ахтан.

— Кто такой?

— Наш бай.

— Похож? — в голосе старика горделивые нотки.

— Говорю, бай.

— Их у меня было, как блох на голодной собаке. Всех запомнил.

Избасар спрыгнул в воду и подставил Омартаю загорбок. Тот, не торопясь, будто всю жизнь только и делал, что ездил на чужих спинах, взобрался на Джанименова, подоткнул полы халата и громко, на всю косу закричал:

— Неси, жалкау[3], да смотри, если сапоги мне вымочишь, плохо тебе будет. Хозяин в убыток вас кормит, заслужил, чтобы не брести по воде.

Избасар перетащил Омартая на косу и бережно опустил на песок.

— Жол болсын, аксакал[4],— с полупоклоном проговорил он, расправляя старику полы халата.

К ним уже спешили ловцы.

— Откуда?

— Зачем в Ракушу приплыли? Покупать будете или продавать?

— Чаю нету? Менять будем, — посыпались со всех сторон вопросы.

Омартай смотрел поверх голов собравшихся, надменно выпятив губы.

— А вы кто? — наконец удосужился бросить он небрежно без особого интереса.

— Бинокля надо, не видал, какие ловцы бывают? — выдвинулся вперед плечистый, по пояс голый и, словно веревками оплетенный тугими мускулами казах. Он был даже выше Избасара.

Омартай усмехнулся.

— Вкус мяса узнают, когда его из котла вытащат. Об отаре за глаза по пастуху судят, о коне — по джигиту. На чьих лодках промышляете? Это прежде скажите, — и он бережно тронул бородку.

— Ишь, шайтан! — удивленно отступил плечистый казах.

— Мы на лодках Аблая.

— А мы на Прошина робим, на Митрия Прошина, сына, значит.

— Где же ваши хозяева?

— Эва, хотел чего! Где было видано, чтобы такую рань хозяева на рыбалку являлись. У них приказчики на это имеются. Вон, один из прошинских холуев чешет сюды — русский ловец, худой, как высушенная вобла, с измятым, будто спросонья лицом выпивохи, — сплюнул с остервенением и растер плевок. — Может, водка, купец, имеется? Заложу свой пай. Уступи на опохмелку. Сделай божецкую милость, — начал он подступать к Омартаю.

Тот отвернулся и подтолкнул Избасара в спину.

— Иди, что уши развесил, как ишак. Не видишь, что у этого человека, — и кивнул слегка на ловца, — водка давно отняла разум. Один язык оставила.

— Ты, видать, выжига, похлеще еще нашего Прошина, — русский ловец, понимавший, оказывается, все, о чем говорил Омартай, взглянул на него недобрыми глазами. Рядом с ним стоял казах. Широкий шрам пересекал ему лоб, пустую глазницу и щеку.

Избасар посмотрел на него и вздрогнул. В единственном глазу этого ловца, устремленного на Омартая, столько ненависти, что ее никак нельзя было скрыть.

— Некому пока вытряхнуть наших хозяев пораньше с мягких подушек. А надо бы пошевелить этих собак как следует, — сказал он сквозь зубы.

— Ой-бой! Плохими словами рот поганишь, — замахал на него Омартай. — Всемогущий аллах учит слушаться хозяев, а ты их поносишь.

— На чужих спинах ездит да еще за аллаха цепляется, свалиться, поди, боится, — эти слова русского ловца покрыл дружный смех.

— Он в прошедший раз приезжал сюды, — продолжал ловец. — Я его признаю, муку скупал и тоже все аллаха вспоминал.

— Пошли, — скомандовал одноглазый и повернулся к Избасару. — Ты его не очень-то вози, козла старого, — бросил он насмешливо. — А то совсем ишаком станешь, уши вырастут.

— Но, но, — тоненьким голоском завопил Омартай и сильнее толкнул Избасара, будто вымещал на нем гнев. — Почему стоишь? Почему не идешь назад? Отправляйся на лов! — и, недовольно поводя тощей шеей, не торопясь, зашагал к стоявшим в отдалении юртам.

— Эй, горбоносый, — подражая Омартаю, крикнул Избасару одноглазый, — ходи сюда. Пить чай будем.

— Ладно, — махнул Избасар в ответ и повел лодку к лодке одноглазого. Тот стоял на корме.

— Бросай чалку, у нас парус хороший, обе лодки потянет.

Кожгали бросил одноглазому чалку.

Вскоре он, Избасар и Ахтан перебрались в чужую лодку.

— Ассалаумагалейкум, — пожал им по русскому обычаю руки одноглазый и присел у расстеленного куска брезента. Кроме него, в лодке находился русский ловец и рослый казах, который упоминал про бинокль.

— Амансызба, — приветствовал он гостей и, оглядев Избасара, спросил:

— Давно хозяина на спине таскаешь?

Есть захочешь, потащишь, — ответил угрюмо Избасар.

— Голод заставит, верно, — согласился одноглазый.

— А тебе, как нашему Байкуату, — ткнул он в плечистого казаха, — много есть надо. Вон какие вы большие. Поливали вас, что ли?

— Меня не поливали, сам рос, — захохотал на всю бухту Байкуат и протянул одноглазому чайник.

— Давай, угощай гостей, Бейсенгали.

С минуту все молча следили, как наполняются чаем деревянные пиалы. Заедали чай мелко нарезанными кусочками печеной в золе лепешки и соленой воблой.

— Эх, мяса бы, — отодвинул от себя воблу Байкуат. — Пойду принесу, однако!

— Откуда? — удивился Бейсенгали.

— А вчера, когда сеть в заливе ставили, видел на берегу отару?

— Видел.

— Чья она, думаешь?

— Конусбая, конечно.

— Моя.

— Ох, убиваешь ты меня, — схватился за живот и захохотал прерывисто, со всхлипываниями Бейсенгали. — Или считаешь, что стоит только тысячу раз сказать «бесбармак» — сразу будешь сытым? Ох, убил.

— Сам ты себя убиваешь. Тебя все умным считают, а ты, оказывается, — Байкуат безнадежно зачмокал языком, — простых вещей не понимаешь. Как будешь жить, Бейсенгали, раз не понимаешь?

— Что ты хочешь сильно барашка кушать, это я понимаю, — с трудом справился со смехом Бейсенгали.

— А если я, Байкуат, сын Умурзака, пятнадцать лет пас Конусбаю отары. Сколько это я ему вырастил овец? И ни одной не могу скушать? — удивленно развел руки Байкуат.

— Глазами всю отару можешь скушать. Только глаза еще труднее накормить, чем живот.

— Это раньше глазами ел. Теперь зубами буду есть. Слыхал, что в степи, за Забуруном, произошло?

Единственный зрачок Бейсенгали прошелся по гостям.

«Слыхал», — определил по этому взгляду Избасар.

— Нет. А что там случилось? Расскажи.

— Туда кзыл-аскеры пришли, — понизил Байкуат голос, — всех баев до Сыр-Дарьи прогнали, а скот их беднякам роздали. Узун-кулак говорит: «На каждого чабана и ловца по два десятка овец досталось, — Байкуат замолчал, подумал и добавил: — Больше, по три десятка».

— Меньше бы болтал, — одернул его Бейсенгали. — Язык мало ли чего не наплетет, он ничего не боится, хоть много зубов вокруг. А тебе за эти слова могут поубавить рост вот на столько, — он чиркнул себя ребром ладони по шее. Его единственный зрачок испытующе и беспокойно разглядывал всех поочередно.

Избасар понял, что разговор про кзыл-аскеров предназначен специально для них, и, опрокинув пиалку донышком кверху, поднялся.

Флотилии рыбацких лодок покидали ракушенскую бухту, широким веером рассыпаясь по чуть тронутому рябью морю. Оно жадно вбирало в себя голубизну неба и от этого становилось бирюзовым. Чем дальше, тем чище, темнее бирюза. У самого горизонта в нее вплетались корабельные дымы.

— Что там за пароходы? спросил Избасар.

— Англичанка, — сплюнул зло Байкуат. — Своих шакалов мало — чужие прибежали…

— А вы из каких мест, что про англичанина не знаете? — придвинулся Бейсенгали к Ахтану.

Из Кара-Тюбе. На лодке бая Омартая ловим.

— Погоди, — русский рыбак недоверчиво посмотрел на Избасара. — Это старикашка Омартай и есть?

— Омартай.

— Он в прошлый приход назвался забурунским.

— У богача один дом, у бедняка сто. Где накормят, там и живет, — ответил за Ахтана Избасар. — Ахтан правильно сказал, он из Кара-Тюбе, этот, — показал на Кожгали, — из Забуруна. Я тут, в Ракушах жил, после в Кара-Тюбе жить стал.

— Ну, это другой табак, — согласился русский ловец.

— Про англичанина мы знаем, узун-кулак у нас тоже есть, не видели только англичанина, — добавил Кожгали.

— Омартай из Забуруна? Что-то не слышал я про такого, а ты? — обратился Бейсенгали к Байкуату.

— Про Омартая? Да пускай собаки разорвут всех купцов до последнего. Разве барашку легче, если он знает, кто ему перережет горло? Одно у всех богачей имя — шакалы. И Омартай ихний — шакал.

— Сюда зачем приехали? — продолжал выспрашивать Бейсенгали.

— Муки, сказал хозяин, покупать хочет. А чтобы лодка не стояла, нас ловить заставил. Он у нас такой. У него и бараны доятся, и валухи приплод дают.

— Э, да у вас там еще один человек, — заметил лежавшего Мазо Байкуат. — Почему не разбудили? Чаю пожалели?

— Больной он, пускай спит.

— Пускай, — согласился Байкуат и крикнул идущим справа рыбницам:

— Здесь будем кидать?

— Здесь, — ответили с лодки.

— А вы? — повернулся он к Избасару.

— Дальше пойдем.

— Тогда отчаливайте и идите. Попробуйте свое счастье. Нас оно покинуло. Пять дней пустыми на косу возвращаемся.

Кожгали, Ахтан и Избасар перепрыгнули на свою лодку. Кожгали отвязал чалку. Избасар поставил парус и повел лодку на дымы, к стоявшим у горизонта кораблям.

— Эй, ночью к нашему костру приходите! — пророкотал напоследок голос Байкуата.

— Придем, — ответил Избасар. И какое-то время провожал взглядом удалявшуюся лодку. В ней три человека, с которыми только что свел случай. А кажется, любого из них: и одноглазого Бейсенгали, и могучего Байкуата, и иссушенного работой русского ловца он знает давным-давно. Все помыслы и чаяния этих людей, их жизнь близки и понятны ему. Они кормятся от моря, ему оно тоже давало пищу и жизнь. Они ловцы, он тоже, как и они, знает, что такое тяжелый рыбацкий труд.

— Ахтан, — позвал Джанименов, — краска где? Надо написать знак.

Ахтан достал из-под банки пузырек, кисть и на носу рыбницы вывел не особенно красиво, но зато броско цифру «3». То был условный знак. Так велел Брагинский. Лодку, когда вернутся в бухту, они должны будут подвести к краю косы, напротив избы с двумя окнами. Эту избу Избасар уже приметил. На лодку явится человек. Он скажет: «Это кто же грамотей у вас такой? Всю лодку испакостил. Я природный маляр, может, подправить цифру? Сделаю разлюли-малина».

— Если разлюли-малина, тогда переделывай, — должен сказать ему в ответ Избасар.

Человек доставит сведения, за которыми послал их сюда Киров. И этого же человека надо будет попросить собрать данные обо всех промыслах и запасах нефти в Гурьеве, Доссоре, Макате и Ракуши. Но только насчет Ракуши у Избасара были еще и свои соображения.

В гостях у англичан

С десяток дымов уходят в небо. Молчаливые громадины вросли в Каспий. Легкий ветерок полощет флаги и вывешенные для просушки матросские тельняшки. Они как само море. Но эти, что густо облепили военные корабли, кажутся какими-то особенными. На кораблях чужие люди и чужая, непонятная жизнь, непонятная речь.

За лодкой тянутся поплавки. Они пунктиром перечеркнули море. Ахтан выметывает невод.

— Весь, — объявляет он.

Избасар приспускает парус. Когда поплавки смыкаются, он подает команду.

— На выборку.

Мокрый, истекающий каплями и остро пахнущий рыбой невод бежит в лодку. Его тянут шесть сильных рук.

Один из кораблей почти рядом. По всему его борту солдаты в серых куртках и такого же цвета брюках, заправленных в тяжелые ботинки.

— Эй, давай рыба, — кричит кто-то из солдат.

— Давьяй рыба, давьяй!

— Иес, о, русски, казах, риба, — подхватывают многие.

Избасар колеблется, но требования солдат все настойчивее.

— Риба, пуф-пуф будем!

На корабле делают вид, что спускают лодку.

И Джанименов решается.

— Можна, есть, рыба, — он подводит лодку вплотную к кораблю и показывает на болтающуюся стремянку. — Эта давай.

Ему спускают ее. Он набрасывает в корзину рыбы, и солдаты вытягивают его стремянкой на палубу.

— Киргиза, киргиза, — обступают они Избасара, роются в корзине.

— Бери, бери, деньги давай, — говорит Джанименов.

Денег ему никто не дает, но корзина быстро пустеет. А с верхней палубы уже спускается офицер. Солдаты отходят от Избасара. Он стоит с рыбиной в руках, у его ног бьет хвостом не желающий засыпать жирный лещ.

Офицер трогает леща стеком и в упор смотрит на Избасара. Этим же стеком распахивает ему незастегнутую, накинутую на голое тело рыбацкую куртку и брезгливо морщится.

— Ты кто есть? — спрашивает он по-русски с небольшим акцентом.

— Ловцы мы, рыба ловим, — Избасар сует под нос офицеру леща. — Бери сыйлау — подарка называется, деньги не надо, даром.

— Как попал сюда?

— Твои солдаты позвал, рыба кушать захотел.

В это время лещ бьет хвостом и задевает офицеру подбородок.

— Иес, — отшатывается офицер, хлопает Избасара по руке стеком и поворачивается к солдатам.

— Вниз. В море!

Целая их шеренга бросается к Джанименову. Солдаты сваливают его, поднимают, раскачивают за руки и ноги и с громким смехом швыряют за борт.

Избасар кувыркается в воздухе, ныряет и долго плывет под водой. Выныривает у самой лодки. Ахтан с Кожгали протягивают ему весла.

На палубе корабля у поручней помахивает стеком офицер. Он стоит отвернувшись. Его не интересует, выплыл или не выплыл киргиз.

Избасар грозит ему кулаком.

— У, вобла, ишак, скоро тебя в море кидать будем. — Но произносит он это без особой злобы, даже внутренне посмеиваясь: «Могло быть хуже».

— Не ушибся? — спрашивает его Кожгали.

Избасар не отвечает и молча начинает поднимать парус, стараясь не смотреть на друзей. Ему кажется, что те упрекают его в душе за этот необдуманный поступок. «Зачем было соваться на пароход, кто дал право ему рисковать собой и ими?»

Но все же он успел разглядеть на палубе у люков накрытые брезентом штабеля из продолговатых ящиков. Было ясно, что в них винтовки. Ящики по всем признакам подняли недавно из трюма и собираются сгружать. Зачем? Для новых солдат? Откуда они у белых?

— Пойдем вдоль берега, — объявляет Избасар.

Ахтан достает из потайного места морской бинокль и, накрывшись сетями, ложится на носу рыбницы. Дует попутный ветерок. Мимо бегут камышовые бухточки, они плавятся на солнце и топят в просвеченной до глубины морской воде свою зелень и свою желтизну. Показывают наготу и небольшие заливчики с белесыми песчаными откосами, где отдыхают сытые бакланы и чайки. Изредка на берегах заливчиков мелькают то одинокий рыбацкий шалаш, то юрта.

Было ясно, что подходы к Ракуши не охраняются. Видимо, и мысли не допускали деникинцы о возможности высадки здесь красного десанта, надеялись на англичан: такие корабли, такая орудийная мощь!

Когда стали приближаться к Ракуши, навстречу показались хорошо знакомые Избасару серые очертания «Ардагана» — грузо-пассажирского парохода. Раньше этот пароход обычно ходил между Баку и Астраханью, перевозил пассажиров и разную кладь. Сейчас на его палубе были солдаты.

— Эй, на лодке, заснули, растак вашу так, — послышалось с мостика парохода. — Куда прете! Глаза повылазили? Вот шарахну, узнаете.

Мимо скользнул давно не крашенный, облупившийся пароходный борт. Молчаливые взгляды пожилых седоусых солдат, одетых в непривычного покроя рубахи с множеством карманов, провожали лодку.

— Совсем, однако, старики, — удивился Ахтан. — Разве таким охота воевать? Им дома сидеть надо, внуков пасти.

— Глядите, и казахи есть! — подхватил Кожгали.

— Правда! — подтвердил Избасар. — Значит, Деника совсем стал плохо жить. А?

— Плохо, поди.

— А Киров нам чего говорил? Забыли?

— Забыли, Избаке, скажи снова.

— Толкнуть, он сказал, Денику хорошо, — и Деника покатится долой, не удержишь. Выдохся Деника.

— Выдохся? Как это? — не понял Ахтан.

— Как лошадь, которую загнали.

Приподнявшись на локтях, внимательно смотрел вслед удалявшемуся пароходу и Ян.

— Я на англичанке много винтовок видел. А тут как раз солдат новых везут. Может, белые чего-нибудь задумали? Узнать бы, — почесал Избасар переносицу. — Ловцов надо поспрашивать.

— Обязательно надо, — подтвердил Кожгали.

Ахтан неожиданно захохотал:

— Ты как летел с англичанки, Избаке! Ой-бой, как чайка! Я думал, на дно моря уйдешь.

— Они тебя раз-два, раз-два, и ты как раплан, — засмеялся вслед за Ахтаном Кожгали и раскинул руки, как крылья.

Скобка усов над губой Избасара старалась побороть смех. Но она дрогнула, и губы разъехались в стороны.

— Ох-хо-хо, — разразился смехом Избасар: — Как айрплан летел, говоришь?.. Ох-хо-хо! — Вернусь к Кирову, скажу: «Давай айрплан, летать буду, умею».

Поравнялись с бухтой. Избасар велел готовить сети.

— Может, опять повезет? — подмигнул он друзьям.

За корму с легким шуршанием поползли, шлепаясь об воду, поплавки.

Возвращался в этот вечер Избасар с друзьями с лова, когда по всей косе догорали костры. На дне причалки трепыхались крупные сазаны, толстые лещи и небольшой темноспинный осетр.

— Здоровы ли пришли? — из темноты выдвинулась фигура одноглазого. — С уловом?

«Ждет, следит», — понял Избасар.

— С уловом, — ответил он и подал Бейсенгали осетра. — Прямите от первой удачи.

Тот поколебался, все же взял рыбину и ответил по-рыбацки.

— Пусть будет всегда ваш улов равен этой щедрости, — и, помолчав, добавил: — Идемте к костру, чай вскипятили.

Избасар, кивнув, стал выбрасывать рыбу к ногам спешивших сюда со всех сторон ловцов.

— Берите, счастья нам пожелайте.

— Желаем, желаем, — отвечали рыбаки.

— Счастье-то, как видать, вы нам привезли. Неделю пустые с промысла вертаемся, — сказал старый ловец с окладистой русой бородой, прикидывая на изъеденной солью ладони огромного леща. — Пошла, знатца, рыба, завтра и мы, знатца, с уловом будем. Побегу, обскажу своим.

Прихватив одежду, Избасар с Кожгали пошли по косе к костру Бейсенгали. Ахтан остался с Мазо.

— Сюда давайте, — встретил их Байкуат. — Кошму для вас постелили.

— А третий где? — настороженно спросил сидевший у костра Бейсенгали, выставляя на середину кошмы деревянные кисе и блюдо с рыбой.

— Остался. Там, больной, — ответил Избасар.

И разговор сразу перекинулся на сегодняшний улов. Подошли еще рыбаки, принялись расспрашивать, где кидали сети. Намечали сообща места завтрашнего лова.

Когда Избасар рассказал об английском корабле, Байкуат так и покатился от смеха.

— Раскачали и вниз, — громко хохотал он не столько над Джанименовым, сколько от избытка нерастраченной силы.

Совсем иначе встретил это сообщение Бейсенгали.

— На англичанке был? — поворошил он костер и умолк. Но Избасар все время ловил на себе его острый, немигающий, как у птицы, взгляд и резко оборачивался. Тогда по губам Бейсенгали скользила усмешка, но взгляда своего, который, казалось, мог бы прожечь железо, он не отводил. Костер догорал, завитки дыма бежали ввысь, запахнутые звездной полостью.

«Как бы такой „друг“ не пырнул ножом», — думал про Бейсенгали Избасар. И в свою очередь стал присматриваться к нему.

Вот Бейсенгали повернулся к Кожгали, бросившему в костер охапку сухого камыша.

Костер брызнул продолговатой струйкой и на какой-то миг убрал со щеки Бейсенгали шрам. А Избасару вдруг показалось, что он видел раньше и этот высокий лоб, и этот небольшой нос с широко распахнутыми крыльями ноздрей, и густые вразлет брови.

Теперь уже Бейсенгали поднимал рывком голову, чувствуя на себе чужой взгляд. А позже, когда кое-кто из рыбаков, расстелив у костра немудреные пожитки и подбросив под головы собственные кулаки, начал понемногу похрапывать, Бейсенгали тихо запел.

И не стало сразу ни плеска моря, ни потрескивания костра. И шрам уже теперь окончательно исчез со щеки певца. Его лицо озарилось каким-то очень теплым внутренним светом. А в голосе Бейсенгали столько затаенной горечи, столько обнаженной тоски, что, слушая его, нельзя унять щемящее чувство, которое властно поднимается из глубин души, кажется, голос одноглазого сейчас затопит этой своей нечеловеческой тоской и косу, и берег, как вешнее половодье топит низинные луга.

Бейсенгали пел про степь, про звезды. Он просил их осветить дорогу той, которую любит.

А Избасару вспомнился такой же поздний вечер. На поляне, подступившей к рыбацкому поселку, собралась молодежь.

На глиняном дувале — он, Избасар, совсем еще мальчишка. Ему нельзя в круг, где сидят девушки и ребята повзрослее.

В центре круга с домброй… Акылбек.

— Спой, спой еще, — просят его.

И он поет эту вот песню про звезды.

Постаревший, изуродованный Акылбек и сидел сейчас перед Избасаром у ловецкого костра.

— Пойдем, поговорить надо, — положил ему на плечо руку Избасар, когда Бейсенгали замолчал и сидел поникший.

— Поговорить? — Бейсенгали вздрогнул, набросил чапан и пошел за Джанименовым, похоже не понимая, куда идет, зачем. В душе у него все еще звучала песня, он пока не освободился еще от ее чар.

У самой воды Избасар остановился.

— Я узнал тебя, Акылбек, — круто повернулся он к Бейсенгали. — Ты убил Темирбека!

Одноглазый стремительно нагнулся, выхватил нож и кинулся на Избасара. Тот все же успел перехватить ему руку, сжать и завернуть за спину. Нож упал на песок.

— Отпусти, — прохрипел Бейсенгали.

— Не кидайся как тигр. Я тебе не враг, — Избасар опустился на корточки и начал сворачивать цигарку. — Погляди на меня, неужели не узнаешь и теперь?

— Нет.

— Помогу. Ты нашел тогда в камышах обесчещенную байским сынком Темирбеком свою младшую сестренку, ты кинулся в юрту бая. Увидев тебя, Темирбек завизжал как поросенок, потом он бросился бежать. Ты заставил его вернуться и убил. Разве я не так говорю?

— Правильно говоришь, но не все. Кто послал тебя, собака, проследить за мной? Я сразу понял, что ты явился неспроста на косу, но я не дамся тебе.

Бейсенгали отпрыгнул в сторону. В руке у него опять блеснул нож. Избасар на этот раз даже не пошевелился.

— Видно, копыта времени изменили и мое лицо, — усмехнулся он.

Показался краешек луны. Как начищенный медный таз, поднималась она над бухтой, прокладывая до самой косы сверкающую дорогу.

— Узнал, ой-бой, узнал, — обрадованно закричал Бейсенгали. — Ты Избасар, сын Джанимена, в ту ночь ты перевез меня через бухту на лодке, — и он схватил Избасара за руки. — Позор на мою голову. Ты мне жизнь спас, а я с ножом на тебя. Ой, какой позор!

— Ничего, замахнуться каждый может, — успокаивал Избасар Бейсенгали.

Но тот не унимался:

— Бей меня, бей, сними позор, — требовал он.

Избасар усадил его рядом и попросил рассказать, как он жил эти годы, откуда у него шрам.

— Когда ты меня перевез через бухту, — начал уже спокойнее рассказывать Бейсенгали, — я ушел на Мангышлак, оттуда ушел далеко к горам, на землю, которую зовут Риддер. Там и работал вместе с русскими, медь из-под земли доставал. А потом русские не спустились в шахту, на хозяина осердились, денег он мало платил. Тогда хозяин солдат позвал, они стали шашками драться. Я одного солдата камнем с коня сбил, а другого не видел. Он и ударил меня своей шашкой. Полгода после этого меня русская старуха лечила. Едва живой остался. А след вон какой, — Акылбек провел рукой по лицу. — Некрасиво? — и криво усмехнулся. — Зато никто не узнает. Никто не называл меня с тех пор Акылбеком. Один ты назвал. Другой бы кто узнал, конец мне наступил бы. Отец Темирбека спит и видит, как мне аркан на шею повесить. Везде мои приметы послал. Я знаю.

— А почему не ушел от Акылбека туда? — неопределенно показал жестом Избасар.

— К большевикам?

— Хотя бы.

— Ты разве знаешь, как там у них? — недоверчиво посмотрел на Избасара Акылбек. Даже повернулся к нему всем корпусом.

Какую-то долю минуты Избасар колебался: «Не бывает, — убеждал он себя, — кривой тени от дерева, если ствол прямой, не бывает, чтобы побратим предал».

— Я оттуда пришел, Акылбек, — назвал он Бейсенгали прежним именем.

— Ты правду говоришь? — Акылбек схватил его за руку, в этом жесте было и нетерпение, и одновременно затаенная теплота.

— Правду!

— Ленина видел?

— Нет.

— Как же Ленина не видел? — сокрушенно качнул головой Акылбек. — Его все знают. Я тоже.

— Как, знаешь Ленина? — усомнился Избасар.

— А вот покажу, друг, гляди, как хорошо знаю! — Акылбек сбросил чапан, отогнул полу, достал из-за шва маленький парусиновый конвертик, а из него порядком истертую газету и бережно расправил ее.

— На, подержи немного, только не порви, пожалуйста!

На захватанном многими пальцами газетном листке, бережно не тронут знакомый крутой лоб, прищуренные глаза.

— Ленин! Правда! Владимир Ленин.

— Я же говорил тебе. Только у одного меня есть, — гордо вскинул Акылбек голову, — из всех аулов бишара едет посмотреть. Про большевиков послушать.

— И ты им говоришь?

— Нет, другие говорят. Я сам слушаю, — Акылбек бережно подул на газету, смел с нее невидимые пылинки, запаковал в чехольчик и упрятал в чапан, на старое место.

— А где ты, Акылбек, взял эту газету?

— Может, нашел, — уклончиво ответил Акылбек, но тут же еще ближе придвинулся к Джанименову, коснулся его плечом, будто потребовал хранить тайну.

— Не бойся, говори, Акылбек.

— Тебя, Избаке, не боюсь. Мы с Кадыром на промысел один раз пошли. Недавно это было. Жалко, не знаешь ты Кадыра. Он, как Байкуат, большой. Ну и когда пришли в Уйткульскую бухту сети сушить, есть у нас такая, на нас из камышей русские люди с ружьями выбежали. Мы испугались здорово. А они спрашивают: кто такие? Говорим, ловцы. Они смеются. По рукам, говорят, видно, что ловцы, — Акылбек понизил голос. — Ты думаешь, кто нас окружил с Кадыром? — и, помолчав секунду, добавил: — Самые настоящие красные большевики. Вот кто! — он взял из рук Избасара кисет и закурил. Дым глотал большими торопливыми затяжками.

А луна тем временем все дальше прокладывала себе дорогу через бухту, до самого берега. Акылбек же торопливо, как и курил, облизывал сохнущие губы и вроде боялся, что ему не хватит слов рассказать о самых ярких и дорогих из всей его жизни нескольких днях. В них он еще до сих пор не разобрался до конца, но что не плюхнулся тогда лицом в грязь, осилил страх и благодаря этому узнал, какими бывают не по легендам, не в сказках, а в действительности настоящие люди — в этом он разобрался хорошо.

Такими людьми в его понятии были те партизаны-большевики. Акылбек гордился, что прожил с ними несколько дней одной жизнью. Из его рассказа Избасар отчетливо представил себе, как партизаны попросили Кадыра и Акылбека провести их по камышам, к реке. И когда до реки было несколько сотен шагов, из укрытия ударили пулеметы белых. Акылбек с Кадыром вжались в песок и боялись пошевелиться, они ругали себя, что согласились быть проводниками. Пули свистели над их головами, жикали по воде, рубили камыши.

Командир партизан уложил людей в цепь и велел своему помощнику ползти к протоке, искать лодки. А зачем их было искать, если Акылбек с Кадыром знали, где их прячут ловцы. Туда и повели они через самые густые камыши отряд.

Обоим хотелось поскорее уйти от пуль. Очень уж страшно они пели: двух партизан ранили, одного убили наповал.

Акылбек шел первым и радовался, что теперь пули его не достанут. Позади много партизан. Они несут раненых и заслоняют их с Кадыром. Пули вначале в партизан попадут. Об одном только болела душа у Акылбека. Командир велел матросу и еще одному партизану остаться на прежнем месте и задерживать белых. Он сказал им: «Переправимся, пришлю за вами. До той поры ни шагу назад», — и обнял сначала одного, вслед другого.

«Два человека остались, — шагал и думал Акылбек, — а белых вон сколько! Не сосчитать. На верную смерть оставил командир матроса и того, второго, совсем еще молодого большевика».

Его неудержимо потянуло помочь им. Как только он довел партизан до лодок, отправил их с Кадыром, тут же кинулся назад. Прибежал и видит: матрос лежит за песчаной косой, а молодой парень немного в стороне от него. Лишь сунутся белые к реке, они и сыпанут по ним — матрос из пулемета, тот, второй, из винтовки. Матросу даже жарко стало, он сбросил шапку, а волосы у него белые-белые, как обмытый осенними дождями ковыль. И уж очень злым оказался этот матрос. Увидел он Акылбека, плюнул и закричал:

— Тебя кто звал? — и начал махать перед его лицом кулаками. — А ну, мотай отсель, если жить не надоело, — да еще ногой старается достать. — Шастай, кому сказываю!

А когда понял, что не уйдет Акылбек, перестал сердиться.

— Стрелять умеешь? — спросил.

— Умею стрелять, — ответил ему Акылбек.

— Берн тогда винтовку, — шепнул матрос, ложись подальше, пусть сволочь белая думает, будто нас много тут. Не жалей патроны, лупи, как только сунутся гады.

И Акылбек стал стрелять по камышам.

А потом пуля нашла молодого большевика. Немного позже ужалила и матроса. Он ткнулся лицом в песок, полежал так, поднял голову, дал очередь, оторвал от тельняшки рукав, перевязал плечо, куда пуля ударила, и опять взялся за пулемет.

Акылбек бросился к матросу, ухватил за руку.

— Уходить надо, — заторопил он его, — скорее уходить надо. Не найдут нас там.

Матрос даже позеленел, ударить хотел, не дотянулся только, кулак все же показал.

— Ты что, — удивился он, — хочешь, чтобы балтийский матрос товарищей предал? Без команды тыл открыл? Уползай отсель, пакость паршивая, а то я от тебя мокрое место оставлю.

Акылбек обиделся, лег рядом с матросом и вжал винтовку в плечо. Белые подобрались еще ближе и вот-вот ринутся с ревом на дымящуюся от укусов пуль эту прибрежную косу, ставшую вдруг совсем маленькой и совсем открытой.

Все, что происходило затем, осталось в сознании, как сон. Но когда почти вплотную выставились из камышей фуражки с желтыми околышами, и матрос, схватив гранаты, кинулся в гущу белых, плечо к плечу с ним бежал Акылбек, тоже с гранатой, хотя и не знал, как надо «стрелять» из нее.

И случилось невероятное. Цепь белых дрогнула и побежала.

Акылбек затянулся в последний раз и притушил об воду остаток цигарки.

— Матрос отобрал у меня эту, как ее забыл… грамáту будто звать, — вспомнил он, — и давай кричать, почему я чекушку не выдернул. Не порвется, оказывается, грамата, если чекушку не выдернуть. А кто знал? После уж матрос кричал на меня за чекушку, когда за нами Кадыр прибежал. Не знал я про чекушку. Вот беда какая!

Он поднялся с корточек, оглядел бухту, поправил рывком чапан. На косе загасли уже все костры. Луна окунула свой краешек в далекую каспийскую волну и таяла в ней, как сахар.

— Пойдем, однако, Избаке. Спать надо.

Легенда

Долго не мог уснуть в ту ночь Избасар. Рядом, голова к голове, Акылбек. Он тоже не сомкнул еще глаз. Оба лежали, думали каждый о своем.

Еле слышно била о гальку притихшая после шторма волна. Акылбек глядел, как проклевывались сквозь мглу и снова исчезали в высоте звезды, а мысли его все возвращались к матросу. «Где он, живой ли?»

— Не спишь? — спросил он Избасара.

— Нет.

— Ленина мне красный матрос, о котором говорил тебе, дал. Василием матроса звать. Мы с Кадыром тогда три дня у красных прожили.

— Три?

— А знаешь, почему Василий не боялся белых?

— Нет.

— Ленин у него был. После Василий рассказал, что едва не застрелил меня, когда я испугался и в камыши бежать звал его.

— Ты бы не про камыш, про Ленина, — сон окончательно покинул Избасара.

— Я же говорил тебе, что Василий стрелял без шапки?

— Говорил.

— А в шапке у него («бескозыр» — шапка называется) была эта бумага, где лицо Ленина. Он смотрел на бумагу и не боялся.

— Он же стрелял. Когда смотреть было?

— Все равно смотрел, как ты не понимаешь, Избаке?

Трудно было расстаться Акылбеку с нарисованной уже позже в воображении картиной, и он сердито повел плечами. Когда успокоился, продолжил: — Потом меня учил про Ленина знать. Долго, все три дня учил. Я по-русски совсем плохо тогда понимал, а тут понял. Каждое слово Василия, как в сундук, в сердце складывал, чтобы не забыть. Мало ли! Какой батыр Ленин. А! — Акылбек приподнялся на локте. — У нас тоже батыры были. Много. Они хотели казахов от баев освободить. У других народов тоже. А силы у батыров мало было. У Ленина много. За Ленина казахи идут, башкиры, татары, русских сколько идет. Все, кто бедный, за Ленина, потому что Ленину, как брат, русский ли, узбек ли, казах. Он за всех. А на одного бая сколько бедняков приходится? Правильно я говорю?

— Правильно.

— Когда мы уходили от красных аскеров, Василий мне отдал лицо Ленина. Я его прячу, ловцам понемножку показываю, которых знаю.

— Смотри, дознается какой-нибудь беляк, пропадешь.

— Откуда узнает? Скоро мне еще Ленина дадут. Вот такого, — раскрыл Акылбек руки, — русский кузнец обещал.

— Кузнец? Откуда такой здесь?

— В Доссоре живет.

— Сюда зачем ездит?

— Значит надо, — усмехнулся Акылбек. — Он, как Василий, — и совсем тихо добавил: — большевик.

— Ты меня поведи скорее к нему.

— Тебя можно, — согласился Акылбек. — Ты же большевик, если оттуда пришел?

— Большевик.

— Мы с Байкуатом тоже. За Ленина мы. Ты не спишь, Байкуат? — позвал Акылбек в темноту.

— Не сплю. А он откуда родом?

— Кто?

— Ленин?

— Говорил Василий, в тюрьме он сидел, потом убежал. На чужую землю отправили, тоже ушел. Вот какой Ленин.

— Правда, сидел в тюрьме, много сидел, — подтвердил Избасар.

Байкуат вскинул над кошмой голову.

— Болтаете, как дети. Разве Ленина можно в тюрьму посадить? — и, помолчав немного, решительно ответил сам себе: — Нет, нельзя.

— Может, царь его схватил, раньше, пока не прогнали царя.

— Царь. Он никакого царя не боялся. Ничего вы оба про Ленина не знаете. Тут недалеко один старый человек живет. Все про Ленина знает. За сто верст к нему приезжают чабаны послушать, ловцы тоже приезжают. Он говорит, что Ленина, сына Ильи, зовут Владимир. Живет он в большой крепости, называется Кремил. Стены у Кремила такие, что две юрты в ряд станут, а высокие!.. — Тучи за такие стены хватаются. Никакой враг на кремильские стены не залезет. А врагов у Ленина ой-ой-ой! Много! Каждый богатый купец, бай, приказчик, староста, — враг Ленина. Он, у кого из них скот, у кого землю, рыбалку, у кого заводы всякие отнял и беднякам отдал. Только на нашем Каспии, поди, больше, чем двести врагов у Ленина живет. А еще десятников сосчитать, э-э, тогда тысяча наберется. Тогда по всей земле сколько? Это не я говорю, — счел нужным пояснить Байкуат. — А тот акын, который возле Ракуши живет. Он хорошо знает, как лезут на Кремил враги Ленина. Зубами от ярости камни на стенах грызут, а Ленин и не смотрит на них. Он с бедняками говорит. К нему люди со всех степей и аулов едут. От русских, от казахов, от англичанских даже. Все с обидами на свою собачью жизнь, на баев идут к нему. Придут, спрашивают, долго, нет осталось терпеть? Когда он их счастливыми сделает? Ленин послушает, улыбнется, и свет по комнате пойдет. Он опять походит быстро от стены до стены и скажет: «Счастье — это птица, в руки не залетит, поймать надо».

— Ты, друг, путаешь, — оборвал Байкуата Акылбек. — Так не старик, так русский Василий рассказывал.

— Он тоже, поди, от старика слышал, — нашелся Байкуат и недовольно поморщился, — сбил ты меня со слова, Акылеке. — Заложив за щеку насыбай и объявив, что вспомнил как дальше, продолжал:

— Поймать, говорит Ленин, надо птицу. Еще много разного объясняет он беднякам: откуда богачи появились, как их надо прогнать. Всех. Как без них жить. Богатых-то сколько? Тьфу. Совсем мало. А бедных, как песку на берегах моря. Вон сколько песку, — широким жестом повел вокруг Байкуат, — Ленин и говорит: сколько вас, видите? Соберитесь в кучу, в один отряд. И идите гнать баев. Люди слушают и делают, как говорит Ленин.

Байкуат умолк.

— А что же, так и не возьмут Кремил враги? — поддавшись очарованию услышанного, спросил уже знавший наизусть эту легенду Акылбек.

Байкуат как бы очнулся.

— Нет, враги, конечно, лезут и лезут. Когда им совсем мало останется лезть, тогда к Ленину подходят его большевики и говорят про врагов. Он послушает, опять улыбнется. Ты же знаешь, Бейсеке, — повернул голову к другу Байкуат, — как Ленин улыбается?

— Знаю. Вот так, — и Акылбек, прикрыв пустую глазницу, попытался собрать веко у здорового глаза в морщинки. Только этой его попытки улыбнуться, как улыбается Ленин, никто не увидел. Было темно.

А Байкуат, прервав рассказ продолжительным вздохом, заговорил снова:

— Ну, улыбнется он, значит, взмахнет рукой и сразу над Кремилом тучи, огонь и гром сильный. А по горам, степям кзыл-аскеры скачут. Пыль от аскерских коней до неба, земля от их копыт трясется. Вот сколько много аскеров. И начинают они врагов рубить. Только головы летят. Порубят, Ленину скажут. Он поднимается на стену, поглядит вот так кругом, — приложил Байкуат к глазам ладонь, — и вся земля перед ним. Все ему видно, где еще баи зверствуют, остались, не успели прогнать, где бедняки плачут. Посмотрит он, даже глаза закроет. Тяжело ему сделается, потом выпрямится да как крикнет: «Эй, аскеры мои верные, не бросайте тулпары, здесь врагов побили, теперь по всем степям скачите, где Кзыл-Орда, где Каспий, Кок-Су, где Сыр-Дарья. Быстрее скачите на помощь беднякам, на погибель всем баям». И голос Владимира, сына Ильи, Ленина, у него еще другая фамилия есть, забыл я ее, — вздохнул сожалеюще Байкуат, — как гром над землей. И скачут аскеры бедноту счастьем наделять. А Ленин опять беседует с народом, советы слушает, сам дает. Власть-то, которая за Ленина, поэтому и зовется советской властью. Вот как акын рассказывает, — закончил Байкуат. — Не знаю, может, прибавляет чего? — И, помолчав немного, добавил: — Нет, ничего не прибавляет. Аскеры красные скоро к нам доскачут.

Наступило молчание. Подбросив под голову ладони, смотрел на звезды Акылбек. Тихо, голова к голове, лежали Избасар и Кожгали.

Легкий ветерок сдувал сероватый пепел с углей в остывающем костре, и они слабо мерцали.

Текла ночь. К ее шорохам и всплескам прислушивался лежавший на корме рыбницы Ян Мазо.

В который уже раз вспоминал он почему-то сегодня свой разговор в астраханском кремле с Брагинским, и на его тонких губах закипала торжествующая усмешка.

Ловко удалось тогда ему обвести вокруг пальца одержимого красного. И тот сочувственно смотрел на его забинтованные руки да еще советовал не запускать, лечить. Если бы хоть на миг пришла ему мысль, что руки специально ошпарены слегка кипятком. Они ведь могли вызвать подозрение. Матрос с Балтики, в прошлом рыбак — и вдруг такие руки. А под марлей попробуй разгляди, какие они.

Покачивается на легкой волне лодка, трется днищем о гальку. «Хр, храпп, хр», — слышится через равные промежутки. Глядит в темный провал неба штабс-капитан Петр Спаре — опытный разведчик из ставки генерала Деникина. «Ишь, чего большевички захотели. Нефть им понадобилась! Десант решили послать. Ну, ну!».

Течет ночь. Спаре думает, что скоро в его руках окажутся все нити от большевистского подполья в Гурьеве, Ракуши, Доссоре и тогда можно будет захлопнуть мышеловку.

«Нефть! Утопить бы их в ней, всех до одного, как утопил того раненого матроса и документы которого взял себе. Всех. — Капитан сжимает кулаки. — И своих дорогих соплеменников, латышей, продавшихся Ленину, тоже раздавить бы, как блох, отплатить им за унижение, за страхи, которые пришлось испытать, за то, что из одного казана приходится есть с этой грязной Киргизией, за отобранные отцовские рыбокоптильни, магазины, за самого отца, погибшего в чека».

Покачивается еле заметно лодка, поскрипывает чуть слышно.

Человек пришел

Человек пришел, когда лодка, ткнувшись в прибрежный песок на косе, еще покачивалась и гнала от себя волну.

Небольшого роста, медлительный, с рябым добродушным лицом, на котором заметнее всего детской чистоты глаза, он держал в руках обструганную доску и улыбался.

— Это кто же грамотей такой у вас? Всю лодку испакостил. Я природный маляр, Шаповалов Леонтий Тихонович. Меня тут каждый знает. Может, подправить цифирину? Сделаю разлюли-малина.

— Если разлюли-малина, тогда переделывай, подправляй, — вглядываясь в обветренное лицо человека, сказал Избасар.

— И банку кормовую заодно сменю вам, подгнила она у вас, — хитро подмигнул Шаповалов, примерил принесенную доску, обрезал ее с одного края вынутой из-за голенища пилкой, вложил в гнезда вместо вынутой доски, провел по банке рукой и сказал, перейдя почти на шепот:

— Ну, ребятушки, берегите досточку, как глаз, к примеру. Много, в случае чего, она жизней сохранит. Ох, много. Вот тут, — притянул к себе за рукав Избасара, — по табачному крайнему сучку, скажешь Миронычу, чтобы ее надвое развалили. Все у ней там внутри. Понял?

— Понял, Шапал. Не бойся.

— Все будет, как надо, — приподнялся на локтях Мазо и поманил пальцем Шаповалова. — Табачок какой куришь, братишка?

— Некурящий, — подошел к Яну Шаповалов.

— A-а, бывает, которые не курят.

Шагнул ближе и Избасар.

— Про нефть просили тебя узнать, — тихо сказал он и, отыскав в куче сетей берестяной поплавок, вынул из него сперва затычку, затем бумажку. — Тебе Киров велел показать.

Шаповалов стал читать, а когда прочел, с его лица долго не могло исчезнуть радостное волнение, и лицо как бы светилось каждой рябинкой.

— Что надо, согласно этой депеше узнать?

— Сколько добывают и сколько в запасе нефти в Доссоре, Макате, Гурьеве, как ее караулят.

— Ясно. А насчет Ракуши как?

Избасар на мгновение замялся.

— Про Ракуши не надо совсем, — пересилив себя, сказал он твердо.

— Сделаем. Через три дня об эту пору будьте здесь, — Шаповалов улыбнулся все той же преображающей лицо улыбкой. — Приду носовую банку сменять.

Он четвертями измерил длину скамьи на носу лодки, подал всем поочередно твердую большую руку и, не торопясь, пошел по косе.

Избасар смотрел ему вслед, повторяя мысленно: «Разлюли, разлюли-малина». От этих неожиданных своим непривычным сочетанием, очень сочных на слух слов и от тона, каким произнес их спокойный с виду, рябой коренастый человек, на сердце вдруг сделалось очень легко, будто прибавилось сил одолеть все самое страшное, что может встретиться впереди. А рябой человек, принесший с собой эту уверенность, уже шагал размашистой походкой по косе, слегка раскачивая плечи.

«Разлюли-малина!» — Избасар перевел взгляд на полоску воды чем дальше, тем шире растекавшуюся за береговым мысом, и увидел, как бегут в ее голубизне, опрокинувшись навзничь, светлые облачка. Полоска ширилась и переходила в море. В его голубизне тоже плыли облака. И море меняло цвет. Оно уже зеленое, очень похожее на безбрежную степь. Избасар родился в такой вот мягкой своей бархатистой зеленью степи. И стоило ему только подумать о ней, как сердце властно сжималось от воспоминаний. И уже некуда было уйти — и от сладких ввинчивающихся в синеву вечера затейливых дымков над юртами, и от запахов парного молока, от зовущей в неизведанные дали звонкой домбры. Уже щекотал горло освежающий кумыс.

А дали, куда настойчиво звала домбра, казались заполнены только степью, ржанием стригунков да побрехиванием псов, охранявших отары. Это уже после узнал, что не всюду одна только степь, что есть на земле и огромные города, в шуме которых смогут, как в глубоком колодце, потонуть и степное ржание табунов, и вой тысячи волков. И очень много людей живет в таких городах. В той же Астрахани… А среди них Киров. Сергей Миронович Киров, посланный охранять калмыцкие и казахские степи от атамана Деники самим Лениным. И мысли уже перекинулись на невысокого, коренастого человека с открытой шеей, прихваченной накрепко загаром. Вот он поднимается из-за стола и идет навстречу.

— Проходите, товарищи! Снимайте шинели, разговор у нас с вами будет длинный, как степная дорога…

Или это сейчас кажется, будто Киров упомянул про степную дорогу, или сказал на самом деле?

Плывут по небу над седым Каспием ажурные облака и по морю плывут точь-в-точь такие же, очень далекие и стремительные.

У лодки появился Байкуат.

— Амансызба. Сегодня как ловили? — спросил он.

— Хорошо ловили.

— Мы тоже хорошо. Чего делать будете?

— Сети надо сушить, уху варить будем.

— Ладно, варите, Байсеке сказал, чтобы ты не уходил, ждал его. Слышишь?

— Слышу.

После, когда сварили и съели уху, Избасар велел Кожгали сходить к ловцам.

— Узнай, может, скажут, куда «Ардаган» солдат повез? Тихо узнавай, невзначай будто.

— Чего Кожгали маленький или глупый, — даже обиделся над такой опекой Джаркимбаев. И он что-то долго и недовольно бормотал, вылезая из лодки.

Темнело. Избасар достал из-под настила наган, проверил и сунул под рубаху за ремень.

Только он это сделал, над бортом выросла фигура Акылбека.

— Пошли, Избаке, — объявил он, — кузнец ждет.

И они побрели через тальник по липкой, нагревшейся за день воде. Брели долго, пока на песчаном бугре не остановились.

— Здесь, — шепнул Акылбек. — Здесь жди, — пояснил он и ушел.

На пригорке, окруженном камышом, душно, воздух сырой, тяжелый. Где-то журчит вода и стонет цапля. Зашуршал песок, из-за камышовой прогалины вынырнул Акылбек.

— Идем, — бросил он односложно.

Миновали еще один бугор побольше и уткнулись в сарай. Акылбек отодвинул висевшую на одной петле дверь. Избасар шагнул через сваленные у входа сломанные весла внутрь помещения и увидел горевший фонарь. Возле, на деревянных обрубках, двое: небольшого роста, худой, наголо обритый казах в пиджаке и заправленных в сапоги пестрых брюках. Рядом круглолицый русский с рыжеватыми вислыми усами.

Он поднялся первым.

— Петр Дорохов, я и буду кузнец.

— Избасар меня зовут.

— Вот и познакомились. А это Гайнулла.

— Садись, Избаке, рассказывай. По-казахски говори, Петра по-казахски здорово понимает, — сказал Гайнулла и повернулся к Акылбеку. — Ты, Бейсеке, постой там, погляди хорошенько, сам знаешь!

Акылбек неохотно вышел из сарая.

Избасар молчал. Его вдруг охватило беспокойство. Кузнец, видимо, понял это и спросил:

— Бейсенгали доверяешь?

— Бейсенгали? «Э, да это же Акылбек». Конечно доверяю, побратим мой.

— А в нас сомневаешься?

— Почему на слово должен верить?

— Мы бы тоже не поверили, не Бейсенгали если бы. Вот только зачем ты старого ишака Омартая на спине таскаешь, а? — и кузнец засмеялся не осуждающе, а весело, с хитринкой.

«Неужели про Омартая знает?» — подумал Избасар, вспомнив, что Омартай уже два раза побывал зачем-то в Ракуши.

— Омартай свой, — сказал он.

Кузнец ждал. Ведь Избасар первым напросился на встречу с ним.

— Мы, когда шли сюда, за Джамбайской бухтой немного постреляли. Лодка с мотором за нами бежала. Гранату в нее бросили и удрали. Еще белого казака немного стукнул я. Наверно, он помер. Может, ищут нас, не слыхали?

Дорохов и Гайнулла переглянулись.

Слух, что произошло за Джамбаем, до них дошел.

— Нет, вас не ищут. Белые считают, будто вы на Астрахань ушли. Так это вы значит, ваша работа? — кузнец с явным уважением поглядел на Избасара.

— Еще муки нам надо. Омартай на косе сказал, будто Аблай ему велел муки купить. Мешков десять надо, а то незнакомая рыбница зачем пришла? Почему стоит? Вдруг проверка придет?

— А долго простоите?

— Три дня или больше.

— Деньги на муку есть?

— Есть, хватит, денег дали.

— Какие деньги?

— Вот такие, — Избасар вынул из кармана ассигнацию.

Осмотрев ее, кузнец сказал:

— Будет мука. Завтра к обеду доставим.

— Еще надо за рыбницей покараулить. Сами не сумеем, не знаем, какой народ мимо ходить будет. Вы знаете, пускай ваши люди караулят на косе, чтобы нас не застали врасплох. Как думаете?

Кузнец в знак одобрения прикрыл глаза.

— Сделаем.

— Люди найдутся, последят, — подтвердил и Гайнулла.

Потом рассказывал Дорохов, а Избасар Джанименов запоминал все, что они ему сообщали: и о том, как командование белой армии через Ракуши поддерживает связь с Баку, как охраняется побережье в сторону Астрахани мелкими постами, расположенными в рыбацких поселках, как пополняют белые свои поредевшие части, мобилизуя молодежь и даже стариков из местного населения, как ловцы и чабаны поголовно дезертируют из армии, о настроении народа рассказывали Избасару Гайнулла с Дороховым и о многом другом.

Все отчетливее вставала перед Джанименовым картина жизни в деникинском тылу. Цепкой, не знающей устали памятью человека степи он запоминал все мельчайшие факты, которые узнавал только что.

Было уже далеко за полночь, когда неведомо как угадывающий дорогу среди камышей Акылбек вывел Избасара к косе.

— Теперь дойдешь, Избаке?

— Теперь дойду.

И они расстались. Впереди виднелся силуэт лодки. Там было тихо.

Удар в спину

Когда Избасар и Кожгали ушли, Мазо попросил пить. Ахтан подал ему фляжку с водой и сказал:

— Давай, Ян, вставай. Омартай говорит, тебе давно пора на ногах ходить.

— Завтра подымусь, — ответил Мазо. — Надо, поди, в обратный путь собираться? — и бросил незаметный взгляд на кормовую банку, возле которой лежал теперь.

— Кто знает, — задумчиво произнес Ахтан.

Так переговариваясь, временами прислушиваясь к тому, что делается на косе, коротали они вдвоем этот вечер. Все тише становилось вокруг, все чернее ночь, гасли костры, потом взошла луна.

— Я посплю, Яна, толкнешь, когда надо.

— Спи, спи, толкну.

А через час Мазо поднялся. Он постоял, наклонился над Ахтаном и вытянул из-за пояса нож. Ахтан спал на левом боку, утонув в углублении между связками сетей.

«Не подохнет сразу… здоровенный бугай, закричит еще, — подумал Мазо, примериваясь и не решаясь ударить. — Не свалишь сразу, так может еще подмять».

Он все еще чувствовал слабость во всем теле. От долгого лежания у него слегка кружилась голова.

Постояв так, он осторожно перешагнул через Ахтана и, не спуская с него глаз, вынул из гнезда кормовую доску, зажал под мышкой, неслышно перебрался на нос лодки, сунул попутно в карман белеющий берестяной поплавок и мягко спрыгнул на песок. Лодка едва заметно качнулась, плеснув забортной водой. Мазо двинулся осторожно вдоль косы.

В это время Ахтан открыл глаза.

«Ветер, что ли? Море заговорило», — подумал он и позвал:

— Яна, спишь?

Ответа не было. Ахтан повернул голову. «Спит». И посмотрел на звезды. «Половина ночи прошла», — определил он и забеспокоился: «Избасар с Кожгали не вернулись». — Ахтан протянул руку за насыбаем — помнил хорошо, что положил шакшу на кормовую банку. Рука повисла в воздухе. Доски не было.

— Ян! Беда, Ян! — вскочил Ахтан и увидел, что Мазо нет.

«Куда он делся? Кто забрал доску? Может, он и взял?» И Ахтана будто ударили по голове обухом. Как-то совсем иначе встало перед ним многое в поведении Мазо. И мокрые губы, когда все умирали от жажды, и убегающий в сторону взгляд за припухлыми веками, и непонятный его бред. Чужим и зловещим показался вдруг латыш.

«Но что теперь делать? Куда бежать? Кого звать на помощь?» — Ноги у Ахтана похолодели, он бросился к корме и тут увидел смутно удаляющуюся по косе фигуру. Она была уже далеко.

«Да это же Ян! Доску тащит!»

И все прояснилось моментально. Враг, подлый враг Ян Мазо. Выждал, ударил в самое сердце… Только бы успеть теперь, только бы успеть!

Одним прыжком соскочил из лодки на песок Ахтан и подумал: «Хорошо, что с этой стороны соскочил, не увидит Мазо». Он пригнулся и, прикрываясь лодкой, забрел в воду и тихо без всплеска поплыл к началу косы. Встретил Мазо уже на берегу у обрыва, возле одинокой большой джиды, единственного уцелевшего дерева по всей бухте. Шагнул мокрый, отделившись от изломанного корявого ствола.

— Стой, собака!

Мазо отпрыгнул, сверкнул нож. В плечо Ахтану ударил огонь, обжег, отшвырнул руку, и она обвисла, как плеть, обессилевшая, чужая. Снова взмах.

— На тебе…

Но еще быстрее удар ногой в живот, под самый пах, и Мазо будто захлебнулся, ойкнул и, скорчившись, ткнулся боком в песок.

А по берегу уже цокают копыта, звякают стремена. Два всадника двигаются неторопливо к джиде. Поскрипывают портупеи. Это ночной дозор.

Из последних сил Ахтан вдавил голову Мазо в песок, зажал ему здоровой рукой рот и лег рядом.

Казачий разъезд прорысил дальше, пахнуло конским потом. Еще хватило сил порвать рукав, сделать из него кляп и сунуть в рот Мазо, перевернуть его самого и связать ему за спиной руки брючным ремнем. А перед глазами уже плавали оранжевые круги, двоился лунный диск, накатывалась вместе со звоном в ушах противная слабость. «Скорее надо, — торопил себя Ахтан. — Если Избасар с Кожгали не вернулись, надо искать на косе Байкуата, ему сказать».

Он с трудом оттащил Мазо под джиду, надломил нижние ее ветки, одну из них, самую гибкую, срезал, связал ею Мазо ноги и поплыл назад на косу, плыл напрямик. В воде стало легче. А вначале испугался, думал, что не сможет держаться, потонет. На косу Ахтан уже не вышел, а выполз и увидел невдалеке лодку. На ногах добежал бы до нее мигом. Только бежать он не мог, ползти тоже. Встал на колени и в нескольких шагах от себя увидел Избасара. Тот с кем-то прощался… «Это же Бейсенгали с ним… Уходит Бейсенгали».

— Избаке, беда, Избаке! — крикнул изо всей мочи Ахтан, но Избасар почему-то не услышал.

Только когда опять, еще сильнее позвал его, Избасар услышал, подбежал, подхватил на руки и, видимо, сразу все понял, стал торопливо ощупывать, осматривать.

— Кто тебя, Ахтан? Кто? Куда тебя?

— Сюда, — показал на руку Ахтан.

— А Ян где? Живой?

— Собака Ян, доску украл. Вот она, отнял. Его, змею, на берегу у джиды оставил. Скорее, развяжется, уйдет, беда будет!

— У джиды? — это спрашивает уже не Избасар, а Бейсенгали. Он тоже здесь, оказывается.

— Скорее, уйдет!

— Не уйдет, — это тоже голос не Избасара.

Бейсенгали, как и Ахтан перед этим, не побежал в обход по косе, а прыгнул в воду и поплыл к берегу через заливчик, отделяющий отмель от джиды.

Избасар поднял Ахтана на руки и понес к лодке, но передумал — мало ли! — и повернул в другую сторону, туда, где должны были находиться Акылбек и Байкуат. Доску он зарыл в песок, заприметив место по береговой излучинке.

Байкуат спал. Избасар разбудил его, и они вдвоем осторожно промыли и перевязали рану Ахтана.

— Ой-бой, в сердце хотел ударить! — воскликнул Байкуат.

— А может, попал? — испуганно посмотрел на него Избасар.

— Как попал, если живой?

— Омартая нет, он бы сразу увидел. Кожгали тоже, как даригер, все понимает в ранах, — схватился в отчаянии за голову Избасар. — Нет их никого.

— Ничего, может, еще все ладно будет, — потрогал Байкуат за плечо Избасара, прислушался и добавил уверенно: — Бейсеке белую сволочь тащит, слышишь?

Акылбек, ни с кем не сговариваясь, притащил Мазо не к лодке Избасара, а сюда. И бросив, как куль, на песок, сказал:

— Не ушел, собака. Ахтан его крепко спутал.

Расплата

Омартай вернулся утром, когда на косе было полно ловцов.

— Эй, Избасар, Ахтан, эй, Кожгали, — орал он на всю бухту. — Хозяин не спит давно, а вы в снах утонули. Вы что хотите, чтоб я ноги переломал на этой проклятой аллахом гальке?

Пришлось Избасару брести на берег и снова тащить на себе Омартай. И снова на их пути оказался Акылбек. Он почему-то обосновался на береговой отмели, напротив рыбницы (нашел тоже место) и чинил сети.

— Все ездит старый ишак на молодом ишаке, — громко сказал он, прищурив единственный свой глаз. Но вчерашней злобы в его голосе не было уже.

— Э, большая прореха всегда над малой смеется, — прищурил оба глаза Омартай.

— Откуда такой длинноязыкий взялся? — подступили к Акылбеку те из ловцов, которые в прошлый раз не видели Омартай.

— Из Забуруна. Компаньон Аблая, приказчик, купец богатый, сказывают, но жадный, хуже волка.

— Он, вроде, бывал здесь ране.

— Мукой, будто, промышляет.

— Видал я его тут.

А Омартай, восседая на спине Избасара, наговаривал ему тем временем:

— Вчера испугался. Мотор с солдатами в море пошел. Думал — за вами. Теперь про Ракуши слушай! Туда, Избаке, без пропуска нельзя. Староста и охранный есаул Василь Степаныч, холера чтоб ему, знает меня немного — он пропуска пишет, забрать в кутузку хотел. Я тогда давай кричать. В прошлый, кричу, раз муку покупал? Тогда пропуск дал, почему сейчас не пишешь? Кто за меня муку покупать будет? Аблаю муку надо. А есаул не отступает, документы требует. Почему, орет, шляешься без бумажки, когда военное время. Я ему тоже кричу: Аблай по-казахски писать не умеет, по-русски не умеет, какой документ даст? Поедем, кричу, в Забурун, там Аблая каждый пес знает, там скажут, как Аблай Денике хорошо служит: мясо, кожу продает. Ты, спрашиваю есаула, бесбармак, кушал? Есаул второпях, видно, говорит: «Вчера кушал, а че?» Аблая, кричу ему, был барашек! Тогда есаул обозвал меня старым ишаком, еще какое-то русское слово сказал, забыл я его и выгнал. Может, не выгнал, посадил бы в кутузку, да к нему пришел Жумагали. Староста он. Про муку узнал, у него мука есть, обрадовался. Продать хочет муку. Как без пропуска пойдешь, Избаке, в Ракуши?

— Пойду, ата, надо.

— Схватят. Может, поедешь муку грузить?

— Правильно! Спасибо, ата, хорошо придумал, — обрадовался Избасар.

— Омартай плохо не думает, — важно тронул бородку старик и добавил: — Я тут у верного человека водку достал, коньяк зовется, он у англичанки водку на волчьи шкуры сменял, — и показал на кошелку, которую держал в руках. — Шесть бутылок достал, — и вздохнул, — много денег отдал. Вернусь в Забурун, Иван меня ругать будет за деньги.

— А зачем водка?

— Староста Жумагали приедет магарыч пить, муку продавать.

— А если он на лодку заглянет?

— Э, — махнул рукой старик. — Если с оглядкой есть, баран останется целым. Мы скажем, Ян подрался немного из-за девки. А то уберем его сейчас в другое место. Как, хорошо будет!

— Ян? — Избасар опустил Омартай на косу и, делая вид, что расправляет ему халат, сказал: — Нету собаки Яна, — и коротко сообщил о случившемся.

— Ой-бой, — присел от неожиданности Омартай и даже глаза прикрыл. — Ой-бой, от какой беды нас избавил аллах, — зашептал он и схватил за рукав Избасара. — Я тебе о чем говорил, когда он за царя пел?

Избасар смущенно кашлянул.

— Ахтана, говоришь, ударил?

— Ахтана. На лодке лежит.

Омартай торопливой рысцой засеменил к краю косы.

Позже к нему явились перекупщики рыбы, и он долго торговался с ними за каждую копейку, вскидывал кверху руки, призывал в свидетели небо, что никто здесь никогда такой рыбы не ловил, даже в глаза не видел. Ее могли поймать только такие ловцы, как Избасар, и совал барышникам лещей.

К рыбнице стягивался народ. Люди с интересом слушали, как изощрялся изворотливый старик, и им даже хотелось, чтобы он одолел в споре перекупщиков.

— Уй, назад в море рыбу выброшу, не отдам такую добычу даром, — кричал на всю бухту Омартай.

— Бросай, себе же убыток сделаешь, — гудел в ответ заросший щетиной приземистый перекупщик, не то татарин, не то цыган.

— Хватай ножик, руби старика. У тебя дети есть? — не сдавался Омартай и вдруг объявил, что продавать рыбу раздумал, повезет ее в Гурьев. Дождется, когда вернутся с лова остальные рыбаки, спарится с ними и повезет.

Перекупщик почесал затылок, недовольно поглядел по сторонам и назвал новую цену.

— Давай руку, задаток давай, — потребовал Омартай.

В это время на берегу остановились две конных подводы.

— Эгей, который тут Муртак будет? — заорал на всю косу белобрысый возчик с передней подводы, сдернул с головы вылинявший мятый казачий с околышем картуз и стал крутить им в воздухе, чтобы привлечь к себе внимание. — Эй, кто Муртак?

— Сам Муртак, козел бесхвостый, — обиделся Омартай, — правильно кричи, Омартай надо кричать. Я буду Омартай.

— Муртай, так Муртай, муку я тебе привез, — и махнул кнутом на подводы. — Десять мешков сеянки. Получай!

Омартай от удивления не мог найти карман, чтобы положить взятый от перекупщика задаток за рыбу. Он шарил брючный карман поверх халата и таращил глаза. «Ведь от ракушинской пристани до этой косы не меньше сорока верст. Их порожняком проскакать ночи мало. А тут!.. О муке же разговор с Жумагали он вел вчера перед вечером». С каждой минутой Омартай все больше удивлялся. Сунув наконец в карман деньги, он принялся терзать бородку.

«Разве эти кони на тулпаров похожи, — разглядывал подводы старик. — Клячи, а не кони».

— Ты когда из Ракуш вышел?

— Чего?

— Это ата, другая мука, — спохватился Избасар.

— Откуда другая?

— Купил. Не знал, как у вас — выйдет или нет.

Омартай бросил щипать бородку и принялся ощупывать кадык.

— У Омартай не выйдет? Это ты решил так? — но сразу успокоился и, сложив рупором ладони, заорал:

— Ладно, сейчас!

— Ты посудину-то передвинь, передвинь подале. Вон туды! Там мелко, сподручнее будет, мешки таскать легче, — надрывался через весь залив возчик.

— Тут перетаскают, — небрежно ответил Омартай. Он опять вошел в роль богатея и важно сложил на тощем животе руки. С мукой повозились долго. Потом Омартай ушел по делам, вернулся он перед сумерками.

— Уха готова, ата, садитесь уху есть, — выставил Акбала чистое кисе отцу.

— Ахтан как?

— Говорит, хорошо.

— Я думаю, неправду он говорит. Далеко нож зашел.

Омартай прошел на лодку, осмотрел больного, сменил перевязку, смазав рану травяным отваром, и вернулся на косу задумчивый и даже встревоженный.

— Угощай, сынок, — вздохнул он, протягивая Акбале чашку.

Сумерки густели. Они плясали на рыжем песке по всей косе, у каждого ловецкого костра. За ними вставали черные стены, прятавшие лодки и море. Где эти стены кончались, было неизвестно, во всяком случае очень далеко. Они были полны людских голосов, плеска воды и еще полны, звездами. Звезды были даже дальше, чем стены.

Умаявшись за день, Омартай ушел поспать. У костра остались Избасар, Акбала и Кожгали. Потрескивало пламя, вились по котелку, в котором закипала очередная порция чайку, смоляные черные ручейки. Это сажа. Белый столбик горьковатого кизячного дыма торопливо бежал ввысь.

Избасар, обхватив колени, смотрел то в огонь, то на сидевшего напротив Кожгали. Ему казалось, будто перед ним совершенно другой Джаркимбаев, не тот, с которым неделю назад он шагал по Астрахани в кремль. У этого очень уж обветренное лицо с резко обозначившимися скулами. А главное, какое-то особое выражение глаз. Тот прежний Кожгали был мягче, улыбчивее.

Если бы вот так же Избасар мог окинуть взглядом самого себя.

Он сидел, уставившись в пламя костра, перебирал в мыслях день за днем, всю неделю, начиная с сумерек, когда за кормой реюшки растаяли астраханские причалы, и не догадывался, что уже совершенно иначе подходит ко всему, с чем сталкивается сейчас. Так бывает, если человек взберется на высокую гору и увидит оттуда, что до этого увидеть никак не мог.

И чем дальше разглядывал Избасар пламя костра, тем отчетливее представлял себе разговор, который у него состоится в Астрахани с политруком роты. Если, конечно, все кончится благополучно и он вернется туда невредимым из этой поездки. И если к тому времени уцелеет и политрук. Кто знает — очень уж горячий политрук. Ему обязательно надо быть первым в любой стычке с беляками.

А тогда уж, конечно, политрук оглядит его, Избасара, с головы до пят, утянет за рукав куда-нибудь в сторону и забросает вопросами. (Только один он, и никто другой, умеет задавать их пачками, сразу по несколько вопросов). А потом сожмет за плечи и скажет, зажмурясь, будто соберется в ледяную воду прыгнуть:

— Ух, Избасар, и здорово ты в смысле классового самосознания шагнул вперед. Просто удивительно даже, как шагнул, — и еще сильнее сожмет за плечи и наделит теплом близоруких глаз, упрятанных за стеклами щербатых очков.

Вот тогда-то и сообщит Избасар политруку о заветной своей мечте: про Дамеш, о том, что встретился с ней в Ракуши (не мог не встретиться) и договорился обо всем. Дамеш обещала пробраться в Астрахань и ждать. Когда война закончится, они уже не расстанутся больше. И у них обязательно родится сын. Будут и дочери, но первый только мальчик. Назовут они его с Дамеш сразу двумя именами — казахским по отцу и русским. Русское имя у сына будет Мирон — Мироныч, как у Кирова. Может, когда сын станет взрослым, то научится все понимать и делать, как делает сейчас Мироныч. И будет таким сердечным и умным большевиком, как он.

Мечты захватили Избасара врасплох, он забыл про костер, и тот начал гаснуть. Тогда Избасар скупыми движениями время от времени стал подбрасывать в него камыш и уже не мог без беспокойства думать о старосте из Ракуши Жумагали: «Вдруг не захочет продавать муку, не приедет». Мысли его прервал конский топот. Зашуршала галька.

Из темноты выдвинулся всадник. Он осадил коня и перевесился с седла, гибкий, затянутый ремнями. Позади еще один конник.

— Кто сидит тут?

— Мы тут сидим, — поднялся на ноги Избасар.

— Кто вы?

— Ловцы.

— Вот бестолочь! Вижу, что не купцы, чьи ловцы, дурья башка?!

— Бая Омартая из Забуруна.

— Точка в точку, значит, попали! Ну-ка, подержи коней.

— Ой-бой! Василь Степановыч, ой-бой! Жумаке? — закричал обрадованно с лодки Омартай. — Ой-бой, каких дорогих гостей к моему костру послал милостивый аллах, — он торопливо сбежал по доске на косу, пожал приехавшим руки, подержал стремена и повернулся к Избасару: — Кошму сюда, мешок мой тащите. Ты, Избаке, убирай свою похлебку вонючую. Другую будем варить. Рыбу тащите, сыр, баранину. Давай, Избаке, сюда конвяк. Не видишь, сам есаул приехал.

Гости насторожились. Они оба уже были под изрядным хмельком. Особенно тот, кого Омартай назвал есаулом, хотя на нем были погоны поручика.

Высокий, худой, с белесыми ресницами и ленивыми светлыми глазами, он удивительно напоминал собой поджарую аульную собаку. Это сходство дополняли тонкие, почти без икр ноги, обтянутые блестящими голенищами, сутулая тощая спина с острыми лопатками и непомерно длинное лицо, с криво посаженным носом.

Сын местного прасола Саидки Ильиных, выгнанный из приходского училища за неистребимую страсть к карточной игре, в которую вовлек даже псаломщика, он так и остался недоучкой. Но, благодаря изворотливому и честолюбивому отцу, все же выбился в офицеры.

Равнодушно наблюдал Ильиных, как легло на кошму широкое чистое полотенце, появилось большое деревянное блюдо с осетриной, ляжка холодной баранины, несколько банок консервов, головка сыру, баурсаки.

— Подушку, Избаке, тащи есаулу. Жумаке, подушку тащи, — распоряжался Омартай.

Жумагали следил внимательно за тем, что ставится на кошму, и не переставал облизывать губы. Когда появился коньяк, поручик даже крякнул, вынул платок, протер глаза и, схватив одну из бутылок, показал Жумагали.

— Шустовский коньяк, натуральный, высшей марки, с колоколом, господи боже мой! У таких варваров такой напиток, непостижимо, что делается на свете.

Омартай принялся раскупоривать коньяк.

— Не сметь! — прикрикнул на него Ильиных. — Ты представляешь, невежда, что это за вино и как положено его открывать?

— Пробку вытащить надо. Люди говорят, хороший конвяк. Я не знаю, не пью, не велит аллах, а вода, которая течет мимо порога, цены не имеет, — ответил Омартай, в глазах у него мелькнула затаенная усмешка.

— Ты только полюбуйся, Жумагали, на этого хвилозофа! — повел недовольно шеей Ильиных, но сразу помягчел, увидев еще три такие же бутылки. Их выставлял на кошму Кожгали.

После нескольких пиалушек поручик, прежде чем налить коньяк, стал поднимать над головой бутылку. Он, прищурясь, разглядывал каждый раз этикетку, вздыхал и целовал нарисованный на этикетке колокол. Постепенно он становился разговорчивее. Даже всплакнул почему-то, поманил к себе Омартай, облобызал его и заявил:

— Не люблю я вас чертей-азиатов. Ох, не люблю, а вот приветить вы человека умеете, м-молодцы.

Омартай слегка отстранился от поручика.

— В степи живем, может, не знаем, как надо?

— Ну-ну, не прибедняйся, — похлопал его по плечу Ильиных. — И, сильно качнувшись, спросил: — А ты знаешь, старый ишак, когда я в последний раз пил шустовский коньяк? При каких обстоятельствах? На что надеялся, когда пил?.. Ни ч-черта ты, образина некрещеная, не знаешь. Всю жизнь один айран или водку глотал, как мой родной папаша.

Омартай виновато разводил в стороны руки.

Поручик попытался встать, ничего из этого у него не получилось. Он секунду бессмысленно пялил глаза в темноту, потом все же разглядел Омартая и решительно предложил ему:

— Оружие надо? Купишь?

— Ой-бой! Зачем? — отшатнулся старик.

— Как зачем? — удивился в свою очередь поручик. — Сотню винтовок и пять новых «максимов» продадим.

— Аблай, компаньон мой, сказал, муку надо покупать, про винтовки не говорил.

— Значит, не возьмешь? — таращил на старика вконец осоловелые глаза офицер. — Ты представляешь, рожа немаканая, что такое пять «максимов», какую они могут мясорубку устроить?

— Не говорил Аблай, — тянул свое Омартай.

— Тогда ты не друг мне, вот что, — заявил Ильиных, потянулся за пиалушкой и помрачнел. — Это как называется?

— Конвяк зовется, — не понял Омартай.

— Из чего пью?

— Кисе.

— Сам кисе, чалма старая, обыкновенная чашка, лоханка по-русски. И ты меня шустовский коньяк из чашки заставляешь лакать? Да за такое оскорбление офицера тебя, торгаш грошовый, выпороть мало. Почему рюмок к столу не подал?

— Была рюмка, сломал, недавно сломал. На рыбницу шкап не возьмешь.

— А коньяк где взял?

— Гурьев ходил базар, купил на рыбу.

— Врешь!

Позади поручика, шарившего по карманам, выросли фигуры Избасара и Кожгали. За ними неизвестно откуда появились Байкуат с Акылбеком.

Но Ильиных, не найдя, что искал, осушил еще одну пиалку, огляделся, решительно выдернул из-под головы спящего рядом Жумагали подушку, пристроил себе ее и вскоре сладко со многими переливами похрапывал.

Омартай велел Ахтану расседлать коней, перегнать на берег, где росла трава, стреножить и пустить пастись.

— А как же, ата, с пропуском в Ракуши? — обеспокоенно спросил Омартая Избасар.

— Какой пропуск? Видишь! — показал старик на спящих. — Утром сделаем пропуск, а сейчас спать будем.

Но спать Избасару не пришлось. Его позвал Акылбек и опять повел через камыши к рыбацкому сараю. Там их ждали Дорохов, Гайнулла, еще двое пожилых незнакомых Джанименову казахов и русский паренек с таким веснущатым лицом, будто бросили в него с близкого расстояния ржаными золотистыми отрубями и они, не успев разлететься, осели у него на носу и щеках.

В сторонке, возле стены, стоял со связанными руками Мазо. Он, казалось, усох за сутки и стал ниже на полголовы. Губы у него мелко дрожали.

Кивнув Джанименову и Акылбеку, указав им на свободные чурбаки, Дорохов повернул голову к пареньку.

— Расскажи еще раз, Тимоша, про эту падаль, пусть новые товарищи послушают. Говори все, считай, что перед революционным судом рабочего класса выступаешь.

Тимоха глотнул воздуха, рванул ворот так, что с него осыпались пуговицы, и шагнул чуть ближе к Мазо.

— Я его, — начал он торопливо, — в момент признал. Как Бейсеке его на песок скинул, я увидел его и враз… Он, подлюга. У меня будто кто все жилы подрезал. Через тыщу лет я его признаю, кровососа, — паренек, вздрогнул, замолчал, успокоился и заговорил медленнее: — Пахомовка наше село зовется. Он туда приехал, а там, выходит, кулаки только его и ждали. На ем были погоны и револьверт сбоку. Ну, а после, когда ночь подступила, он с кулаками по домам зачал ходить, в которых сельсоветские и какие в ячейке состояли. Всех их позабирали. Братуху моего схватили. Он секретарем ячейки, ну, служил, аль как? — замялся паренек. — Назначенный был, словом, туда, как партейный. Этот зверюга его каленой проволокой пытал. А после зарубил саблей. «Это, говорит, вам, станишники, на зачин». Ну и зачали. Баб-рыбачек, которые сами партейные или мужики, у которых братья ли за комбеды шли, тоже изничтожили. Вывели на берег Волги и рубили. Кого живыми в прорубях топили. А он стоит, гад ползучий, курит, значится, да на бумаге кресты ставит против тех, кого кулаки кончают.

Мазо дрожал все больше.

— Может, скажешь-таки свою фамилию? — спросил его, видимо, не впервые кузнец.

Мазо опустил голову, ноги у него подогнулись. Подпирая стену спиной, он медленно сполз вниз и сел на земляной пол. Понял: «Не умолить, не уйти от расплаты».

— Ну что же, — поднялся с места Дорохов и двинул слегка сильными плечами. — Кто, товарищи, за смерть лютому вражине революции и всему пролетарскому делу, этой вот гниде без имени и фамилии. Голосуют все присутствующие, — и первым вскинул руку. Вслед остальные.

Тимоха поднял сразу обе руки.

— Одной хватит, — осторожно шепнул ему Дорохов.

— Нет, — решительно и зло взглянул на него паренек, — этой сам, а энтой брательник мой, Андрей Таранов, порубанный за советскую власть, голосует.

По лицу Дорохова словно луч света скользнул и затерялся в прокуренных усах. Он тоже вскинул вторую руку:

— Правильно, Тимоша, моя правая за себя, а левая, которая к сердцу ближе, за весь революционный народ голосует. Воля бедноты она.

— Байкуата нет. Он тоже за смерть ему, — кивнул на Мазо и сожалеюще вздохнул Акылбек.

Поднялось не семь, а четырнадцать рук.

— Вам поручается, — обратился Дорохов к двум незнакомым Избасару казахам, — привести в исполнение приговор!

— А ну!

И двое поволокли Мазо. Он цеплялся ногами, всем обмякшим телом за любой выступ, чтобы хоть на мгновение отдалить страшный конец. Знал, что ему это не поможет. И все-таки цеплялся.

Вскоре казахи вернулись.

— Все теперь!

— Не выплывет. Камень хороший привязали ему.

— Собака!

Опять впереди Избасара покачивалась широкая спина Акылбека, опять где-то в камышах стонала цапля. Добравшись до рыбницы, Джанименов лег рядом с Кожгали на связку сетей и словно ухнул в пропасть. Накатывалась предрассветная тьма.

Ошибка Избасара

Утром Жумагали долго растирал затекшую шею и не мог понять, как его подушка очутилась под головой у поручика. Тот спал на двух.

Дул низовой ветерок. Море закипало пенными барашками. Ловцы уже ушли на промысел. У косы только лодка Омартая и чьи-то небольшие две лодчонки.

Трещала голова. Жумагали торопливо налил в кисе коньяку и выпил, не отрываясь. Сразу стало легче. Он решил разбудить Ильиных, но, увидев на лодке мешки с мукой, забыл про все, вскочил и кинулся к Омартаю, потягивающему чаек у костра.

— Торговал у меня, купил у другого? — показал он на лодку. — Наплевал на слово?

— Слово, как нитка, можно в любую сторону дергать, — усмехнулся Омартай, но тут же добавил: — Вчера немного зря купил. Твою тоже беру.

— Все двадцать мешков, как договаривались?

— Десять хватит.

— Нет, двадцать.

— Ладно, пиши пропуск, пускай Избасар в Ракуши быстро едет грузить муку.

— Кто этот Избасар?

— Покажу сейчас. Эй, Избаке, — позвал Омартай.

— Он как? На пристани мука, там строго.

— Ничего, Избасар знает. На, получай задаток, пиши бумагу.

Жумагали вернулся к Ильиных, потряс за плечо. Но тот что-то невнятно промычал в ответ и отмахнулся. Тогда, поколебавшись, Жумагали расстегнул ему нагрудный карман, вытащил оттуда несколько бланков пропусков и печать.

Вскоре пропуск был готов.

— Еще пиши один, пожалуйста.

— Зачем? — удивленные буравчики уставились на Омартай и начали сверлить его.

— На лодку пиши. Я в Забурун пойду продавать муку. Конвяк тебе привезу оттуда, — подумав, Омартай спросил: — Пять штук хватит?

— Хватит, ата, — наклонился к нему Жумагали, — и, как только вернешься, меня находи, а этого к чертям, не надо, понял?

— Все понял. Тысяча слов глупца не стоит одного слова умного. Понял тебя, Жумаке, — сложил лопатками руки Омартай и прижал к груди в легком полупоклоне.

Жумагали вручил ему пропуск на лодку и небрежно процедил:

— Из Забуруна мне сапоги привезешь. Две пары. Там их можно купить. Тут нету.

— Давай ногу, смеряю, привезу сапоги, — Омартай шнурком измерил след Жумагали, завязал на шнурке узелок и, бережно положив мерку за голенище, не забыл подтвердить: — Хорошие сапоги привезу, лучше этих, — и указал на поручиковы. — Как арба немазаная, скрипеть будут.

Жумагали кивнул и запихнул в карман врученный Омартаем задаток, даже не стал его пересчитывать.

— Твой Избасар пускай моего коня берет, хороший конь, скоро до Ракуш на нем доедет, — сказал он и стал требовать с Омартай остальные деньги.

— Как можно? — замахал руками Омартай. — Узнает Аблай, что я так делаю, выгонит из компаньонов, скажет, плохой купец, не умеешь торговать. Кто отдает целиком деньги, пока товар не получит? А, скажи?

Жумагали вздохнул.

— Пускай твой Избасар берет коня.

Избасар взял седло и по косе пошел на берег к лошадям.

Вислоухий гнедко Жумагали равнодушно повернул к нему тупую морду и, даже не всхрапнув, покорно подставил под седло провисшую спину. Толстые, лохматые бабки коня и словно растоптанные копыта как бы говорили, что особой прыти от этого скакуна ждать нечего. А рядом косил огневым глазом на незнакомого человека дончак офицера и, пружинисто перебирая спутанными тонкими ногами, мотал длинной мордой с подпалинами возле глаз.

Избасар, знавший толк в лошадях, уже не мог отвести взгляда от поджарого коня с крутой жилистой шеей, от его широкой в тугих желваках мускулистой груди.

Во рту у Избасара сразу пересохло и остро засосало под ложечкой. Степняк Джанименов лошадей любил не меньше, чем свой Каспий, при виде хорошего скакуна у него всегда начинало сильнее гнать по жилам кровь сердце. Но этого дончака, как он ни хорош, брать не следовало. Его, видимо, знал в Ракуши каждый. Слишком приметный конек. И все же ноги сами по себе подвели Избасара к жеребчику Ильиных.

«А может, ничего! Может, сойдет?»

Мысль обожгла, еще суше сделалось во рту. Потому что знал — не надо этого делать, нельзя, сам же, вытерев тыльной стороной ладони вспотевший лоб, набросил седло на всхрапнувшего, присевшего на задние ноги дончака.

Вскоре он уже гнал его по дороге, где, казалось, помнил каждый поворот, любую выбоинку. Но знакомая дорога была и той, прежней, и одновременно другой.

Избасар глядел на нее и удивлялся. Удивляться же не следовало, потому что память всегда сохраняет лишь самое яркое. А холмы, мимо которых он проезжал, никогда ни очень обрывистыми и высокими не были. И не вымахивала в рост человека здесь перевитая цветами густая трава, а выгорала всегда от зноя. И в ней лишь изредка белели пожухлые волчьи лыка, молочай, почерневшая кашка и неброские медуницы.

А может, прежде все было тут, как осталось в памяти? Иначе откуда взяться тому, закрепившемуся с детских лет представлению о крутых холмах и буйствующем настое трав? Или наоборот все проще: повзрослел он и стал по-другому смотреть на мир? А степь такую он видел в другом месте, когда ездил с матерью один раз далеко в горы. Захватила его та степь, и он перенес ее в мыслях в родные края.

Избасар гнал дончака и удивлялся. Его не могли не волновать знакомые места. Такими, источавшими не сравнимую ни с чем теплоту, и хранил он их в душе все годы.

Перегнувшись в седле, Избасар захватил в горсть несколько листочков обыкновенного подорожника и поднес горсть к лицу. Он знал, что листочки ничем не пахнут. Разве только пылью слегка.

Но если любой из этих сероватых листочков потереть пальцами, на них останется яркая зелень, а в сердце ударит таким оглушающим степным привольем, что оно захватит целиком, войдет в душу. Знойными в оранжевой поволоке днями захватит и ясными зорями, в которых обливаются росами травы, туманами и застывшими речушками, в чьих заводях лежат навзничь облака и небо.

Вся степь разом: и коршуны, что дерутся на спиралях над дорожной развилкой, и пыль, поднятая отарой, ударят жарким полымем от одного только растертого на пальцах сероватого листка. Избасар гнал иноходца к ракушинской пристани по голой песчаной степи, где не было ни травинки. Пальцы рук у него отдавали яркой зеленью. Они пахли камышом. И возле Коксу — небольшой степной речки, где стояли юрты аула, в котором прошла часть детства, тоже все пахло камышом. Он тянулся по обе стороны аула до речного изгиба. За ним степь вбегала на пологие бугры. И там, на буграх, сочным ковром стлалось разнотравье. Там они, степные мальчишки, батрацкая голытьба, играли в асыки и дрались с сынками баев. А рядом с одним из бугров стояла залатанная юрта отца.

И все вдруг в этой юрте показалось сейчас удивительно притягивающим, зовущим к себе: и небольшой самовар, из которого, присев на одно колено, мать разливала по пиалушкам пахучий чай. При этом она никогда не забывала плеснуть в пиалу своего любимца лишнюю ложку густого каймака. А какую она стряпала вкусную лапшу. А баурсаки…

— Возьми, Избаш, возьми, верблюжонок мой ласковый, а то долго пробегаешь, — наговаривала она и совала ему баурсаки, осторожно оглядываясь на завешанную кошмой мужскую половину юрты. — Джанимен там. А он считает, что сын уже большой, джигит, и не пристало ему увиваться возле женской юбки, будь то хоть юбка матери.

Избасар на миг поднес снова к лицу ладони и вдохнул их запах.

…По рассказам многих, не баловала отца судьба. И он наконец сменил коня на рыбачью лодку, когда в поисках лучшей жизни, поспорив с баем, ушел на Каспий. Избасару тогда было восемь лет. И он впервые увидел море. Вскоре оно стало для него таким же родным, как и степь у крутобокой речонки Коксу, умевшей вилять по степи, как виляет поднятый с лежки заяц. А теперь под копытами дончака виляла ведущая в Ракуши дорога.

Судя по солнцу, время едва перевалило за полдень, а впереди уже показались пристанские сооружения. Избасар не мог нарадоваться, что заседлал именно дончака. Иноходец даже не вспотел по-настоящему, у него лишь только потемнел круп и пошли подтеки по шее.

У въезда на пристань дорогу Избасару пересекли двое конных.

— Стой, куды прешь?

— Пристань надо. Муку грузить.

— Пропуск есть?

— Есть, есть пропуск.

— Кажи.

— На, смотри, пожалуйста.

Пожилой казак с темной густой бородой, висевшей черпаком, не спускал глаз с коня Избасара. Внимательно разглядывал он и седловку. Прочтя пропуск, передал его напарнику, по виду совсем еще юнцу, но с двумя лычками на погонах.

— Как считаешь, Митрий?

— Пущай чешет узкоглазый, когда документ у ево справный. Вон и печатка шлепнута.

Избасар не заставил просить себя вторично и толкнул дончака вперед. Он не мог вспомнить, где видел эту бороду и эти крутые плечи, словно глыбы. Вспоминал, а беспокойство росло.

Бородач же недовольно посмотрел вслед Джанименову и повернулся к напарнику.

— У те чо? Застило шары-то? Иноходца под киргизом не признал? Это ж Ильиных дончак.

— А по мне хоть царя. Документ у киргиза имеется, другого мне ничего не требовается.

— А ежели киргиз его своровал? Они же в степу от малу до велику — барантачи все. Мы ба тогда сколь получили в благодарность от Ильиных?

— Своровал — так на пристань не попер ба.

— Ну гляди. Ты, Стрижнев, старшой по званью. Тебе и отвечать, — стал крутить с остервенением цигарку бородач.

— Вот и гляжу.

— И гляди. А я сказываю, неправильно, не по уставу. — Прежде чем выбить искру кресалом, высказал недовольство бородач, скрепив его щедрым плевком.

— Нно-но, — обиделся Стрижнев. — Я те, Быков, за такие разговорчики перед старшим по чину могу пару нарядов сунуть по-дружецки. А то и…

— Не сунешь, — отмахнулся от угрозы, как от чего-то нестоящего, Быков. — Задержать, толкую, следовало кыргыза. А в крайности начальству сбегать докласть.

— Где ты его, начальство-то наше, сыщешь?

— Опять штоль у своей крали?

— А я об чем. У ей, сунься в эдакий момент, он те мурло живо свернет за то, что потревожил не ко времю.

— У которой он?

— К Машке подался. Одинарец его сообщал давеча, когда коня назад пригнал, будто наказывал не тревожить. Утрось наказывал лошадь подать. Ну, он даст энтой Машке прикурить, — осклабился юнец. — Эх, баба она — скажу тебе!

— Поди, скажешь, спробовал?

— Издали, глазами.

— Ну, ежели к Машке, тогда другое дело.

— То-то и оно, талова башка.

Казаки подъехали к большому тощему карагачу, привязали коней и легли под дерево в жиденькую тень.

Вскоре Стрижнева одолел сон.

Быков же сидел, курил, сплевывал под ноги и всякий раз, взглядывая на спящего, презрительно оттопыривая губы, злобно ворчал:

— Сопля. Мамкину сиську бы те мусолить, а туда же лычки нацеплял, — и давил каблуком не докуренные до конца цигарки, сворачивал новые и опять давил их, распаляясь все больше и больше. Наконец встал.

— Ну ладно, дрыхни. Я тебя, язва, подведу под монастырь, я те покажу, как пужать нарядами, — и пошел к коню. Отвязав его, отвел подальше от карагача и вскочил в седло. Но тут же вернулся, взял в повод лошадь Стрижнева и только, когда убедился, что спящий его не услышит, вытянул поочередно нагайкой обеих коней и пустил их наметом по неширокой пыльной дороге, обегающей пристань и исчезавшей в солончаковой степи.

Лицом к лицу

Молоденькая вдова Мария Антоновна Шаповалова, которую Стрижнев назвал Машкой, после смерти мужа, акцизного чиновника, жила у отца — ракушинского рыботорговца. В пятнадцати верстах от пристани, в небольшой балке, где бил едва заметный ключ и выросло, благодаря этому, несколько тополей, он построил летнюю дачку.

Туда, на дачку, и держал путь бородатый казак Быков, нахлестывая нагайкой коня. Хотя день все еще пылал белым огнем, солнце уже скатилось к краю неба и било в глаза. На половине дороги каурый жеребчик начал сдавать. Пришлось пересесть на коня Стрижнева.

К даче, покрашенной от крыши до фундамента в светло-зеленую краску, Быков приблизился нерешительно. Весь пыл у него будто ветром сдуло. Он не раз испытывал на себе крутой характер поручика Исаева — этой рыжей скотины со скошенным подбородком и утопленными внутрь рта зубами. Захотелось повернуть назад, но было уже поздно.

На веранду неожиданно вышла долговязая старуха в ярком халате с множеством бумажных папильоток в волосах.

— Ты, голубчик, к Леонтию Андреевичу?

«Фу ты, ведьма, — опешил Быков. — Пыжистая какая! Неужто на ленты денег нету? Гумажки понацепляла».

— Так точно, — гаркнул он, — к их благородию господину поручику.

— Но почему, голубчик, так рано? Леонтий Андреевич хотел до завтрашнего утра побыть у нас.

— Там, мамаша, кыргыз, — начал было объяснять Быков.

Старуха обиделась на такую фамильярность и не стала слушать.

— Сейчас позову, дорогой сыночек, — скривила она жеманно губы и ушла в дом.

Быков мелко перекрестился. «Пронеси, господи Иисусе».

Через полчаса на веранде в белоснежной, как сахар, рубахе, в брюках и одетых на босу ногу шлепанцах появился Исаев.

— А, Быков, что стряслось? Зачем пожаловал? — спросил он, недовольно позевывая. Позади офицера — миловидная вдовушка.

— Кыргыз, ваше благородие, явился на пристань муку грузить.

— Киргиз?

— Так точно.

— Ну и ты решил, что я должен ехать помочь ему в погрузке?

За спиной у офицера взрыв смеха.

— Ох, Леня, ты неисправим.

— Он так бестолково докладывает, — на лице Исаева очень тонкая и очень снисходительная улыбка.

— Ох, не могу, Леня!

— Под кыргызом дончак их благородия поручика Ильиных.

— Ильиных?

— Так точно, ево.

— Ну?

— Может, кыргыз украл дончака?

— Может. Но об этом надо было киргиза, а не меня спрашивать. Надеюсь, ты спросил?

— Никак нет. Старшой по наряду Стрижнев не велел задерживать.

— И киргиз скрылся?

— На пристань, ваше благородие.

— Об этом и явился мне сообщить?

— Об ентом.

Офицер постучал костяшками пальцев по перилам веранды.

— Правильно сделал, молодец, — усмешка на его лице еще значительнее и тоньше, в глазах загорелись злобные огоньки и бросили багровые пятна на дряблые щеки.

— Рад стараться, ваше благородие.

— Ну, а если есаула уже нет в живых?

— Все могет быть.

— Машенька, принеси сюда китель и сапоги, — улыбнулся Исаев Шаповаловой и повернулся опять к Быкову. — Тащи воды, живо! Ведро там вон, у колодца. Польешь.

Быков побежал к срубу. «Ишь, вроде ниче встренул, добрый! Зубы скалит, ублажила, знать, Машка», — ухмыльнулся он довольно в бороду.

Офицер умылся, вытерся мохнатым полотенцем.

— Кто, говоришь, упустил киргиза?

У Быкова радостно екнуло сердце.

— Митька Стрижнев. Две лычки еще носит.

— А ты, скотина, что смотрел?

В воздухе просвистел кулак. Быков отшатнулся. Но Исаев умел бить коротко, с оттяжкой. Во рту у Быкова соленая каша. Кажется, что все зубы переместились на язык, ни одного в своем гнезде не осталось.

Офицер пошел одеваться. Быков залез в рот рукой, пошатал зубы. «Вроде бы один всего… Нет… два. Передние оба, язва… будешь теперь шепелявить».

Лютая ярость к Исаеву хлестнула в самое сердце, перехватила на миг дыхание.

— Ну, ладно, обожди, гад!..

И опять полчаса томительного ожидания. По веранде, гремя посудой, носилась старуха, и халат на ней пылал. Она роняла то вилку, то ножик. Торопилась.

Наконец Исаев пружинящей походкой спустился о крыльца.

— Я, возможно, завтра приеду, Машенька, — и вдруг удивленно округлил глаза: — Какую это клячу ты привел? Где мой Лотос?

— Несподручно было кидаться за ним. Думал кыргыза успеть прихватить.

— Несподручно!

Снова короткий тычок в подбородок.

— Ленечка, фу! — донесся с веранды протестующий голосок.

— Извини, Машенька, но этот кретин не Лотоса привел. На каком-то одре мне теперь придется трястись пятнадцать верст, — офицер лихо, не касаясь стремени, вскочил в седло и наметом вынесся со двора. Быков за ним! Тупая боль в челюсти у него все еще не прошла. От обиды он едва не плакал и клял на чем свет стоит Стрижнева и того узкоглазого кыргыза на поручиковом иноходце. Перед глазами так и маячило худое горбоносое лицо с крутым изломом бровей. И вдруг будто лопнула в голове какая-то жилка, и от этого кинуло в жар.

«Он ведь это, тот самый… кыргыз-то!.. Он тогда гранату в моторку кинул. Как раньше-то не признал!»

Огрев каурого наотмашь плетью, Быков поравнялся с офицером. Он забыл про обиду, про боль. Помнил только закадычного дружка Прокопа Тулупова, порешенного этим дьяволом возле колодца на Джамбае.

— Ваше благородие, признал! Вначале быдто застило, а теперь признал. Тот самый это кыргыз, который гранату метнул в моторку, Тулупова порешил…

— Ерунду несешь, — растерялся Исаев.

— Истинный господь, тот это кыргыз!

Поручик пригнулся к луке и всадил в бока коню шпоры. Темнело. От накаленной за день степи несло неистребимыми ничем, даже морозами, горьковатыми запахами полыни.

На пристани

Избасар сидел на пристани в небольшой конторке, сколоченной из неоструганных досок. У пирсов, уходивших далеко в бухту, на легкой зыби покачивались нефтеналивные баржи и вооруженные пулеметами катера. На берегу — еще с детства запомнившиеся огромные металлические резервуары, покрашенные серебристой краской…

«Сколько в них нефти сейчас?»

Этот вопрос не давал покоя Избасару Джанименову. Он уже полдня торчал на пристани. За это время опытным рыбацким взглядом определил, какие из укрывшихся здесь кораблей и суденышек очень долго стоят у причалов и не собираются отшвартовываться, какие прибыли недавно или готовятся отчаливать. Все увиденное запомнил крепко. Смог бы с закрытыми глазами, хоть через год, нарисовать то, что увидел: и длинный сторожевой корабль с зачехленными орудиями, и две канонерские лодки, и колючую проволоку в четыре ряда вокруг резервуаров, окопы по бугру, новые казармы с коновязями и конюшнями, помещение пристанской охраны и все остальное. Он узнал уже, что в Ракуши осталось не больше полуэскадрона улагаевцев, что вторую неделю «Ардаган» бегает между Ракуши и Гурьевым, собирает солдат и отводит их в сторону Джамбая. Узнал, что даже орудия на буграх исчезли. Их тоже погрузили несколько дней тому назад на пароход.

В конторке, где сидит Избасар, распахнуто окно. Эта часть пристани считается коммерческой. Она отделена от другой колючей проволокой, там, за проволокой, расхаживает часовой. Из окна видно, как грузится мукой кургузый обшарпанный катерок с прогоревшей, залатанной трубой. Доверенный Жумагали, с которым приходится иметь дело Избасару, отказался грузить муку на подводы, заявил, что это невыгодно. Он решил отправить ее на косу водой. Доверенный — высокий тощий старик с морщинистым лицом и крупным, в виде сливы носом, ходил согнувшись и держался руками за живот. Звали его почему-то Блохой, между тем настоящая фамилия у него была Тараканов.

Старика мучили сразу изжога и грыжа. Он поминутно глотал соду и злился на все и на всех: на жену, на кормившую пережаренными котлетами, на Деникина за то, что не может справиться с большевиками, а в результате приходится из-под полы доставать спирт — самое действенное лекарство от изжоги, да еще и платить за него бешеную цену. Злился доверенный и на дочь, спутавшуюся с английским боцманишкой. «Тому что!.. Помашет на прощанье ручкой — и все… Адью!»

А когда Блоха бывал не в духе, он не мог молчать. Ему не терпелось открыть душу перед первым встречным. Доверенный уже успел рассказать Джанименову про все ракушинские события. Знал же их он немало и знал досконально.

— Ты хоть ни черта в политике не смыслишь, а я тебе все же скажу, — с упоением, что может выговориться, впивался старик в Джанименова выцветшими глазами, в которых как бы переливались капельки воды. — Ни один интеллигентный, с тонкой душой человек не пойдет за красными, за их Лениным-Ульяновым. За него пойдет лишь голытьба — та, которая не жнет, не сеет. А голытьба никогда и нигде государствами не управляла. У нас в Ракушах этой разной швали тоже хватает. Она даже однажды пыталась поднять голову, но… — старик угрожающе погрозил кулаком. И начал он рассказывать как раз то, что очень интересовало Избасара, о чем просил узнать Мироныч.

— Никто не пойдет за Вульянина, конешно! — поддакивал старику Избасар.

— Недавно нас, здешних интеллигентов, собирали. Генерал Павлов приезжал сюда, — продолжал Блоха, — так он знаешь как ставил вопрос?..

Досказать, как ставил вопрос генерал, доверенному Жумагали не пришлось, его вызвали к катеру.

Вернулся он оттуда в сопровождении старичка, одетого в отглаженный до лоска люстриновый пиджак. У, этого старичка было очень подвижное лицо с медным загаром, белые, как снег, волосы, стриженные под ежик, такого же цвета бородка клинышком и аккуратные усики. Когда он говорил, то даже кожа на голове у него шевелилась и ежик прыгал.

— Вы, Николай Николаевич, понимаете, что это значит? — картавил на ходу старик.

— Разворовывают, сукины сыны, Россию, — вполголоса отвечал ему Блоха, — вот что это значит. Да-с.

— Ходят слухи, что десять тысяч пудов на днях еще заберут… А нефть-то какая, нефть-то, пальчики облизать можно!

Избасар насторожился.

— Гаврила, чайку! — крикнул Блоха, подойдя к конторке.

— Тащу, — послышалось от катера.

Вскоре припудренный мучной пылью грузчик принес в конторку два чайника: поменьше с заваркой, побольше — с кипятком.

— Присаживайтесь, Нестер Петрович, — пригласил Блоха приятеля и выставил на стол вазочку с сахаром, баранки, начатую банку варенья, две чашки.

Избасар судорожно облизнул губы. Целую вечность он не пил чаю… Да и не ел, оказывается, со вчерашнего утра.

Блоха с Нестером Петровичем потягивали чай, похрустывали тростниковым, мелко пиленным английским сахаром.

— Нет, подумать только, — продолжал возмущаться Нестер Петрович. — Нефть! Кому она принадлежит? Британии или России? Кто дал право разворовывать то, что принадлежит отечеству? Отечеству, — повторил он, подняв для выразительности палец.

— Без права тащат кому не лень, — усмехнулся Блоха.

— А надо не молчать. Протестовать. Делегацию, по моему глубокому убеждению, следует послать к генералу.

— За протест можно за решетку угодить, а то и… — не договорив, многозначительно коснулся горла ребром ладони Блоха да еще и постучал ладонью несколько раз по нему.

— Что ж, прикажете молчать? Взирать прикажете равнодушно, как уничтожаются богатства России? — ежик на голове Нестера Петровича угрожающе зашевелился. — А что нам скажут после наши дети? Нет, молчать нельзя. И я как истинный патриот молчать не буду, — жилистый кулак Нестера Петровича решительно лег на край стола, в глазах неподдельное негодование.

— Я говорю, что обдумать надо, а не с кондачка действовать, — пошел на уступки Блоха и ласково потрепал по плечу Нестера Петровича.

Тот, улыбнувшись, торжествующе протянул чашку.

— Еще одну, Николай Николаевич.

В углу конторки небрежно брошенный Джанименовым серый в заплатках мешок. В нем на самом дне наган и завернутая в оторванный от стеганки рукав бутылка, лепешка, вяленая рыба.

Избасар развязал мешок, еще дальше отсел от стола, достал лепешку, рыбу, коньяк.

Николай Николаевич закосил в его сторону.

— Что это у тебя?

— Водка называется. Пить буду, однако!

— А чего же в углу пристроился? Иди поближе, вот чайком с бараночкой побалуйся. Я сейчас свежую заварочку тебе приготовлю. Подсаживайся, не стесняйся, — Блоха уже не мог отвести взгляда от бутылки. — Шустовский коньяк, лучшее лекарство от изжоги!

Избасар все ниже наклонял над мешком лицо. Когда он поднял голову, оно у него было спокойным и равнодушным. Усмешка с него исчезла.

На столе уже стоят три чашки и три рюмки. За окном конторки угасал день.

Блоха разлил по рюмкам коньяк. Избасар отодвинул рюмку и взял чашку с чаем.

— Предпочитаешь это? — одобряюще посмотрел на него Николай Николаевич и чокнулся с Нестером Петровичем.

Секунду они молча смотрели друг на друга. Смаковали.

— Н-да, вот это букет! — восхищенно задвигал ежиком Нестер Петрович.

— Шустовский! — многозначительно подтвердил Блоха. — Слушай, — хлопнул он по плечу Избасара. — По мешку крупчатки за каждую такую бутылку уплачу. Сможешь достать?

— Достать можно, — небрежно согласился Избасар, — только муки не надо. Непть надо. Море ходим, крысало мокнет, беда, курить плохо. Налей бутылку. Вон сколько у тебя банок с нептью. Тысячу бутылок будет? Больше, — поправил сам себя Избасар.

Нестер Петрович едва не свалился с табуретки.

— Ой, наивность первозданная. Ой, темнота несусветная, — хохотал он. — Из емкости, в которой тысячи, тысячи пудов, ему, видите ли, нацедить бутылку.

По пристани шли люди. Слышны были четкие шаги, звякали шпоры.

Избасара охватило беспокойство. Он еще не мог понять, откуда оно, как перед ним уже возникла вдруг фигура глыбастого казачины. Того, который сидел с краю у костра на берегу Джамбайской бухты, а после палил по лодке с кормы моторки.

…Скакал казак через долину, —

Резанула уши знакомая песня.

«Он, этот самый бородач, проверял возле пристани пропуск и пристально разглядывал седловку коня. Он и ведет сюда сейчас…»

В один прыжок выскочил из-за стола Избасар и запустил руку в мешок.

— Ты что? — оторопело уставился на него Блоха.

— Еще бутылочка имеется? — не понял Нестер Петрович.

— Нет, лепешку потерял.

Дверь конторки распахнулась. В помещение ввалился казак с одной лычкой на погонах и осторожно вошли два английских офицера. Одного из них, с усиками, Избасар узнал сразу. Это тот, который велел выкинуть его за борт.

— Вот-с они и будут, господин Калюжный, — указал казак на Нестера Петровича и прищелкнул каблуками.

— Иес…

— Ошшень приятно, господин Калюжнов, — две руки вскинуты к козырькам фуражек, обе в белоснежных перчатках.

— Чем могу служить? — Калюжный явно растерян.

— Разрешите представиться. Лейтенант Брехт, а это лейтенант Кемпель.

— Иес, Кемпель, — улыбнулся второй офицер.

— Калюжный Нестер Петрович. А этот мой приятель Николай Николаевич Блоха, виноват, — поправился Калюжный, почувствовав толчок. — Не Блоха, Тараканов.

— Очень приятно, господин Тараканов.

— Иес!

— Я вас слушаю, господа офицеры.

— Английское командование интересует точное количество нефти в Ракушах, когда заливались резервуары каждый в отдельности, каким сортом?

Знакомый Избасару офицер говорит почти без акцента.

— Но позвольте, господа?.. Это не входит в мою компетенцию, я ведь всего-навсего бухгалтер нефтеналивного пункта здесь. И потом…

— Нас компетенция не интересует, — не стал слушать бухгалтера офицер. — Есть договоренность между нашим и вашим командованием покупать нефть. Вы должны понимать, что данные нам вручат официально. Мы имеем узнать их… Ну как вам точнее сказать… — замялся на мгновение офицер, — чтобы нас не надули. Это контрол. Так по-русски будет точно? Да?

— Но позвольте…

— Мы спешим. Не согласится господин Калюжнов оказать маленькую услугу союзному командованию, союзное командование найдет другое лицо. Только тогда проиграет господин Калюжнов. Командование платит в фунтах, — офицер сомкнул губы.

— Но позвольте. Кто указал вам на меня?

— Командование не все находит нужным говорить.

— Я понимаю…

— Сегодня вы нам будете называть общее количество нефти, завтра письменно на бумаге остальные сведения.

На край стола легла объемистая пачка фунтов стерлингов. На белой перчатке офицера появилось темное пятно. Он попал рукой в варенье.

— Это задаток. Так называют по-русски? Да?

— Иес, зодатак, — вставил реплику второй офицер.

— Общее количество? — Нестер Петрович разволновался. Он чесал переносицу, вскакивал с табурета, метал смущенный взгляд на Блоху, покашливал и приглаживал ежик на голове трясущимися руками, хотя его ничем пригладить было нельзя. — Общее количество?

Вытянув из кармана записную книжку, Калюжный набросил на нос пенсне, оглядел несколько раз конторку, будто попал впервые сюда, и углубился в подсчеты.

— Сто, так… четыре да шестнадцать минус пять. Эти обе полные, девятая полная, — бормотал он, и бронзовые пятна на его щеках постепенно гасли. Он успокаивался.

Избасар сидел в углу около мешка, поджав под себя ноги, и дремал. Голова у него нет-нет и падала в неудержимой дреме на грудь.

— Ровно двенадцать тысяч пудов, — объявил, закончив подсчет, Калюжный.

— Вы можете делать своей рукой подпись под эта цифра, господин Калюжнов?

— Безусловно.

— Ошень прошу.

Офицер протянул Нестеру Петровичу блокнот и толстый карандаш.

— По рюмке коньяка, господа офицеры.

— О, Шустов, русский? С удовольствием!

— Иес.

— За ваше здоровье. Завтра мы приедем за справкой.

— Буду ждать, — неловкость Калюжного прошла. Он приободрился. — Все будет готово.

Две белых перчатки вскидываются к козырькам фуражек, одна из них вымазана вареньем. Вслед вскидывается загорелая рука сопровождавшего офицеров русского казака.

— Просим извинения за беспокойство, господа!

— Иес.

— Прощевайте.

За стенами конторки по пристанскому настилу четкие шаги. Они удаляются, звякают шпоры. Избасар поднимает голову, глаза у него все еще сонные.

Калюжный тянет руку к деньгам. Улыбки на его лице уже нет. Оно вытянулось, в глазах сухой блеск. Но взять деньги Нестеру Петровичу не удается.

Тяжелая рука Блохи падает сверху и словно тисками сжимает кисть Калюжному.

— Так не годится, друг!

— Позволь, в чем дело?

— Разделить пополам полагается.

— Это с какой же стати?

— Раскинь мозгами!

Очень легкая борьба, записная книжка Нестера Петровича падает к ногам Избасара.

Он опять дремлет. Книжки на полу уже нет. Блоха мусолит деньги толстыми пальцами: один банкнот себе, один — Калюжному, один себе, другой…

Пачка разделена. Оба молча, не глядя друг на друга, выходят из конторки. Хлопает дверь, щелкает замок. Блоха забыл даже про Избасара. Он теперь ему был не нужен. Катер с мукой отвалил от пристани.

Когда шаги Калюжного и Блохи затихли, Избасар поднял голову. В глазах у него ни капли дремы. Кусочек неба, который он видит через окно, полон звезд. Еще какое-то время Джанименов сидит неподвижно. Он боится поверить, что так удачно сложилась для него эта поездка на пристань. Какой-нибудь час назад он думал, что сведения о запасах нефти не собрать. Это невозможно. Даже не представлял, с какого боку приступить к их сбору.

Было поэтому от чего чувствовать себя сейчас на десятом небе. Теперь можно было трогаться в обратный путь. Увязав мешок, Избасар вылез в окно и пошел седлать дончака. Остановил он его у жившего возле пристани старика Асантая.

Когда Асантай закрыл за Избасаром скрипучую калитку, была уже ночь. Отдохнувший, накормленный и напоенный дончак, пофыркивая, плясал под Джанименовым. За пристанью дорога разбежалась надвое. Одна несгибаемой полосой туда, к косе, другая кинулась в сторону.

«Всего шесть верст», — обрушилось, как лавина, неодолимое желание на Избасара, и рука сама натянула повод.

— Тпру, лысый, тпру.

«Проехать и, не слезая с коня, заглянуть во двор дома, где прошло детство, юность… Там, видимо, все как было когда-то. И в доме напротив, где жила Дамеш, тоже все, как было».

Этот домик вечерами манил к себе крайним окошком. Отец Дамеш, конечно, живет по-прежнему там. Можно переброситься с ним парой фраз, опросить будто невзначай. «Кто знает, возможно, никогда больше не придется побывать в Ракушах…».

И Избасар послал дончака на дорогу, что ринулась с пригорка в сторону.

Уже после, когда миновал единственное на всем этом куске побережья топкое место, притаившееся среди закисших камышей, где, пробираясь по узкой части, дончак увязал по щиколотку, он вспомнил про бородатого казака и обеспокоенно оглянулся. Но тут же успокоил себя: «Не узнал он меня. Иначе бы на пристань явился».

Все же, развязав на ходу мешок, Избасар переложил наган за пояс.

Дорога, а точнее конная тропа, узким ущельем рассекла камышовые дебри. Под копытами иноходца то похрустывал песок, то чавкала вода.

Может, полвека назад, а может, больше здесь было море. Когда-то оно поднималось до самого Гурьева, но солнце выпило его постепенно. Под жгучими ветрами in пустыни сжался, усох древний Каспий. Обмелели и его поильцы — реки. Там, где еще полвека назад шумели волны, теперь шумят вдоль берегов непроглядные камыши, тянутся вперемежку с песчаными косами седые солончаки и вязкие топи, которые здесь называют соры.

Встреча

Стелется убаюкивающей иноходью дончак. Край неба у горизонта набухает желтизной. Воздух такой звонкий, когда каждый шорох, как выстрел. Избасар возвращается из Ракушинского поселка. Он таки побывал у дома, где жил с матерью, поглядел через низкий плетень во двор. Там даже колода осталась с прежних времен. А вот напротив торчала лишь печная труба и закопченные стены из самана. Дом Дамеш сгорел дотла, и, видимо, недавно.

Грызет на ходу удила иноходец, а Избасара бросает в сон. Опять двое суток не смыкал он глаз. «Может, прилечь ненадолго?» — мечтает Джанименов, с трудом поднимая веки. Тропинку ему загораживают возы с сеном, да так явственно, что даже в нос ударяет запах скошенной, успевшей завянуть сочной травы. Возы исчезают, вместо них появляется большое стадо верблюдов.

«Откуда они?» — Верблюды тоже исчезают, и снова бежит между камышей конная тропа, и снова тяжелеют веки.

Когда рядом выросли два всадника, подумалось: «Тоже мерещится». Поэтому и замешкался Джанименов, упустил момент. А те, услышав топот коня, уже ждали, укрывшись за камышами, и налетели сразу с двух сторон. Свистнул аркан, обвился, захлестнул руки.

Эх, если бы двумя секундами раньше опомниться, сбросить с плеч дрему. Одной секундой хотя бы раньше.

— Вяжи крепче..

— Врешь, сволота, не вырвешься.

— Вяжи, говорю.

— Ты пинаться, гад? Я те…

— Легче, Быков, он мне живой нужен.

— Здоровый бугай, заарканенный, а не дается. Ну-кось! Двину вот под дыхало, узнаешь!

Но Избасар изловчился и первым ударил ногой бородача, тот отлетел в сторону. Но конец аркана в руках у офицера. Он дернул его, и Избасар плашмя растянулся на тропе.

Бородач поднял его за шиворот, поставил на ноги. Рядом с бородачом рыжий офицер — старый знакомый. У него торжествующие глаза и тонкая змейка усов над впалым ртом.

— Тэк-с, скотина. Встретились? Далеко забрался, сволочь! Зачем пожаловал к нам? — и офицер по-своему, по-исаевски ткнул в подбородок Избасара.

Избасар молчал и старался встать вполоборота к рыжей скотине, освободить руки. Под гимнастеркой наган. «Эх, ухватить бы его только».

— Я тебе развяжу, сука, язык. Откуда лошадь взял? Что на пристани делал?

— Обыскать, ваше благородие?

— Обыскивай.

— Наган, ваше благородие, и нож.

— Обыскивай еще.

— Теперь, кажись, все.

— Проверь, как связан.

— Это, ваше благородие, с ручательством. Ни в жисть не развяжется.

— Смотри! Теперь лети на косу. Этот косоглазый, видимо, не один прибыл.

— Их на лодке вроде…

— Слушай и не мели языком, когда говорят старшие, — перебил Быкова офицер. — Напрямик скачи, не через согру. Найдешь Самойленко, передашь, — пусть все лодки проверит, всех чужих и подозрительных забирает сразу.

— А энтого сами поведете?

— Сам.

Офицер взобрался на лошадь. Конец аркана, которым был связан Избасар, он вдел в ушко седельной луки. В одну руку он взял поводья, в другую — наган.

— А дончака куды, ваше благородие?

— Дончака? Привяжи к каурому сзади.

— Готово. Можно сполнять приказ?

— Можно. И не забудь, что лишних полсуток эта красная рвань по твоей милости среди нас шлялась. Смотри, если Ильиных прикончили за это время, не позавидую тебе.

— Так разве виноват, ваше благородие, когда не признал враз… Скуплю провинность, вот…

— Пошел, не разговаривать.

Не касаясь стремян, Быков влетел в седло. Под копытами его коня чавкнула грязь, шумнул, качнулся и снова неподвижно застыл камыш.

— Шагай! — крикнул офицер.

Избасар стоял, стиснув зубы, с диковато блестевшими глазами. Он не остыл еще, не выключился из борьбы, хотя его оглушило все происшедшее только что.

— Шагай, кому говорю! — громче выкрикнул Исаев и дернул аркан.

«Провалить такое задание, сгубить товарищей», — с каждым мгновением эта мысль все настойчивее овладевала Избасаром и ему становилось все страшнее и горше. Случившееся уже не исправить. И не будет теперь ни встречи с Дамеш, ни сына, которого хотел назвать русским именем Мирон, не будет. От этих мыслей хотелось кинуться очертя голову на офицера, пусть стреляет. Это будет лучшее, что можно сделать.

За какое-то мгновение перед Избасаром прошла вся жизнь. Ей, видимо, скоро суждено оборваться. И все же какой бы мучительной стороной ни обернулась она к нему теперь, другой жизни он бы не хотел, не выбрал бы. Только ту, снова и снова ту, которая привела в красноармейский полк, в кремль, к Кирову, а затем сюда, в Ракуши. Вот только бы еще выжечь каленым железом этот кусок жизни, когда свистнул в воздухе аркан и спеленал руки…

— Шагай, сволочь! — Исаев наклонился и стегнул плетью.

Боль вывела из оцепенения. Избасар пошел. Под ногами у него чавкала вода. Он шагал, и ему было все безразлично. Теперь ничего сделать уже нельзя. Даже если кинуться на офицера, тот и стрелять не станет, просто дернет за аркан, свалит и потащит волоком, как барана.

Избасар шагал, опустив голову. Узкая тропа отгородилась от Каспия густой стеной камыша. В нем звенела мошкара да где-то в самой камышовой гуще крякали утки.

«Значит, там плес», — подумал Избасар. И вдруг его ожгла неясная пока мысль: аркан ведь из сыромятины. Если его намочить… Мысль постепенно крепла.

Сделав вид, будто нечаянно подвернулась нога, Избасар упал плашмя на спину и, упираясь связанными кистями рук в землю, утопил их в грязной жиже. Подниматься он не торопился.

Офицер ждал. Он сидел на лошади, чуть сгорбясь, насвистывая что-то сквозь зубы, и играл наганом.

Когда ждать надоело, усмехнувшись, спросил:

— Долго, скотина, валяться будешь? Или снова плетью тебя поднимать? Смотри, свяжу ноги и волоком утащу куда надо.

Избасар удивился: «Колдун, что ли, офицер? Чужие мысли читает». Он перекатился на бок и встал. Сыромять намокла хорошо.

Впереди было еще два или три места, где придется брести по воде, а затем начнется сор, по которому проложена узкая гать.

«До того, как начнется сор, руки должны быть свободны», — внушал себе Джанименов и снова падал на спину, вставал, не торопясь, и шагал дальше, покорно опустив голову, как бы обессиленный вконец, смирившийся.

В спину ему смотрели холодные глаза и черный кружок нагана. Он это ясно чувствовал, как если бы видел затылком. В одном месте Джанименов не мог подняться довольно долго.

— А ну, падаль! — дернул за аркан офицер.

Это и надо было Избасару. «Сильнее тяни, сильнее!» — мысленно подталкивал он Исаева. Ремни заметно ослабли. Можно было уже шевелить руками.

А сор приближался. Избасар хорошо знал это ядовито-зеленое место. Даже зимой сторожило оно незадачливого путника бездонными незамерзающими глазками., Только дикие кабаны находили себе дорогу среди многочисленных его зыбунов. Много жизней поглотил сор, пока не протянули через его горловину узкую, в один след, камышовую гать. Она укорачивала дорогу от пристани до Ракушинского поселка, от которого все отступало и отступало море.

Тропа свернула. Под ногами закачался, запружинил настил, а с боков к нему вплотную подступила зеленоватая закисшая жижа. Она пузырилась, дышала. Мошка и та обходила ее здесь стороной, даже камыши в этом месте отжались подальше и трясина шипела, булькала; от нее несло мертвой гнилью. Где-то на плесе тревожно крякали утки.

Избасар замедлил шаги, освободив внезапно рывком руки, бросился на каурого, ударил его с размаху по глазам. Конь, испуганно всхрапнув, вскинулся на дыбы. Грохнул выстрел. Пуля щипнула Избасара за шею. Вторично выстрелить офицер уже не успел. Каурый рухнул с настила. Исаев вылетел из седла и шлепнулся невдалеке от коня. В первое мгновение он даже не сообразил как следует, что произошло, и попытался вскочить. Но сор уже поймал его мертвой хваткой, не знающей ни устали, ни пощады.

Исаев понял все, дико закричал, забился и сразу погрузился по грудь в трясину. А в нескольких шагах от него из зеленоватой густой жижи торчали плечи и голова Избасара. Его сбил грудью каурый, когда падал с настила.

Со свистом, втягивая в себя воздух, Избасар старался не двигаться и только закрывал глаза от летевших брызг. Каурый бился неистово, он не умел ждать, и его затягивало в пучину быстрее.

Перед Избасаром концы камышитовых пластин, но руки до них не достают. А грязь черным удавом обвилась вокруг, давит, засасывает в свое смрадное ненасытное брюхо. Мысль работает четко, напряженно. «Надо собраться с силами и рывком, рывком проложить себе дорогу к пластинам. Всего несколько вершков надо продвинуться и, если это не сделать…».

Каурый бился все сильнее, храпел, стонал.

— Хапп, хапп, — барахтался в стороне от него Исаев, у него дикие, вылезающие из орбит глаза, разодранный криком рот: — Помог…ах…ите, — вопил он, звал Избасара и судорожно растопыренными пальцами хватал податливую густую ряску.

На настиле с порванным поводом стоял дончак. Когда каурый упал, иноходец Ильиных тоже задними ногами соскользнул с гати, но выкарабкался, ободрав в кровь лодыжки. Он стоял еще не успокоившись, тихо пофыркивал, дрожал кожей.

— Агха, пом…те, — продолжал воевать с сором офицер и погружался все глубже в бездонный омут. Когда его засосало почти по плечи, он сумел как-то ухватиться за тоненькую слегу, конец которой высунулся из гати, и по ней стал выбираться наверх. Вот он освободил плечи, грудь, вот еще ближе продвинулся к настилу. Его больше не засасывало уже. Он лежал, держась за слегу, набирался сил, и испуг постепенно исчезал из его глаз. В них появились торжествующие искорки.

Избасар по-прежнему не шевелился. Но вот он тоже сделал отчаянный рывок и ухватился за пластины.

Растревоженная топь фукала, как белье при парке, она кипела, будто внизу под ней горел огонь.

Все тише бился каурый. Над трясиной уже виднелась только оскаленная морда. Вскоре над ней сомкнулся глазок, булькнул и затянулся густой пленкой.

Исаев с ужасом отвернулся от этого места. Он разглядел, что Джанименов держится за пластины, и понял: если ему удастся выбраться первым, то… и нервы у офицера сдали опять.

— Ннет, сволочь красная, нне уйдешь, — он принялся торопливо искать кобуру, где был браунинг, и не находил. Наган же он выронил, когда падал с лошади. Нащупав кобуру, поручик выдернул ее из грязи, но расстегнуть не смог. Тогда он сорвал ее вместе с поясом, ухватил зубами, поймал выскользнувший было пистолет и взвел его, выпустив на мгновение слегу.

— Вылезай, вылезай, большевистская морда, я тебя успокою сейчас, — прицелился он в лоб Избасару.

Тот поднял голову и глядел на офицера в упор. Налитые кровью глаза Избасара горели такой жгучей ненавистью, что Исаев на миг растерялся.

— Стреляй, шакал, собака! — закричал требовательно Избасар и, опустив пластины, зачерпнул горсть грязи и изо всех сил швырнул ее в лицо офицеру… Исаев пригнул голову и выбросил вперед руку с браунингом. В глаза Избасару ударил яркий, как молния, свет. Этот свет раскололся где-то в голове, отбросил ее назад и повалил Избасара набок. Вслед за выстрелом из камышей со свистом выметнулась испуганная утиная стая.

И наступила тишина. Только комары тонко звенели над топью.

Обманутая этой тишиной, стая пронеслась над дальним плесом, вернулась назад и собралась было опуститься на прежнее место. Но у самой гати шарахнулась в сторону, взмыла и исчезла вдали.

Облепленный тиной Избасар поднял голову, вскинул над зыбуном руки и принялся очищать от грязи лицо. Его душил кашель. Боли он не чувствовал, только сильный звон в ушах.

Офицер лежал на прежнем месте, ухватившись за слегу. В вытянутой руке он держал рукоятку браунинга, ствол у которого был начисто оторван. Из головы офицера сквозь комья грязи сочилась кровь.

«Забило ствол и разорвало. Сам себя убил», — понял Джанименов. Но офицер был жив. Он приподнялся и тоже стал счищать с лица грязь. Взглянув на Избасара, как-то странно хрюкнул горлом и, гоня перед собой глянцево-черную жижу, пополз к нему. Избасар рванулся к пластинам и вдруг задел ногой за что-то твердое.

«Неужели бревно?» — погрузившись почти по горло, он нащупал опору, встал на нее и замер, ждал. Предстояла решительная схватка с этим ползущим к нему человеком. Жадно, как выброшенная на берег рыба, глотал Избасар воздух широко раскрытым ртом. А офицер полз, хрипя и рыдая от злобы и отчаяния. Он уже протянул руку, чтобы затолкать в пучину беззащитную, как ему казалось, голову врага… А Избасар уперся в бревно и медленно, но с силой вырвался из зыбуна.

Секунду офицер бессмысленными, мертвыми глазами смотрел на встающее из топи страшилище, затем уронил голову. И только тогда Избасар увидел, что затылок и шея у него разворочены.

Будто торопясь скрыть эту страшную рану, трясина вокруг офицера забулькала, запузырилась, всосала в себя скрюченное тело и накрылась зеленоватой ряской.

Избасар, боясь, что бревно выскользнет из-под ног, подобрался по нему к гати, упал на нее грудью и долго лежал, не шевелясь, все еще не веря, что ушел от такой лютой смерти, какую никому не пожелал бы.

Давно вернулась на плес утиная стая, убрел в конец гати дончак и стал там, запутавшись ногами в поводьях, а Избасар все продолжал лежать, вцепившись руками в настил, и не мог отдышаться. Когда он все же поднялся, наконец, и подошел к дончаку, тот шарахнулся и не подпускал его к себе. Он храпел, испуганно вставал на дыбы.

— Ну, Лысанка, ну, дурной мой! — пытался уговорить его Избасар.

Так продолжалось до тех пор, пока Джанименов не умылся, не соскреб грязь с одежды.

«Что ж теперь делать? — думал он. — Бородач, конечно, поднял уже всю косу на ноги… — Но эту мысль догнала другая: — За лодкой ведь следят люди кузнеца — Акылбек, Байкуат следят… Они могли успеть…»

Решительно подойдя к дончаку, подправив на нем седловку, Избасар вскоре был уже за Согрой. Там, где тропа шла по пескам, виднелся одинокий след.

«Бородач… Зачем только он так часто останавливался и слезал с коня? — недоумевал Джанименов. — Вот опять… курил. В песок втоптан не один, а два окурка. Зачем подряд курил столько?».

Потом след круто свернул в сторону. Это окончательно спутало Джанименова.

На косу он прискакал поздним вечером, но там еще горели костры. Издали Избасару показалось, будто горит костер и на том месте, где они его разжигали несколько раз с Омартаем. Привязав иноходца у джиды, он стал осторожно пробираться к берегу. И когда из темноты до него донесся голос Байкуата, он даже не поверил этому.

Но раскатистый бас Байкуата, его смех трудно было спутать. Да и второй голос принадлежал Акылбеку.

— Ой-бой, — всхлипнул неожиданно Байкуат, — как Омартай крутился перед офицером? Две бутылки ему за коня подарил. Сам видел.

— Я думал, у Ильина сердце порвется от злости. Он, однако, всю косу забрызгал слюной.

— Избаке вернется, Омартай что ему скажет? Ох, и ругать будет его, как думаешь? — спросил Байкуат.

Джанименов пошел на голоса.

— Гляди, вернулся уже! — обрадовался Акылбек и вскочил.

— Что у вас тут?

— Все хорошо у нас, Избаке. Тебя ждут, хотят уходить. Кожеке сказал, все у них готово, только ты держишь.

«Значит, кузнец уже притащил доску», — подумал Избасар. Он все еще не мог понять, почему на косе спокойно? Куда девался бородатый казак?

— Вы хорошо караулите? Ничего не проглядели?

— Спроси Омартая. Он скажет. Он сейчас сердитый на тебя.

— За коня?

— За коня. Почему не на том ускакал. Староста Жумагали кричал, будто он велел тебе взять другого коня.

— А где они?

— Староста?

— И есаул.

— Уехали еще гулять. Тут всю водку выпили, всю еду с кошмы съели, теперь уехали. Омартаю велели, когда приедешь, постегать тебя хорошенько, коня, сказали, надо отдать уряднику. Вот там урядник на краю берега дом занял. Ильин на его коне уехал.

— А как Ахтан?

— Жалуется Омартай, говорит плохо!

— Ну, я пойду.

— Иди, Избаке. Ох, попадет тебе от Омартая.

— Пускай. Коня я у джиды привязал.

— Мы его возьмем.

— Я с офицером подрался. Может, погоня будет.

— Тогда вам скорее уходить надо.

— Ночью уйдем…

— Лодка ваша готова совсем. Омартай воду погрузил, муку, словом все. Пока не уйдете — будем караулить. Там еще люди караулят. По всей косе и дальше.

— Спасибо, друзья. Это Омартая костер вон там?

— Омартая.

Избасар пошел, но вернулся.

— Может, не увидимся скоро?

— Прощаться хочешь?

— Давайте прощаться.

Когда Избасар приблизился к костру, возле которого с пиалушкой в руках сидел Омартай, старик бросил на него короткий взгляд и спросил:

— Здоров, Избаке?

— Здоров. Спасибо. Все хорошо, ата.

— И у нас хорошо. Где тонул?

— Ракуший сор знаете?

— Омартай тут все знает.

— Там тонул.

— Дрался с кем? Штаны порвал, рубаху порвал, морду порвал немного, — и протянул чашку с рыбой, лепешку. — Кушать хочешь?

Избасар запустил обе руки в еду.

Только когда чашка опустела, он утвердительно кивнул головой.

— Дрался, немного, ата.

— В Ракушах все сделал?

— Все.

С лодки доносился храп.

— Кожеке спит?

— Акбала тоже.

— Ахтан как?

— Может, хорошо будет, может, — плохо.

— Парус надо поднимать, ата.

— Будем поднимать.

— Я пойду поднимать.

— Конь где?

— Уряднику отдал.

— Откуда узнал, что ему надо отдать?

— Узнал, — усмехнулся Избасар.

— Я коня старосты три раза глядел. Зубы щупал. Хорошо сделал Избаке, что не его заседлал. Совсем запаленный конь. Харчит. Не довез бы он тебя до Ракуш.

Избасар тихо рассмеялся. Он представил лицо Байкуата, если бы тот услышал эту «ругань» Омартая.

— Доска на носу рыбницы теперь другая?

— Другая. Шапал днем приходил.

Омартай стал собирать в мешок лежавшие у костра пожитки, посуду.

…Ближе к полуночи лодка покинула косу. Омартай повел ее на сереющий впереди мыс. Из камышей выплыла большая круглая луна. Бледный свет ее пробежал по морю и лег на волну широкой позолотой, сотканной из кружевных нитей. Лодка скользила по этому золоту, разбрасывала тугие звонкие капли.

За мысом от камышей отделилась низкобортная причалка.

— Это мы, — издали еще, не громко донесся предупреждающий голос. Избасару он показался знакомым. Когда причалка приблизилась, Джанименов увидел: в ней находятся Шаповалов и один из казахов — Матай.

— Белые что-то бегают шибко, — сообщил Шинтаза, — ловцы говорят, от пристани три катера пошли с солдатами. Туда пошли, — махнул рукой Шинтаза. — И сюда пошли.

— Спасибо.

— Ну, счастливо.

А на свету наперерез лодке выкатилась из легкого туманчика моторка.

— Ложись, — скомандовал Избасар. — Это из Ракуши мотор.

— Стрелять хочешь? — спросил Омартай.

— Подойдет близко — гранату надо бросать, — и приготовил сразу две гранаты. Кожгали вытянул винтовку и прикрыл ее сверху рубахой.

— Не торопись стрелять, — посоветовал Омартай.

— Эй, убирай парус, — закричали на моторке. Она застопорила ход и прижалась вплотную к лодке.

— Кто такие? Зачем идете в море? Не велено с сегодняшнего дню. Приказано подряд задерживать всех.

Руки Избасара и Кожгали в карманах, лица напряжены.

— Домой, Забурун идем, — спокойно ответил сидевшим в моторке казакам Омартай и протянул пропуск… — Вот, читай, пожалуйста, бумага есть.

Казак повертел в руках документ.

— На, погляди, Коломиец, — протянул казак бумагу напарнику.

— Пропуск ето. В Забурун дозволяется морем ходить и назад вертаться. На лодку и на людей распространяется пропуск. Не просрочена бумага, действительна. С печаткой.

— А кто подмахнул ее?

— Ильин наш.

— Чего же станем делать? Задержим аль пропустим? Вахмистр велел подряд всех ловить.

В руках у Омартая бутылка коньяку. Казаки вдруг закашлялись все разом.

— Нехай плывут, — Коломиец забрал у Омартая бутылку и многозначительно подмигнул своим.

— Вы, ребята, табачком не богаты, к случаю, — вздохнул тоскливо сидевший на корме чубатый казак.

— Много табаку. Нате кисет на всех.

— Вот спасибочко, ребята, вот уж уважили. Ну шпарьте отсель.

Избасар поставил спущенный Омартаем парус. Лодка чуть накренилась и пошла в открытое море. За кормой у нее таяла, опускалась ниже земля. И где-то среди ее опаленных солнцем барханов медленно гнал от берега коня одинокий всадник. Он держал путь на Мангышлак. Временами всадник останавливался, запускал руку в черную, похожую на черпак бороду, курил, тушил пальцами окурок, плевался и, ругаясь сквозь зубы, гнал коня дальше, туда, где нет этой рыжей бестии — поручика Исаева и нет этого черта Ильиных… Его, конечно, горбоносый киргиз уже отправил на тот свет. В этом можно было не сомневаться. Но отвечать за Ильиных перед полевым судом у бородача охоты не было. У такого суда приговор всегда один — расстрел.

С высоких барханов, за кромкой берега, от которой двигался всадник, еще можно было видеть, как нежилось на ядреном солнце море, набухало синевой.

И где-то, затерявшись среди его шири и синевы, бежала лодка, бежала на Астрахань. Дул ровный попутный ветер.

Эпилог

Снова шагали Избасар, Кожгали и Ахтан по улицам Астрахани. Но теперь вместе с ними шел в кремль к Кирову еще один человек — это был старый Омартай.

Так закончились описанные в повести события 1919 года. Они подлинны, их подтверждением служат документы, хранящиеся в Центральном музее Советской Армии. Они перед нами, пожелтевшие от времени листки бумаги, очевидно вырванные из бухгалтерской книги какого-то астраханского торгового дома. «Члену реввоенсовета республики и председателю реввоенсовета XI отдельной армии К. А. Механошину. „Доклад об отправке разведчиков в Ракушу“», — гласит написанный круглым писарским почерком заголовок на одном из листков.

Текст доклада следующий:

«Из числа красноармейцев-киргиз, казахов 291 полка были при посредстве Гурьевского исполкома выбраны наиболее надежные и толковые: Избасар Джанименов. Кожгали Джаркимбаев и Ахтан Мухамбедиев. Для них было приобретено 10 поддержанных сетей и вся принадлежность для лова, а также лодка была снабжена бочонком для пресной воды и кадкой для засола рыбы.

Разведчики получили задачу:

а) выяснить величины караула в Ракуше;

б) узнать состояние береговых станций и нефтепровода;

в) выяснить число оставшихся на промыслах рабочих».

В остальных документах, представляющих из себя доклады реввоенсовету республики, сухо, по-военному излагаются перспективы разведки и ее результат.

«Положение Ракуши теперь довольно ясно, — говорится в одном из докладов, — нахождение нефтяных промыслов в почти нетронутом виде, то есть в количестве близком к 12.000 пудов.

2) Небольшой караул (35–40 казаков).

3) Свободный подход ловецких лодок к пристани, следовательно, возможности высадки десанта.

4) Отсутствие умышленной порчи трубопровода.

Все эти сведения получены разведчиками из достоверных источников, а также от рыбаков-киргизов (казахов), которые не вызывают сомнения.

Свободный подход ловецких лодок к берегам дает возможность выслать партию для ночного нападения, отправить ее на ловецких лодках, а вслед им резерв на понтонах.

Заключение: Сведения, добытые разведчиками, исключительно ценны для тактического выполнения захвата пристани, а следовательно, и Гурьева и для произведения ремонтных работ на промыслах.

Вместе с тем разведчики совершили подвиг и в случае захвата их казаками рисковали жизнью, почему признается желательным назначить им денежное вознаграждение и вернуть им все их расходы, согласно их счетов».

Этот, как и все остальные доклады и записки о ракушинской разведке подписали: председатель 59 комиссии Высшей военной инспекции Лев Брагинский, представитель генштаба Корольков.

И пошли эти документы по штабам, понесли славу о трех разведчиках-казахах, побывавших в самом логове белых атаманов. Читал их и Владимир Ильич Ленин и еще раз указал на необходимость, как можно быстрее освободить от белых Гурьев, взять в свои руки нефть и ее источники.

Радостно встретил возвратившихся в Астрахань разведчиков Сергей Миронович Киров, по-отцовски обнял каждого, горячо благодарил от имени командования XI армии и от себя лично.

В апреле-мае 1920 года Каспийское море было очищено от белогвардейцев и интервентов. Кладовые нефти: Баку, Грозный, Гурьев были возвращены республике Советов. Нефть пошла в Астрахань, а оттуда в народное хозяйство, на снабжение войск, добивавших белогвардейцев на западных и южных рубежах страны.

Три героя-казаха, выполнив боевое задание, вернулись в строй. Как сложилась их дальнейшая судьба, осталось неизвестным. Возможно, кто-то из них жив и сейчас.

Примечания

1

Здорóво; сам жив-здоров, дети живы?

2

Все живы-здоровы.

3

Лентяй.

4

Счастливый путь, аксакал.

Content

Залман Танхимович
Александр Сергеев
ОПАСНОЕ ЗАДАНИЕ
КОНЕЦ АТАМАНА
Повести

КОНЕЦ АТАМАНА По следам действительных событий

Вьюжной ночью

Оставшиеся в живых

Налет

Надежда

За кордон

Спустя полтора года

Этой же ночью

За атаманом

Последний переход

На перевале

Бал у губернатора

Вторая половина ночи

Схватка

Снова однопалый

Допрос

Исповедь уйгура

За глиняным дувалом

Облава

Секретное совещание

Горе старой Магрипы

Дорога

Мертвые молчат

Стойбище Токсамбая

Фарт Митьки Кошеля

Неожиданный свидетель

Угощение князя

Битая карта

Маска сорвана

Перед броском

Распродажа Родины состоялась раньше

В логово

Именем революции

Эпилог

ОПАСНОЕ ЗАДАНИЕ По следам действительных событий

В казарме

Ночной вызов

Штиль

Цена воды

Шторм

Снова костер

Сомнения Омартая

Рыбница идет в Ракуши

В гостях у англичан

Легенда

Человек пришел

Удар в спину

Расплата

Ошибка Избасара

Лицом к лицу

На пристани

Встреча

Эпилог

Примечания