Кристина Кашор

Сердце королевы

Эта книга всегда предназначалась Дороти

© А. А. Курышева, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Когда он вот так хватает маму за запястье и тащит к гобелену, это, наверное, больно. Мама не вскрикивает. От него она скрывает боль, но оглядывается на меня, чтобы я все прочла у нее на лице. Если отец поймет, что ей больно и я это вижу, он прогонит ее боль и заменит чем-нибудь другим.

Он скажет маме: «Дорогая, все хорошо. Тебе не больно, ты не боишься» – и я увижу в ее глазах сомнение, первый намек на замешательство. Он скажет: «Погляди на наше прекрасное дитя. На эту прекрасную комнату. Мы так счастливы. Все хорошо. Пойдем со мной, дорогая». Мама ответит озадаченным взглядом, а потом посмотрит на меня, на свое прекрасное дитя в прекрасной комнате, и ее взгляд станет спокойным и пустым, и она улыбнется нашему счастью. Я тоже улыбнусь, потому что мой разум не сильнее маминого. И скажу: «Желаю вам хорошо провести время! Возвращайтесь скорее!» Тогда отец вынет ключи, которыми отпирается дверь за гобеленом, и мама скользнет в проем. Тиэль, высокий, хмурый, неуверенно стоящий посреди комнаты, бросится за ней, а следом удалится отец.

Когда за ними щелкнет замок, я еще постою на месте, пытаясь вспомнить, что делала до того, как все это случилось. До того, как Тиэль, первый отцовский советник, вошел в мамины покои в поисках отца. До того, как он, вытягивая руки по швам с таким усилием, что они тряслись, попытался о чем-то доложить отцу, а тот разозлился. Вскочил из-за стола, разметав бумаги и уронив перо, и сказал: «Тиэль, ты глупец, неспособный принимать разумные решения. Идем с нами сейчас же. Я покажу тебе, что бывает, когда ты начинаешь думать своей головой». А потом подошел к дивану и схватил маму за запястье так резко, что она ахнула и уронила вышивку, но не вскрикнула.

– Возвращайтесь скорее! – весело говорю я вдогонку, и потайная дверь закрывается за ними.

Я стою и таращусь в грустные глаза небесно-голубой лошади на гобелене. За окнами бушует снег. Я пытаюсь вспомнить, что делала до того, как все ушли.

Что сейчас было? Почему я не могу вспомнить, что сейчас было? Почему я чувствую себя так…

Числа.

Мама говорит: когда я запуталась или не могу чего-то вспомнить, надо решать арифметику, потому что числа – это спасательный круг. Она выписала мне задачки, чтобы были под рукой на такой случай. Вот они, рядом с бумагами, которые отец исписывал своим смешным витиеватым почерком.

Превратить «сорок шесть» в «тысячу пятьдесят восемь».

На бумаге я бы решила такой пример за две секунды, но мама всегда велит решать в уме. «Очисти разум от всего, кроме чисел, – говорит она. – Представь, что вы с ними остались наедине в пустой комнате». Она научила меня хитростям. Например, «сорок шесть» – это почти «пятьдесят», а «тысяча пятьдесят восемь» – чуть больше, чем «тысяча». «Пятьдесят» входит в «тысячу» ровно двадцать раз. Я отталкиваюсь от этого и продолжаю. Через минуту мне становится ясно: чтобы превратить «сорок шесть» в «тысячу пятьдесят восемь», нужно умножить его на «двадцать три». Я решаю еще одну задачку. «Семьдесят пять» – в «две тысячи восемьсот пятьдесят». Нужно умножить на «тридцать восемь». И еще одну. «Тридцать два» – в «тысячу шестьсот», умножаем на «пятьдесят». Ах! Хорошие числа выбрала мама. Они пробуждают память и рассказывают историю, ибо пятьдесят лет – это отцовский возраст, а тридцать два – мамин. Они женаты четырнадцать лет, а мне девять с половиною. Мама была лионидской принцессой. Отец явился с визитом в островное королевство Лионид и выбрал ее, когда ей было всего восемнадцать. Привез сюда, и она еще ни разу не возвращалась. Она скучает по дому, по отцу, по братьям и сестрам, по брату Рору – он там король. Иногда мама заговаривает о том, чтобы отправить меня туда. Говорит, там я буду в безопасности, и я прикрываю ей рот ладонью, зарываюсь рукой в ее шали и прижимаюсь к ней, потому что не оставлю ее.

Выходит, здесь я не в безопасности?

Числа и история очищают мой разум, и мне кажется, будто я падаю. Дыши.

Отец – король Монси. Никто не знает, что у него разноцветные глаза Одаренного. Никто не любопытствует об этом, ибо под его повязкой скрыт ужасный Дар: его слова затуманивают разум, и ты веришь всему, что он ни скажет. Обычно он врет. И потому сейчас числа в моем разуме ясны, но все остальное – будто подернуто дымкой. Отец только что врал.

Теперь я понимаю, отчего сижу в комнате одна. Отец увел маму и Тиэля в свои покои и делает с Тиэлем что-то страшное, чтобы он научился быть послушным и больше не приходил к отцу с вестями, которые его злят. Что именно страшное, я не знаю. Отец никогда не показывает мне, что делает, а мама никогда не вспоминает настолько четко, чтобы получилось рассказать. Она настрого запретила мне увязываться за отцом. Мама говорит: когда у меня появляется желание пойти за отцом вниз, я должна выкидывать его из головы и решать задачки. Говорит, если ослушаюсь, она отправит меня в Лионид.

Я стараюсь. Правда стараюсь. Но у меня не выходит остаться наедине с числами в пустой комнате, и я вдруг начинаю кричать.

Следующее, что помню, – я бросаю отцовские бумаги в огонь. Бегу к столу, набираю охапку, спотыкаюсь о ковер, швыряю их в пламя, кричу, глядя, как исчезают причудливые и прекрасные чернильные завитки. Криком прогоняю их в небытие. Спотыкаюсь о мамино рукоделие – о простыню с пестрыми рядами крохотных вышитых звезд, лун, замков; веселых, сочных цветов, ключей и свечек. Я ненавижу эту вышивку. Это лживая завеса счастья, в котором маму убеждает отец. Тащу ее к огню.

Когда отец с грохотом распахивает тайную дверь, я все еще стою посреди комнаты и кричу изо всех сил, а в дымном воздухе висит отвратительный, вонючий шелковый дух. Угол ковра горит. Отец тушит его ногой. Хватает меня за плечи и трясет так сильно, что я прикусываю язык.

– Биттерблу! – Он не на шутку испуган. – Ты обезумела? Ты же могла задохнуться!

– Я тебя ненавижу! – кричу я и плюю кровью ему в лицо.

Дальше случается что-то донельзя странное: его незакрытый глаз загорается, и отец начинает смеяться.

– Ты меня не ненавидишь, – говорит он. – Ты любишь меня, а я люблю тебя.

– Я тебя ненавижу, – повторяю я, но уже сомневаюсь.

Я запуталась. Отец обвивает меня руками.

– Ты любишь меня, – говорит он. – Ты моя замечательная, сильная, дорогая доченька, и однажды ты станешь королевой. Тебе ведь хочется быть королевой?

Я обнимаю отца, который стоит передо мной на коленях в дыму посреди комнаты – такой большой, такой уютный. Отцовские объятия теплые и приятные, хотя рубашка пахнет странно, чем-то сладким и гнилым.

– Королевой всего Монси? – спрашиваю с восхищением.

Слова во рту ворочаются неловко. Язык болит. Я не помню почему.

– Однажды ты станешь королевой, – говорит отец. – Я научу тебя всему важному, ибо мы должны подготовить тебя. Тебе придется усердно трудиться, моя Биттерблу. У тебя нет моих преимуществ. Но я тебя вылеплю, хорошо?

– Да, отец.

– И ты всегда-всегда должна меня слушаться. Если еще раз испортишь мои бумаги, Биттерблу, я отрежу твоей матери палец.

Это сбивает меня с толку.

– Что? Отец! Не нужно!

– А в следующий раз, – продолжает отец, – я дам нож тебе, и ты отрежешь ей палец.

Снова падаю. Я в небе – один на один со словами, которые только что сказал отец, и оттуда низвергаюсь в глубины понимания.

– Нет, – уверенно отрезаю я. – Ты не сможешь меня заставить.

– Думаю, ты знаешь, что смогу. – Он привлекает меня к себе, сжимая мне руки выше локтей, поймав в ловушку своим объятием. – Ты – моя сильная, умная девочка, и, думаю, ты точно знаешь, на что я способен. Так что давай дадим друг другу обещание, дорогая? Давай поклянемся с этого момента быть честными друг с другом? Я сделаю тебя самой великой королевой.

– Ты не заставишь меня тронуть маму.

Отец заносит руку и бьет меня по лицу. Ослепленная, хватаю ртом воздух – упала бы, если бы он не держал меня.

– Я могу заставить кого угодно сделать что угодно, – говорит он абсолютно спокойным голосом.

– Ты не сможешь заставить меня обидеть маму! – кричу я, хотя лицо горит, а из глаз и носа течет. – Когда-нибудь я стану большая и убью тебя.

Отец снова смеется.

– Солнышко мое, – произносит он, снова силой притягивая меня к себе. – О, погляди только, как ты идеальна. Ты будешь моим шедевром.

Когда через потайную дверь входят мама и Тиэль, отец шепчет мне на ухо, а я лежу щекой на его теплом плече, и мне так спокойно в его объятиях… Только непонятно, почему комната пахнет дымом и почему у меня так болит нос.

– Биттерблу? – зовет мама.

В ее голосе звучит страх. Я поднимаю к ней лицо. Ее глаза распахиваются широко-широко, она подходит ко мне и отрывает от отца.

– Что ты наделал? – шипит она на него. – Ты поднял на нее руку. Животное. Я убью тебя.

– Дорогая, не говори ерунды. – Отец встает, нависая над нами.

Мы с мамой такие маленькие, так тесно прижимаемся друг к другу, и я удивляюсь, почему мама злится на отца.

– Это не я ее ударил, а ты, – говорит он.

– Это неправда, – возражает мама.

– Я пытался остановить тебя, – продолжает отец, – но не смог, и ты ее ударила.

– Тебе никогда не убедить меня в этом.

Ее слова ясны, а прекрасный голос звучит музыкой в груди, к которой прижимается мое ухо.

– Интересно, – говорит отец и мгновение изучает нас взглядом, наклонив голову, а потом добавляет: – Очаровательный возраст, не правда ли? Пора мне познакомиться с дочкой поближе. Мы с Биттерблу начнем индивидуальные уроки.

Мама поворачивается, становясь между мною и отцом. Ее руки вокруг меня – словно железные прутья.

– Не начнете, – говорит она отцу. – Убирайся. Убирайся из моих покоев.

– В самом деле, интереснее некуда, – повторяет отец. – А если я скажу, что ее ударил Тиэль?

– Это ты ее ударил, – говорит мама, – и теперь ты уйдешь.

– Восхитительно! – восклицает отец и приближается к ней. Его кулак появляется из ниоткуда, врезается ей в лицо, и она падает на пол – и я снова падаю, но на этот раз уже взаправду, падаю на пол вместе с мамой. – Можете не спешить, когда будете тут прибираться, если желаете, – замечает отец, нависнув над нами и потыкав носком сапога. – Мне нужно кое о чем поразмыслить. Мы продолжим беседу позже.

Отец уходит. И вот уже Тиэль стоит на коленях, наклонясь к нам, и на нас льются кровавые слезы из свежих порезов, которые у него откуда-то появились на обеих щеках.

– Ашен, – шепчет он. – Ашен, мне так жаль. Принцесса Биттерблу, простите меня.

– Ты ее не трогал, Тиэль, – глухо произносит мать, поднимаясь, сажая меня к себе на колени, и качая, и шепча слова любви. Я цепляюсь за нее и плачу. Всюду кровь. – Прошу, помоги ей.

Крепкие, нежные руки Тиэля касаются моего носа, щек, подбородка, полные слез глаза оглядывают лицо.

– Ничего не сломано, – говорит он. – Позвольте мне теперь взглянуть на вас, Ашен. О, что же я натворил.

Мы трое сидим кучкой на полу, прижавшись друг к другу, и плачем. Весь мой мир – в словах, которые шепчет мне мама. Когда она снова обращается к Тиэлю, ее голос звучит устало.

– Ты не сделал ничего такого, что было бы в твоей власти, Тиэль. И не ты ударил ее. Все это – дело рук Лека. Биттерблу, – окликает меня мама, – твой разум чист?

– Да, мама, – шепчу я. – Отец ударил меня, а потом ударил тебя. Он хочет сделать из меня идеальную королеву.

– Мне нужно, чтобы ты была сильной, Биттерблу, – говорит мама. – Сильнее, чем когда-либо, потому что скоро все станет еще хуже.

Часть первая

Истории и ложь

(Почти девять лет спустя, август)

Глава первая

Королева Биттерблу никогда не думала, что придется столько лгать стольким людям.

Все началось с дела Высокого суда о безумце и арбузах. Человек этот, по имени Айвен, жил у реки Делл в восточной части города, неподалеку от торговых доков. С одной стороны от его дома располагалась мастерская по резьбе и гравировке на надгробиях, а с другой – соседские арбузные грядки. Каким-то образом Айвен ухитрился под покровом ночи заменить все до единого арбузы на участке соседа надгробными камнями, а камни во дворе мастерской – арбузами. Затем он подсунул соседям под двери зашифрованные указания, дабы вынудить их пуститься на розыски пропавшего добра. Это оказалось бессмысленно в одном случае и излишне в другом, так как горожанин, выращивавший арбузы, читать не умел, а резчица надгробий прямо с порога прекрасно видела, что ее камни высажены на арбузных грядках через участок. Виновника оба вычислили моментально, ибо выходки Айвена в округе не были редкостью. Всего месяц назад он украл соседскую корову и затащил ее на крышу свечной лавки еще одного соседа, где она горестно мычала, пока наконец кто-то не поднялся ее подоить. Там ей пришлось провести несколько дней – никогда еще ни одна скотина в королевстве не оказывалась на такой высоте и, пожалуй, в таком замешательстве. А тем временем немногие грамотные жители улицы пыхтели над загадочной инструкцией Айвена, сооружая систему рычагов, чтобы спустить несчастное животное на землю. Айвен был по призванию конструктором.

И не простым: именно он в годы правления Лека спроектировал все три городских моста.

Биттерблу, сидя за высоким столом Высокого суда, слегка досадовала на советников, в чьи обязанности входило решать, какие судебные дела стоят времени королевы. Ей казалось, они вечно заставляют ее выслушивать самые дурацкие споры королевства, а как только проклевывается что-то любопытное, загоняют в кабинет.

– Звучит как простейшая жалоба о нарушении общественного порядка, разве нет? – обратилась она к четырем мужчинам слева и четырем справа – судьям, которые поддерживали ее, когда она участвовала в слушаниях, и вели дела в ее отсутствие. – Если так, я доверяю вам разобраться самостоятельно.

– Кости, – буркнул судья Куалл, сидящий по правую руку от нее.

– Что?

Судья Куалл бросил на Биттерблу тяжелый взгляд, а затем столь же мрачно уставился на судящиеся стороны, которые стояли перед помостом в ожидании разбирательства.

– Любой, кто заикнется в ходе процесса о костях, будет оштрафован, – сказал он строго. – Не хочу слышать ни единого упоминания о них. Ясно?

– Лорд Куалл, – прищурилась Биттерблу, пристально изучая его. – О чем это вы?

– На недавнем бракоразводном процессе, ваше величество, – пояснил Куалл, – обвиняемый почему-то не переставая бормотал о костях, будто с ума спятил, и я не желаю, чтобы мне снова ими докучали! Это весьма неприятно!

– Но вы же постоянно судите убийц. Не может быть, чтобы не привыкли к разговорам о костях.

– Это дело об арбузах! Арбузы – существа беспозвоночные! – рявкнул Куалл.

– Ладно, хорошо, – поспешно сказала Биттерблу и потерла лицо, пытаясь стереть с него изумление. – Никаких…

Куалл поморщился.

«Костей, – закончила Биттерблу про себя. – Все с ума сошли».

– В дополнение к заключению моих советников, – сказала она, вставая, – тех, кто живет на улице Айвена возле торговых доков и не умеет читать, обучат грамоте за счет короны. Это ясно?

Ее слова были встречены молчанием столь глубоким, что она испугалась; судьи глядели на нее в тревоге. Биттерблу мысленно повторила сказанное: людей обучат грамоте. Что здесь такого странного?

– Вы вольны сделать подобное заявление… – сказал Куалл. – Ваше величество, – добавил он.

В каждом слоге его сквозил намек на нелепость ее слов. С чего этот снисходительный тон? Она отлично знала, что вольна – и точно так же вольна отстранить любого судью, которого захочет убрать с должности. Хозяин арбузных грядок тоже смотрел на нее с выражением глубокого недоумения. От ухмыляющихся лиц, видневшихся у него за спиной, по шее Биттерблу пополз жар.

«Вечно так в этом суде: все остальные ведут себя словно безумцы, а потом, когда я предлагаю им что-нибудь абсолютно здравое, делают вид, будто это я сошла с ума».

– Позаботьтесь об этом, – сказала она Куаллу и поспешила сбежать.

К двери за помостом Биттерблу шла расправив узенькие плечи, держась прямо и гордо, хотя чувствовала себя совсем иначе.

В башне, в ее круглом кабинете, были распахнуты окна, небо окрашивалось в закатные тона, а советники выглядели отнюдь не довольными.

– Наши ресурсы не безграничны, ваше величество, – сказал Тиэль. Стальные волосы, стальные глаза – он стоял перед ее столом, будто ледяная глыба. – Подобное заявление, однажды обнародованное, трудно взять назад.

– Но, Тиэль, зачем же брать его назад? Неужели дóлжно спокойно слушать, что на востоке есть улица, жители которой не умеют читать?

– В городе всегда найдется кто-нибудь, кто не умеет читать, ваше величество. Едва ли этот вопрос требует прямого вмешательства короны. Теперь вы создали прецедент, из-за которого все решат, будто при дворе обязаны обучать любого, кто обратится к нам и заявит о своей неграмотности!

– У моих подданных должна быть возможность к нам обратиться. Мой отец тридцать пять лет делал все, чтобы они не получали образования. В их неграмотности повинна корона!

– Но у нас нет ни времени, ни средств обучать каждого индивидуально, ваше величество. Вы не школьная учительница; вы – королева Монси. И сейчас людям нужно видеть в вас королеву, чувствовать, что они в надежных руках.

– Так или иначе, – вмешался советник Раннемуд, сидевший на окне, – читать умеют почти все. А вам, ваше величество, приходило в голову, что тот, кто не умеет, может и не хотеть? У жителей улицы Айвена хватает дел – к тому же у них есть семьи, которые нужно кормить. Где им найти время для уроков?

– Откуда мне знать? – воскликнула Биттерблу. – Разве я хоть что-нибудь знаю о нашем народе и его делах?

Иногда, сидя за столом посреди комнаты, она чувствовала себя отчаянно потерявшейся: он был такой огромный, а она такая маленькая. Биттерблу слышала каждое слово, которое они тактично не высказали: она выставила себя на посмешище; доказала, что королева молода, глупа и наивна и совсем не понимает своей роли. Но в тот миг ее повеление казалось мудрым… Неужели инстинкты ее совсем подвели?

– Все хорошо, Биттерблу, – сказал Тиэль уже мягче. – Можем закрыть эту тему.

Он обратился к ней по имени, отбросив титул. В этом сквозила доброта. Ледяная глыба показывала готовность уступить. Биттерблу посмотрела старшему советнику в глаза и увидела, что он встревожен – беспокоится, не слишком ли был резок.

– Я больше не буду делать заявлений, не посоветовавшись с тобой, – прошептала она.

– Вот и все, – облегченно вздохнул Тиэль. – Видите? Это мудрое решение. Мудрость подобает королеве, ваше величество.

Еще, должно быть, с час Тиэль держал ее в заточении за кипами бумаг. Раннемуд, наоборот, бродя от окна к окну, ахал над розовыми лучами заходящего солнца, покачивался на носках и отвлекал рассказами о донельзя счастливой жизни неграмотных людей. К счастью, он наконец отправился на вечернюю встречу с городскими лордами. Раннемуд был приятным мужчиной и полезным советником, самым искусным мастером отваживать министров и лордов, которые донимали Биттерблу просьбами, жалобами и выражениями преданности. Но – только потому, что сам знал, как быть напористым в речах. Его младший брат Руд тоже был советником Биттерблу. Братьям, как и Тиэлю, и ее секретарю, и четвертому советнику, Дарби, было лет по шестьдесят. Раннемуд на свой возраст не выглядел. В отличие от остальных. Все четверо в прошлом были советниками Лека.

– Нам сегодня кого-то не хватает? – спросила Биттерблу Тиэля. – Я не помню, чтобы видела Руда.

– Руд сегодня отдыхает, – объяснил Тиэль. – А Дарби нездоров.

– А.

Понятно. Кодовые слова: у Руда случился очередной нервный срыв, а Дарби пьян. Она на мгновение уткнулась лбом в стол, боясь, что иначе рассмеется. Что подумал бы дядя, король Лионида, увидь он сейчас ее советников? Король Рор подобрал этих людей, исходя из их опыта, решив, что они наиболее сведущи в том, как следует восстанавливать Монси. Удивился бы он теперь их поведению? Или собственные советники Рора были столь же колоритными личностями? Быть может, так повелось во всех семи королевствах.

И возможно, это не имело значения. Если говорить о работоспособности советников, жаловаться было не на что – разве только на ее избыток. Доказательством тому служили кипы бумаг, ежедневно, ежечасно громоздящиеся у нее на столе: собранные налоги, вынесенные судебные решения, предложенные наказания, принятые законы, выданные городам хартии, – все больше и больше, пока пальцы не начинали пахнуть бумагой, а глаза – слезиться от одного ее вида. В висках порою словно били молоты.

– Арбузы, – выдохнула Биттерблу в крышку стола.

– Ваше величество? – озадачился Тиэль.

Биттерблу поправила тяжелые косы, оплетавшие голову, потом выпрямилась:

– Я даже не знала, что в городе растут арбузы, Тиэль. Можно мне взглянуть на них в следующий ежегодный осмотр?

– Мы бы хотели, чтобы следующий осмотр совпал с визитом вашего дяди этой зимой, ваше величество. Я не специалист по арбузным грядкам, но не думаю, что на них интересно смотреть в январе.

– Нельзя ли мне съездить на осмотр сейчас?

– Ваше величество, на дворе разгар августа. Где, как вы считаете, нам найти время для такого события в августе?

Небо вокруг башни было цвета арбузной мякоти. Высокие часы на стене отсчитывали убегающие мгновения вечера, за стеклянным потолком над головой сгущались пурпурные сумерки. Сияла одинокая звезда.

– Ох, Тиэль, – со вздохом сказала Биттерблу. – Уйди, прошу тебя.

– Я уйду, ваше величество, – сказал Тиэль, – но сначала хочу поговорить о вашем браке.

– Нет.

– Вам восемнадцать, ваше величество, и у вас нет наследника. Из шести королей у нескольких есть неженатые сыновья, среди них – два ваших родича…

– Тиэль, если ты снова начнешь перечислять принцев, я брошу в тебя чернильницей. Если я услышу их имена хотя бы шепотом…

– Ваше величество, – совершенно невозмутимо перебил Тиэль, – мне вовсе не хочется вас расстраивать, но это реальность, и ее необходимо принять. Когда ваш двоюродный брат Скай бывает у нас с дипломатическими визитами, вы отлично ладите. Король Рор приедет в январе и, вполне вероятно, возьмет принца Ская с собой. До того как они явятся, нам придется обсудить ситуацию.

– Вовсе нет, – сказала Биттерблу, стискивая перо. – Нечего тут обсуждать.

– Придется, – твердо повторил Тиэль.

Вглядевшись повнимательней, Биттерблу все еще могла различить на скулах Тиэля полоски заживших шрамов.

– Я хотела бы обсудить кое-что другое, – произнесла она. – Помнишь день, когда ты пришел в покои моей матери и сказал отцу что-то такое, отчего он разозлился и повел вас вниз через потайную дверь? Что он с вами сделал?

Она словно задула свечу. Тиэль стоял перед ней, высокий, сухой и растерянный. Потом исчезла даже растерянность, глаза потускнели. Он пригладил безупречно аккуратный ворот рубашки, не поднимая взгляда, так старательно, будто опрятность вдруг стала ему важнее всего на свете. Коротко поклонился и без единого слова вышел из комнаты.

Оставшись одна, Биттерблу еще поперекладывала бумаги туда-сюда, расставляя подписи, чихая от пыли – тщетно пытаясь успокоить совесть. Она спросила это нарочно. Она прекрасно знала, что он не вынесет вопроса. На самом деле любой, кто служил в ее канцелярии, от советников и министров до писарей и ее личной гвардии, – любой, кто когда-то подчинялся Леку, – вздрагивал от прямого напоминания о его правлении. Одни вздрагивали, иные вовсе рассыпались пылью. Это было оружие, и она пускала его в ход всякий раз, стоило кому-то слишком сильно на нее надавить, потому что другого действенного рычага у нее не было. Скорее всего, какое-то время разговоров о браке можно не бояться.

Ее советники отличались целеустремленностью, за которой она иногда не поспевала. Вот почему разговор о браке пугал ее: то, что начиналось как обычная беседа, на глазах обретало фундамент и воплощалось в жизнь – внезапно и неодолимо, раньше, чем она успевала хотя бы нащупать собственное мнение. Так было с законом, который даровал гражданам прощение за любые преступления, совершенные во время правления Лека. Так было с положениями хартий, по которым городам разрешалось освобождаться от контроля лордов и организовывать местное самоуправление. Так было и с предложением – просто предложением! – замуровать вход в бывшие покои Лека, снести клетки для животных в саду и сжечь все его вещи.

И не то чтобы она противилась этим мерам или хотела взять назад свое одобрение, когда все утрясалось и становилось ясно, что именно она одобрила. Проблема была лишь в том, что она не знала своей позиции. Ей требовалось больше времени, чем им, она не всегда могла перепрыгивать с дела на дело столь быстро. И ей досадно было оглядываться назад и сознавать, что она позволила подтолкнуть себя к какому-то решению.

– Так и нужно, ваше величество, – говорили ей, – это сознательная политика продвинутого мышления. Вы правильно делаете, что поощряете ее.

– Но…

– Ваше величество, – мягко убеждал Тиэль, – мы пытаемся снять с людей чары Лека и помочь им жить дальше, понимаете? Иначе они утонут в печальных воспоминаниях. Вы говорили об этом со своим дядей?

Да, говорила. После смерти Лека дядя Биттерблу пересек полмира ради племянницы. Король Рор разработал для Монси новые законы, сформировал министерства и суды, назначил высших чиновников, а потом передал королевство в руки десятилетней Биттерблу. Он проследил за сожжением тела Лека и оплакал убитую сестру, мать Биттерблу. Рор создал в Монси порядок из хаоса. «Лек по-прежнему таится в умах очень многих, – сказал он. – Его Дар – затяжной недуг, кошмар, который ты должна помочь людям забыть».

Но разве это возможно – забыть такое? Как забыть собственного отца? Как забыть, что он убил ее мать? Как забыть надругательство над своим разумом?

Биттерблу положила перо и опасливо подошла к окну, выходящему на восток. Оперлась рукой о раму и постояла с закрытыми глазами, прильнув виском к стеклу, пока ощущение падения не отступило. У основания башни текла, очерчивая северную границу города, река Делл. Биттерблу открыла глаза и скользнула взглядом вдоль южного берега реки на восток, мимо трех мостов, мимо тех мест, где, по ее прикидкам, должны были стоять рыбацкие и торговые доки. А еще – доки, через которые в город поступали серебро и лес.

– Арбузные грядки, – вздохнула она.

Конечно, ничего подобного в столь поздний час и в такой дали разглядеть невозможно.

Река Делл там, где ее воды омывали северную стену замка, разливалась плавно и широко, словно в бухте. Болотистую местность на дальнем берегу никто не возделывал, да и не посещал никто, кроме жителей крайнего севера Монси. Но все же, по необъяснимой причине, ее отец построил три моста, высоких и роскошных сверх всякой меры. Крылатый мост, самый ближний, был выложен белым и голубым мрамором, похожим на облака. На Чудовищном мосту, высочайшем из трех, устроили мостки, поднятые на уровень самой высокой арки. Зимний мост, сделанный из зеркал, днем сливался с небом, а по ночам мерцал отблесками звезд, воды и городских огней. Теперь, на закате, мосты отливали пурпуром и багрянцем, напоминая причудливых зверей. Словно огромные изящные создания протянули спины над сверкающими водами на север, к бесплодной земле.

Вновь подкралось ощущение падения. Отец однажды рассказал ей сказку о другом мерцающем городе, там тоже были мосты и река – стремительная река, волны которой сбегали со скалы, низвергались с небес водопадом и вливались в море далеко внизу. Биттерблу рассмеялась от восторга, услышав об этой летучей реке. Ей было пять или шесть. Она сидела у него на коленях.

«Лек, который мучил животных. Лек, из-за которого бесследно исчезали маленькие девочки и еще сотни людей. Лек – помешанный, который гнался за мной по всему миру.

Почему меня тянет к этим окнам, хоть я и знаю, что перед глазами все завертится и я не смогу ничего разглядеть? Что я пытаюсь увидеть?»

Вечером Биттерблу вышла в переднюю своих покоев, свернула направо в гостиную, где и нашла Хильду – она вязала, сидя на диване. Служанка Лиса мыла окна.

Хильда – домоправительница, камеристка и глава шпионской сети Биттерблу – достала из кармана два письма и передала ей.

– Держите, милая. Я позвоню, чтобы подавали ужин, – сказала она, тяжело поднялась и, пригладив белые волосы, вышла из комнаты.

– Ах! – Биттерблу залилась румянцем от удовольствия. – Целых два!

Она вскрыла простые печати и заглянула внутрь. Оба были зашифрованы, и оба почерка она узнала мгновенно: небрежные каракули принадлежали леди Катсе из Миддландов, а аккуратные, четкие линии – лионидскому принцу По, младшему брату Ская и второму неженатому сыну Рора. Любой из братьев стал бы ей ужасным мужем – воистину до смешного ужасным.

Биттерблу уютно устроилась в уголке дивана и сначала прочитала второе письмо. Принц По потерял зрение восемь лет назад. Слов на бумаге он не видел, ибо, хотя Дар и помогал ощущать мир, что во многом компенсировало слепоту, замечать различия на плоских поверхностях ему было тяжело – а различать цвета не получалось вовсе. По писал большими буквами, используя заостренный кусочек графита, потому что с графитом было легче управиться, чем с чернилами, и помогал себе линейкой, ведь он не видел написанного. Еще у него был небольшой дорожный набор деревянных буковок, с которыми он сверялся, чтобы их очертания не стерлись из памяти.

Конкретно сейчас, как говорилось в письме, он находился в северном королевстве, называемом Нандер, и мутил там воду. В другом письме Биттерблу прочла, что Катса, несравненная в бою и Одаренная умением выживать, делила свое время между королевствами Истилл, Сандер и Вестер, где также мутила воду. Это было главным занятием обоих Одаренных, а также небольшой группы их друзей: они масштабно мутили воду – используя взятки, угрозы, саботаж, организованные восстания, – чтобы мешать гнуснейшим затеям самых испорченных в мире королей. «Нандерский король Драуден налево и направо сажает в темницы и казнит своих вельмож, ибо знает, что среди них есть изменники, но не знает, кто именно, – писал По. – Мы собираемся вытащить их из темниц. Гиддон и я учим горожан сражаться. Близится революция, сестра».

Заканчивались письма одинаково. По и Катса не встречались несколько месяцев, а Биттерблу не видели уже больше года. Оба собирались приехать, как только позволят дела, и остаться при ней как можно дольше.

Биттерблу была так счастлива, что свернулась калачиком на диване и с минуту обнимала подушку.

Лиса в дальнем конце комнаты умудрилась добраться до самого верха высоких окон, опираясь руками и ногами на перекладины рам. Зависнув там, она энергично терла свое отражение, полируя стекло до ослепительного блеска. Одетая в синюю юбку-штаны, Лиса гармонировала с убранством комнаты, ибо гостиная Биттерблу была вся синяя, начиная от ковра и сине-золотых стен и заканчивая потолком полуночно-синего цвета, украшенным трафаретными золотыми и алыми звездами. В этой комнате на синей бархатной подушке всегда возлежала королевская корона – кроме тех случаев, когда Биттерблу ее надевала. Гобелен с изображением сказочной небесно-голубой лошади с зелеными глазами скрывал тайную дверь, которая многие годы назад вела вниз, в покои Лека – до того, как пришли мастера и замуровали лестницу.

Лиса была Одаренной. Один ее глаз был бледно-серый, второй – темно-серый; рыжие волосы и резкие черты лица поражали, едва ли не ослепляли красотою. Дар Лисы интриговал – она была наделена бесстрашием. Но не тем бесстрашием, что идет рука об руку с безрассудством, а лишь отсутствием неприятного ощущения страха. На самом деле, как определила для себя Биттерблу, Лиса могла с почти математической точностью рассчитывать материальные последствия своих действий. Ей лучше всех было известно, что случится, если она поскользнется и выпадет из окна. И быть осторожной ее заставляло именно это знание, а не чувство страха.

Биттерблу считала, что такой Дар негоже тратить впустую на должности замковой прислуги, но после Лека Одаренные в Монси перестали быть собственностью королей. Они были вольны трудиться там, где пожелают. А Лисе, похоже, нравилось ходить в служанках на верхних этажах северного крыла замка – хотя Хильда как-то обмолвилась, что неплохо бы завербовать ее в шпионки.

– Лиса, ты живешь в замке? – спросила Биттерблу.

– Нет, ваше величество, – отозвалась Лиса со своего насеста. – Я живу в восточном городе.

– Не поздний ли час для работы?

– Мне подходит, ваше величество, – ответила Лиса. – Иногда я работаю всю ночь напролет.

– Как же ты входишь и выходишь из замка в такое время? Стража у дверей тебя не беспокоит?

– Ну, выйти завсегда можно; наружу они кого угодно пропустят, ваше величество. Но чтобы пройти ночью в замок, я показываю браслет, который мне дала Хильда, а чтобы миновать лионидца у ваших дверей, снова показываю браслет и говорю пароль.

– Пароль?

– Он меняется каждый день, ваше величество.

– А от кого ты сама получаешь пароль?

– Хильда прячет его для нас где-нибудь – каждый день недели в разном месте, ваше величество.

– Вот как? А какой пароль сегодня?

– «Шоколадный блинчик», ваше величество, – ответила Лиса.

Биттерблу полежала на диване, пялясь в потолок и должным образом обдумывая услышанное. Каждое утро за завтраком Хильда просила Биттерблу назвать слово или слова, которые можно было бы использовать как ключ, если им в этот день понадобится передать друг другу зашифрованное послание. Вчера утром Биттерблу назвала «шоколадный блинчик».

– А какой пароль был вчера, Лиса?

– «Соленая карамель», – ответила та.

Этот ключ Биттерблу назвала два дня назад.

– Какие вкусные пароли, – безмятежно заметила она, а в голове уже зародилась идея.

– Да уж, от Хильдиных паролей вечно есть хочется, – согласилась Лиса.

На краю дивана Биттерблу заметила капюшон глубокого синего цвета – точно как диванная обивка. Он, конечно, принадлежал Лисе; Биттерблу и раньше видела ее в такой скромной одежде. Куда более неприметной, чем любая из накидок Биттерблу.

– Как тебе кажется, сколько раз в день сменяется лионидская стража у двери? – спросила она у Лисы.

– На исходе каждого часа, ваше величество, – ответила та.

– Каждого! Надо же, как часто.

– Да, ваше величество, – кротко согласилась Лиса. – Едва ли они успевают замечать, что делается во дворце.

Снова оказавшись на твердой земле, она повернулась к королеве спиной и склонилась над ведром, полным мыльной пены.

Биттерблу схватила капюшон, сунула под мышку и выскользнула из комнаты.

Ей не раз приходилось видеть, как в ее покои под покровом ночи являются шпионы – ссутулившиеся, скрытые под капюшонами, неузнаваемые до тех пор, пока не снимут скрадывающий черты покров. Лионидская стража, подарок короля Рора, охраняла главный вход в замок и вход в покои Биттерблу и делала это по своим правилам. Они были вольны не отвечать ни на какие вопросы, кроме тех, что задали Биттерблу и Хильда, не отчитывались даже перед монсийской стражей – официальным войском и полицией королевства. Это давало личным шпионам Биттерблу свободу приходить и уходить, оставаясь незаметными для советников. С помощью этого небольшого ухищрения Рор обеспечил защиту секретам Биттерблу. У него самого в Лиониде действовала похожая система.

С браслетом сложностей не было, ибо браслет, который Хильда давала шпионам, представлял собой простой кожаный шнурок с нанизанной на него копией кольца, когда-то принадлежавшего Ашен. Кольцо было сделано по всем лионидским канонам: золото и инкрустация из крошечных блестящих темно-серых камней. Каждое кольцо лионидца обозначало конкретного члена семьи, и это Ашен носила в честь дочери. Оригинал хранился у Биттерблу. Она держала его в деревянном сундуке матери в спальне – вместе с остальными кольцами Ашен.

Привязывать его к запястью оказалось на удивление волнительно. Мать много раз показывала ей кольцо и объясняла, что выбрала камни под цвет ее глаз. Биттерблу прижала руку к груди, гадая, как бы мать отнеслась к тому, что она собиралась сделать.

«Ну и что здесь такого. Мама как-то раз тоже сбежала со мной из замка. Хотя не этим путем; а через окно. И у нее была серьезная причина. Она пыталась спасти меня от него.

И спасла. Отправила меня вперед, а сама осталась умирать.

Мама, я не знаю точно, почему делаю то, что собираюсь сделать. Чего-то не хватает, понимаешь? Кипы бумаги, письменный стол, башня – и так изо дня в день. Не может быть, чтобы жизнь сводилась к этому. Ты ведь понимаешь, правда?»

Тайная вылазка была сродни обману. Как и маскировка. Едва настала полночь, королева, одетая в капюшон Лисы и темные брюки, выскользнула из своих покоев и окунулась в мир историй и лжи.

Глава вторая

Она никогда еще не видела мосты вблизи. За все ежегодные осмотры Биттерблу ни разу не выходила на улицы восточной части города; мосты были ей знакомы лишь с высоты башни – она глядела на них на фоне небес, даже не зная наверняка, настоящие ли они. И вот теперь Биттерблу стояла у основания Крылатого моста, водя пальцами по швам, которыми куски холодного мрамора соединялись, образуя титанических размеров опоры.

И неожиданно привлекла к себе внимание.

– А ну, иди своей дорогой, – резко сказал мужчина с порога грязно-белого каменного домишки, который ютился между колоннами моста в ряду других столь же невзрачных жилищ. Мужчина опустошил в канаву ведро. – Нам тут полоумных не надо.

Биттерблу показалось, что грубо так разговаривать с человеком, который провинился лишь тем, что прикоснулся к мосту, но она послушно двинулась дальше, чтобы избежать разговора. В этот час на улицы высыпала толпа людей, и Биттерблу вздрагивала при виде каждого нового прохожего. Она старалась огибать их, натянув капюшон на лицо, довольная тем, что не занимает много места.

Высокие узкие здания кренились набок, подпирая друг друга; изредка в щелях между ними взгляд ловил проблески реки. На каждом перекрестке дороги разбегались в разные стороны, предлагая все новые возможности. Она решила пока не выпускать из виду реку, подозревая, что иначе потеряется и не выдержит напора города. Но нелегко было оттащить себя от некоторых улочек, что лентой убегали вперед и скрывались во мраке, маня тайнами.

Река привела ее к следующему колоссу в списке – к Чудовищному мосту. К этому времени Биттерблу уже стала впитывать больше деталей, даже осмеливалась заглядывать людям в лица. На некоторых читались скрытность и спешка, или смертельная усталость, или боль, другие были пусты и ничего не выражали. Здания, многие – из белого камня, иные – обшиты досками, залиты желтым светом внизу и теряющиеся во тьме выше, тоже впечатляли – суровые и обветшалые.

В странную комнату историй под Чудовищным мостом ее привел неверный шаг, хотя и Лек тоже сыграл свою роль. Отскочив вбок, в переулок, чтобы разминуться с парой увальней, она оказалась в ловушке – здоровяки тоже свернули в переулок. Конечно, Биттерблу могла бы протолкнуться обратно, но этим неизбежно привлекла бы к себе внимание, поэтому она поспешила дальше, делая вид, что знает, куда идет. Как назло, переулок оборвался, закончившись дверью в каменной стене, которую охраняли мужчина и женщина.

– Ну? – спросил мужчина, видя, что она стоит в смущении. – Куда тебе? Сюда или отсюда?

– Я просто иду, – прошептала Биттерблу.

– Отлично, – сказал он. – Вот и иди.

Она повернулась, чтобы повиноваться, а двое, шедшие следом, нагнали ее и прошли мимо. Дверь открылась и впустила их, потом закрылась, потом снова открылась, давая дорогу веселой группке молодых людей. Изнутри донесся голос – глубокий, хрипловатый рокот, неразборчивый, но мелодичный. Так, наверное, могло бы говорить иссохшее старое дерево. Похоже, голос что-то рассказывал.

И вдруг прозвучало слово, которое она разобрала: «Лек».

– Сюда, – сказала Биттерблу, за долю секунды решившись на безумие.

Охранник пожал плечами, – очевидно, ему было все равно, лишь бы она сдвинулась с места.

Так Биттерблу последовала за именем Лека в свою первую комнату историй.

За дверью оказалось питейное заведение: тяжелые деревянные столы, стулья и стойка, освещенные сотнею ламп. Комната была забита мужчинами и женщинами, одетыми в простое платье, – они стояли, сидели и ходили туда-сюда, потягивая что-то из кружек. Поняв, что она всего лишь в пивной, Биттерблу выдохнула с таким облегчением, что по телу даже мурашки пробежали.

Все в комнате, как один, внимали человеку, который стоял за барной стойкой и рассказывал историю. У него было перекошенное рябое лицо, но стоило ему заговорить – и отчего-то он казался красавцем. История эта была Биттерблу знакома, и все же она не сразу ему поверила – не потому, что детали самого рассказа показались ей подозрительными, а потому, что один глаз у этого человека был темный, а другой сиял бледно-голубым. Чем же он Одарен? Прекрасным голосом? Или чем-то более жутким, чем-то, что заворожило каждого в этом заведении?

Биттерблу умножила четыреста пятьдесят семь на двести двадцать восемь – первые числа, какие пришли в голову, просто чтобы проверить ощущения. Справилась за пару минут. Сто четыре тысячи сто девяносто шесть. И вокруг цифр не ощущалось ни пустоты, ни тумана; не было никакого намека на то, что власть ее разума над числами хоть сколько-то отличается от власти над всем остальным. Это был всего лишь прекрасный голос.

У входа вдруг началась суета, и Биттерблу оттеснили ближе к стойке. Перед ней выросла женщина и осведомилась, чего она хочет.

– Сидра, – ответила Биттерблу, выпалив наугад первое, что пришло в голову.

Не попросить совсем ничего было бы странно.

Ах, но тут же возникла дилемма: женщина ведь наверняка ожидала за сидр платы? Последний раз у Биттерблу были при себе деньги… она и не помнила когда. Королеве деньги не нужны.

Мужчина, стоящий рядом, рыгнул; на стойке перед ним лежала россыпь монет, и он возился, пытаясь собрать их неуклюжими пальцами. Недолго думая, Биттерблу облокотилась на стойку, и ее широкий рукав скрыл две ближайшие монеты. Потом она просунула под рукав другую руку и зажала монеты в кулак. Мгновение спустя деньги уже перекочевали ей в карман, а пустая ладонь невинно лежала на стойке. Оглянувшись вокруг и пытаясь выглядеть безмятежно, она поймала взгляд юноши, который смотрел на нее с едва заметной ухмылкой. Незнакомец опирался на ту часть стойки, которая находилась под прямым углом к Биттерблу, и оттуда прекрасно видел ее, ее соседей и – хотя об этом можно было только догадываться – ее преступление.

Она отвела взгляд, оставив его улыбку без внимания. Когда женщина принесла сидр, Биттерблу шлепнула монеты на стойку, решив довериться судьбе и надеясь, что этого хватит. Женщина взяла их и вернула более мелкую монетку. Схватив сдачу и кружку, Биттерблу незаметно отошла в сторону и направилась в уголок у дальней стены, где было больше теней, шире обзор и меньше риск, что ее заметят.

Теперь можно было расслабиться и послушать историю. Она слышала ее множество раз; она рассказывала ее сама. Это была история – правдивая – о том, как ее собственный отец мальчиком появился при монсийском дворе. Он был попрошайкой, носил повязку на глазу и ни слова не говорил о том, кто он и откуда. Он очаровал короля и королеву фантастическими баснями, сказками о землях, где обитают звери ослепительных окрасов, где здания широки и высоки, будто горы, а из разломов в скалах восстают бессчетные войска. Никто не знал, кто его родители, почему у него повязка на глазу и почему он рассказывает такие истории, но он всем полюбился. Бездетные король и королева холили его, как собственного сына. Когда Леку исполнилось шестнадцать, король, у которого не осталось живых родичей, объявил Лека своим наследником.

Несколько дней спустя короля и королеву унесла загадочная болезнь, в которой никто при дворе не посчитал нужным разобраться. Советники старого короля утопились в реке, потому что Лек умел заставлять людей делать такие вещи – или, возможно, сам столкнул их в реку, а потом убедил очевидцев, что они видели совсем другое. Самоубийство, а не убийство. Так началась тридцатипятилетняя эпоха правления Лека.

Раньше Биттерблу всегда объясняли эту историю официальным языком. Она еще никогда не слышала, чтобы та звучала как повесть: старые король и королева ожили у нее перед глазами – одинокие, ласковые, полные любви к незнакомому мальчику. Советники под бременем собственной мудрости и тревоги, преданные своим властителям. Рассказчик описал Лека отчасти правдиво, но некоторые черты были выдумкой. Это Биттерблу знала. Он не хихикал злобно, не потирал руки с жестоким удовольствием, как описывал рассказчик. Он был куда проще. Он говорил просто, реагировал просто и совершал насилие с простой, невыразительной четкостью. Он спокойно делал то, что нужно было, чтобы все вышло так, как ему хотелось.

«Мой отец, – подумала Биттерблу. Потом нашарила монету в кармане, вдруг устыдившись кражи. Вспомнила, что и капюшон на ней краденый. – И я тоже беру, что хочу. Неужели это во мне от него?»

На молодого человека, который знал, что она воровка, трудно было не отвлекаться. Он был из тех, кто не способен сидеть спокойно: постоянно бродил туда-сюда, проскальзывая между людьми, которые неловко отодвигались, чтобы пропустить его. Зато следить за ним было легко, ибо он оказался самым заметным человеком в заведении – одновременно лионидец и не лионидец.

Почти все без исключения лионидцы были сероглазыми брюнетами с красиво очерченным лицом и буйной волною волос, как у Ская и По, и все носили золото в ушах и на пальцах – мужчины и женщины, знать и простые граждане. Биттерблу унаследовала темные волосы Ашен, и серые глаза, и еще некоторые лионидские черты, хотя они проявлялись не так ярко, как в иных соотечественниках. Во всяком случае, внешность у нее была более лионидская, чем у этого парня.

Волосы русые, словно мокрый песок, на концах выгоревшие почти до белизны, кожа густо покрыта веснушками. Чертами лица, хоть и довольно приятного, он не особенно походил на лионидца, но золотые сережки, блестевшие в ушах, и кольца на пальцах, несомненно, намекали на эту страну. Глаза были невозможно, ненормально пурпурного цвета и с первого взгляда позволяли понять, что он не обычный человек. А потом, попривыкнув к странноватому виду незнакомца, Биттерблу заметила, что пурпур, конечно, двух оттенков. Он был Одаренный. И – лионидец, но не по рождению.

Интересно, какой у него Дар?

Тут, проскользнув мимо человека, который как раз делал глоток из кружки, он сунул руку ему в карман, вытащил что-то и спрятал под мышкой – все случилось невероятно быстро. Подняв глаза, незнакомец случайно поймал ее взгляд и понял, что она все видела. Все его веселье испарилось. Остался лишь холод, немного дерзости да намек на угрозу в изгибе бровей.

Он повернулся к ней спиной и, пробравшись к двери, положил руку на плечо юноши с растрепанными темными волосами, который, похоже, был ему другом, потому что ушли они вместе. Утвердившись в намерении посмотреть, куда эти двое собрались, Биттерблу бросила сидр и последовала за ними, но, когда вышла в переулок, они уже исчезли.

Не зная, который час, она вернулась к замку, но у подножия подъемного моста помедлила. Однажды, почти восемь лет тому назад, она уже стояла на этом самом месте. Ее ноги помнили это и теперь пытались увести ее на запад, туда, куда она пошла той ночью с матерью. Ноги желали идти вдоль реки, пока город не останется далеко позади, через долины и на равнину перед лесом. Биттерблу хотелось оказаться на том самом месте среди сугробов, где отец, не сходя с лошади, всадил стрелу маме в спину, когда мама пыталась убежать. Биттерблу не видела этого. Она пряталась в лесу, как велела Ашен. Но По и Катса видели. Иногда По описывал ей, что там случилось, – тихим голосом, держа ее за руки. Биттерблу так часто представляла себе эту сцену, что она казалась воспоминанием, но нет. Ее там не было, и крик, который она испустила, жил лишь в ее воображении. Она не подставилась под стрелу, не оттолкнула маму с дороги, не метнула нож и не убила отца вовремя.

Часы, пробившие два, вернули ее в реальность. На западе не было ничего, кроме долгого и трудного пути и воспоминаний, которые ранили даже с такого расстояния. Она заставила себя перейти подъемный мост замка.

Позже, в постели, уже зевая, она сначала не могла понять, почему не засыпает. А потом почувствовала: улицы, полные людей, тени зданий и мостов, звук рассказов и вкус сидра; страх, который пронизывал каждое ее движение. В теле гудела жизнь полуночного города.

Глава третья

«Я больше никогда не смогу заниматься обычными делами».

Так думала Биттерблу на следующее утро, сидя в своей башне и мутным взглядом пялясь на крышку письменного стола. Советник Дарби, вышедший из хмельного забытья, о котором все знали, но никто не упоминал, то и дело взбегал по винтовой лестнице из нижних кабинетов, принося скучные бумаги на подпись. Каждый раз он врывался в дверь, пролетал через комнату и останавливался на расстоянии булавочной головки от ее стола. И удалялся не менее энергично. Трезвый, Дарби был неизменно бодр и энергичен, – неизменно, ибо один глаз у него был желтым, а другой зеленым, и Дар позволял ему обходиться без сна.

Раннемуд, напротив, лениво бродил по кабинету, красуясь. Тиэль, слишком чопорный и мрачный, чтобы быть красивым, лавировал, огибая его, то и дело нависая над столом, решая, в каком порядке мучить Биттерблу бумагами. Руд по-прежнему отсутствовал.

У Биттерблу было слишком много вопросов, и здесь было слишком много людей, которым она не могла их задать. Знали ли ее советники, что под Чудовищным мостом есть питейное заведение, где люди рассказывают истории о Леке? Почему кварталы под мостами не входили в план ее ежегодных вылазок? Потому ли, что здания там разваливались? Для нее это было неожиданностью. И как бы ей достать несколько монет, не вызывая подозрений?

– Мне нужна карта, – сказала она вслух.

– Карта? – повторил Тиэль удивленно, а потом, с шуршанием пододвигая к ней очередную хартию, добавил: – Освобождаемого города?

– Нет. Карта улиц Биттерблуона. Я хочу изучить карту. Пошли кого-нибудь за ней, пожалуйста, Тиэль.

– Это как-то связано с арбузами, ваше величество?

– Тиэль, мне просто нужна карта! Добудь мне карту!

– Небеса, – опешил Тиэль. – Дарби, – обратился он к бодряку, который как раз снова ворвался в комнату. – Не мог бы ты послать кого-нибудь в библиотеку за картой столицы – свежей картой, – чтобы ее величество могла с ней ознакомиться?

– За свежей картой столицы. Непременно, – кивнул Дарби, развернулся и снова вылетел вон.

– Карта в пути, ваше величество, – сообщил Тиэль, поворачиваясь к Биттерблу.

– Да, – едко сказала Биттерблу, потирая голову, – я присутствовала при вашем разговоре, Тиэль.

– Все хорошо, ваше величество? Вид у вас несколько… неспокойный.

– Она устала, – заявил Раннемуд, который сидел на подоконнике, скрестив руки. – Ее величество устала от хартий, судебных решений и отчетов. Если она хочет карту, она ее получит.

Биттерблу раздражало, что Раннемуд ее понимает.

– С этого мгновения я тоже хочу иметь слово в том, какие места мы выбираем для осмотра, – огрызнулась она.

– Ваше желание – закон, – торжественно провозгласил Раннемуд.

Честное слово, она не могла представить, как Тиэль его выносит. Тиэль был таким тихим, а Раннемуд – таким театральным, и все же они умудрялись с легкостью работать вместе, моментально объединяя силы, стоило Биттерблу пересечь черту, известную только им. Она решила, пока не прибудет карта, держать язык за зубами, чтобы не выдать, что ее раздражение достигло космических масштабов.

Вместе с долгожданной картой явились замковый библиотекарь и воин по имени Холт из личной гвардии королевы, потому как библиотекарь принес гораздо больше, чем она просила, и без помощи Холта не мог взобраться по лестнице.

– Ваше величество, – сказал библиотекарь, – поскольку требование вашего величества было несколько небрежным и расплывчатым, я решил, что следует доставить вам несколько карт, дабы иметь возможность надеяться, что хотя бы одна вас удовлетворит. Ибо я горячо желаю вернуться к своим занятиям и не отвлекаться более на ваших холуев.

Библиотекарь Биттерблу был наделен Даром читать с нечеловеческой быстротой и запоминать каждое слово навсегда, – по крайней мере, так он утверждал. И приходилось признать, что этим умением он определенно обладает. Но иногда Биттерблу задавалась вопросом, не Одарен ли он заодно и жутчайшим характером. Звали его Помер. «С ударением на „е“», – как он постоянно всем напоминал – однако Биттерблу любила при случае оговориться.

– Если это все, ваше величество, – добавил Помер, сгружая на край стола ворох свитков, – я удаляюсь.

Половина свитков покатилась и с глухим стуком попадала на пол.

– Как же так, – сказал Тиэль хмуро, наклоняясь, чтобы их подобрать, – я совершенно четко дал Дарби понять, что нам нужна всего одна самая новая карта. Заберите их обратно, Помер. Это лишнее.

– Все бумажные карты – новые, – высокомерно шмыгнув носом, возразил тот, – если принимать во внимание необъятность геологического времени.

– Ее величество всего лишь желает посмотреть на город, каким он выглядит в наши дни, – пояснил Тиэль.

– Город – это живой организм, он постоянно меняется…

– Ее величество желает…

– Я желаю, чтобы вы все ушли, – с тоской сказала Биттерблу – больше самой себе, чем кому-то еще.

Но они продолжили спорить. Встрял даже Раннемуд. И вдруг Холт из королевской стражи аккуратно положил свою охапку карт на стол, закинул Тиэля на одно плечо, Помера на другое и выпрямился под этим грузом. В ошеломленной тишине он неуклюже двинулся к Раннемуду, но тот, поняв, фыркнул и удалился по собственной воле. Едва Холт вынес свою возмущенную ношу из кабинета, тишина закончилась. Биттерблу слушала, как эти двое негодующе вопят всю дорогу вниз по лестнице.

Холт был воином лет сорока, крупным и широкоплечим, с прекрасными серым и серебряным глазами, с дружелюбным, открытым лицом. Его Даром была огромная сила.

– Чудно как-то, – озадаченно пробормотала Биттерблу.

Но побыть одной было приятно. Наугад развернув свиток, она уткнулась взглядом в астрономическую карту созвездий над городом и, помянув Помера недобрым словом, отпихнула ее подальше. Следующий свиток оказался планом замка до нововведений Лека – до того как внутренних дворов стало семь вместо четырех, а крыши ее башни, дворов и коридоров верхнего яруса сделали стеклянными. После этого ей, надо же, и вправду попалась карта города, но странная карта – некоторые слова были стерты, а мосты отсутствовали вовсе. Наконец на четвертый раз ей повезло: карта была современной, ибо на ней имелись мосты. Да, она совершенно очевидно была свежей, потому что город назывался Биттерблуоном, а не Лекионом и не по имени еще какого-нибудь прежнего короля.

Биттерблу разложила стопки бумаг на столе так, чтобы они удерживали углы свитка, и злорадно подумала, что нашла им применение, при котором не придется их читать. После она занялась изучением карты, твердо решив, что должна, по крайней мере, лучше ориентироваться, когда сбежит в следующий раз.

«Однако и вправду все какие-то чудные», – подумала она позже, снова встретившись с судьей Куаллом. Она наткнулась на него в приемной перед нижними кабинетами: он стоял то на одной ноге, то на другой и хмуро смотрел в пустоту перед собой.

– Бедренные кости, – бормотал он, не замечая ее. – Ключицы. Позвонки.

– Для человека, который не любит говорить о костях, Куалл, – заметила Биттерблу без предисловий, – вы что-то ужас как часто их упоминаете.

Он скользнул поверх ее головы пустым взглядом, потом заметил и на мгновение смутился.

– И в самом деле, ваше величество, – согласился Куалл, с видимым усилием приходя в себя. – Простите меня. Иногда я теряюсь в собственных размышлениях и забываю о времени.

Позже, за ужином в гостиной, Биттерблу спросила Хильду:

– Ты не замечала у людей при дворе какого-нибудь странного поведения?

– Странного поведения, ваше величество?

– Например, сегодня Холт подхватил Тиэля и Помера на плечи и вынес из моего кабинета, потому что они меня донимали, – сказала Биттерблу. – Тебе не кажется, что это немножечко странно?

– Очень странно, – подтвердила Хильда. – Попробовал бы он со мной такое провернуть. У нас есть для вас парочка новых платьев, ваше величество. Хотите вечером примерить?

Биттерблу платьями не интересовалась, но всегда соглашалась на примерку, ибо суета Хильды была ей приятна – ее нежные, ловкие касания и то, как она что-то приговаривает полным булавок ртом. Ее внимательные глаза и руки изучали тело Биттерблу и принимали верные решения. Сегодня Лиса тоже помогала – придерживала или разглаживала ткань, как просила Хильда. Прикосновения помогали Биттерблу сосредоточиться, ощутить собственное тело.

– Лиса носит просто очаровательные юбки со штанинами, – заметила она Хильде. – Нельзя ли и мне такую примерить?

Позже, когда Лиса ушла, а Хильда отправилась спать, Биттерблу отыскала в куче одежды на полу гардеробной капюшон Лисы и свои брюки. Днем она носила нож в сапоге, а перед сном надевала по ножу в ножнах на руки. Этому ее научила Катса. Тем вечером Биттерблу захватила все три ножа – на случай чего-нибудь непредвиденного.

Перед уходом она порылась в сундуке Ашен, где хранила не только материнские драгоценности, но и часть собственных. У нее скопилось так много бесполезных вещей – пожалуй, красивых; но не в ее привычках было носить украшения. Найдя простое золотое колье, когда-то присланное дядей из Лионида, она спрятала его под рубашку и укрыла капюшоном. Под мостами были лавки, называемые ломбардами. Она заметила их прошлой ночью, и некоторые еще работали.

– Я торгую только со знакомыми, – отрезал хозяин первого ломбарда.

Во втором ломбарде женщина за прилавком сказала то же самое. Стоя в дверях, Биттерблу вытащила колье и показала его.

– Хм, – протянула женщина. – Дай-ка мне на него взглянуть.

Не прошло и минуты, как Биттерблу уже сменяла колье на огромную кучу монет и лаконичное: «Только не говори мне, где ты его взял, паренек». Монет было намного больше, чем Биттерблу ожидала, – столько, что карманы оттопыривались и звенели на каждом шагу. Наконец ей пришло в голову сунуть часть монет в сапоги. Получилось не слишком удобно, зато гораздо незаметнее.

Она стала свидетельницей уличной драки, в которой ничего не поняла – отвратительной, кровавой и внезапной: две компании мужчин только-только начали толкать и пихать друг друга, как уже блеснули и замелькали ножи. Биттерблу бросилась наутек, стыдясь, но не желая видеть, чем все закончится. Катса и По смогли бы их разнять. Биттерблу, как королева, тоже должна бы вмешаться, но сейчас она королевой не была, и попытка казалась безумием.

В ту ночь историю под Чудовищным мостом рассказывала крошечная женщина с мощным голосом. Она стояла неподвижно, зажав юбки в руках. Даром она не владела, но Биттерблу все равно была заворожена – и еще ее жгло ощущение, что она уже слышала эту историю раньше. В ней говорилось о человеке, который упал в кипящий горячий источник в восточных горах, и его спасла гигантская золотая рыбина. Это была захватывающая сказка про зверя диковинного окраса, точно как сказки Лека. Может, потому она ее и знала? Ей рассказывал Лек? Или прочла в книжке, когда была маленькой? Если прочла в книжке, выходит, это правда? Если рассказал Лек, выходит, ложь? Разве можно восемь лет спустя разобраться, что к чему?

Мужчина возле стойки разбил кружку о голову соседа. Не успела Биттерблу даже осознать собственное удивление, как разгорелась драка. У нее на глазах вся комната загорелась воинственным духом. Крохотная женщина за барной стойкой, пользуясь преимуществом своего расположения, раздала несколько замечательных пинков.

У кромки поля битвы, где жалось воспитанное меньшинство, кто-то врезался в молодого человека с каштановыми волосами, и тот плеснул сидром в Биттерблу.

– Твою налево! Ты уж прости, приятель, мне ужасно жаль, – воскликнул он и, схватив с ближайшего стола сомнительной чистоты тряпицу, принялся, к ужасу Биттерблу, промокать ею пятно.

Она узнала его. Перед ней стоял вчерашний спутник пурпурноглазого Одаренного вора, которого она теперь тоже заметила за спиной юноши – он с энтузиазмом бросался в драку.

– Там ваш друг, – заметила Биттерблу, отталкивая его руки. – Вам бы следовало ему помочь.

Незнакомец решительно поднял тряпицу снова.

– Думаю, он прекрасно проводит… время, – сказал он, закончив реплику с ноткой недоумения, потому что заметил под капюшоном Биттерблу кончик косы.

Его взгляд скользнул ей на грудь, где, по-видимому, обнаружил достаточно, чтобы прояснить ситуацию.

– Великие реки, – охнул он, отдергивая руку, и впервые по-настоящему вгляделся в ее лицо, но без особого успеха, потому что Биттерблу натянула капюшон еще ниже. – Простите меня, мисс. Вы как?

– Замечательно. Позвольте мне пройти.

Тут Одаренный и кто-то, кто пытался его прикончить, врезались темноволосому в спину, еще крепче прижав его к Биттерблу. Он был красивый парень, пусть и c несимметричным лицом, зато с приятными карими глазами.

– Разрешите нам с другом сопроводить вас из этого опасного места, мисс, – сказал он.

– Мне не нужно сопровождение. Мне нужно, чтобы вы меня пропустили.

– Уже за полночь, а вы такая маленькая.

– Вот именно, никому не придет в голову терять на меня время.

– О, если бы в Биттерблуоне были такие порядки! Дайте мне только минутку, я прихвачу своего чересчур энергичного друга, – тут в него снова врезались сзади, – и мы проводим вас до дому. Меня зовут Тедди. А его – Саф, и он на самом деле не такой олух, каким сейчас кажется.

Тедди развернулся и храбро нырнул в драку, а Биттерблу тем временем вдоль стены прокралась к выходу. Снаружи, зажав ножи в руках, она побежала, срезала дорогу через кладбище и проскользнула по переулку столь узкому, что плечами задевала дома.

Она пыталась замечать улицы и ориентиры с карты, которые ей удалось запомнить, но в жизни это оказалось труднее, чем на бумаге. Ее вело смутное ощущение, что надо идти на юг. Сбавив шаг, она добралась до улицы, дома на которой словно разваливались на куски, и пообещала себе больше ни за что не попадать в ситуацию, когда приходится бежать с уймой мелочи в сапогах.

Некоторые здания выглядели так, будто от них поотгрызали доски. В сточной канаве она с испугом обнаружила труп – а потом перепугалась еще пуще, когда труп захрапел. От лежащего несло как от мертвеца, но он был, по-видимому, жив. На груди у него дремала курица, и он бережно обнимал ее одной рукою.

Наткнувшись на новую комнату историй, она каким-то образом сразу же поняла, что это за место. Все выглядело так же, как в прошлый раз: дверь в переулке, входящие и выходящие люди, двое сурового вида охранников со скрещенными на груди руками.

Тело Биттерблу само все решило. Сторожевые псы на мгновение нависли над ней, но не остановили. За порогом вниз, под землю, уходили ступени; они заканчивались еще одной дверью. Распахнув ее, она очутилась в комнате, полной света, пахнущей погребом и сидром и нагретой гипнотическим голосом очередного рассказчика.

Биттерблу взяла себе выпивку.

Здесь, как ни странно, говорили про Катсу. А именно – рассказывали кошмарную правдивую историю о ее детстве. О временах, когда Ранда, дядя Катсы и король Миддландов, центрального из семи королевств, использовал ее боевое мастерство в своих целях, заставляя от его имени убивать и калечить врагов короны.

Биттерблу знала эти истории; она слышала их от самой Катсы. Частично версия рассказчика была верной. Катса ненавидела убивать для Ранды. Но кое-где встречались преувеличения или вовсе неправда. Битвы в этой истории были донельзя зрелищными и кровавыми, чего Катса никогда не допускала, и Биттерблу даже представить себе не могла, чтобы она вела себя настолько театрально. Ей хотелось крикнуть рассказчику, что он перевирает историю о Катсе, защитить ее, и казалось странным, что толпа в восторге от столь искаженного образа. Для них это была настоящая Катса.

Той ночью, подойдя к восточной стене замка, Биттерблу заметила сразу несколько странностей. На стене погасли две лампы подряд, погрузив все вокруг в кромешный мрак. Биттерблу с подозрением оглядела улицу и обнаружила, что ее опасения оправданны. Уличные фонари на этом отрезке тоже не горели. Затем она увидела посреди плоской темной стены едва заметное движение. Карабкавшийся по стене силуэт – человек? – замер, когда у него над головою прошагал монсийский воин. Как только часовой скрылся, движение возобновилось.

До Биттерблу наконец дошло, что у нее на глазах по восточной стене замка и вправду кто-то лезет. Она укрылась в дверном проеме ближайшей лавки и попыталась решить: стоит ли закричать сейчас или подождать, пока преступник доберется до края высокой стены, где невозможно спрятаться и где стражам будет проще его схватить.

Вот только он не стал залезать на стену. Он остановился чуть ниже вершины – чуть ниже небольшой каменной фигуры. Биттерблу предположила, что это одна из множества горгулий, которые сидели на карнизах или свисали с них, уставившись на землю. Послышался скрежещущий звук, который ей не удалось распознать; когда мимо опять прошел стражник, звук на мгновение утих. Потом раздался снова. Все это продолжалось довольно долго. Удивление Биттерблу успело смениться скукой, когда человек вдруг охнул. Последовал треск, и он соскользнул – падая, но иногда придерживаясь – вниз по стене вместе с горгульей. Во мраке у основания стены зашевелился второй человек, которого Биттерблу до сих пор не замечала; он кое-как поймал первого, хотя по кряхтению и веренице тихих ругательств можно было догадаться, что одному из них пришлось несладко. Второй достал мешок, в который первый опустил горгулью, а потом взвалил себе на плечо, и оба поспешили скрыться.

Они прошли прямо перед Биттерблу, и она отпрянула, вжавшись в дверной косяк. Узнала она их мгновенно. То были любезный темноволосый Тедди и его Одаренный друг Саф.

Глава четвертая

– Ваше величество, – строго сказал Тиэль на следующее утро. – Вы не могли бы сосредоточиться?

Она не могла. Она искала способ ненавязчиво коснуться неприступной темы. «Как в замке сегодня дела? Все хорошо выспались? Может, кто-нибудь недосчитался горгульи?»

– Я сосредоточена, – огрызнулась она.

– Осмелюсь предположить, попроси я вас перечислить последние пять документов, которые вы подписали, ваше величество, вам пришлось бы задуматься.

Тиэль не понимал, что такого рода работа не требует никакой сосредоточенности.

– Три хартии для трех прибрежных городов, – начала Биттерблу, – указание поставить в королевскую сокровищницу новую дверь и письмо моему дяде, королю Лионида, с просьбой взять с собой принца Ская.

Тиэль кашлянул слегка смущенно:

– Признаю свою неправоту, ваше величество. У меня вызвала сомнения готовность, с которой вы подписали последнюю бумагу.

– Чего же тут сомневаться? Мне нравится Скай.

– Неужели? – парировал Тиэль, а потом засомневался сам. – В самом деле? – добавил он, и вид у него сделался до жути довольный. Биттерблу даже начала жалеть, что провоцирует его – а именно это она и делала.

– Тиэль, твои шпионы, видно, вовсе ни на что не годятся? Скай предпочитает мужчин, а не женщин, и уж точно не меня. Понятно? Хуже всего то, что он человек практичный и мог бы даже жениться на мне, попроси мы его об этом. Тебя бы это, пожалуй, устроило, да только меня – нет.

– Вот как… – сказал Тиэль с явным разочарованием. – Это важные сведения, ваше величество, коль скоро они правдивы. Вы уверены?

– Тиэль, – вздохнула Биттерблу раздраженно, – он этого не скрывает. Даже его отец недавно узнал. Ты не задумывался, почему сам Рор не предлагает этого союза?

– Что ж, – сказал Тиэль, но удержался и более ничего не добавил. Воспоминание о жестокости, которую способна проявить Биттерблу, если он будет упорствовать, все еще висело в воздухе. – Не изучить ли нам сегодня результаты переписи, ваше величество?

– Да, с удовольствием.

Биттерблу любила просматривать результаты переписи королевства вместе с Тиэлем. Сбор информации входил в обязанности Раннемуда, но отчеты составлял Дарби. Они были аккуратно распределены по округам и снабжены картами, а также статистикой по уровням грамотности, занятости, численности населения и еще по множеству пунктов. Тиэль отлично умел отвечать на вопросы, которыми она его забрасывала: Тиэль знал все. И вообще, лишь за этим занятием Биттерблу ощущала, что имеет хоть какое-то представление о своем королевстве.

Она выбиралась в город и этим вечером, и еще дважды после – ходила в известные ей пивные слушать истории. Чаще всего рассказывали о Леке. О том, как Лек мучил зверьков, которых держал в замковом саду. Как его слуги ходили все в порезах. Как Лек встретил смерть на острие кинжала Катсы. Слушатели ночных историй любили кровавые подробности. Но не только их: в промежутках между ужасами Биттерблу заметила другой повторяющийся сюжет, в котором крови не было вовсе. Подобные истории всегда начинались банально: то влюбленной парочкой, то смышленым ребенком, который пытался разгадать некую тайну. Но только ей начинало казаться, будто она понимает, к чему идет рассказ, как он внезапно заканчивался – влюбленные или ребенок необъяснимо исчезали, и их больше никто никогда не видел.

Оборванные истории. И люди приходили сюда ради них? Зачем снова и снова слушать одно и то же, если рассказ каждый раз разбивается о стену вопроса, на который нет ответа?

Что случилось со всеми, кто пропал во время правления Лека? Чем закончились их истории? Он похитил и, как предполагалось, убил сотни детей и взрослых, женщин и мужчин. Но она не знала, и советники тоже не смогли рассказать, где, почему или как, – казалось, и люди в городе тоже не знают. Внезапно Биттерблу поняла: ей недостаточно просто знать, что они пропали. Она хотела выяснить все до конца, ведь люди в этих комнатах – ее подданные, и они, несомненно, хотят знать правду. И она тоже хотела до нее докопаться – чтобы рассказать им.

Были и другие вопросы, которые внезапно выступили на первый план. Теперь, додумавшись проверить, Биттерблу обнаружила, что на восточной стене не хватает еще трех горгулий, кроме похищенной у нее на глазах. Почему никто из советников не обратил ее внимания на эти кражи?

– Ваше величество, – сурово сказал Тиэль однажды утром у нее в кабинете, – не подписывайте это.

Биттерблу поморгала:

– Что?

– Эту хартию, ваше величество. Я только что потратил пятнадцать минут на объяснения, почему вам лучше ее не подписывать, и вот вы сидите с пером в руке. Где вы витаете?

– А, – вздохнула Биттерблу, опуская руку. – Нет, я тебя слышала. Лорд Данзол…

– Данжол, – поправил Тиэль.

– Лорд Данжол, покровитель города в центральном Монси, возражает против того, чтобы город вывели из-под его власти. Ты считаешь, прежде чем принимать решение, я должна дать ему аудиенцию.

– Мне жаль, что у него есть право высказаться, ваше величество. И также жаль…

– Да, – рассеянно промолвила Биттерблу. – Ты сказал, он также хочет жениться на мне. Отлично.

– Ваше величество! – Тиэль оглядел ее изучающе, прижав подбородок к груди. – Ваше величество, – повторил он мягко, – я спрашиваю во второй раз. Где вы сегодня витаете?

– У горгулий, Тиэль, – ответила Биттерблу, потирая виски.

– Горгулий? В каком смысле, ваше величество?

– На восточной стене, Тиэль. Я слышала разговор писарей в нижних кабинетах, – соврала она, – о том, что с восточной стены пропали четыре горгульи. Почему мне никто не сообщил?

– Пропали? – изумился Тиэль. – Куда же они подевались, ваше величество?

– Мне-то откуда знать? Где гнездятся горгульи?

– Я очень сомневаюсь, что это правда, ваше величество, – сказал Тиэль. – Уверен, вы что-то не так расслышали.

– Спроси их сам, – предложила Биттерблу. – Или пусть кто-нибудь проверит. Я уверена в том, что слышала.

Тиэль ушел. Через некоторое время он вернулся с Дарби, который нес в руках небольшую стопку бумаг и исступленно их перелистывал.

– На восточной стене и вправду не хватает четырех горгулий, ваше величество, – отрывисто доложил Дарби, – согласно нашим описям замковых украшений. Но не хватает лишь в том смысле, что их там никогда и не было.

– Не было?! – воскликнула Биттерблу, которая прекрасно знала, что по крайней мере одна из них всего несколько ночей назад красовалась на стене. – Ни одной из четырех?

– Король Лек не успел отдать приказ об установке, ваше величество. Их места остались пустыми.

Биттерблу, подсчитывая недостающих горгулий, видела бугристые, разбитые куски стены. И выглядели они так, будто там торчало что-то каменное, что затем отбили, – если конкретно, горгульи.

– Вы уверены в этих описях? – спросила она. – Когда их сделали?

– Когда вы только начали править, ваше величество, – ответил Дарби. – В них зафиксировано состояние каждой части замка; я лично следил за их созданием – по просьбе вашего дяди, короля Рора.

Казалось бы, зачем лгать о таком странном пустяке, да и не столь важно, если Дарби ошибся в записях. И все же она встревожилась. Ее насторожили его глаза, желтый и зеленый; его деловитый и уверенный взгляд в сочетании с неверной информацией. Она осознала, что мысленно оценивает все сказанное им за последние дни и задается вопросом: способен ли Дарби на ложь?

Потом Биттерблу опомнилась: все эти подозрения лишь оттого, что она встревожена, а встревожена она оттого, что в последнее время всё вокруг как будто сговорилось ее дезориентировать. Словно лабиринт, на который она набрела вчера вечером в поисках новой, менее людной дороги от своих покоев в башне, в дальней северной части замка, к воротам в южной стене. Ее беспокоило, как бы через стеклянный потолок коридоров верхнего яруса ее не разглядели часовые, шагающие по стене. Поэтому она спустилась по узкой лестнице, расположенной рядом с ее покоями, на уровень ниже и вдруг запуталась во множестве коридоров, которые поначалу казались многообещающе прямыми и хорошо освещенными, но потом начинали вилять или двоились развилками. Некоторые и вовсе вели в темные тупики, так что в итоге она безнадежно потерялась.

– Дорогу показать? – внезапно спросил за ее спиной незнакомый мужской голос. Биттерблу застыла, обернулась и постаралась не смотреть чересчур пристально на седовласого человека, одетого в черное, как все монсийские воины. – Потерялся, а?

Затаив дыхание, Биттерблу кивнула.

– Как и все, на кого я тут натыкаюсь, – сказал он, – или почти все. Ты в лабиринте короля Лека. Паутина коридоров, ведущих в никуда, а посредине – его покои.

Стражник вывел ее наружу. На цыпочках следуя за ним, Биттерблу гадала, зачем Лек построил вокруг своих покоев лабиринт и почему она никогда раньше об этом не слышала. Постепенно мысли перескочили на другие странности в стенах замка. Чтобы добраться до главного вестибюля и ворот за ним, нужно было пересечь главный двор, который примыкал к вестибюлю в южной части замка. Лек приказал придать кустам в главном дворе причудливые формы – гордых позирующих людей с цветами вместо глаз и волос и свирепых, чудовищных зверей, тоже покрытых цветами. Медведей и горных львов, огромных птиц. В углу фонтан лил шумные струи в глубокий бассейн. Вдоль стен двора по всем пяти этажам тянулись балконы. Множество горгулий сидело на высоких карнизах и чешуйчатых стенах, насмешливо пялясь или робко вытягивая шеи. Стеклянный потолок бросал на Биттерблу свет отраженных фонарей двора, похожих на большие мутные звезды.

На что Леку сдались эти кусты? Зачем он установил во дворах и почти на всех крышах замка стеклянные потолки? И почему мрак порождал вопросы, о которых она никогда не задумывалась при свете дня?

Как-то раз поздно вечером из вестибюля в главный двор стремительно вошел человек, откидывая капюшон и резко стуча сапогами по мраморному полу. Она узнала хладнокровную поступь советника Раннемуда; его сияющие драгоценными камнями кольца и красивые черты лица то выныривали из тени, то снова погружались в нее. Запаниковав, Биттерблу спряталась за кустом в форме вставшего на дыбы коня. Следом за Раннемудом вошел ее гвардеец Холт, поддерживая дрожащего судью Куалла. Все они прошли в замок и направились в северную его часть. Биттерблу пустилась бежать; в первое мгновение она слишком переполошилась оттого, что едва не попалась, чтобы удивляться, почему они возвращаются из города в такой час. Лишь позже ей подумалось, не странно ли это.

– Где вы бываете по ночам, Раннемуд? – спросила она его на следующее утро.

– Где бываю, ваше величество? – прищурился он.

– Да, – сказала Биттерблу. – Вы когда-нибудь выходили из замка поздно вечером? До меня дошел слух. Простите меня, это обычное любопытство.

– Случается, я бываю в городе поздно, ваше величество, – ответил он. – Ужинаю с лордами, которые чего-нибудь желают – скажем, должности в министерстве или вашей руки. В мои обязанности входит подлаживаться к таким людям и разубеждать их.

«До полуночи, в компании судьи Куалла и Холта?»

– Вы берете с собою воинов?

– Иногда, – сказал Раннемуд, рывком поднимаясь с подоконника и вставая перед ней. В его красивых темных глазах сверкнуло любопытство. – Ваше величество, почему вы об этом спрашиваете?

Потому что не могла спросить о том, о чем хотела. «Вы говорите мне правду? Почему мне кажется, что нет? Вы бываете в восточном городе? Слышали тамошние истории? Можете объяснить мне все, что я вижу по ночам, но чего не понимаю?»

– Мне бы хотелось, чтобы вы брали с собою стражу, – соврала Биттерблу, – если уж вам приходится выходить так поздно. Я беспокоюсь о вашей безопасности.

Раннемуд засиял широкой белозубой улыбкой.

– Как вы милы и добры, ваше величество, – сказал он таким снисходительным тоном, что ей с большим трудом удалось удержать на лице милое и доброе выражение. – Я возьму с собою стражу, если вам так будет спокойнее.

Еще несколько раз выходила она в город, неузнанная собственным стражником, который едва смотрел на нее, интересуясь лишь кольцом и паролем. А потом, на седьмую ночь после кражи горгульи, на ее пути снова повстречались Тедди и его Одаренный друг-лионидец.

Она только что набрела на третью комнату историй – по соседству с серебряными доками, в подвале старого покосившегося склада, – и спряталась в дальнем углу с кружкой, как вдруг с тревогой заметила, что над нею нависает Саф. Он посмотрел на нее безмятежно, будто никогда раньше не видел, а потом встал рядом и повернулся к рассказчику за стойкой.

Тот рассказывал историю, которой Биттерблу еще ни разу не слышала и за которой от тревоги едва следила – настолько ее испугало появление Сафа. Главным героем был моряк из островного королевства Лионид. Саф, казалось, полностью погрузился в историю. Наблюдая за ним, но пытаясь этого не показывать и видя огонек интереса в его глазах, Биттерблу осознала то, что ранее от нее ускользало. Однажды ей довелось плыть на океанском судне; они с Катсой бежали в Лионид, спасаясь от Лека. К тому же она видела, как Саф взбирался на восточную стену; заметила его потемневшую от солнца кожу и выгоревшие волосы. Его манера держаться внезапно показалась ей до боли знакомой. Этот блеск в глазах и эту особую легкость движений она видела раньше у моряков, но не простых моряков. Не из той ли Саф породы матросов, кто забирается на вершину мачты в разгар шторма?

Но что он делает так далеко к северу от Монпорта и что же все-таки у него за Дар? Судя по синяку над бровью и содранной коже на скуле, это не мастерство в бою и не быстрое заживление ран.

Между столами проскользнул Тедди с кружками в руках, передал одну Сафу и устроился с другой стороны от Биттерблу. Ее табурет стоял в самом углу, и это означало, что ее поймали в ловушку.

– По правилам хороших манер, – пробормотал Тедди, – вам бы следовало назвать свое имя, как я назвал наши.

Саф пугал не так сильно, когда Тедди был рядом – а он был настолько близко, что Биттерблу видела у него на пальцах пятна от размазанных чернил. Что-то в его облике намекало на счетовода, или конторщика, или, во всяком случае, человека, который не обернется внезапно головорезом.

– А когда двое мужчин загоняют женщину в угол – это тоже по правилам хороших манер? – тихо спросила она.

– Тедди хотел бы убедить вас, что мы делаем это для вашей же безопасности, – сказал Саф с отчетливым лионидским акцентом. – Он бы солгал. Мы это делаем исключительно из подозрения. Мы не доверяем людям, которые приходят в комнаты историй тайком.

– Эй, ты чего?! – запротестовал Тедди так громко, что на него зашикали. – Говори за себя, – шепотом продолжил он. – Я, например, беспокоюсь. Тут бывают драки. А на улицах полно чокнутых и воров.

Саф фыркнул:

– Воров, значит? Коли б ты перестал балаболить, мы могли бы послушать историю этого сказочника. Она меня зацепила.

– «Балаболить», – повторил Тедди; глаза у него засияли, будто звезды. – «Балаболить». Нужно добавить в список. Кажется, я это упустил.

– Парадокс! – воскликнул Саф.

– О нет, «парадокс» я записал.

– Я говорю, какой парадокс, что ты забыл слово «балаболить».

– Да уж, – нахохлился Тедди, – пожалуй, это так же смешно, как если бы ты упустил возможность сломать себе шею, притворяясь новым принцем По. Я писатель, – добавил он, поворачиваясь обратно к Биттерблу.

– Заткни рот, Тедди, – сказал Саф.

– Еще я печатаю книги, – продолжал Тедди, – вычитываю тексты, переписываю грамотно. В общем, делаю все, что попросят, если это связано со словами.

– Переписываете? – удивилась Биттерблу. – И вам за это платят?

– Люди приносят мне свои письма и просят превратить их в нечто читабельное, – пояснил Тедди. – Неграмотные просят научить подписываться под деловыми бумагами.

– Стоит ли им подписываться, если они неграмотны?

– Возможно, и не стоит, но они подписываются. От них того требуют домовладельцы, начальники или заимодавцы, которым они доверяют, потому как читают слишком плохо, чтобы понять, что не надо бы. Поэтому я и читаю за деньги тоже.

– Неужели в городе так много неграмотных?

Тедди пожал плечами:

– Что скажешь, Саф?

– Пожалуй, человек тридцать из сотни умеют читать, – сказал Саф, не сводя глаз со сказочника, – а ты слишком много болтаешь.

– Тридцать процентов! – воскликнула Биттерблу. Ей показывали совсем иную статистику. – Не может быть, чтобы так мало!

– Либо вы в Монси недавно, – сказал Тедди, – либо у вас в голове до сих пор дурман короля Лека. Либо вы живете в норе под землей и вылезаете только по ночам.

– Я работаю в королевском замке, – гладко сымпровизировала Биттерблу, – и, полагаю, привыкла к тамошним порядкам. Все, кто живет под крышей королевы, умеют читать и писать.

– Хм, – с сомнением прищурился Тедди. – Ну, большинству людей в городе хватает грамоты, чтобы вести свое дело. Кузнец может разобрать заказ на ножи, а фермер знает, как написать на ящике «фасоль» или «кукуруза». Но тех, кто понял бы эту историю, покажи им ее на листе бумаги, – он кивнул растрепанной шевелюрой в сторону рассказчика, которого Саф назвал сказочником, – пожалуй, примерно столько, сколько сказал мой друг. Это тоже часть наследия Лека. И одна из причин, стоящих за моей книгой слов.

– Книгой слов?

– Ага. Я пишу книгу слов.

Саф коснулся плеча Тедди. В тот же миг, едва Тедди договорил, они покинули Биттерблу, и она не успела спросить, есть ли на свете хоть одна книга, которую нельзя считать книгой слов.

Перед дверью Тедди призывно оглянулся на нее. Она покачала головой, стараясь не показывать волнения, ибо ясно увидела, как Саф вытащил что-то из-под руки незнакомого человека и сунул себе в рукав. Что на этот раз? Похоже на связку бумаг.

Впрочем, не важно. Что бы ни замышляли эти двое, ничем хорошим оно кончиться не могло, и ей предстояло решить, что с ними делать.

Сказочник начал новую историю. К изумлению Биттерблу, речь снова пошла о происхождении Лека и его приходе к власти. Сегодняшний сказочник излагал все немного иначе, чем первый. Она внимательно вслушивалась в рассказ, надеясь, что этот человек скажет что-то новое, добавит недостающий образ или слово – ключ, который повернется в замке и откроет дверь, за которой все воспоминания и всё, о чем ей рассказывали, обретет смысл.

Их общительность – точнее, общительность Тедди – придавала ей храбрости. А это, в свою очередь, приводило в ужас, и все же в следующие несколько ночей она не переставала их выискивать. «Воры, – напоминала она себе всякий раз, как они сталкивались в очередной комнате историй, приветствовали друг друга и обменивались парой слов. – Презренные, эгоистичные воры, и я подвергаю себя опасности, появляясь у них на пути».

Тем временем август подходил к концу.

– Тедди, – сказала она однажды ночью, когда юноши подошли к ней и они втроем укрылись в дальнем углу темной переполненной подвальной комнаты неподалеку от серебряных доков, – я не поняла, что ты сказал о своей книге. Разве не каждая книга – это книга слов?

– Должен заметить, – ответил Тедди, – раз уж мы так часто встречаемся и если ты настроена звать нас по именам, то и нам следует знать твое.

– Называйте меня как хотите.

– Слышал, Саф? – Тедди, засияв, потянулся к другу над головой Биттерблу. – Задачка как раз для художника слова. Но как же нам быть, коли мы не знаем, чем она зарабатывает на хлеб и что скрывает под капюшоном?

– В ней есть лионидская кровь, – сказал Саф, не отрывая взгляда от сказочника.

– Вот как? Ты уверен? – впечатлился Тедди и, пригнувшись, безуспешно попытался разглядеть лицо Биттерблу. – Ну, тогда нам следует дать ей цветистое имя. Как тебе Краснозеленка?

– В жизни ничего глупее не слышал. Она же не сорт перца.

– Может, тогда Серошапка?

– Во-первых, капюшон у нее синий, а во-вторых, она не древняя старуха. Сомневаюсь, что ей больше шестнадцати.

Биттерблу надоело, что Тедди и Саф шепотом обсуждают ее прямо у нее перед носом, склонившись друг к другу и придавив ее с обеих сторон.

– Мне столько же лет, сколько вам обоим, – заявила она, хотя и догадывалась, что это не так, – к тому же я умнее и сражаюсь наверняка не хуже вас.

– Нрав у нее не серый, – сказал Саф.

– В самом деле, – подтвердил Тедди. – Прямо искрится.

– Что же, как насчет Искры?

– Идеально. Так, значит, Искра, ты интересуешься моею книгой слов?

Нелепость этого имени одновременно рассмешила, огорошила и раздосадовала Биттерблу; нельзя было давать им свободу выбора, но дело сделано, нечего протестовать.

– Да, интересуюсь.

– Что ж, полагаю, верней было бы сказать, что это книга про слова. Она называется словарем. Такую книгу до сих пор мало кто пытался написать. Идея словаря в том, чтобы составить список слов, а потом написать к каждому определение. Искра, – произнес он важно, – это маленький огонек, как, например, во фразе: «Из печи вылетела искра и подожгла занавеску». Понимаешь, Искра? Тот, кто прочтет мой словарь, сможет выучить значения всех слов, которые там записаны.

– Да, – сказала Биттерблу, – я слышала о таких книгах. Но ведь если для определения слов используются слова, выходит, чтобы их понять, нужно уже знать определения слов?

Саф едва не лопнул от злорадного восторга.

– Вот так одним ударом, – провозгласил он, – Искра разбила треклятую книгу слов Теддрена в пух и прах.

– Ладно, допустим, – сказал Тедди терпеливым тоном человека, которому уже приходилось об этом спорить. – В общем и целом – это так. Но на практике, я уверен, выйдет весьма полезно, и я собираюсь составить самый подробный словарь из когда-либо существовавших. А еще я пишу книгу истин.

– Тедди, – сказал Саф, – пойди возьми нам еще выпить.

– Сапфир говорит, ты видела, как он воровал, – невозмутимо продолжал Тедди. – Не пойми неправильно. Он крадет только то, что и так уже…

Внезапно Саф схватил Тедди за грудки, и тот подавился словами. Саф ничего не говорил – просто стоял, держа Тедди за ворот, и взглядом метал кинжалы.

– …ворованное, – прохрипел Тедди. – Пожалуй, пойду возьму нам еще выпить.

– Убил бы его, – сказал Саф, глядя вслед уходящему Тедди. – Пожалуй, и убью – попозже.

– Что значит «крадешь только то, что и так уже ворованное»?

– Давай лучше поболтаем о твоем воровстве, Искра. Ты и у королевы воруешь или только у простых бедняг, которые хотели пропустить стаканчик?

– А ты? Ты и на море воруешь или только на суше?

Саф тихо рассмеялся – впервые на памяти Биттерблу. Ей даже стало приятно, что она этого добилась. Он покатал кружку в ладонях и окинул взглядом комнату…

– Меня вырастили лионидские моряки на лионидском корабле, – неторопливо начал он. – Я скорее гвоздь себе в голову забью, чем украду у матроса. Мои настоящие родичи живут в Монси, и несколько месяцев назад я приехал сюда, чтобы повидаться с сестрой. Познакомился с Тедди, и он предложил мне поработать в его печатной лавке – работа хорошая, – пока мне не взбредет в голову опять пуститься в путь. Вот и вся моя история.

– В ней куча темных пятен, – сказала Биттерблу. – Если ты из Монси, почему рос на лионидском корабле?

– Твоя – вообще одно сплошное темное пятно, – парировал Саф, – а я свои секреты задаром не отдаю. Коли ты узнала во мне моряка, значит работала когда-то на корабле.

– Возможно, – досадливо увильнула Биттерблу.

– Возможно? – развеселился Саф. – Чем ты занимаешься в замке Биттерблу?

– Пеку хлеб на кухне, – сказала она, надеясь, что он не станет расспрашивать об этой кухне подробнее, потому что вряд ли хоть раз ее видела.

– А кто у тебя из Лионида – мать или отец?

– Мать.

– И она работает вместе с тобой?

– Она работает швеей-мастерицей при королеве. Делает узорные вышивки.

– Ты с ней часто видишься?

– В рабочие часы – нет, но мы живем в одной комнате. Видимся по утрам и вечерам.

Биттерблу умолкла – у нее перехватило дыхание. Ей подумалось: какая чудесная эта фантазия и как легко она могла бы оказаться правдой. Быть может, в замке и вправду живет девушка-булочница; ее мать жива, и каждый день она касается ее ласковыми мыслями и видит ее каждый вечер.

– Мой отец был монсийским сказочником, – продолжила она. – Однажды летом он отправился в Лионид рассказывать истории. Там он влюбился в мою мать и привез ее сюда. Он погиб от кинжала. Несчастный случай.

– Я очень сожалею, – сказал Саф.

– Это было много лет назад, – тихо выдохнула Биттерблу.

– А зачем булочница сбегает по ночам и крадет деньги на выпивку? Не кажется тебе, что это слегка рискованно?

В вопросе ей послышался намек на ее миниатюрный рост.

– Ты когда-нибудь видел леди Катсу из Миддландов? – спросила она лукаво.

– Нет, но всем, само собой, известна ее история.

– Она хоть и меньше мужчины, но не менее опасна.

– Справедливо, но ведь у нее Дар сражаться.

– Она многих девушек в городе научила драться. И меня тоже.

– Значит, вы с ней знакомы, – сказал Саф, со стуком поставив кубок на стойку, и повернулся к ней. В его глазах горел всепоглощающий интерес. – И с принцем По тоже?

– Он иногда бывает в замке. – Биттерблу неопределенно махнула рукой. – Я хочу сказать, что могу защитить себя.

– Я бы заплатил, чтобы посмотреть на них в битве, – сказал он. – Золото бы дал, лишь бы увидеть, как они дерутся друг с другом.

– Твое собственное золото? Или чужое? Мне кажется, у тебя Дар воровать.

Сафу такой вердикт, казалось, весьма польстил.

– Нет у меня Дара воровать, – сказал он с ухмылкой. – И читать мысли тоже, но я знаю, почему ты убегаешь по ночам. Тебе хочется все новых историй.

Да. Ей хотелось новых историй. Или, возможно, разговоров с Тедди и Сафом, ибо они были то же, что истории. То же, что полуночные улицы, переулки и кладбища, запах дыма и сидра, осыпающиеся стены. Уходящие в небо чудовищные мосты, которые Лек выстроил безо всякой причины.

«Чем больше я вижу и слышу, тем больше понимаю, сколь многое мне неизвестно.

Я хочу знать все».

Глава пятая

Нападение в комнате историй двумя ночами позже явилось для нее полной неожиданностью.

В первые мгновения после этого Биттерблу еще не понимала, что произошло, и только удивилась, почему Саф заслонил ее собою, схватив за руку какого-то человека в капюшоне. И почему Тедди опирается на Сафа так, будто ему плохо и он вот-вот потеряет сознание. Вся схватка велась настолько бесшумно, каждое движение столь ожесточенно выверялось, что, когда человек в капюшоне все-таки вырвался и Саф прошептал Биттерблу: «Подставь Тедди плечо. Веди себя обычно. Он просто напился», Биттерблу решила, что Тедди и в самом деле пьян. Лишь когда они вышли из комнаты историй, поддерживая тяжелое обмякшее тело, она поняла, что дело не в выпивке. Дело было в том, что у него в животе торчал нож.

Если Биттерблу и сомневалась в том, что Саф – матрос, то теперь, таща задыхающегося друга с остекленевшими глазами вверх по ступенькам, он развеял все ее сомнения. Саф опустил Тедди на землю, стянул с себя рубашку и разорвал пополам. Одним движением, которое заставило Тедди – и Биттерблу – вскрикнуть, он выдернул лезвие из живота друга. Потом прижал к ране скомканный кусок рубахи и, вскинув голову на Биттерблу, рыкнул:

– Знаешь перекресток переулка Белой Лошади и Лучной улицы?

Он был недалеко от замка, у восточной стены.

– Да.

– На втором этаже дома на юго-восточном углу живет целитель по имени Роук. Беги, разбуди его и приведи в лавку Тедди.

– А она где?

– На улице Лудильщиков, возле фонтана. Роук знает.

– Но это же совсем рядом. Наверняка найдется целитель поближе…

Тедди пошевелился и застонал.

– Роук, – вскрикнул он. – Тильда… скажи Тильде и Брен…

– Роук – единственный целитель, которому мы доверяем, – огрызнулся Саф на Биттерблу. – Не теряй времени. Беги!

Биттерблу развернулась и сломя голову бросилась по улице, надеясь, что каким бы ни был дар Сафа, он поможет ему сохранить Тедди жизнь на следующие полчаса – именно столько времени ей потребуется на этот крюк. Мысли метались в голове как бешеные. Зачем человеку под капюшоном в комнате историй нападать на писателя, который ворует горгулий и то, что и так уже ворованное? Что такого натворил Тедди, чтобы кто-то настолько хотел ему навредить?

А потом, после нескольких минут бега, этот вопрос отошел на задний план, в голове у нее прояснилось, и она осознала истинный ужас случившегося. Биттерблу кое-что знала о ножевых ранениях. Катса научила ее их наносить, а двоюродный брат Катсы, принц Раффин, наследник престола и аптекарь, объяснил, в каких случаях целители бессильны. Нож в животе Тедди сидел низко. Да, легкие, печень и, возможно, даже желудок остались целы, но все же лезвие наверняка пронзило кишечник, что грозит гибелью, даже если целителю хватит мастерства залатать раны. Ведь содержимое кишечника Тедди уже сейчас, возможно, льется наружу, и может начаться заражение – при нем бывают лихорадка, опухоль и боли, а такое люди редко переживают. Если до этого вообще дойдет. Он может и просто истечь кровью.

Биттерблу никогда не слышала о целителе Роуке, и не ей было судить о его способностях. Зато она знала человека, который спасал людей с ножами в животе. То была ее собственная целительница Мадлен, Одаренная. О ее чудодейственных снадобьях и успешных операциях невообразимой сложности ходили легенды.

Добравшись до места, где сходились переулок Белой Лошади и Лучная улица, Биттерблу побежала дальше.

Замковый лазарет располагался на первом этаже, к востоку от главного двора. Биттерблу там не ориентировалась, но крысиной тенью прошмыгнула в первый же переход и наугад сунула кольцо Ашен под нос монсийскому стражнику, который дремал под висящей на стене лампой.

– Мадлен! – прошептала она. – Где?

Тот вздрогнул от неожиданности, потом кашлянул и махнул рукой в сторону:

– Вон тот коридор. Вторая дверь слева.

Мгновение спустя она уже стояла в темной спальне и пыталась стрясти с целительницы сон. Мадлен проснулась, бормоча какие-то странные, непонятные слова, но Биттерблу резко прервала ее:

– Мадлен, это королева. Проснись, оденься, чтобы было удобно бежать, и захвати все, что тебе нужно для человека с ножом в животе.

Послышалась возня, потом вспыхнула искра. Мадлен зажгла свечу, вскочила с кровати и, пронзив Биттерблу взглядом единственного янтарного глаза, неуклюже бросилась через комнату к гардеробу, чтобы натянуть штаны. Лицо ее светилось в темноте такой же бледностью, как и ночная рубашка, подол которой свисал до колен, но она уже закидывала в сумку бессчетные пузырьки, свертки и жуткого вида острые металлические инструменты.

– В какой части живота?

– Снизу и, кажется, справа. Лезвие длинное и широкое.

– Сколько лет этому человеку, крупный он или мелкий и куда нам идти?

– Не знаю, девятнадцать-двадцать, обычный – не высокий и не низкий, не толстый и не худой. К серебряным докам. Плохо дело, Мадлен?

– Да, – ответила та, – плохо. Ведите, ваше величество. Я готова.

Пожалуй, «готова» она была не в том смысле, какой традиционно вкладывают в это слово при дворе. Не стала терять время на повязку, которой обычно прикрывала пустую глазницу, белые волосы торчали взъерошенными пучками и колтунами… Но широкие края ночной рубашки Мадлен все же заткнула в пояс штанов.

– Не зови меня сегодня королевой, – пыхтела Биттерблу, пока они мчались по коридорам и мимо кустов главного двора. – Я булочница на замковой кухне, и мое имя – Искра.

Мадлен подозрительно хмыкнула.

– И самое главное, – прошептала Биттерблу, – никогда ни одной душе не рассказывай о том, что сегодня случится. Этого я требую как твоя королева, Мадлен. Понимаешь?

– Прекрасно понимаю, – отозвалась Мадлен, – Искра.

Биттерблу хотелось возблагодарить моря за то, что они привели к ней в замок эту грозную, изумительную Одаренную. Но, пожалуй, для благодарностей было еще слишком рано.

Они побежали к серебряным докам.

На улице Лудильщиков возле фонтана Биттерблу остановилась, тяжело дыша, и принялась кружить в поисках горящих окон, всматриваясь в рисунки на вывесках. Едва ей удалось разобрать над очередным темным дверным косяком слова «печатная» и «Теддрен», как дверь открылась; сверкнул отблеск золота в ушах Сафа.

Руки его были по локоть вымазаны кровью, обнаженная грудь вздымалась и опускалась, и, когда Биттерблу потянула Мадлен вперед, паника на его лице превратилась в ярость.

– Это не Роук, – ткнул он пальцем в белую гриву Мадлен.

Похоже, именно эта особенность ее анатомии наиболее явно отличала ее от Роука.

– Это Мадлен, она Одаренная целительница, – сказала Биттерблу. – Ты наверняка о ней слышал. Лучше ее никого нет, Саф, она любимица королевы.

Саф начал задыхаться:

– Ты привела целителя королевы сюда?

– Клянусь тебе, она не проговорится, что бы тут ни увидела. Даю слово.

– Я должен положиться на твое слово, хотя даже не знаю, как тебя на самом деле зовут?

Мадлен, которая была моложе, чем позволяли предположить волосы, и обладала силой, необходимой любому целителю, толкнула Сафа в грудь, запихивая его обратно в лавку.

– Меня на самом деле зовут Мадлен, – сказала она, – и я, возможно, единственная во всех семи королевствах могу спасти того, кто у вас там умирает. И если эта девушка просит меня молчать, – продолжила она, указывая пальцем на Биттерблу, – я буду молчать. А теперь брысь с дороги, упрямый безмозглый амбал!

Отодвинув его, она бросилась к полоске света от приоткрытой двери в задней части дома и захлопнула ее за собой.

Саф закрыл за Биттерблу дверь лавки, погрузив все вокруг во тьму.

– Великие моря, мне бы очень хотелось знать, что за дела творятся в этом твоем замке, Искра, – проговорил он с горечью, насмешкой, обвинением и всеми остальными недобрыми чувствами, какие только удалось передать голосом. – Королевская целительница прибегает по первому зову кухарки? Что она вообще за целительница такая? Мне не по душе ее говор.

От Сафа пахло кровью и потом. Этот запах, кислый и металлический, она узнала мгновенно. От него несло страхом.

– Как он? – шепнула Биттерблу.

Ответом было что-то похожее на разъяренный всхлип. Справившись с собой, Саф схватил ее за руку и потащил через комнату к двери, из-за которой сочился свет.

Когда человеку нечем занять себя, пока целитель выясняет, удастся ли залатать умирающего друга, мгновения текут медленно. А Биттерблу как раз таки нечем было заняться. Мадлен, конечно, требовались жаркий очаг, кипящая вода, побольше света и еще одна пара рук, пока она копалась своими инструментами у Тедди в боку, однако помощников у нее оказалось в избытке. Ночь тянулась, и у Биттерблу было вдоволь времени изучить Сафа и двух его подруг. Она решила, что светловолосая, должно быть, и есть та самая сестра. На ней не было лионидского золота, и, конечно, глаза у нее были не пурпурные, но все же она походила на него взглядом, цветом волос, и даже гнев искажал их лица одинаково. Вторая, пожалуй, могла быть сестрой Тедди. У нее была такая же копна каштановых волос и ясные ореховые глаза.

Обеих Биттерблу уже видела раньше – в комнатах историй. Они болтали, потягивали сидр, смеялись и, когда их братья проходили мимо, ничем не выдавали, что знакомы с ними.

Они с Сафом маячили за спиной Мадлен у стола, в точности следуя ее указаниям: терли мылом руки, кипятили инструменты и передавали ей, не касаясь рабочей поверхности; вставали там, куда она указывала. Их, похоже, не удивляла диковинная лекарская форма Мадлен, почти скрывавшая ее от взгляда: волосы целительница спрятала под шарфом, а еще один шарф повязала на рот. И усталости эти двое не выказывали.

Биттерблу стояла неподалеку, ожидая, временами с трудом сдерживаясь, чтобы не закрыть глаза. Царившее вокруг напряжение высасывало все силы.

Комната была невелика, обставлена просто и грубо: несколько деревянных стульев да деревянный стол, на котором лежал Тедди. Небольшая печка, пара закрытых дверей и узкая лестница наверх. Тедди в забытьи дышал неглубоко и часто, его влажная кожа приобрела нездоровый оттенок, и в тот единственный миг, когда Биттерблу решила сосредоточиться на действиях Мадлен, она обнаружила, что ее целительница, наклонив голову, чтобы лучше видеть единственным глазом, спокойно зашивает иглой и нитью склизкую розовую массу, торчащую из живота Тедди. После этого Биттерблу держалась рядом, готовая сорваться с места, если кому-нибудь понадобится помощь, но наблюдать за операцией больше не пыталась.

Когда она тащила полный котел воды, капюшон соскользнул с нее, обнажив лицо. На один удар сердца у Биттерблу перехватило дыхание – и не только от тяжести груза в руках, – но через пару мгновений стало ясно, что, кроме Мадлен, в этой комнате королеву никто никогда не видел.

Ранним утром Мадлен наконец отставила бутылочку с притиранием и повела головой влево и вправо, разминая шею.

– Больше мы ничего сделать не можем. Зашью рану, а после – подождем и увидим. Я останусь с ним до утра, просто на всякий случай, – сказала она, рискнув бросить на Биттерблу короткий взгляд, в котором королева разгадала просьбу о позволении.

Биттерблу кивнула.

– Сколько нам ждать? – спросила сестра Тедди.

– Если ему суждено умереть, это станет понятно очень скоро, – сказала Мадлен. – Если же ему суждено выжить, о том мы узнаем наверняка лишь через несколько дней. Я оставлю вам снадобья для борьбы с инфекцией и для поддержания сил. Их нужно принимать регулярно. Если нет – могу пообещать, что он умрет.

Сестра Тедди, столь спокойная во время операции, заговорила теперь с такой яростью, что Биттерблу вздрогнула.

– Он беспечен. Он слишком много говорит, братается с неподходящими людьми. Он всегда был таков, и я его предупреждала, я умоляла его. Если он умрет, будет сам в этом виноват, и я никогда его не прощу.

По ее лицу покатились слезы. Изумленная сестра Сафа притянула подругу к себе, и та, убитая горем, разрыдалась у нее на груди.

Внезапно ощутив себя лишней, Биттерблу пересекла комнату и вышла в лавку. Закрыв за собой дверь, она распласталась по стене и, пытаясь успокоить дыхание, растерянно осознала, что от слез сестры Тедди сама едва не разрыдалась.

Дверь рядом открылась, и на пороге в полумраке появился Саф, полностью одетый. Он уже смыл с себя кровь и держал в руках белую тряпицу, с которой капала вода.

– Проверяешь, не подглядываю ли я? – выдавила Биттерблу. Слова с трудом вырывались из пересохшего горла.

Саф вытер с дверной ручки кровавые пятна. Потом подошел ко входной двери, протер и ее ручку тоже. Когда он повернулся к свету, она ясно увидела его лицо, но все же не сумела разгадать, о чем он думает, – Саф выглядел одновременно сердитым, радостным и сбитым с толку. Остановившись рядом с ней, он закрыл дверь в заднюю комнату, и они погрузились во тьму.

О чем бы он ни думал, Биттерблу не слишком хотелось оставаться с ним наедине без света. Руки потянулись к ножам в рукавах; отступив от него на шаг, она наткнулась на что-то острое и ойкнула.

Саф заговорил, не заметив ее тревоги.

– У нее было притиранье, которое замедляет кровотечение, – сказал он потрясенным тоном. – Она распорола его, вытащила кусок наружу, подлатала и засунула обратно. Дала нам столько снадобий, что у меня в голове не умещается, какое из них для чего служит, и, когда Тильда попыталась ей заплатить, взяла лишь несколько медяков.

Да, Биттерблу разделяла потрясение Сафа. И радовалась, что Мадлен приняла монеты, ибо, в конце концов, Мадлен – королевская целительница. Откажись она брать плату, вышло бы, что его лечили от имени королевы.

– Искра, – сказал Саф с неожиданной страстью в голосе, – Роук не смог бы сделать того, что сделала Мадлен. Отправляя тебя за целителем, я уже знал, что Роуку его не спасти. Мне казалось, что ни одному целителю это не под силу.

– Мы еще не знаем, спасен ли он, – мягко напомнила она.

– Тильда права, – продолжал он. – Тедди беспечен и чересчур доверчив. Ты – классический пример. У меня глаза на лоб лезли от того, как он к тебе проникся, ничего про тебя не зная, – а когда оказалось, что ты живешь в замке, мы не на шутку повздорили. Ничего путного, конечно, не вышло – он как ни в чем не бывало продолжил тебя выискивать. Но, выходит, отступись он тогда, сейчас был бы мертв. Твоя Одаренная из замка спасла ему жизнь.

На исходе долгой ночи вынужденного бодрствования и переживаний мысль о том, что эти двое друзей – враги королевы, глубоко опечалила Биттерблу. Послать бы за ними шпионов, но как объяснить Хильде, откуда она их знает?

– Полагаю, излишне напоминать, что появление здесь Мадлен следует хранить в тайне. Позаботьтесь о том, чтобы никто не заметил, как она уйдет.

– Ты – та еще загадка, Искра.

– Кто бы говорил. Зачем кому-то убивать вора горгулий?

Саф сжал губы:

– Откуда ты…

– Вы ее стащили у меня на глазах.

– Да ты, я чую, везде пролезешь.

– А ты любитель подраться. Я видела. Тебе же не придет в голову сделать какую-нибудь глупость в отместку? Если начнешь тыкать ножами всех подряд…

– Я не тыкаю людей ножами, Искра, – сказал Саф, – если только они не собираются ткнуть меня.

– Хорошо, – тихо выдохнула она с облегчением. – Я тоже.

Саф рассмеялся мягким смешком, который делался все громче и громче, пока Биттерблу не заулыбалась тоже. Из щели между ставнями сочился серый свет, в котором проступали очертания всего вокруг: столов, заваленных бумагой; вертикальных стоек со странными цилиндрическими креплениями; огромного сооружения в середине комнаты, похожего на спящий корабль, подымающийся из воды. Местами оно тускло поблескивало, словно было отчасти сделано из металла.

– Что это за штука? – спросила она, ткнув в него пальцем. – Печатный станок Тедди?

– Пекари принимаются за работу еще затемно, – заметил Саф, игнорируя вопрос. – Ты сегодня утром опоздаешь, Искра, и у королевы на завтрак не будет пышных булочек.

– Не скучновато тебе заниматься честным трудом лавочника после жизни на море?

– Ты, должно быть, устала, – сказал он услужливо. – Я провожу тебя до дома.

Биттерблу нашла какое-то извращенное утешение в том, что он настолько ей не доверяет.

– Ладно, – согласилась она. – Только давай сначала проведаем Тедди.

Она оттолкнулась от стены и двинулась за Сафом в комнату, едва переставляя отяжелевшие ноги и пытаясь не зевать. День обещал быть длинным.

Они брели по улицам к замку, и Биттерблу радовалась, что Саф, похоже, не настроен беседовать. В утреннем свете ей бросилось в глаза, какое ясное у него лицо, как пружинисто движутся руки на широких, крепких плечах. «Он, наверное, за одну ночь высыпается лучше, чем я за неделю, – угрюмо подумала Биттерблу. – Наверное, возвращается домой после ночных похождений и дрыхнет до заката следующего дня. Преступникам нет нужды просыпаться в шесть, чтобы в семь уже подписывать хартии».

Вдруг Саф принялся яростно тереть голову, так что волосы встали дыбом, будто перья вспугнутой речной птицы. Потом он пробормотал себе под нос что-то печально-сердитое. Ее досада рассеялась. Вспомнилось: когда они зашли к Тедди, он выглядел едва лучше мертвеца – лицо было как маска, губы посинели. У рта Мадлен засела мрачная складка.

– Саф, – окликнула Биттерблу, останавливая его. – Прошу, отдохни сегодня, сколько сумеешь. Если хочешь быть полезным Тедди, нужно и себя поберечь.

Он улыбнулся уголком рта.

– У меня не особенно большой опыт общения с матерями, Искра, но это прозвучало очень по-матерински.

При свете дня пурпур в одном его глазу приобретал мягкий красноватый отлив. Цвет другого был столь же нежным и глубоким, но – пурпурно-синим.

Дядя как-то подарил ей ожерелье с камнем такого сине-фиолетового оттенка. При свете дня или в отблесках пламени он сиял, играя и переливаясь, словно живой. Этот камень звался лионидским сапфиром.

– Тебе дали имя, когда цвет глаз уже устоялся, – сказала она, – и придумали его лионидцы.

– Да, – ответил он просто. – У меня, конечно, есть и монсийское имя, данное настоящей семьей при рождении. Но Сапфир – имя, к которому я привык.

Его глаза слишком красивы, подумала она, да еще веснушки и невинный вид – слишком хороши для человека, которому она не доверила бы ничего, что надеялась еще хоть раз увидеть. Он совсем не подходил этим глазам.

– Саф, в чем твой Дар?

Он ухмыльнулся:

– Тебе понадобилась добрая неделя, чтобы набраться смелости и спросить, Искра.

– Я терпелива.

– Не говоря уже о том, что веришь только тому, о чем догадалась сама.

Она фыркнула:

– Когда имеешь дело с тобой, только так и можно.

– Я не знаю, в чем мой Дар.

На это заявление она ответила скептическим взглядом:

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что сказал. Я не знаю.

– Вранье. Разве Дар обнаруживается не в раннем детстве?

Он пожал плечами.

– Что бы это ни было за умение, похоже, оно мне еще ни разу не пригодилось. Может, ну, не знаю, я могу съесть торт размером с бочку – и мне не станет плохо… хотя нет, это не оно. Такое я как-то пробовал. Уж поверь, – добавил он, закатив глаза и вяло, обреченно махнув рукой, – я все перепробовал.

– Что ж, – подытожила Биттерблу. – По крайней мере, теперь мне ясно, что это не Дар убедительно врать, потому что я тебе не верю.

– Я не вру, Искра, – сказал Саф.

Судя по голосу, он не особенно оскорбился.

Биттерблу, погрузившись в молчание, двинулась дальше. Ей еще не приходилось видеть восточный город в солнечном свете. Тут грязный каменный фасад цветочной лавки опасно кренился в сторону, подпертый деревянными балками и кое-где неуклюже замазанный ослепительно-белым. Там дыру в жестяной крыше закрывали наваленные кое-как деревянные доски, окрашенные в тон серебристой краской. Чуть дальше она заметила сломанные деревянные ставни, скрепленные полосками холщовой ткани. И дерево, и холст были выкрашены в небесно-голубой цвет.

К чему хлопотать и красить ставни – или дом, или что угодно еще, – не починив их сперва как следует?

Когда Биттерблу предъявила кольцо лионидскому стражу у ворот и вошла в замок, уже совсем рассвело. Низко натянув капюшон, она снова показала кольцо и прошептала вчерашний ключ – «кленовый пирог» – стражам на пороге своих покоев, и они открыли массивные двери, склонив головы.

В передней Биттерблу огляделась. Дверь слева в дальнем конце коридора, ведущая в покои Хильды, была закрыта. Из гостиной, расположенной справа, не доносилось ни шороха. Повернув налево и войдя в спальню, она принялась стягивать плащ через голову. А когда ее глаза показались из-под ворота, подскочила на месте и едва не заорала, ибо на сундуке у стены обнаружился По. В ушах и на пальцах у него, как всегда, мерцало золото; он сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на нее невозмутимым оценивающим взглядом.

Глава шестая

– Брат, – сказала Биттерблу, взяв себя в руки, – неужели так сложно попросить аудиенции, как делают нормальные гости?

По приподнял бровь:

– В тот самый миг, как приехал ночью, я понял, что ты где-то, где тебя быть не должно. С наступлением утра положение дел не изменилось. Скажи, пожалуйста, в какой момент мне надо было поднять с постели писарей и потребовать, чтобы обо мне объявили?

– Ладно, но прокрадываться ко мне в спальню у тебя нет никакого права.

– Я не прокрадывался. Меня пустила Хильда. Я сказал ей, ты хочешь, чтобы я разбудил тебя и принес завтрак.

– Ты соврал, чтобы здесь очутиться, а это то же самое. – Тут Биттерблу краем глаза увидела поднос с завтраком, на котором громоздились пустые блюда и грязные столовые приборы. – Ты все съел! – воскликнула она возмущенно.

– Я проголодался, – как ни в чем не бывало сказал он, – пока сидел всю ночь в своих покоях, ждал и тревожился.

Долгое молчание струной натянулось между ними. Все сказанное Биттерблу до этого говорилось, чтобы отвлечь брата, пока она разбиралась в своих чувствах. Разбиралась и выбрасывала их вон, желая встретить гостя пустым и безмятежным разумом, в котором он не сумеет прочесть ни одной мысли. Это у нее получалось неплохо. Даже с туманом в голове и дрожа от усталости, она отлично умела опустошать свой разум.

Теперь он, склонив голову набок, казалось, наблюдал за ней. Лишь шестеро в целом мире знали, что По ничего не видит, а его Дар кроется не в навыке рукопашного боя, как он всем говорит; он Одарен чем-то вроде способности читать мысли, которая позволяет ему чувствовать людей и материальный мир. За восемь лет, что прошли после травмы, лишившей его зрения, он отточил мастерство притворяться зрячим и частенько пользовался им даже с теми шестью людьми, которые знали правду. Эта ложь была необходима. Народ не любит тех, кто читает мысли, а короли используют их в собственных интересах. По всю жизнь скрывал свой Дар. Сейчас уже поздновато что-то менять.

Она решила, что разгадала, зачем По сидит тут, мерцая ласковым взглядом серебристо-золотых глаз. Ему весьма хотелось узнать, где она была всю ночь и почему скрывала лицо, – но По не любил красть мысли у друзей. Его Дар был не безграничен: он мог читать только мысли, которые имели хоть какое-то отношение к нему самому. Но в конце концов, большая часть мыслей человека, которого допрашивают, связана с допрашивающим. И потому сейчас он пытался придумать, как мирно попросить ее объясниться: найти вопросы настолько расплывчатые и не наводящие, чтобы они позволили ей ответить, как она хочет, и не вызвали эмоциональной реакции, которую он мог бы прочесть.

Внимательно обследовав поднос с завтраком, она нашла среди пустой посуды половину тоста, которую гость пощадил, и вгрызлась в нее, сама не своя от голода.

– Теперь мне бы надо велеть, чтобы завтрак принесли тебе, – сказала она, – и съесть его так же бессердечно, как ты съел мой.

– Биттерблу… – начал он. – Одаренный, с кем ты рассталась перед воротами замка… Тот красавчик с мускулами и в лионидском золоте…

Она резко обернулась, прекрасно понимая, на что он намекает, потрясенная мощью его Дара и возмущенная, потому как это был вовсе не мирный вопрос.

– По, – отрезала она, – советую тебе отказаться от этой линии поведения и попробовать совершенно иной подход. Может, расскажешь, как дела в Нандере?

Он недовольно поджал губы:

– Короля Драудена свергли.

– Что? – изумленно пискнула Биттерблу. – Свергли?

– Замок осадили, – продолжал По. – Теперь он обитает в темницах, вместе с крысами. Будет суд.

– Но почему никто не послал мне весть?

– Потому что посланник – я. Мы с Гиддоном помчались к тебе, как только волнения улеглись. Ехали по восемнадцать часов в день и меняли лошадей чаще, чем ели. Только представь, как весело было добраться сюда, едва не падая с седла, а потом всю ночь сидеть и гадать, куда ты подевалась, не пора ли поднимать тревогу и как я буду объяснять твое исчезновение Катсе.

– Что происходит в Нандере? У кого власть?

– Сейчас там правит комитет членов Совета.

Советом называлась подпольная организация, в которой состояли Катса и По, Гиддон и принц Раффин, а также все их тайные друзья, замешанные в народных волнениях. Катса основала ее много лет назад, чтобы мешать гнуснейшим королям во всем мире тиранить подданных.

– Нандером правит Совет?

– В комитете состоят только нандерские лорды и дамы, которые внесли вклад в дело переворота. Когда мы уезжали, комитет выбирал руководителей. Олл внимательно следит за происходящим, но мне кажется – и Гиддон со мною согласен, – что сейчас, пока весь Нандер разбирается, как жить дальше, такой комитет можно считать наименее неудачным вариантом. Было предложение просто-напросто усадить на трон ближайшего родича Драудена – наследника у него нет, зато есть единокровный младший брат, разумный человек и давний друг Совета, – но большой шум поднимают лорды, которые хотят вернуть к власти Драудена. Нервы у всех на пределе, как ты наверняка можешь себе представить. В утро отъезда мы с Гиддоном разняли кулачную драку, потом позавтракали, а перед тем, как сесть на лошадей, разняли еще и стычку на мечах. – Он потер глаза. – Быть королем Нандера сейчас небезопасно.

– Великие моря, По. Ты, наверное, так устал.

– Да, – отозвался По. – Сюда я приехал в отпуск. Отдохнул на славу.

Биттерблу улыбнулась:

– Когда приедет Катса?

– Она не знает. Не сомневаюсь, примчится в тот самый миг, когда мы отчаемся ее дождаться. Между прочим, пока мы все сидели в Нандере, она управлялась с Истиллом, Сандером и Вестером практически в одиночку. Сил нет, как хочется провести с ней хоть несколько спокойных дней, прежде чем мы свергнем очередного правителя.

– А вы собираетесь?!

– Ну, – сказал он, закрыв глаза и откидываясь на стену. – Я пошутил. Скорее всего.

– В каком смысле?

– Пока еще ничего не понятно, – раздражающе туманно ответил По, а потом открыл глаза и прищурился. – У тебя не возникало проблем?

Биттерблу фыркнула:

– Ты не мог бы еще порасплывчатей спросить?

– В смысле, не сомневается ли кто в твоем праве на трон?

– По! Ваша следующая революция случится не здесь!

– Конечно не здесь! Как ты можешь даже допускать такое?

– Ты хоть понимаешь, насколько неоднозначно звучат твои слова?

– Может, необъяснимые нападения? – продолжал он. – Случалось что-нибудь подобное?

– По, – сказала она твердо, отгоняя воспоминания о Тедди, скрывая их от По, и скрестила руки на груди, словно это поможет защитить разум. – Либо скажи прямо, о чем речь, либо убирайся вон из радиуса моих мыслей.

– Прости. – Он поднял руку в примирительном жесте. – Я устал, в голове все перемешалось. Понимаешь, касательно тебя у нас есть два отдельных повода для тревоги. Во-первых, вести о недавних событиях в Нандере разжигают недовольство повсюду, но особенно в королевствах, которые побывали под гнетом деспотичного короля. И потому мы беспокоимся, что тебе, быть может, теперь грозит бóльшая опасность, чем раньше, со стороны собственных подданных – например, кого-нибудь, кому принес горе Лек. Во-вторых, короли Вестера, Сандера и Истилла ненавидят Совет. Несмотря на всю нашу засекреченность, они знают, кто в нем главный, сестра. Они были бы рады нас ослабить – любым способом, в том числе навредив нашим друзьям.

– Понятно.

Биттерблу, внезапно смутившись, попыталась вспомнить детали нападения на Тедди, не связывая их мысленно с По. Возможно ли, что удар ножа, поразивший Тедди, предназначался ей? Подробности ускользали, не давая понять наверняка. Само собой, это означало бы, что кто-то в городе знает, кто она такая. Возможность казалась маловероятной.

– Меня никто не трогал, – добавила она.

– Рад это слышать, – сказал он слегка недоверчиво, потом помедлил. – Что-то случилось?

Биттерблу выдохнула.

– За последние две недели случилось много всего, – призналась она. – В основном мелочи, вроде небольшой ошибки в замковых описях. Наверняка это ничего не значит.

– Дай знать, если я могу помочь, – сказал он. – Хоть чем-нибудь.

– Спасибо, По. Знаешь, я ужасно рада тебя видеть.

Он встал, и золото заиграло искрами. По был такой красивый, его глаза Одаренного светились внутренним светом, а в лице читалась доброта, которую он никогда не умел прятать. Подойдя к Биттерблу, он взял ее за руку, склонил к ней темноволосую голову и поцеловал:

– Я скучал по тебе, Светлячок.

– Мои советники считают, нам надо пожениться, – лукаво сообщила Биттерблу.

По громко хохотнул:

– Вот я повеселюсь, объясняя это Катсе.

– По, – сказала она. – Пожалуйста, не говори Хильде, что меня не было.

– Биттерблу, – произнес он, потянув ее за руку, которую все еще держал в ладони. – Мне стоит беспокоиться?

– Тот Одаренный – совсем не то, что ты подумал. Забудь, По. Отдохни немного.

Мгновение он со вздохом смотрел – или как будто бы смотрел – ей на ладонь. Потом поцеловал снова.

– Сегодня я ей не скажу.

– По…

– Не проси меня лгать тебе, Биттерблу. Прямо сейчас это все, что я могу обещать.

– Вы рады, что ваш родич приехал, ваше величество? – спросила Хильда тем утром, внимательно глядя на Биттерблу, которая только что вошла в гостиную, умытая и одетая.

– Да, – ответила она, моргая красными от недосыпа глазами. – Конечно.

– Я тоже, – аккуратно заметила Хильда.

Ее тон слегка обеспокоил Биттерблу: в сохранности ли ее полуночные секреты? К тому же ей стало боязно просить о завтраке, ведь предполагалось, что она уже поела.

– Не будет у королевы на завтрак пышных булочек, – со вздохом пробормотала она.

В кабинетах нижнего яруса, через которые приходилось идти, чтобы попасть в башню, было полно людей – писари сновали туда-сюда или сидели за письменными столами, строча что-нибудь или изучая длинные, скучные на вид бумаги. Их лица были пустые и унылые. Четверо Одаренных стражников у стены взглянули на нее разноцветными глазами. Личная гвардия королевы, насчитывавшая восемь человек, когда-то служила у Лека. Все воины в ней были Одарены мастерством рукопашного боя или сражения на мечах, силой или другим навыком, достойным защитника королевы, и в их обязанности входило охранять кабинеты и башню. В нынешней смене был и Холт. На лице его читалось ожидание. Биттерблу сделала пометку в уме: не подавать виду, если кто-то выведет ее из себя.

Здесь же был и советник Руд, который наконец благополучно оправился от нервного приступа.

– Доброе утро, ваше величество, – робко сказал он. – Могу я вам чем-нибудь услужить, ваше величество?

Руд был похож не на своего старшего брата Раннемуда, а на его тень, старую и полинявшую. Казалось, ткни его чем-нибудь острым – и он исчезнет с тихим хлопком.

– Да, Руд, – сказала она. – Я бы не отказалась от кусочка бекона. Нельзя ли послать за беконом и яичницей с сосисками? Как у вас дела?

– Сегодня в семь часов утра на пути из серебряных доков в королевскую сокровищницу была ограблена повозка с серебром, ваше величество, – сообщил Руд. – Потеряна совсем смешная сумма, но она, видимо, исчезла, пока повозка была в пути, и, конечно же, мы изумлены и обеспокоены.

– Какая необъяснимая загадка, – сухо сказала Биттерблу. Она рассталась с Сапфиром намного раньше семи, но не ожидала, что он отправится воровать, когда Тедди в такой опасности. – А это серебро раньше никогда не крали?

– Простите, ваше величество, не уловил вашу мысль. Что вы имеете в виду?

– Честно признаться, я и сама не знаю.

– Ваше величество! – позвал Дарби, появившись перед ней из ниоткуда. – Наверху ожидает лорд Данжол. Тиэль будет присутствовать при вашей встрече.

Данжол. С предложением руки и возражениями против хартии для города в центральном Монси.

– Бекон, – пробормотала Биттерблу. – Бекон! – повторила она, а потом опасливо двинулась вверх по винтовой лестнице.

Выдавать хартии вольностей таким поселениям, как город Данжола, предложили советники Биттерблу, и король Рор с ними согласился. Во времена правления Лека немало монсийских лордов и дам чинили произвол. Трудно было понять, кто действовал под влиянием Лека, а кто при полной ясности рассудка сообразил, как можно нажиться, если с умом эксплуатировать народ, пока остальному королевству не до того. Но когда король Рор посетил несколько близлежащих поместий, стало очевидно, что тамошние лорды и дамы самовольно наделили себя королевскими полномочиями, изнуряя жителей налогами и законами – неразумными, а зачастую и жестокими.

Так разве не дальновидным решением было подарить каждому исстрадавшемуся городу свободу и самоуправление? Конечно, для того, чтобы претендовать на вольности, требовались энтузиазм и организованность со стороны жителей города – не говоря уже о грамотности, – к тому же лорды и дамы имели право высказывать возражения. Однако они почти никогда не возражали. Видно, мало кому хотелось обращать внимание двора на свои прошлые деяния.

Лорд Данжол оказался человеком лет сорока. У него был широкий, словно растянутый, рот, и одежда сидела на нем странно – слишком широко в плечах, так что шея торчала из воротника, будто из пещеры, и слишком туго на животе. Один глаз у него был серебристый, а другой – бледно-зеленый.

– Горожане утверждают, что во время правления Лека вы своими налогами доводили их до голода. – Биттерблу указала на соответствующие строки в хартии. – И отбирали имущество у тех, кто не мог заплатить. Книги, изделия, которыми они торговали, чернила, бумагу, даже скот. В тексте есть намек на то, что вы имели – и до сих пор имеете – слабость к азартным играм.

– Не понимаю, при чем тут мои личные привычки, – елейно заметил Данжол. Руки его торчали из широких плеч куртки неловко, словно были новыми и он к ним еще не привык. – Поверьте мне, ваше величество, я знаю людей, составивших эту хартию, и тех, кого избрали в городской совет. Они не сумеют поддерживать порядок в городе.

– Быть может, и так, – возразила Биттерблу, – но у них есть право просить испытательный срок, чтобы доказать обратное. Вижу, с тех пор как на престол взошла я, вы снизили налоги, однако восполнили недостачу за счет ссуд городским торговцам. Разве у вас нет ферм и ремесленников? Неужели ваше имение не дает довольно прибыли, чтобы обеспечивать ваши нужды, лорд Данжол?

– Вы заметили, что я Одарен, ваше величество? – спросил Данжол. – Могу разинуть рот шире собственной головы. Хотите посмотреть?

Губы его приоткрылись и начали растягиваться, а челюсти – расходиться в стороны. Глаза и нос съехали к затылку, наружу сначала свесился язык, следом показался надгортанник. Налитая кровью и напряженная плоть вываливалась все дальше, открывая взгляду красную рыхлую зияющую дыру. В конце концов вместо лица у Данжола остались лишь блестящие внутренности, словно он вывернул голову наизнанку.

Биттерблу вжалась в спинку кресла, силясь отстраниться, разинув рот от изумления и ужаса. Стоящий рядом Тиэль нахмурился, донельзя раздраженный. Вдруг одним плавным движением зубы Данжола снова сомкнулись, и лицо съехало на место.

Он улыбнулся и игриво дернул бровями – уж это Биттерблу и вовсе едва вынесла.

– Ваше величество, – с готовностью заявил Данжол, – если вы согласитесь выйти за меня замуж, я отзову все свои возражения против хартии.

– Я слышала, у вас есть обеспеченные родичи, – сказала Биттерблу, стараясь не выдать потрясения. – Ваша семья больше не желает одалживать вам деньги, верно? Быть может, и долговая тюрьма не за горами? Единственная истинная причина ваших возражений против хартии – это то, что вы банкрот. Вам нужен город, из которого можно выжимать огромные налоги. Или, что еще удобнее, богатая жена.

По лицу Данжола пробежала отвратительная судорога. Что-то в этом человеке подсказывало, что он не совсем уравновешен, и Биттерблу захотелось выдворить его из кабинета.

– Ваше величество, – настаивал он тем временем, – мне кажется, вы не рассмотрели мои возражения – и мое предложение – должным образом.

– Вам повезло, что я не стала рассматривать более тщательным образом всю ситуацию, – сказала Биттерблу. – Я могла бы спросить, как именно вы растрачивали деньги этих людей, пока они голодали, или что делали с отобранными у них книгами и скотом.

– Ах это, – снова заулыбался Данжол, – но ведь я знаю, что не станете. Хартия – это гарантия того, что королева старательно обойдет ситуацию вниманием. Тиэль подтвердит.

Тиэль открыл последнюю страницу хартии и сунул перо Биттерблу в руку.

– Просто подпишите, ваше величество, – сказал он, – и вышвырнем этого шута с глаз долой. Зря мы вообще затеяли с ним разговаривать.

– Да, – согласилась Биттерблу, сжав пальцы, но едва замечая перо. – Хартия этого вовсе не гарантирует, – добавила она, обращаясь к Данжолу. – По первому приказу мне предоставят отчет о прошлом любого лорда.

– И сколько же отчетов вы прочли, ваше величество?

Биттерблу еще ни разу ничего подобного не приказывала. Не возникало подходящего случая, к тому же у них ведь политика прогрессивного мышления. Советники никогда ей этого не предлагали.

– Не думаю, что нужно проводить расследование, ваше величество, – встрял Тиэль, – чтобы увидеть, что лорд Данжол не годится к управлению городом. Советую вам подписать.

Данжол улыбнулся ослепительной зубастой улыбкой:

– Так вы, значит, категорически отказываетесь за меня выходить, ваше величество?

Биттерблу хлопнула пером по столу; подпись она так и не поставила.

– Тиэль, выведи это недоразумение из моего кабинета.

– Ваше величество, – начал советник…

И резко замолк – Данжол грохнул его по голове рукоятью возникшего из ниоткуда кинжала. У Тиэля закатились глаза, и он рухнул на пол.

Биттерблу вскочила на ноги, поначалу слишком удивившись, чтобы думать, говорить или вообще делать хоть что-то, кроме как пялиться. Не успела она прийти в себя, как Данжол протянул руку через стол, схватил ее за шею, дернул вперед, открыл рот и начал целовать. Было неудобно, но она сопротивлялась, теперь уже всерьез испугавшись, упираясь ладонями ему в глаза и лицо, сражаясь с железными руками. Наконец она забралась на стол и ударила Данжола коленом. Живот его оказался твердым и совсем не поддался. «По! – мысленно воскликнула Биттерблу, зная, что если он в пределах действия своего Дара, то услышит. – По, ты не спишь?» Она потянулась за ножом в ботинке, но Данжол стащил ее со стола и притянул к себе, прижав спиной к животу и приставив к горлу кинжал.

– Крикнете – убью, – сказал он.

У нее и не вышло бы закричать – голова была слишком запрокинута. Шпильки в волосах тянули и кололи кожу.

– Вы что, думаете, – прохрипела она, – что таким способом добьетесь, чего хотите?

– О, того, чего я хочу, мне никогда не добиться. И идея с женитьбой, кажется, не помогла, – сказал он, растопыренной пятерней водя по ее рукам, груди и бедрам в поисках оружия.

Биттерблу запылала от возмущения; в этот миг она его ненавидела, по-настоящему ненавидела. Под спиной, там, где он прижимал ее к себе, ощущалось что-то странное и громоздкое.

– И вы думаете, убийство королевы поможет? Вы даже из этой башни не выберетесь.

«По. По!»

– Я не стану вас убивать, если только не придется. – Он с легкостью протащил ее через комнату к северному окну, так сильно прижимая лезвие к горлу, что она не смела даже шелохнуться, а потом принялся рукой неловко елозить под курткой.

Биттерблу не видела, что он делает, но наконец у него в руке появился моток веревки. На конце был крюк, который со стуком волочился по полу у ног Данжола.

– Я собираюсь вас похитить, – сообщил он, притягивая ее ближе. Теперь его тело стало на ощупь мягким и живым. – Кое-кто готов заплатить за вас целое состояние.

– Кто? – воскликнула Биттерблу. – Для кого вы это делаете?

– Не для себя, – ответил он. – Не для вас. Ни для кого из живых!

– Вы сошли с ума, – ахнула она.

– В самом деле? – сказал Данжол почти невозмутимо. – Да, пожалуй, сошел. Но я это сделал, чтобы спастись. Они не знают, что это свело меня с ума. Если б знали, не подпустили бы меня к вам. Я их видел! – закричал он вдруг. – Я видел!

– Что? – По ее лицу потекли слезы. – Что вы видели? О чем вы? Отпустите меня!

Через равные промежутки по всей длине веревки были завязаны узлы. Биттерблу начала понимать, что он делает, и с пониманием накатило абсолютное, решительное отрицание. «По!»

– На территории полно воинов, – сказала она. – Вам не провести меня мимо них.

– На реке меня ждет лодка и друзья. Среди них – Одаренная умением маскироваться. Мы проскользнули мимо речной стражи. Думаю, она вас впечатлит, ваше величество, даже если мне не удалось.

«По!»

– Вам не…

– Придержите язык, – сказал он, нажимая на кинжал, который красноречиво повторил его требование. – Вы слишком много болтаете. И хватит ерзать.

Ему никак не удавалось зацепить крюк. Тот был слишком мал для подоконника и раз за разом с лязгом падал на каменный пол. Данжол весь взмок и бормотал что-то себе под нос с легкой дрожью, дыша сипло и рвано. Биттерблу захлестнуло всепоглощающее, непоколебимое понимание того, что она не станет вылезать с этим человеком из самого высокого окна королевства по худо закрепленной веревке. Если Данжол хочет, чтобы она покинула замок через это окно, ему придется ее выбросить.

В последний раз она безнадежно попыталась дозваться По. Потом, когда Данжол снова уронил крюк, воспользовалась тем, что ему пришлось нагнуться, и совершила нечто отчаянное. Задрав ногу и опустив руку – вскрикнув, ибо пришлось вдавить горло в лезвие кинжала, чтобы дотянуться, – она стала искать в сапоге маленький нож. А найдя, наугад ткнула назад и с размаху вонзила его Данжолу в голень.

Он закричал от боли и ярости и ослабил хватку – достаточно, чтобы Биттерблу удалось развернуться. Она вонзила нож ему в грудь, как учила Катса, под грудину и вверх изо всех сил. Это было ужасно, невообразимо ужасно; ощущение лезвия, входящего в плоть – такую твердую, но податливую, такую настоящую и – внезапно – такую тяжелую. По рукам полилась кровь. Биттерблу с усилием толкнула Данжола, и он рухнул на пол.

Прошло мгновение.

На лестнице загремели шаги, и в комнату ворвался По, а за ним другие люди. Биттерблу тут же оказалась в его объятиях, но не почувствовала этого; он задавал вопросы, которых она не могла понять, – но, должно быть, она дала ему ответы, ибо через какой-то миг он отпустил ее, зацепил крюк Данжола за подоконник, бросил веревку в окно и сам устремился следом.

Не в силах оторвать взгляд от тела Данжола, она отшатнулась к дальней стене, и ее вырвало. Какая-то добрая душа придержала ей косы. Биттерблу услышала над собою гул знакомого голоса. Говорил лорд Гиддон из Миддландов, приехавший с По. Она разрыдалась.

– Ну-ну, – тихо сказал Гиддон. – Все хорошо. – Она попыталась вытереть слезы, но увидела, что руки у нее в крови. Отвернулась к стене, и ее стошнило еще раз. – Принеси-ка воды вон оттуда, – снова послышался голос Гиддона, и она почувствовала, как он проводит по ее рукам мокрой тканью.

В комнате было так много людей. Собрались все ее советники, и министры, и писари; все новые и новые Одаренные стражи выпрыгивали из окна, отчего у нее закружилась голова. Со стоном приподнялся с пола Тиэль. Руд опустился на колени рядом и приложил ему что-то к голове. Стражник Холт стоял поблизости, наблюдая за ней. В его серебристом и сером глазах мерцала тревога. Потом вдруг появилась Хильда и заключила ее в мягкие, теплые объятия. Но более всего Биттерблу поразило, когда к ней подошел Тиэль, упал на колени и, взяв ладони Биттерблу, прижался к ним лицом. В его глазах она увидела что-то обнаженное и сломанное, чего не могла понять.

– Ваше величество, – дрожащим голосом сказал он. – Если этот человек причинил вам боль, я никогда себя не прощу.

– Тиэль, со мной ничего не случилось. Тебе он причинил гораздо больше боли. Ты должен прилечь.

Ее затрясло. В башне было ужасно холодно.

Тиэль встал и, не отпуская ее ладоней, спокойно сказал Хильде, Гиддону и Холту:

– Ее величество перенесла потрясение. Ей следует лечь в постель и отдохнуть, сколько понадобится. Позовите целителя, пусть осмотрит ее раны и заварит настой лорассимового чая, чтобы унять дрожь и восполнить жидкость, которую она потеряла. Вы меня поняли?

Они поняли. Все было сделано так, как сказал Тиэль.

Глава седьмая

Биттерблу лежала под одеялами, дрожа, слишком усталая, чтобы уснуть. Разум не желал успокаиваться. Она потянула на себя вышитый край простыни. Ашен постоянно вышивала, без конца рассыпала по простыням и наволочкам крохотные веселые узоры: кораблики и замки, горы и компасы, якоря и падающие звезды. Ее пальцы порхали по ткани. И это не было счастливым воспоминанием.

Она отбросила покровы и подошла к сундуку Ашен. Опустившись перед ним на колени, положила ладони на темную деревянную крышку, на которой было вырезано множество очаровательных узоров, очень похожих на те, что Ашен любила вышивать. Звезды и солнца, замки и цветы, ключи, снежинки, корабли, рыбки. Маленькой Биттерблу нравилось, что рисунки на вышивках Ашен отчасти совпадали с узорами на ее сундуке.

«Словно кусочки головоломки, подходящие друг другу, – подумала она. – Словно нечто осмысленное. Да что со мною творится?»

Она нашла просторный красный халат, цветом напоминающий ковер и стены спальни, а потом заставила себя – хотя и не сумела бы объяснить зачем – подойти к окну и посмотреть на реку. Однажды она уже вылезала из окна – вместе с Ашен. Быть может, даже из этого самого окна. Тогда у них не было веревки – только связанные простыни. Оказавшись на земле, Ашен убила ножом стражника. Ей пришлось. Он бы ни за что их не пропустил. Ашен подкралась к нему и заколола сзади.

«Мне пришлось убить его», – подумала Биттерблу.

В саду замка, далеко внизу, она увидела По. Он стоял прислонившись к стене и уронив голову в ладони.

Биттерблу снова подошла к постели и опустилась на нее, зарылась лицом в простыни Ашен. Через мгновение она встала, оделась в простое зеленое платье и пристегнула к предплечьям ножи. А потом отправилась искать Хильду.

Хильда сидела в мягком синем кресле в гостиной Биттерблу и орудовала иглой над отрезом ткани цвета луны.

– Вы же должны спать, ваше величество, – сказала она, озабоченно всмотревшись в лицо Биттерблу. – Не получается?

Биттерблу побродила по комнате, водя кончиками пальцев по пустым книжным полкам, не зная, что ищет, но, во всяком случае, не находя пыли.

– Не могу уснуть. Свихнусь, если буду и дальше пытаться.

– Есть хотите? – спросила Хильда. – Нам тут доставили завтрак. Руд лично приходил с тележкой и уверил меня, что вы захотите именно это. Я не решилась его разубеждать. Ему, видно, очень хотелось хоть как-нибудь вас утешить.

Бекон кардинально улучшил положение вещей. Но путаница в мыслях все равно не давала уснуть.

Рядом с покоями Биттерблу проходила винтовая лестница, которую никогда не использовали; она заканчивалась маленькой дверью, охраняемой монсийским воином. Дверь вела на задний двор замка, где раскинулся сад.

Когда Биттерблу выходила сюда в последний раз? Была ли хоть однажды с тех пор, как убрали клетки Лека? Теперь, выйдя из замка, она очутилась лицом к лицу со скульптурой, изображавшей существо, похожее на женщину: у него были женские руки, лицо, тело, но вдобавок когти, клыки, уши и осанка горного льва, вставшего на задние лапы. Биттерблу всмотрелась в глаза женщины, живые и испуганные – а не пустые, как можно было бы ожидать от глаз статуи. Женщина кричала. Напряжение в ее позе, вскинутые руки, выгнутые спина и шея каким-то образом создавали впечатление ужасных физических страданий. Зеленая лоза с золотыми цветами, плотно обвившаяся вокруг ноги, словно приковывала ее к постаменту. «Эта женщина превращается в зверя, – подумала Биттерблу, – и ей очень-очень больно».

Сад, густо заросший деревьями, лозами и цветами, окружали стены высоких кустов. Земля шла под уклон к низкой каменной стене, которая выходила на реку. Возле стены по-прежнему стоял По; опершись на нее локтями, он внимательно смотрел – по крайней мере, так казалось – на длинноногих птиц, которые чистили перья, устроившись на сваях.

Когда Биттерблу приблизилась, он снова уронил голову на ладони. Она все поняла. По никогда не было особенно сложно «читать».

В тот самый день, когда она потеряла мать, ее саму нашел этот человек – двоюродный брат. Нашел в пустом стволе поваленного дерева. Он бежал сквозь лес во весь дух, неся ее на плече, и отыскал для нее безопасное место. Он пытался убить ее отца, чтобы спасти ее, потерпел неудачу и едва не погиб. Именно так он потерял зрение. Пытаясь защитить ее.

– По, – мягко окликнула она, вставая рядом. – Ты же знаешь, что не виноват.

По глубоко вздохнул.

– Ты всегда при оружии? – спросил он тихо.

– Да. Я ношу нож в сапоге.

– А когда спишь?

– Пристегиваю ножи на предплечья.

– А как часто ты бываешь дома и спишь в своей постели?

– Всегда, – ответила она несколько сварливо, – за исключением прошлой ночи. И вообще, это не твое дело.

– Ты не согласишься носить ножи на руках и днем – всегда, как сейчас?

– Хорошо, – сказала она, – но зачем их прятать? Если на меня могут напасть в моем собственном кабинете, почему бы мне не носить меч?

– Верно. Ты должна носить меч. Как у тебя с практикой?

За последние – прикинула Биттерблу в уме – три или четыре года у нее не было ни минуты на то, чтобы взять в руки оружие.

– Плохо.

– Мы с Гиддоном будем тебя тренировать. Если не мы – то кто-нибудь из твоей стражи. И всех подобных визитеров отныне будут обыскивать. Я только что переговорил с Тиэлем; он поглощен тревогой о тебе, сестра, и корит себя за то, что не приказал обыскать Данжола. Твоим воинам удалось поймать двух его сообщников, но ни тот ни другой не смог прояснить, кому Данжол намеревался тебя продать. Третья сообщница, увы, ускользнула. Эта девушка, Биттерблу… Она могла бы значительно усложнить нам жизнь, если бы захотела, и я даже не знаю, как просить тебя остерегаться. Она Одарена… пожалуй, это можно назвать умением прятаться.

– Данжол упомянул, что ее Дар – маскировка.

– Что ж, думаю, тебя бы впечатлило, как она спрятала лодку. Ее было не отличить от огромной плывущей по воде ветки, покрытой листвой. Если я правильно понял, она использовала зеркала, и жаль, что я не смог испытать их эффект на себе. Когда мы подошли ближе и твои воины разглядели лодку, у них глаза на лоб полезли – и они решили, что я, должно быть, гений, потому как двинулся прямиком к ней без всяких колебаний. Я послал их в погоню за остальными, а сам побежал за Одаренной. Говорю тебе, Биттерблу, способности у нее необычайные. Я гнался за ней по берегу реки, чувствовал, что она прямо передо мной и собирается спрятаться. Мы добрались до пристани, она запрыгнула на нее и улеглась, ожидая, что я приму ее за кусок парусины.

– Что? – Биттерблу озадаченно наморщила нос. – В каком смысле?

– Она считала, что прячется от меня, – повторил По, – под видом куска парусины. Я остановился, решив, что нужно притвориться обманутым, но не знал, что делать – она же меня не обманула. Никакой парусины там не было! Тогда я подошел к паре рыбаков на пристани и спросил: не видят ли они поблизости парусины? И если видят, пусть не приглядываются и укажут незаметно.

– Ты спросил такое у незнакомых людей?

– Да. Они решили, я с катушек съехал.

– Еще бы!

– Мне ответили, что там, где она лежала, и вправду свалена куча серо-красной парусины. Воины говорили, Одаренная была одета как раз в эти цвета. Мне пришлось оставить ее там. Ужасно досадно, но я и так уже устроил целое представление; к тому же мне нужно было вернуться и проверить, как ты. Знаешь, от нее даже исходило ощущение парусины – самую капельку. Правда удивительно? Чудеса!

– Никакие не чудеса! Что, если она вот сейчас здесь, в саду? Что, если она притворилась стеной, на которую мы опираемся!

– О, ее здесь нет, – покачал головой По. – И нигде в замке нет, поверь. А жаль… я хотел бы с нею познакомиться. Знаешь, мне не показалось, что она таила зло. Скорее, даже сожалела обо всем.

– По. Она пыталась меня похитить!

– Но я почувствовал, что она дружит с твоим гвардейцем Холтом, – сказал По. – Я постараюсь ее разыскать. Быть может, хоть она раскроет нам план Данжола.

– Но как же быть с тем, что ты устроил на пристани? И распознал лодку на глазах у моих воинов? Ты уверен, что никто ничего не заподозрит?

От этого вопроса он как будто приуныл.

– Уверен. Они лишь сочли меня странноватым.

– Полагаю, бессмысленно просить тебя быть осторожней.

По закрыл глаза:

– Уже так давно я не оказывался вдали от общества. Мне бы хотелось чуточку побыть дома. – Потирая виски, он добавил: – Парень, провожавший тебя этим утром – тот, что лионидец, но не по рождению…

Биттерблу ощетинилась:

– По…

– Понял, – сказал он. – Солнышко, я все понял, у меня только один невинный вопрос. В чем его Дар?

Биттерблу фыркнула:

– Он говорит, что не знает.

– Правдоподобно.

– А ты ничего не смог понять из своих ощущений?

По задумался, покачал головой:

– Те, кто умеет читать мысли, ощущаются по-особому. Но это не его случай. И все же я почувствовал что-то необычное. Связанное с мыслями, понимаешь, чего не чувствую у Одаренных поваров, танцоров, у твоей стражи, у Катсы. Возможно, его сила кроется в разуме.

– Быть может, он провидец?

– Не знаю. Я видел в Нандере женщину, которая может мысленно призывать птиц и успокаивать их. От твоего друга – его зовут Саф, верно? – от Сафа исходило ощущение сродни этой женщине, но не совсем.

– А может его сила быть злой, как у Лека?

По резко выдохнул:

– Я никогда не сталкивался с разумом как у Лека. И будем надеяться, никогда не столкнусь. – Он отстранился от стены и заговорил другим тоном. – Почему бы тебе не представить меня Сафу? Я сам спрошу, в чем его Дар.

– О, конечно, почему бы и нет? Они ведь ничуть не удивятся, если я притащу с собой лионидского принца.

– Значит, он не знает, кто ты?

– Полагаю, сейчас ты начнешь читать мне наставления о том, что врать плохо.

Он рассмеялся; поначалу она удивилась, но потом вспомнила, с кем разговаривает.

– Ладно, – сказала Биттерблу, – хорошо. Кстати, а как все-таки ты объяснил остальным, почему ворвался ко мне в кабинет? Как всегда, «шпион доложил»?

– Естественно. Шпионы постоянно рассказывают мне всякое в строжайшем секрете и в самый последний момент.

Она хихикнула:

– О, но ведь это ужасно, правда, По, так много врать? Особенно тем, кто тебе доверяет.

Он не ответил и снова повернулся к стене. Его лицо осталось веселым, но в нем мелькнуло еще что-то, отчего она умолкла и пожалела о своих необдуманных словах. Ибо в той паутине лжи, что опутала По, не было ничего смешного. И чем шире она расползалась – чем чаще По помогал Совету, чем больше союзников находил, – тем печальнее становилось дело. Для тех, кто удивлялся его неспособности читать, он сочинил историю о болезни, из-за которой ему трудно видеть вблизи, – но эта ложь была ненадежной и у некоторых вызывала сомнения. Биттерблу не хотелось даже думать о том, что будет, если правда выйдет на свет. Плохо уже то, что По читает мысли, но вдобавок он лгал об этом больше двадцати лет, а ведь им восхищаются, его восхваляют все семь королевств. В Лиониде просто-напросто поклоняются ему! А что будет с его близкими, которые ничего не знали? Знают Катса, и Раффин, и спутник Раффина, Банн; матушка По, его дед. И всё. Гиддон не в курсе, как и Хильда. Отец и братья По. Не посвящен даже Скай, а он обожает младшего брата.

Биттерблу не хотелось думать и о том, как поступит Катса, если По коснется людская жестокость. Ярость, с какой она станет защищать его, будет поистине ужасна.

– Прости, что не сумел уберечь тебя от того, что тебе пришлось сегодня пережить, Светлячок.

– Нечего здесь прощать. Я ведь справилась, верно?

– Более чем. Ты была великолепна.

В профиль он так походил на ее мать. У Ашен был тот же прямой нос, те же морщинки лежали вокруг губ обещанием частых улыбок. Об Ашен напоминал и его говор, и безграничная горячая верность. Пожалуй, был смысл в том, что По и Катса появились в жизни Биттерблу именно тогда, когда от нее оторвали мать. Не справедливость, но смысл.

– Я сделала так, как научила меня Катса, – тихо сказала она.

Он потянулся к ней и крепко прижал к себе, и кольцо его рук помогло ей снова ощутить себя хозяйкой в собственном теле.

После этого Биттерблу отправилась в лазарет, справиться о Тедди.

Мадлен храпела так, что могла бы заглушить полчище гусей, но, когда Биттерблу толкнула дверь, мгновенно села в кровати.

– Ваше величество, – хриплым ото сна голосом сказала она, моргая. – Тедди держится.

Биттерблу упала на стул, подтянула колени к груди и обвила их руками.

– Как ты думаешь, он выживет?

– Я думаю, это очень даже возможно, ваше величество.

– Ты дала им все нужные снадобья?

– Все, что были у меня с собой, ваше величество, и могу передать с вами еще.

– А не видела ли ты… – Биттерблу задумалась, как сформулировать вопрос. – Не видела ли ты чего-нибудь… чудного, пока была там, Мадлен?

Мадлен, казалось, не удивилась вопросу, хотя пристально оглядела Биттерблу – от растрепавшихся, торчащих в стороны волос до сапог, – прежде чем ответить.

– Да, – сказала она. – И видела, и слышала кое-что странное.

– Расскажи мне, – попросила Биттерблу, – расскажи все. Странное или нет, я хочу все знать.

– Что ж, теряюсь, с чего и начать. Пожалуй, самым странным была их вылазка после того, как Сапфир вернулся, проводив вас. Он вошел, очевидно чем-то довольный, ваше величество, бросая на Брен и Тильду многозначительные взгляды…

– Брен?

– Брен – сестра Сапфира, ваше величество.

– А Тильда – Тедди?

– Простите меня, ваше величество, я решила…

– Рассказывай так, будто я не знаю ничего, – попросила Биттерблу.

– Что ж, – задумалась Мадлен, – хорошо. В доме живут две сестры и два брата. Тедди и Сапфир спят в комнатах за лавкой, там, где мы были, а Тильда и Брен – наверху. Они постарше и уже довольно долго живут вместе, ваше величество. Судя по всему, владеет лавкой Тильда, но мне сказала, что они с Брен – учительницы.

– И чему же они учат?

– Вот уж не знаю, ваше величество, – произнесла Мадлен. – Чему-то такому, из-за чего на цыпочках выходят с Сапфиром в лавку и шепчутся там за притворенной дверью, чтобы я не услышала. А потом, даже не предупредив, оставляют меня одну со своим еле живым другом.

– Значит, ты осталась у них в доме одна, – сказала Биттерблу, выпрямившись.

– Тедди очнулся, ваше величество, так что я вышла в лавку, чтобы сообщить им добрую весть. И только тут поняла, что их нет.

– Какая жалость, что Тедди проснулся раньше, чем ты узнала, что их нет, – воскликнула Биттерблу. – Ты могла бы покопаться в их вещах и прояснить столько вопросов!

Мадлен криво усмехнулась:

– Не сказать, что это – мое первое побуждение, с тех пор как я остаюсь одна в чужом доме со спящим больным. Так или иначе, ваше величество, вы будете довольны, что Тедди проснулся, потому как он оказался донельзя словоохотливым.

– Правда?

– Вы видели его руки, ваше величество?

Руки Тедди? Она видела руки Сафа: на плечах у него, как и у По, вились лионидские узоры. Они были не так сложны, как орнаменты По, но не меньше привлекали взгляд. И нравились ей не меньше. «Даже больше», – подумала она сурово, на случай если По не спал – чтобы не возомнил о себе чего-нибудь.

– А что с ними не так? – спросила она, со вздохом потирая глаза.

– На одной руке у него шрамы, ваше величество. Похожи на ожоги – будто его заклеймили. Я спросила, как это получилось, а он ответил, что обжегся о станок. Пытался разбудить родителей, но не смог и сам уснул, прислонившись к печатному станку, и только Тильда его вытащила. Мне показалось, это какая-то бессмыслица, ваше величество, так что я спросила: мол, значит, у твоих родителей сгорела печатная лавка? Он захихикал – вы ведь понимаете, ваше величество, он был одурманен, и, быть может, говорил больше, чем хотел бы, и чепухи нес больше, – и сказал мне, что у его родителей сгорело четыре лавки.

– Четыре! Он бредил?

– Не могу сказать, ваше величество, но, когда я засомневалась, он горячо повторил: их было четыре, и все сгорели одна за другой. Я заметила, мол, удивительное совпадение, а он возразил, что именно так и должно было случиться. На мой вопрос о том, отличались ли его родители неосторожностью, он снова захихикал и сказал: «Да, в Лекионе заводить печатную лавку было большой неосторожностью».

Ох. Вот теперь Биттерблу все поняла; они достигли уровня, на котором кусочки истории собрались в логичное целое.

– А родители? – спросила она. – Что с ними?

– Погибли при пожаре, в котором он получил ожоги, ваше величество.

Она ожидала такого ответа, и все же услышать его было тяжело.

– Когда?

– А, десять лет назад. Ему было десять.

«Мой отец убил родителей Тедди, – подумала Биттерблу. – Я пойму, если он меня ненавидит».

– А потом, – продолжала Мадлен, – он снова заговорил, но тут уж я поняла так мало, что решила записать, ваше величество, чтобы не перепутать чего, когда буду вам пересказывать. Да где ж она? – спросила себя Мадлен, хмуро копаясь в куче книг и бумаг на прикроватном столике. Потом наклонилась и разворошила валявшуюся возле кровати одежду. – Вот, – сказала она, нащупав в кармане сложенную бумажку, и расправила ее на перине. – Он сказал: «Ничего, пожалуй, маленькая королева обойдется сегодня без тебя, ведь ее верные помощники умеют то же, что и ты. Однажды научившись резать и сшивать, можно ли забыть, что бы ни было между? Даже если между окажется Лек? Я тревожусь о ней. Я мечтаю, чтобы королева искала правду – но только если это не сделает ее чьей-нибудь мишенью».

Дочитав, Мадлен посмотрела на Биттерблу. Та озадаченно уставилась на нее в ответ:

– Это все его слова?

– Все, что мне удалось запомнить, ваше величество.

– Что за «верные помощники»? – спросила Биттерблу. – Мои советники? И почему «мишенью»?

– Понятия не имею, ваше величество. Учитывая обстоятельства, быть может, он имел в виду королевских целителей?

– Скорее всего, это просто дурманный бред. Дай-ка поглядеть.

Почерк у Мадлен был крупный и аккуратный, словно у ребенка. Какое-то время Биттерблу просидела на стуле, поджав ноги, ломая голову над содержанием записки. Резать и сшивать? Он имел в виду целительство? Или все-таки рукоделие? Или же что-то ужасное – что ее отец вытворял с израненными кроликами и мышами? «Я мечтаю, чтобы королева искала правду – но только если это не сделает ее чьей-нибудь мишенью».

– Он и околесицы тоже нес немало, ваше величество, – заметила Мадлен, снимая повязку с крючка на спинке кровати и натягивая на глаз. – А остальные трое, когда вернулись, выглядели очень довольными собой.

– А, точно. – Биттерблу совсем позабыла, чем занимались остальные. – Они что-нибудь несли с собой?

– Вот именно. Небольшой мешочек, но Брен забрала его наверх раньше, чем мне удалось хорошенько разглядеть.

– Он издавал какой-нибудь звук? Может, в нем звенело или стучало?

– Никакого звука, ваше величество. Она очень осторожно прижимала его к себе.

– А могли это быть серебряные монеты?

– Так же как и мука, ваше величество, или уголь, или драгоценные камни из корон шести королей.

– Пяти королей, – сообщила ей Биттерблу. – Драудена свергли. Я утром узнала.

Мадлен резко выпрямилась и спустила ноги на пол.

– Великие потоки, – сказала она, с воодушевлением глядя на Биттерблу. – Воистину день удивительных событий. Когда вы мне сообщите, что свергли короля Тигпена, я с кровати упаду.

Тигпен был королем Истилла. Именно оттуда Мадлен сбежала, по ее словам, хотя она не особенно любила распространяться о своем прошлом, а говор ее не напоминал Биттерблу ни об одной известной ей области семи королевств. Мадлен появилась при дворе Биттерблу семь лет назад, искала работу, и во время собеседования сослалась на то, что везде, кроме Лионида и Монси, и особенно в Истилле, Одаренные считаются королевской собственностью – а с этим она смириться не могла. У Биттерблу хватало такта не спрашивать Мадлен, нарочно ли она выколола себе глаз, чтобы скрыть Дар во время побега. Если так… что ж, Мадлен была Одарена умением исцелять и, пожалуй, знала, как это лучше всего проделать.

Ужин подали в гостиной довольно рано. Тихо тикали часы, а в короне путались белые лучи солнца, которое пока даже не думало садиться. «Нельзя спать, – убеждала себя Биттерблу. – Если я хочу увидеть Тедди».

По составил им с Хильдой компанию. Хильда когда-то прислуживала Катсе в Мидлландах и уже довольно давно была союзницей Совета. Над По она кудахтала так, словно он был ее давно пропавшим внуком, который вдруг нашелся.

«Нельзя думать о том, что мне нужно сбежать вечером втайне от По. О побеге думать можно. Надо лишь не допускать мыслей о том, чтобы сбежать без его ведома, ибо тогда он сразу поймет». Конечно, Дар По распространялся не только на мысли, но и на материальность всех и вся, так что он наверняка ощутил бы ее пропажу, даже не зная намерений. Хотя и они ему, пожалуй, теперь известны – уж так решительно она думала о том, что нельзя о них думать.

Но тут По смилостивился и встал, чтобы удалиться. Появился Гиддон, жутко голодный, хлопнул принца по плечу и рухнул в его кресло. Хильда вышла куда-то с парой возникших шпионов. Биттерблу, сидя напротив Гиддона, клевала носом над тарелкой. «Нужно спросить его о Нандере, – сказала она себе. – Нужно завести вежливую беседу, не упоминая, что я собираюсь сбежать. А ведь какой пригожий мужчина… Борода его очень красит».

– Загадки, – бездумно буркнула она вслух.

– Что-что, ваше величество? – переспросил он, опуская нож и вилку, и заглянул ей в лицо.

– А… – До Биттерблу дошло, что она говорит вслух. – Ничего. Меня окружают загадки, вот и все. Прошу прощения за то, что со мной было сегодня утром, Гиддон. Совсем не так мне хотелось бы встретить вас в Монси.

– Ваше величество, – тут же с сочувствием возразил он, – не извиняйтесь. Когда мне впервые пришлось поразить человека оружием, со мной творилось почти то же самое.

– Правда? – спросила она. – Сколько вам было лет?

– Пятнадцать.

– Простите меня, Гиддон, – проговорила она, смутившись оттого, что едва поборола зевок. – Я совсем без сил.

– Вы должны отдохнуть.

– Мне нельзя спать, – сказала она.

А потом, видно, задремала, потому что через какое-то время проснулась, сбитая с толку, в своей постели, куда, похоже, помог ей добраться Гиддон. Оказалось, он снял с нее сапоги, распустил косы и укрыл одеялом. Постепенно память к ней вернулась. Она вспомнила собственные слова: «Я не могу спать со всеми этими булавками в волосах». Глубокий голос лорда Гиддона пообещал, что он сейчас позовет Хильду. А Биттерблу, уже наполовину спящая, настойчиво возразила: «Нет, слишком долго» – и стала дергать заколотые косы. Гиддон потянулся, чтобы остановить ее, потом сел рядом с Биттерблу, прямо на кровать. И принялся помогать, говоря успокаивающим тоном. Она вспомнила, как лежала у него на груди, пока он распускал ей волосы. Как он шептал что-то с благородным сочувствием. Как она вздыхала ему в рубашку: «Я так устала. Как же долго я не спала».

«О нет, – подумала Биттерблу. – Какой позор». А потом у нее защипало в горле; каждый мускул болел, словно после тренировки с Катсой. «Я сегодня убила человека», – вспомнила она, и с этой мыслью пришли слезы. Она разрыдалась, не сдерживаясь, обняв подушку и прижимаясь лицом к вышивке Ашен.

Через какое-то время ее дух окреп, уцепившись за странное, слабое утешение. «Маме тоже однажды пришлось убить человека. Я сделала лишь то, что и она».

В кармане платья хрустнула бумага. Смахнув слезы со щек, Биттерблу вытащила странную речь Тедди и крепко сжала в кулаке. В груди огоньком вспыхнула уверенность. Ей всю жизнь приходилось разгадывать загадки – и правду искать тоже. Что хотел сказать Тедди этими словами, она не знала, зато знала, что сама имеет в виду. Нащупав лампу, Биттерблу отыскала перо и чернила, потом перевернула листок и принялась записывать.

«СПИСОК ЗАГАДОК

Слова Тедди. Кто такие „верные помощники“? В каком смысле „резать и сшивать“? Я в опасности? Чья я мишень?

Слова Данжола. Что он ВИДЕЛ? Был ли он замешан в злодействах Лека? Что пытался сказать?

Действия Тедди и Сафа. Зачем они украли горгулью и все остальное? Что значит воровать „то, что и так уже ворованное“?

Описи Дарби. Лгал ли он мне, говоря, что горгулий на стене и не было?

Общие непонятности. Кто напал на Тедди?

Что я видела своими глазами. Почему в восточном городе люди красят полуразвалившиеся здания? Почему Лек так диковинно украшал замок?

ЧТО ИМЕННО творил Лек?»

Здесь она нацарапала несколько заметок:

«Пытал животных. Похищал людей. Резал. Поджигал печатные лавки. (Возвел мосты. Перестроил замок.) Нет, в самом деле, как мне научиться управлять королевством, если я не знаю, что делалось во времена Лека? Как понять, что нужно моему народу? Как узнать больше? В комнатах историй? Спрашивать ли снова у советников, хоть они и не желают отвечать?»

Она добавила еще один вопрос – медленно и крохотными буквами: «Чем Одарен Саф?»

Потом, вернувшись к большому списку, продолжила: «Почему все ведут себя как безумцы? Данжол. Холт. Судья Куалл. Айвен – конструктор, который поменял местами арбузы и могильные камни. Дарби. Руд».

Хотя, подумалось ей, так ли уж это безумно – порой выпивать лишнего или иметь слабые нервы? Биттерблу зачеркнула «как безумцы», исправила на «странно». Однако в таком виде список был открыт буквально для каждого. Странно вели себя все. В припадке раздражения она вымарала «странно» и надписала большими буквами: «КАК ПОЛОУМНЫЕ». А потом добавила в перечень Тиэля и Раннемуда, Сафа, Тедди, Брен, Тильду, Помера и По для ровного счета.

Часть вторая

Загадки и бардак

(Сентябрь)

Глава восьмая

Какой-то чудесный человек отскреб с каменного пола ее кабинета Данжолову кровь – всю, до последней капли. Даже приглядевшись, Биттерблу не увидела ни следа.

Она еще раз прочла хартию, внимательно, усваивая каждое слово, а потом подписала. Теперь медлить было бессмысленно.

– Что нам делать с его телом? – спросила она Тиэля.

– Его сожгли, ваше величество, – ответил тот.

– Что? Уже? Почему мне не сообщили? Я хотела присутствовать на церемонии.

Дверь в башню открылась. Явился Помер, библиотекарь.

– Боюсь, тело могло не дождаться сожжения, ваше величество, – объяснил Тиэль. – Сейчас ведь только сентябрь.

– И церемония ничем не отличалась от любой другой, ваше величество, – добавил Раннемуд с подоконника.

– Дело не в этом! – воскликнула Биттерблу. – Тлен побери, это ведь я его убила. Я должна была присутствовать на сожжении.

– Вообще-то, на самом деле не в порядках монсийцев сжигать мертвых, ваше величество, – встрял Помер. – У нас никогда не было такой традиции.

– Чепуха, – отрезала Биттерблу, не на шутку расстроенная. – Мы все устраиваем огненные церемонии.

– Полагаю, перечить королеве недипломатично. – Неприкрытая издевка в голосе Помера так удивила Биттерблу, что она посмотрела на него внимательней.

Он не достиг еще и семидесяти, но кожа его была бумажно-тонкой, словно у девяностолетнего старца. Разноцветные глаза, всегда сухие, подслеповато моргали. Один был зеленым, как водоросли, другой – синевато-багровым, точно того же оттенка, что и его сжатые губы.

– Многие в Монси действительно сжигают мертвецов, ваше величество, – продолжал Помер, – но это не по-монсийски, как, уверен, известно вашим советникам. Таков был обычай короля Лека. Это его порядки мы чтим, сжигая мертвых. До правления короля Лека монсийцы заворачивали тело в ткань, вымоченную в настое трав, и в полночь закапывали в землю. Так поступали еще во времена, когда появились первые летописи. Те, кому это известно, соблюдают традицию.

Биттерблу вдруг подумала о кладбище, которое видела почти каждую ночь, и о конструкторе Айвене, заменившем арбузы надгробиями. Какой смысл смотреть, если все равно не видишь?

– Почему тогда мы не возобновили монсийскую традицию?

Вопрос она обратила к Тиэлю, который стоял перед нею с видом терпеливым и обеспокоенным.

– Полагаю, не хотели расстраивать людей без причины, ваше величество.

– Но чему здесь расстраиваться?

На это ей ответил Раннемуд:

– Незачем бередить раны тех, кто горюет, ваше величество. Если людям нравятся огненные церемонии, почему бы не позволить их проводить?

– Но разве это прогрессивное мышление? – озадаченно спросила Биттерблу. – Если мы хотим забыть Лека, почему бы не научить народ монсийскому способу хоронить мертвых?

– Это ведь мелочь, ваше величество, – сказал Раннемуд. – Она едва ли имеет значение. Зачем напоминать людям об их горе? Зачем намекать им, что они, быть может, неправильно почтили своих умерших близких?

«Это вовсе не мелочь, – подумала Биттерблу. – Это традиция, это уважение к народу, это необходимо, чтобы возродить в монсийцах чувство общности».

– А мою мать сожгли или закопали в землю?

Этот вопрос, казалось, одновременно напугал Тиэля и ошарашил его. Он с размаху рухнул в кресло, стоящее перед столом, и ничего не ответил.

– Король Лек сжег тело королевы Ашен, – сообщил библиотекарь, – глухой ночью на самой высокой точке галереи Чудовищного моста, ваше величество. Так он предпочитал проводить подобные церемонии. Полагаю, ему нравилась грандиозность атмосферы и то, как зрелищно огонь освещает мосты.

– Присутствовал при этом хоть кто-нибудь, кому было не все равно? – спросила она.

– Насколько мне известно, нет, ваше величество, – ответил Помер. – По крайней мере, меня там не было.

Пришло время сменить тему, ибо ее встревожил пустой взгляд Тиэля. Он выглядел так, словно его душа покинула тело.

– Зачем вы пришли, Помер? – резко спросила Биттерблу.

– Многие забыли монсийские обычаи, ваше величество, – уперто продолжал Помер. – Особенно здесь, в замке, где влияние Лека было самым сильным, и особенно те жители города и замка, кто не умеет читать.

– Все в замке умеют читать, – возразила Биттерблу.

– Вот как? – Помер приблизился к столу, уронил на него небольшой кожаный сверток и закончил движение поклоном, превращая жест уважения в пародию на самое себя.

Потом он развернулся и вышел из комнаты.

– Что он вам передал? – спросил Раннемуд.

– Вы лгали мне о статистике грамотности, Раннемуд? – перебила Биттерблу.

– Конечно же нет, ваше величество, – возмутился тот. – Все в замке умеют читать. Как вам доказать? Провести еще один опрос на эту тему?

– Да, еще один опрос – и в замке, и в городе.

– Отлично. Новый опрос, чтобы развеять клевету нелюдимого библиотекаря. Надеюсь, вы не станете требовать от нас опровержений на каждое его заявление.

– Про похороны он оказался прав.

– Мы никогда и не скрывали правду о похоронах, ваше величество, – с долготерпеливым вздохом заметил Раннемуд. – Ведь мы с вами впервые обсуждаем этот вопрос. Так что же все-таки он вам дал?

Биттерблу потянула за ленту, которой был перехвачен свиток, и тот развернулся на столе.

– Еще одну бесполезную карту, – сказала она, снова свернув ее и отпихнув в сторону.

Позже, когда Раннемуд ушел на очередную встречу, а Тиэль, прямой как палка за своей конторкой, повернулся спиной к ней и мыслями очутился где-то далеко, Биттерблу незаметно сунула маленький свиток в карман платья. Это была вовсе не бесполезная карта, а замечательная и практичная миниатюра всех главных улиц города, идеально подходящая для ношения при себе.

Тем вечером, выбравшись в восточный город, она отыскала кладбище. Дорожки были освещены, но тускло, а луна пряталась за облаками, так что надписи на кладбище разобрать не получалось. Бродя среди безымянных мертвецов, Биттерблу пыталась придумать, каким боком втиснуть «разницу между сожжением и погребением» в свой список загадок. Уже не первый раз ей казалось, что «прогрессивное мышление» слишком часто требует избегать вообще любого мышления – особенно в тех случаях, когда хорошенько поразмыслить было бы, пожалуй, полезно. Что там Данжол говорил насчет хартии: это гарантия того, что королева обойдет его вниманием? Бессмысленно отрицать, что недостаточный интерес к делам Данжола стал причиной больших бед. Может, есть и другие люди, к которым следовало бы приглядеться?

На пути попалась могила с рыхлым холмиком земли. Здешний обитатель умер совсем недавно. «Как грустно, – подумала Биттерблу. – В мысли о том, что тело умершего навсегда скроется под землей, есть что-то ужасно печальное, но одновременно правильное». Впрочем, погребальный костер казался ей не менее печальным. И где-то глубоко в душе Биттерблу верила, что провожать умерших пламенем – тоже правильно.

«Никого, кто любил маму, не было рядом, чтобы проводить ее. Она сгорела совсем одна».

Биттерблу ощутила, как ноги прорастают в землю кладбища, словно она обернулась деревом и не могла пошевелиться; словно ее тело стало надгробным камнем, твердым и тяжелым.

«Я бросила ее на поругание лицемерной скорби Лека… Хватит так думать, – вдруг оборвала она себя, вспыхнув от ярости. – С тех пор прошло много лет».

– Искра? – произнесли у нее за спиной.

Обернувшись, она встретилась взглядом с Сапфиром. Сердце попыталось вырваться из груди и застряло в горле.

– Почему ты здесь? – воскликнула она. – Неужели Тедди…

– Нет! – поспешил ответить Саф. – Не тревожься. Тедди чувствует себя сносно – для человека, которому вспороли брюхо.

– Почему тогда? – повторила она. – Ты что, могилы грабишь?

Он фыркнул:

– Не пори чепухи. Просто срезаю дорогу. С тобой все хорошо, Искра? Прости, если помешал.

– Ничего.

– Ты плачешь.

– Ничего подобного.

– Ясно, – мягко сказал он. – Наверное, дождем накапало.

Вдалеке зазвенели городские часы, возвещая полночь.

– Куда ты идешь? – осведомилась Биттерблу.

– Домой.

– Хорошо, идем.

– Искра, я тебя не приглашал.

– Ты сжигаешь тех, кто умер? – спросила она, игнорируя его слова и первой направляясь к выходу с кладбища. – Или закапываешь в землю?

– Ну, зависит от того, где я, так? По лионидской традиции – людей хоронят в море. По обычаям Монси – в земле.

– Откуда тебе известны старые монсийские обычаи?

– Я мог бы задать тебе тот же вопрос. Не ожидал, что ты знаешь. Хотя я всегда ожидаю от тебя неожиданного, Искра, – добавил он. В его голосе зазвучала какая-то измученная усталость. – Как поживает твоя матушка?

– Что? – встрепенулась она.

– Надеюсь, твои слезы никак не связаны с ней. Она здорова?

– А! – Биттерблу вспомнила, что она же булочница из замка. – Да, у нее все хорошо. Мы виделись вечером.

– Значит, не в ней дело?

– Саф, – сказала она. – Не все, кто живет в замке, умеют читать.

– Чего?

Она не знала, зачем говорит об этом теперь, не знала, зачем вообще об этом говорить. До сей минуты она даже не осознавала, что верит в это. Просто ей нужно было сказать ему что-то правдивое – правдивое и грустное… Потому что весело врать сегодня ночью было слишком печально и больно – каждая ложь жалила, словно булавка.

– Я как-то раз говорила, что под королевской крышей все умеют читать, – сказала она. – У меня появились сомнения.

– Понятно, – осторожно произнес он. – Я еще тогда знал, что это чушь. И Тедди тоже. Зачем ты признаешь это теперь?

– Саф, – сказала она, остановившись посреди улицы, чтобы заглянуть ему в лицо. Ей нужно было знать прямо сейчас. – Зачем вы украли ту горгулью?

Он усмехнулся, но в этой усмешке совсем не было веселья.

– Что это ты сегодня задумала, Искра?

– Ничего я не задумала, – несчастным тоном ответила Биттерблу. – Просто хочу, чтобы хоть в чем-нибудь был смысл. Вот, – добавила она, вытащила из кармана небольшой сверток и сунула его Сафу в руки. – Это от Мадлен.

– Еще снадобья?

– Да.

Стоя посреди улицы и задумчиво глядя на сверток со снадобьями, Саф, казалось, пытался для себя что-то решить. Потом взглянул на нее:

– Может, сыграем в игру? Правда в обмен на правду.

Биттерблу идея показалась крайне неудачной.

– Сколько раундов?

– Три, и мы оба поклянемся отвечать честно. Ты должна поклясться жизнью своей матушки.

«Что ж, – подумала она. – Если надавит слишком сильно, я смогу солгать, ибо моя мать мертва. Он и сам солжет, если придется», – упрямо добавила Биттерблу. Ей хотелось убедить ту частичку себя, которая вскинулась, настаивая, что в такую игру дóлжно играть по-честному.

– Ладно. Зачем ты украл горгулью?

– Нет, сначала мой черед, ведь это я предложил игру. Ты шпионишь для королевы?

– Великие моря! – воскликнула Биттерблу. – Нет.

– И это твой ответ? Нет?

Она мрачно взглянула в его ухмыляющееся лицо.

– Я не шпионю ни для кого, кроме себя, – добавила Биттерблу, слишком поздно поняв, что такая формулировка неизбежно делает ее шпионкой королевы. – Моя очередь. Горгулья. Зачем? – спросила она, раздосадованная тем, что пришлось соврать так рано.

– Гм, давай-ка двигаться, – сказал он, махнув рукой на дорогу.

– Увиливать от ответа – не по правилам.

– Я и не увиливаю. Просто хочу ответить так, чтобы не обвинить никого другого. Лек воровал, – сказал он внезапно, ошарашив ее таким продолжением. – Если ему что-то нравилось – ножи, одежда, кони, бумага, – он это забирал. Он крал чужих детей. Уничтожал чужую собственность. Еще он нанимал людей строить мосты и не платил им. Нанимал художников для украшения замка – и им тоже не платил.

– Ясно, – протянула Биттерблу, размышляя над скрытым смыслом этой тирады. – Вы украли со стены замка горгулью, потому что Лек не заплатил мастеру, который ее сделал?

– В общем и целом.

– Но… что вы с ней сделали?

– Мы возвращаем вещи законным владельцам.

– Значит, где-то живет скульптор, которому вы носите горгулий? На что же они ему теперь?

– Не спрашивай, – сказал Саф. – Я никогда не понимал, на что они вообще. Они же жуткие.

– Они прекрасны! – возмущенно возразила Биттерблу.

– Ладно, ладно! Пусть так. Жутко прекрасны. Я не знаю, что он собирается с ними делать. Он попросил нас добыть лишь несколько его любимых.

– Несколько? Четыре?

– Четыре с восточной стены, две с западной и одну с южной, но этих мы пока еще украсть не сумели. Может статься, и не сумеем. С тех пор как мы украли последнюю, часовых на стенах прибавилось. Должно быть, наконец заметили пропажу.

Заметили, потому что Биттерблу им сказала? Не ее ли советники распорядились усилить стражу? Но зачем им это делать, если они не поверили, что горгулий и вправду крадут? А если поверили, то почему солгали?

– Где бродят твои мысли, Искра? – спросил Саф.

– Значит, к вам обращаются жители, – повторила Биттерблу. – Указывают вещи, которые украл Лек, а вы их выкрадываете и возвращаете обратно?

Саф внимательно посмотрел на нее. Сегодня в его выражении лица было что-то новое. От этого почему-то становилось страшно. Его взгляд, всегда тяжелый и подозрительный, стал мягче; касаясь ее лица, капюшона и плеч, этот взгляд словно пытался проникнуть в ее сущность.

Ей стало ясно, что именно. Саф решал, доверять ей или нет. Когда он вынул руку из кармана и протянул ей маленький сверток, она вдруг почувствовала: что бы это ни было, она не хочет знать.

– Нет, – сказала Биттерблу, отталкивая его ладонь.

Он настойчиво ткнул сверток ей в руки:

– Да что с тобой такое? Разворачивай.

– Слишком много правды, Саф, – попыталась объяснить она. – Мне с тобой потом не рассчитаться.

– Ты что, прикидываешься? Если да, то выходит глупо. Ты спасла Тедди жизнь, – это мне с тобой вовек не рассчитаться. Тут нет никакого ужасного секрета, Искра. Там написано лишь то, что я уже и так тебе рассказал.

Биттерблу было неловко, но, положившись на его слова, она развязала сверток. В нем лежали три сложенных листка бумаги. Она подошла поближе к фонарю и застыла, стремительно мрачнея, ибо бумага в одно мгновение рассказала ей тысячу вещей, о которых не говорил Саф.

Все три листа занимала таблица, состоящая из трех колонок. В левой колонке не было ничего сложного – обычный алфавитный список имен. В правую колонку были занесены даты; все они приходились на время правления Лека. Содержимое ячеек средней колонки, предположительно совпадающих с именами слева, описать одним словом было уже не так просто. Напротив имени «Алдерин, крестьянин» было написано: «Три пастушьих собаки, одна свинья». Потом имя «Алдерин, крестьянин» появилось снова, и напротив него стояло: «Книга „Традиции поцелуя в Монси“». Напротив имени «Аннис, учительница» значилось: «Греттель, девять». Напротив «Барри, торговец красками»: «Чернила, всех видов, так много, что не счесть». Напротив «Бессит, писец»: «Книга „Монсийские шифры и коды“»; бумага, так много, что не счесть».

Она держала в руках опись. Вот только людей – «Мара, одиннадцать», «Кресс, десять» – в средней колонке было не меньше, чем книг, бумаги, скота и денег. Почти все, перечисленные в описи, оказались детьми. Девочками.

И это было далеко не все, о чем рассказал список, ибо Биттерблу узнала почерк. Узнала даже бумагу и чернила. Такие подробности обычно откладываются в памяти, если случается зарезать ножом лорда. Запоминаешь, как, прежде чем убить, обвиняла его в краже книг и скота у подданных. Она поднесла список к носу, уже зная, как пахнет эта бумага – точно так же, как хартия, составленная жителями Данжолова города.

Один из разрозненных кусочков головоломки встал на место.

– Это список вещей, украденных Леком? – дрожащим голосом спросила Биттерблу.

– Конкретно эти украл кое-кто другой, но наверняка для Лека. Все, что есть в этом списке, Леку нравилось коллекционировать, а девочки развеивают любые сомнения, разве нет?

Но почему Данжол не мог просто сказать ей, что воровал у своих горожан для Лека? Что его погубила жадность короля? Зачем было скрываться за намеками, если он мог защитить себя истиной? Она бы приняла к сведению эту защиту, несмотря на его мерзкие повадки, даже на его безумие. И почему подданные Данжола упомянули в хартии пропавший скот, но умолчали о пропавших дочерях? Биттерблу было известно, что Лек похищал людей из замка и из города. Это о них говорили сказочники в своих историях. Но она не подозревала, что его злодеяния расползлись до самых отдаленных имений.

И это было еще не все.

– Почему возвращать все эти вещи приходится вам? – спросила она с почти лихорадочным жаром. – Почему этот список оказался у вас, а не у королевы?

– А что может королева? – удивился Саф. – Все это было украдено в годы правления Лека. Королева простила все преступления, совершенные в годы правления Лека.

– Но ведь не преступления самого Лека!

– Да разве Лек хоть что-то делал для себя сам? Ты ведь не думаешь, что он носился по стране, разбивая окна и воруя книги? Я же сказал, все это украл другой человек. Кстати, тот самый лорд, который на днях пытался похитить королеву и оказался вместо этого нанизан на вертел, – добавил он так, словно этот факт должен был ее позабавить.

– Но зачем такие сложности, Саф? Если бы эти люди подали список королеве, она нашла бы законный способ обеспечить им возмещение.

– «Королева мыслит прогрессивно», – оттарабанил Саф, – ты разве не слыхала? Ей недосуг возиться со всеми списками, какие ей стали бы присылать. А мы, если хочешь знать, справляемся совсем неплохо.

– Сколько же этих списков?

– Мне кажется, каждый город в королевстве мог бы составить такой, если попросить. А тебе?

Перед глазами Биттерблу плыли бессчетные имена детей.

– Это неправильно, – не отступала она. – Наверняка всему этому можно найти решение в рамках закона.

Саф взял бумаги у нее из рук.

– Если это хоть немного успокоит твое законопослушное сердце, Искра, – сказал он, сворачивая их, – нельзя украсть то, чего не можешь найти. Не так уж часто нам удается отыскать хоть что-нибудь из этих списков.

– Но ты же только что сказал, что вы неплохо справляетесь!

– Уж лучше, чем справилась бы королева, – вздохнул он. – Я ответил на твой вопрос?

– Какой еще вопрос?

– Мы в игру играем, помнишь? Ты спросила меня, зачем я украл горгулью. Я ответил. Теперь, надо думать, моя очередь. Твои родители участвовали в сопротивлении? Поэтому твой отец погиб?

– Я не понимаю, о чем ты. В каком сопротивлении?

– Ты что, не слышала о сопротивлении?

– Быть может, я знаю это под другим названием. – Она в этом сомневалась, но в данный момент ей было все равно, ибо мысли по-прежнему занимала предыдущая тема разговора.

– Ну, тут никакой тайны нет, так что расскажу бесплатно. Когда был жив Лек, в королевстве действовало движение сопротивления. В него входили те немногие, кто знал, что он из себя представляет, – или, по крайней мере, иногда знал и хранил это знание на бумаге. Они старались распространять его, напоминать друг другу правду всякий раз, когда Лекова ложь побеждала. Самыми могущественными среди них были те, кто читал мысли, ведь они всегда наперед чуяли намерения Лека. Многих участников сопротивления убили. Лек знал о них и без устали пытался стереть с лица земли. Особенно тех, кто читал мысли.

Теперь Биттерблу слушала очень внимательно.

– Ты и правда не знала, – сказал Саф, заметив ее интерес.

– Понятия не имела, – призналась она. – Значит, поэтому Лек сжигал одну за другой печатные лавки родителей Тедди, да? И поэтому ты знаешь про похороны в земле. Твоя семья входила в это сопротивление и хранила записи о старых традициях и всяком таком. Верно?

– Это твой второй вопрос?

– Нет. С чего бы мне тратить вопрос на то, что и так уже понятно? Я хочу знать, почему ты вырос на лионидском корабле.

– А, ну, это легко, – сказал он. – Мои глаза поменяли цвет, когда мне исполнилось полгода. Само собой, в то время здесь правил Лек. Одаренные в Монси не были свободны, но, как ты уже догадалась, мои родители участвовали в сопротивлении. Они знали, что он за человек, – по крайней мере, большую часть времени знали. А еще им было известно, что в Лиониде Одаренные свободны. Поэтому они отвезли меня на юг, в Монпорт, тайком пронесли на борт лионидского судна и оставили на палубе.

У Биттерблу отпала челюсть.

– То есть бросили? С незнакомцами, которым ничего не стоило вышвырнуть тебя за борт!

Он с легкой улыбкой пожал плечами:

– Они не могли придумать ничего лучше, чтобы спасти меня от службы у Лека, Искра. А когда Лек умер, моя сестра все силы бросила на мои поиски – хотя знала обо мне лишь три вещи: возраст, цвет глаз и название корабля, на котором меня оставили. И кстати, лионидские матросы не вышвыривают младенцев за борт.

Они свернули на улицу Лудильщиков и остановились у двери лавки.

– Их уже нет в живых, да? Твоих родителей. Лек их убил.

– Да, – подтвердил Саф и, заметив выражение ее лица, потянулся к ней. – Искра, ты чего… не печалься. Я их совсем не знал.

– Пойдем внутрь, – сказала она, отталкивая его руку.

Биттерблу не могла даже выразить ему свое сожаление, настолько ее бесила собственная беспомощность. За некоторые преступления королеве вовеки не выплатить достаточной компенсации.

– Нам остался еще один круг, Искра, – напомнил он.

– Нет. Хватит.

– У меня приятный вопрос, честное слово.

– Приятный? – фыркнула Биттерблу. – И что же ты считаешь приятным вопросом, Саф?

– Я спрошу о твоей матушке.

Врать на эту тему у нее сейчас не было никаких сил.

– Нет.

– Да ладно тебе. Расскажи, как это.

– Что «это»?

– Когда у тебя есть мать.

– С чего ты решил задавать мне такие вопросы? – с усталым раздражением огрызнулась она. – Что тебе в голову взбрело?

– Да что ты так на меня взъелась, Искра? Мне-то вместо матери досталась Пинки, которая учила меня взбираться по канату с кинжалом в зубах и мочиться на людей с верхушки мачты.

– Гадость какая.

– Ну? О том и речь. Твоя матушка, уж наверное, не учила тебя никаким гадостям.

«Знал бы ты, о чем спрашиваешь, – подумала она. – Если бы у тебя было хоть малейшее представление, с кем ты разговариваешь». В его взгляде она не заметила ни сентиментальности, ни боли. Саф, видимо, вовсе не готовился поведать ей душераздирающую историю малолетнего матроса на чужеземном корабле – матроса, которому так не хватало матери. Ему было просто любопытно; он хотел послушать о матерях, и больно от этого вопроса было одной Биттерблу.

– Что ты хочешь о ней знать? – спросила она чуть более терпеливо. – Это слишком расплывчатый вопрос.

Он пожал плечами:

– Сойдет все, что расскажешь. Это она тебя читать научила? Когда ты была маленькая, вы делили жилье и трапезы? Или замковые дети живут в яслях? Она рассказывает тебе о Лиониде? Это у нее ты научилась печь хлеб?

Биттерблу перебрала в уме все, что он сказал, и разум затопили образы. Воспоминания, порой совсем расплывчатые.

– В ясли меня не отдавали, – честно ответила она. – Большую часть времени я была с нею. Кажется, читать она меня не учила, зато научила многим другим вещам. Она объяснила мне арифметику и рассказала все про Лионид. – И тут Биттерблу произнесла еще одну истину, которая пришла внезапно, словно удар грома. – Мне кажется… я уверена… читать научил меня отец!

Она отвернулась, зажав голову в ладонях. Ей вспомнилось: вот они сидят за столом в маминых покоях, и Лек помогает ей складывать буквы. Вспомнилось ощущение маленькой пестрой книжки в руках; вспомнился его голос, как он подбадривал ее, как хвалил и гордился, когда ей удавалось с трудом произнести слово.

– Дорогая! – говорил он. – Ты чудо. Ты просто гений. – Она была так мала, что приходилось стоять на стуле на коленях, чтобы дотянуться до стола.

Это воспоминание совершенно сбило ее с толку. На мгновение, застыв посреди улицы, Биттерблу потеряла почву под ногами.

– Можешь задать мне задачку на арифметику? – дрожащим голосом попросила она Сафа.

– Чего? – переспросил он. – В смысле, вроде «сколько будет двенадцать на двенадцать»?

Она испепелила его взглядом:

– Это оскорбление?

– Искра, – сказал Саф, – ты что, окончательно рехнулась?

– Разреши мне здесь переночевать. Мне нужно поспать. Можно мне здесь поспать?

– Что? Нет, конечно!

– Я не буду ничего вынюхивать. Я не шпионка, помнишь?

– Я не уверен, что тебе вообще стоит заходить, Искра.

– По крайней мере, дай мне увидеться с Тедди!

– А как же последний вопрос?

– Будешь мне должен.

Сапфир поглядел на нее с сомнением. Потом, вздохнув и покачав головою, достал ключ, приоткрыл в двери щель размером с Искру и жестом позвал ее внутрь.

Тедди лежал на койке в углу, вялый, словно опавший лист, на который всю зиму валил снег, а потом всю весну лил дождь. Однако он был в сознании, и при виде Биттерблу его лицо расплылось в нежнейшей улыбке.

– Дай мне руку, – прошептал он.

Она подала ему свою крохотную, но крепкую ладонь. У него самого руки были длинные, прекрасной формы, с выпачканными в чернилах ногтями. И – бессильные. Ей пришлось помочь ему донести свою руку туда, куда он ее потянул. Тедди поднес ее пальцы к губам и поцеловал.

– Спасибо тебе за то, что сделала, – прошептал он. – Я знал, что с тобой нам повезло, Искра. Надо было нам назвать тебя Удачей.

– Как ты себя чувствуешь, Тедди?

– Расскажи мне историю, Удача, – прошептал он. – Расскажи что-нибудь из того, что слыхала в городе.

В мыслях у нее сейчас была только одна история – о том, как восемь лет назад королева Ашен бежала из города с принцессой Биттерблу. О том, как она крепко обняла принцессу и поцеловала ее, опустившись на колени посреди заснеженного поля. А потом дала ей нож и велела бежать вперед, сказав, что пусть она пока лишь маленькая девочка, но у нее сердце и разум королевы – полные сил и чувств – и они помогут ей пережить грядущее.

Биттерблу отняла руку, прижала пальцы к вискам и потерла их, размеренно дыша, чтобы успокоиться.

– Я расскажу тебе про город, в котором река прыгает с обрыва и отправляется в полет, – сказала она.

Через какое-то время Саф потряс ее за плечо. Вздрогнув, она проснулась и поняла, что задремала на жестком стуле. Затекшая шея немилосердно ныла.

– Что? – встрепенулась Биттерблу. – Что случилось?

– Ш-ш-ш! Ты что-то кричала, Искра. Тревожила сон Тедди. Я решил, тебе снится кошмар.

– А… – До Биттерблу постепенно дошло, что у нее чудовищная мигрень. Потянувшись, она опустила косы, обернутые вокруг головы, расплела волосы и потерла пульсирующий затылок. Тедди спал рядом, едва слышно посвистывая с каждым вздохом. Тильда и Брен поднимались по лестнице на верхний этаж. – Кажется, мне снилось, как отец учит меня читать, – расплывчато объяснила Биттерблу. – У меня от этого голова разболелась.

– Странный ты человек, – сказал Саф. – Ложись на полу у камина, Искра. И уж, пожалуйста, пусть тебе приснится что-нибудь хорошее – детишки хотя бы. Я найду тебе одеяло и разбужу перед рассветом.

Она легла и уснула, и ей снилось, что она – дитя в объятиях матери.

Глава девятая

В густых серых предутренних сумерках Биттерблу мчалась по улицам обратно в замок. Она бежала наперегонки с солнцем, отчаянно надеясь, что По не собирается снова портить ей завтрак. «Займи утро чем-нибудь полезным, – подумала она, уже приближаясь к своим покоям. – Соверши подвиг где-нибудь в людном месте. Столкни ребенка в реку, пока никто не смотрит, а потом вытащи из воды».

Шагнув через порог, она очутилась лицом к лицу с Лисой – та стояла в передней с метелкой для пыли в руке.

– Ой, – сказала Биттерблу, лихорадочно соображая, но никак не нащупывая достоверного объяснения. – Твою налево…

Лиса окинула королеву спокойным взглядом разно-серых глаз. На ней был новый капюшон; он в точности походил на старый – тот, что был сейчас на Биттерблу. Разница между двумя женщинами была очевидна: маленькая, невзрачная, сконфуженная и не особенно чистая Биттерблу и высокая, поразительно красивая Лиса, которой нечего было стыдиться.

– Ваше величество, я никому не скажу.

– О, спасибо, – выдохнула Биттерблу; от облегчения у нее едва не закружилась голова. – Спасибо тебе.

Лиса, слегка поклонившись, отступила в сторону; на этом все и кончилось.

Через несколько минут, отмокая в ванне, Биттерблу услышала, как по крышам замка забарабанил дождь.

Как же она была благодарна небесам за то, что подождали, пока она доберется до дому.

Дождь струился по скатам стеклянной крыши ее кабинета в башне и потоками стекал в желоба.

– Тиэль?

Тот стоял у конторки, скрипя пером по бумаге.

– Да, ваше величество?

– После того, как ты потерял сознание, лорд Данжол рассказал мне кое-что, и это меня тревожит.

– Да? – Тиэль отложил перо и, подойдя, встал перед ней с искренне обеспокоенным видом. – Мне очень жаль это слышать, ваше величество. Если вы повторите мне его слова, уверен, нам удастся во всем разобраться.

– Он ведь был пешкой Лека, я права?

Тиэль удивленно поморгал:

– В самом деле, ваше величество? Что же он вам сказал?

– Ты знаешь, что это значило – быть приближенным Лека? – спросила Биттерблу. – Я помню, что тебя расстраивают такие вопросы, Тиэль, но, если я хочу понять, как помочь своему народу, мне нужно хоть примерно представлять себе, что творилось в королевстве.

– Ваше величество, – вздохнул Тиэль, – этот вопрос расстраивает меня лишь потому, что я не знаю ответа. Вы сами понимаете, мне приходилось иметь дело с королем Леком, как, полагаю, и всем нам, и все мы предпочли бы не говорить об этом. Но порой он исчезал на долгие часы, ваше величество, и у меня нет даже самого расплывчатого представления о том, куда он мог деваться. Мне известно лишь, что он уходил. И никто из ваших советников не знает больше моего. Надеюсь, вы поверите мне на слово и не станете волновать остальных подобными расспросами. Руд только-только вернулся к работе. Вы ведь знаете, у него слабые нервы.

– Данжол сказал мне, – солгала Биттерблу, – что все, что он крал у своих подданных, он крал для Лека и что другие лорды тоже для него воровали. Это значит, Данжол – далеко не единственный такой среди наших лордов и дам, Тиэль. А еще это значит, что всем людям, которых обворовывал Лек, пригодилось бы возмещение ущерба. Ты ведь понимаешь, что ответственность перед этими людьми несет корона? Уплата подобных долгов помогла бы всем нам оставить прошлое позади.

– О небо… – Пошатнувшись, Тиэль оперся рукой о стол. – Понятно, – продолжил он. – Лорд Данжол, конечно же, потерял рассудок, ваше величество.

– Но я попросила своих шпионов навести справки в городе, Тиэль, – ловко сымпровизировала Биттерблу. – И как оказалось, Данжол был прав.

– Своих шпионов? – повторил Тиэль.

Его взгляд стал сначала озадаченным, а потом – совершенно пустым; да так быстро, что Биттерблу протянула руку в попытке остановить его.

– Нет, – сказала она просительно, пытаясь завладеть ускользающим вниманием советника. – Пожалуйста, Тиэль, не надо. Зачем ты так делаешь? Мне нужна твоя помощь!

Но Тиэль ушел в себя и молчал, словно вовсе ее не слышал.

«Будто пытаешься говорить с пустой оболочкой, – подумала Биттерблу. – И это случается так быстро».

– Значит, придется мне спросить кого-нибудь еще, – сказала она.

Голос Тиэля прозвучал словно из глухого колодца.

– Не оставляйте меня сейчас, ваше величество, – сказал он. – Прошу вас, подождите. У меня есть для вас ответ. Нельзя ли мне… нельзя ли мне присесть, ваше величество?

– Конечно!

Он тяжело сел, помедлил мгновение…

– Вся загвоздка в помиловании, ваше величество. В прощении всех преступлений и невозможности установить наверняка, что кравшие делали это для Лека, а не для себя.

– Разве этот указ не родился именно из предположения, что истинной причиной всех преступлений был Лек?

– Нет, ваше величество, – покачал головой Тиэль. – Причиной его стало признание того факта, что нам никогда не удастся ни в чем установить истину.

Какая гнетущая мысль.

– И все же кто-то должен предоставить компенсацию тем, кто понес убытки.

– Не думаете ли вы, ваше величество, что, если бы люди желали возмещения, они попросили бы его у вас?

– А у кого же?

– Любой подданный может написать письмо в суд, ваше величество, ваши писари прочитывают все письма.

– Но умеет ли этот подданный писать?

Взгляд, который Тиэль задержал на ее лице, уже снова был внимателен и полон понимания того, к чему она ведет.

– После вчерашнего обсуждения, ваше величество, – сказал он, – я расспросил Раннемуда о статистике грамотности. К сожалению, он признал, что и в самом деле ее приукрашивает. У него есть склонность… видеть вещи в слишком оптимистичном свете. Это, – Тиэль деликатно кашлянул, – одно из тех качеств, что делают его незаменимым представителем двора в городе. Но с нами он, конечно же, должен быть откровенен. И отныне будет. Я сказал ему об этом прямо. И да, ваше величество, – твердо добавил Тиэль, – достаточное число ваших подданных умеют писать; вы видели хартии. Я по-прежнему убежден, что если бы они хотели возмещения ущерба, то написали бы вам.

– Что ж, прости, Тиэль, но мне этого недостаточно. Я не могу выносить мысли о том, сколько наш двор задолжал народу. Мне все равно, хотят они от меня возмещения или нет. С моей стороны несправедливо его удерживать.

Тиэль молча изучал ее взглядом, сложив руки на коленях. Биттерблу не могла понять, откуда в его глазах эта странная безнадежность.

– Тиэль, – позвала она в отчаянии. – Пожалуйста, скажи, что с тобой? Что не так?

Через мгновение он тихо ответил:

– Я понимаю вас, ваше величество, и я рад, что вы обсудили свои соображения со мной. Надеюсь, что во всех подобных делах вы всегда будете первым делом обращаться ко мне. Вот что я вам скажу: напишите своему дяде и спросите его совета. Пожалуй, когда он приедет, мы сможем обсудить дальнейший план действий.

Истинно, Рор подскажет, что нужно сделать и как. Совет был неплох. Вот только приезд Рора ожидался в январе, а на дворе стоял пока лишь сентябрь.

Быть может, если она напишет ему, он успеет посоветовать что-нибудь еще до визита, в письме.

Дождь убаюкивающе стучал по стеклянной крыше и круглым каменным стенам башни. Биттерблу задумалась о том, как, должно быть, сегодня выглядел главный двор, где вода билась в стеклянные потолки и струилась из желобов в толстую сточную трубу, которая, змеясь вниз по стене, заканчивалась горгульей, извергавшей дождевую воду в бассейн фонтана. В такие дни бассейн переполнялся и вода выплескивалась на плиты двора. Но она не пропадала зря, а находила щелки стоков, которые уносили ее в резервуары, устроенные в подвалах и темницах.

Это было непрактично – в дождливую пору двор неизменно затапливало. Диковинная система, которую не так уж сложно было бы исправить. И все же вода не наносила никакого ущерба двору, ведь его изначально возводили так, чтобы он выдерживал дождь. К тому же Биттерблу нравилось, как все устроено, – хоть ей и нечасто удавалось сбежать из кабинета, чтобы полюбоваться зрелищем. Плиты вокруг фонтана украшала мозаика с рыбками, которые словно бы плавали и играли под блестящей толщею воды. Леку хотелось, чтобы двор под дождем выглядел эффектно.

Когда в кабинет завалился Дарби в обнимку с огромной кучей бумаг, Биттерблу объявила, что намерена прогуляться до королевской кузницы и заказать себе меч.

Милостивые небеса, раздалось в ответ, неужели она не понимает, что, чтобы добраться до кузницы, нужно идти по улице под дождем? Не приходило ли ей в голову, что было бы быстрее позвать кого-нибудь из кузнецов в башню, а не идти самой? Как же она не подумала, что людям это может показаться странным…

– Ох, да дайте же мне вздохнуть! – огрызнулась Биттерблу на советников. – Я иду в кузницу, а не на Луну отправляюсь. Меня не будет лишь несколько минут. А вам я предлагаю тем временем вернуться к работе и перестать меня раздражать, если это вообще возможно.

– Возьмите хотя бы зонт, ваше величество, – взмолился Руд.

– Нет, – отрезала она и вылетела прочь из комнаты так эффектно, как только могла.

Биттерблу стояла в восточном вестибюле, глядела через арку на пульсирующие струи фонтана, потоки на полу и бурление в стоках, и ее досада отступала перед шумом, перед густым запахом земли и дождевой воды.

– Ваше величество, – послышался рядом тихий голос. – Как вы?

Появление лорда Гиддона ее слегка смутило.

– А, Гиддон. Здравствуйте. Да вроде все хорошо. Простите меня за вчерашний вечер. В смысле, за то, что уснула, – сконфуженно забормотала она, – и… за волосы.

– Не извиняйтесь, ваше величество, – сказал он. – Потрясение, которое вы пережили из-за Данжола, не могло не лишить вас сил. То был вечер необычайного дня.

– Истинно так, – вздохнула она.

– Как поживают ваши загадки?

– Ужасно. – Биттерблу была благодарна, что он запомнил ее слова. – Есть лорды, такие как Данжол, которые воровали для Лека, и есть воры, которые выкрадывают все эти вещи обратно. Есть опись замковых горгулий, которую подали мне советники и которая почему-то не соответствует истине. И есть другие сведения, которых они, похоже, предпочитают мне не доверять. А еще есть то, что от меня скрывают те самые воры, например: зачем кому-то всаживать им нож в живот? И все это связано между собою. А еще я не понимаю концепции оформления двора, – проворчала она, сверля взглядом кусты, вид которых всего несколько мгновений назад доставлял ей такое удовольствие.

– Хм, признаюсь, звучит несколько запутанно.

– Да кошмар какой-то.

– Что ж, – заметил Гиддон с ноткой веселья. – По крайней мере, ваш главный двор очаровательно смотрится под дождем.

– Благодарю. Представляете, чтобы добиться возможности побыть здесь одной посреди дня, мне пришлось выдержать продолжительный спор. И я даже не одна, – добавила Биттерблу, кивком указывая на человека, укрытого за аркой в южном вестибюле. – Это Алинор из моей Одаренной стражи. Делает вид, что не смотрит на нас. Готова корону поставить на то, что его подослали за мною шпионить.

– Или, быть может, следить за вашей безопасностью, ваше величество? – предположил Гиддон. – На вас только что напали, причем у них под носом. Не удивлюсь, если их донимает беспокойство – не говоря уже о чувстве вины.

– Просто… Знаете, Гиддон, я сегодня сделала кое-что, что должно было меня порадовать. Я предложила королевскую программу возмещения ущерба для тех, кого ограбили за время правления Лека. Но вместо радости я чувствую лишь нетерпение, гнев из-за сопротивления, с которым придется столкнуться, и лжи, на которую придется пойти, чтобы добиться своего. А еще – раздражение, потому что не могу даже прогуляться без того, чтобы они не отправили кого-нибудь маячить у меня за спиною. Нападите на меня, – закончила она вдруг.

– Простите, ваше величество, что?

– Нападите на меня – и посмотрим, что он будет делать. Ему, наверное, ужасно скучно – хотя бы развлечется.

– А не может ли случиться, что он проткнет меня мечом?

– Ой, – хихикнула Биттерблу. – Да, пожалуй, может. Это было бы обидно.

– Приятно знать, что вы так думаете, – сухо сказал Гиддон.

Биттерблу прищурилась, пытаясь получше разглядеть заляпанную грязью фигуру, которая шагнула в затопленный двор со стороны западного вестибюля, выходившего на конюшни. Сердце подпрыгнуло в груди; она подалась вперед.

– Гиддон! – воскликнула Биттерблу. – Это Катса!

Внезапно из северного вестибюля во двор вылетел По. Катса, увидев его, перешла на бег. Они рванули друг к другу сквозь водяные брызги, но перед самым столкновением По отклонился в сторону, припал к земле и, подхватив Катсу на руки, одним прыжком с изумительной точностью угодил вместе с ней в фонтан.

Они еще копошились в бассейне фонтана, смеясь и крича, а Биттерблу и Гиддон еще наблюдали за развлечением, когда сухонький церемонный писарь заметил Биттерблу и просеменил к ней.

– Добрый день, ваше величество. Во дворец прибыла леди Катса из Миддландов, ваше величество, – объявил он.

Биттерблу вскинула бровь:

– Неужели?

Писарь, который, видимо, дослужился до своего места не благодаря наблюдательности, невозмутимым тоном подтвердил свое заявление, а затем добавил:

– На этот раз ее сопровождает принц Миддландов Раффин, ваше величество.

– Вот как? Где же он сейчас?

– Пошел в свои покои, ваше величество.

– Банн с ним? – спросил Гиддон.

– Да, милорд, – ответил писарь.

– Они наверняка с ног валятся, – сказал Гиддон Биттерблу, когда писарь незаметно удалился. – Катса, должно быть, заставила их скакать во весь дух под дождем.

Катса и По пытались утопить друг друга и, судя по хохоту, безмерно наслаждались процессом. В арках и на балконах начали собираться зрители: слуги, стражники пялились на фонтан и тыкали пальцами.

– Полагаю, людям будет теперь о чем помолоть языком, – рискнула заметить Биттерблу.

– Новая глава «Героических приключений»? – тихо спросил Гиддон.

А потом озорно улыбнулся ей, и эта улыбка добралась до самых глаз – очень приятных, но обычных одноцветных карих глаз, и Биттерблу на миг перестала так остро ощущать одиночество. В первые мгновения от радости она позабыла, что так бывает всегда: Катса, полностью занятая По, даже не заметила ее.

– На самом деле мне нужно было в королевскую кузницу, – сообщила Биттерблу Гиддону, дабы показать, что ей, вообще-то, тоже есть чем заняться, – но, если честно, я не знаю, где она находится. Естественно, своим советникам я в этом признаваться не собиралась.

– Мне случалось там бывать, ваше величество, – сказал Гиддон. – Она у западной части замка, к северу от конюшен. Мне указать вам направление или сопроводить?

– Составьте мне компанию.

– Похоже, представление все равно завершилось, – заметил лорд Гиддон.

И в самом деле, плеск и шум утихли. Катса и По стояли обхватив друг друга. Сложно было сказать, борются ли они еще или уже целуются.

Биттерблу отвернулась, слегка обиженная.

– Стой!

Это был голос Катсы; он хлопнул Биттерблу по спине и развернул ее на месте.

Катса выбралась из фонтана и из объятий По и бросилась к ней. Ее глаза сияли голубым и зеленым, с одежды и волос струились потоки воды. Она врезалась в Биттерблу и сгребла ее в охапку, приподняла в воздух, опустила на землю, стиснула еще сильнее и поцеловала в макушку. В тесном до боли объятии Биттерблу услышала, как бешено и мощно колотится ее сердце, и крепко обняла Катсу в ответ. На глаза навернулись слезы.

Через миг Катсы уже не было – она понеслась обратно к По.

Пока Биттерблу с Гиддоном шли по западному крылу к выходу, расположенному ближе всех к кузнице, Гиддон рассказывал, что возмещение ущерба за имущество, украденное королями, являлось одной из основных ветвей деятельности Совета.

– Порой все устраивается на редкость изящно, ваше величество, – говорил он. – Конечно, когда за дело беремся мы, приходится пользоваться уловками, к тому же наши короли-воры еще живы. Но вы, думаю, ощутите не меньшее удовлетворение, чем мы.

Рядом с ней он казался очень большим – ростом с Тиэля и шире в плечах.

– Сколько вам лет? – спросила она в лоб, решив, что королевам позволено задавать бестактные вопросы.

– В прошлом месяце исполнилось двадцать семь, ваше величество, – ответил он, кажется, ничуть не оскорбившись.

Значит, они все ровесники: Гиддон, По, Катса, Банн и Раффин.

– Давно вы дружите с Катсой? – Биттерблу ощутила укол возмущения, вспомнив, что Катса с ним не поздоровалась.

– Ох, – задумался он, прикидывая, – пожалуй, лет десять или одиннадцать? Я предложил свои услуги им с Раффином сразу, как они основали Совет. Конечно, я знал о ней и раньше и при дворе видел не раз. Бывало, приходил посмотреть, как она тренируется.

– Получается, вы росли при дворе короля Ранды?

– Владения моей семьи лежат недалеко от замка Ранды, ваше величество. В детстве я проводил при дворе не меньше времени, чем дома. Мой отец при жизни был большим другом Ранды.

– Однако ваши принципы расходились с принципами отца.

Он бросил на нее удивленный взгляд, потом невесело хмыкнул:

– Не так уж сильно, ваше величество.

– Но вы же предпочли интересы Совета интересам Ранды?

– Я вступил в Совет по большей части из восхищения его основательницей, ваше величество. Меня влекли Катса и приключения. Не думаю, чтобы я был особенно предан делу. В то время меня считали одним из самых верных бандитов Ранды.

Биттерблу вспомнила, что Гиддон не входит в число тех, кому доверена правда о Даре По. Вот, значит, почему? Он был бандитом? Но ведь теперь Гиддон стал одним из ближайших друзей По, разве нет? Как человек, бывший приспешником гнусного короля, сумел освободиться от этой связи, если король еще жив?

– Гиддон, – спросила она, – а сейчас вы преданы делу Совета?

Гиддон взглянул ей в лицо, и она увидела ответ прежде, чем он его произнес.

– Всем сердцем.

Они вышли в тускло освещенное фойе; в высоких серых окнах гремел дождь. По обе стороны двери в боковой стене стояло по воину из монсийской стражи. Биттерблу миновала дверь и оказалась на крытой террасе, выложенной сланцевыми плитами. С террасы открывался вид на поляну, усеянную мокрым львиным зевом. За полосой цветов стояло приземистое каменное здание, из труб которого поднимался дым. Оттуда доносился мелодичный металлический звон разной высоты и темпа, из чего можно было предположить, что поиски кузницы окончились удачно.

– Гиддон, вам не показалось немного грубым, что Катса не поздоровалась сейчас с вами во дворе? Вы ведь уже довольно давно не виделись, разве нет?

Тот встретил ее слова почему-то широченной улыбкой, даже хохотнул:

– Мы с Катсой друг друга недолюбливаем.

– Почему? Что вы ей сделали?

– Отчего же обязательно я?

– А что? Я не права?

– Катса умеет дуться, – сказал Гиддон, все еще ухмыляясь, – годами.

– А мне кажется, что дуетесь как раз вы, – горячо выпалила Биттерблу. – У Катсы преданное сердце. Она не станет никого недолюбливать без причины.

– Ваше величество, – кротко заверил он, – я не желал оскорбить ни вас, ни ее. Всей храбрости, какая есть во мне, я научился у Катсы. Не побоюсь сказать, что ее Совет спас мне жизнь. Я готов работать плечом к плечу с ней – не важно, здоровается она со мной во дворах или нет.

Его тон и слова отрезвили Биттерблу. Она разжала кулаки и вытерла руки о юбку.

– Простите мою вспыльчивость, Гиддон.

– Вы ей очень преданны. Катсе повезло.

– Да, – сказала она смущенно, а потом махнула рукой на скрытую за потоками ливня кузницу, пламенно желая закончить этот разговор. – Что ж, рискнем?

Через пару мгновений она уже промокла насквозь. Поляна львиного зева превратилась в болото, и Биттерблу так глубоко утопила в грязи сапог, что едва не опрокинулась. Гиддон подошел к ней и, взяв за руки, с размаху попытался освободить, но и сам увяз. На лице его мелькнуло смутное осознание надвигающейся катастрофы, и он рухнул на спину в цветы, в падении выдернув ее из грязи – отправив в полет.

Лежа ничком посреди моря цветов, Биттерблу выплюнула набившуюся в рот землю. После этого уже не осталось никакого смысла изображать чинность и достоинство. Облепленные грязью и останками львиного зева, они кое-как встали, цепляясь друг за друга и задыхаясь от смеха, и забрались под навес, составлявший переднюю половину кузницы. На улицу, громко топая, выбежал человек, которого Биттерблу узнала, – щуплый мужчина с остро очерченным, чувствительным лицом, одетый в черное, как вся монсийская стража, но со знаком отличия – серебряными цепями на рукавах.

– Погодите, – сказала Биттерблу, пытаясь вытереть грязь с юбок. – Вы ведь капитан моей монсийской стражи, да? Капитан Смитт?

Тот пробежался взглядом по ее замызганному наряду, потом не менее внимательно оглядел Гиддона.

– Да, ваше величество, – отчеканил он невозмутимо. – Какая приятная встреча, ваше величество.

– Истинно так, – сказала Биттерблу. – Это вы решаете, сколько часовых патрулирует стены замка?

– На практике – да, ваше величество.

– Могу я спросить, почему вы недавно усилили охрану?

– Конечно, ваше величество, – сказал он. – Это был ответ на вести о беспорядках в Нандере. На самом деле, теперь, когда мы узнали, что нандерский король свергнут, я, пожалуй, еще увеличу число стражей, ваше величество. Подобные новости способны обернуться волнениями. Обеспечивать безопасность замку – и вам, ваше величество, – важнейшая моя обязанность.

Биттерблу проводила уходящего капитана Смитта хмурым взглядом.

– Совершенно разумное объяснение, – заключила она мрачно. – Быть может, мои советники мне и не лгут.

– А вам бы хотелось, чтобы лгали? – осторожно спросил Гиддон.

– Нет, но так мои загадки совсем не проясняются!

– Если позволите заметить, ваше величество, мне не всегда удается уследить за вашей мыслью.

– Ах, Гиддон, – вздохнула она. – Если вас это хоть немного утешит, мне и самой не удается.

Из кузницы вышел еще один человек и уставился на них, хлопая глазами. Он был довольно молод и весь покрыт копотью; закатанные рукава рубахи открывали мускулистые предплечья. В руках он держал самый огромный меч, который Биттерблу когда-либо приходилось видеть; по мечу стекали капли воды из гасильного корыта, лезвие сверкало, словно молния.

– А, Орник! – Гиддон подошел к кузнецу, оставляя за собой след из лепестков и грязной воды. – Славная работа. – Он аккуратно взял меч, взвесил его в ладонях и протянул Биттерблу рукоятью вперед. – Ваше величество?

Меч был почти с нее длиной и такой тяжелый, что пришлось напрячь плечи и ноги, чтобы поднять его. Она храбро взмахнула им и окинула восхищенным взглядом, любуясь простой изящной рукоятью и ровным блеском клинка. Ей понравилось, как его надежная тяжесть приковывает к земле, помогая крепче стоять на ногах.

– Он великолепен, Орник, – сказала она. Потом добавила: – Зря мы его пачкаем. – И наконец попросила: – Помогите мне, Гиддон. – Потому что не доверяла себе опустить меч, боясь ударить острием о каменный пол. – Орник, мы пришли подобрать меч для меня.

Кузнец, уперев руки в бока, отступил назад и оглядел невысокую фигуру Биттерблу с ног до головы так, как на нее еще не смотрел никто, кроме Хильды, – и то лишь когда Биттерблу примеряла новое платье.

– Мне нравится потяжелее, и я не слабая, – запальчиво сообщила она.

– Это я вижу, ваше величество, – отозвался Орник. – Позвольте, я вам покажу пару вариантов, ваше величество. Если они не придутся по нраву, изготовим что-нибудь подходящее. Извините-ка.

Орник поклонился и исчез в кузнице. Когда они снова оказались наедине, Биттерблу обратила взгляд на Гиддона и засмотрелась на потеки грязи у него на лице. Ему шло: он был словно красивая затонувшая ладья.

– Отчего это вы знаете моих кузнецов по именам, Гиддон? Вам случалось заказывать здесь мечи?

Гиддон посмотрел на вход в кузницу, а потом, понизив голос, спросил:

– По уже говорил с вами о ситуации в Истилле, ваше величество?

Биттерблу прищурилась:

– В Нандере – да. В Истилле – нет. Что случилось?

– Думаю, пришло время пригласить вас на собрание Совета. Быть может, завтра, если ваш график позволит.

– Когда?

– В полночь.

– Где?

– Скорее всего, в покоях Катсы, раз она уже здесь.

– Хорошо. Что же произошло в Истилле?

Гиддон снова взглянул на дверь и заговорил еще тише:

– Ожидается народное восстание против короля Тигпена, ваше величество.

Она уставилась на него в изумлении:

– Как в Нандере?

– Как в Нандере, – кивнул он, – и бунтовщики просят у Совета помощи.

Глава десятая

Той ночью, неслышными шагами пробираясь через главный двор, Биттерблу изо всех сил старалась усмирить тревогу.

Она верила, что друзья делали нужное дело. Но для людей, которые утверждают, что волнуются о ее безопасности, они начали что-то уж слишком часто поддерживать восстания против монархов. Что ж, все выяснится завтра в полночь.

Когда она постучала в дверь на улице Лудильщиков, дождь уже превратился в мокрую дымку, которая пропитала одежду и волосы столь густо, что с них капало, будто с ветвей в лесу. На стук ответили не сразу; но наконец дверь открылась. Саф схватил Биттерблу за руку и потащил через лавку.

– Эй, убери лапы! – запротестовала она, пытаясь разглядеть комнату, освещенную так ярко, что было больно глазам.

Утром он тоже не дал ей ни на миг здесь задержаться. Теперь же она заметила разбросанную повсюду бумагу – листы и рулоны; высокие столы, загроможденные загадочными предметами; батарею банок, заполненных, надо полагать, чернилами; а посреди помещения – ту самую конструкцию странной формы, от которой разило жиром и металлом. Огромное сооружение скрипело, стучало и завораживало: Биттерблу даже пнула Сафа – легонько, – чтобы перестал тянуть ее вон из комнаты.

– Ай! – завопил он. – Да что ж меня все бьют?!

– Я хочу посмотреть на станок.

– Нельзя тебе на него смотреть. Еще раз пнешь, и я начну пинаться в ответ.

У станка, слаженно трудясь, стояли Тильда и Брен. Они одновременно обернулись на гвалт, переглянулись и закатили глаза.

Сафу потребовался лишь миг, чтобы утянуть ее в заднюю комнату и закрыть дверь; и тут она наконец посмотрела на него внимательно. На глазу у него красовался фиолетово-черный синяк; веко распухло так, что открывалось лишь наполовину.

– Зараза, – выдохнула она. – Что с тобой случилось?

– Подрался.

Она расправила плечи:

– Ответь честно.

– С чего бы? Это твой третий вопрос?

– Что?

– Если тебе обязательно нужно сегодня в город, Саф, – послышался с кровати слабый голос Тедди, – не ходи на улицу Формовщиков. Девочки говорят, там дом развалился, а вместе с ним обрушились еще два соседних.

– Три дома! – воскликнула Биттерблу. – Почему восточный город такой ветхий?

– Или это твой третий вопрос? – осведомился Саф.

– Я отвечу на оба, Удача, – сказал Тедди.

Саф выразил свое возмущение, вылетев вон и захлопнув дверь.

Биттерблу присоединилась к Тедди в углу комнаты и села подле него в маленьком кругу света. По кровати, на которой он лежал, было раскидано столько бумаг, что некоторые даже соскользнули на пол.

– Спасибо, – сказал он, когда Биттерблу собрала их. – Ты в курсе, что Мадлен приходила сегодня утром меня проведать, Удача? Она говорит, я буду жить.

– О, Тедди! – Биттерблу прижала бумаги к груди. – Это чудесно!

– Так ты хотела знать, почему восточный город разваливается на куски?

– Да… и почему его так странно латают. Просто перекрашивают то, что сломано.

– А, ясно. Ну, на оба вопроса есть один ответ. Потому что уровень занятости в королевстве составляет девяносто восемь процентов.

– Что?

– Ты же знаешь, что королевское правительство очень активно занимается устройством людей на работу? Это часть их философии возрождения народа.

Биттерблу знала, что, по статистике, собранной Раннемудом, почти у всех в городе есть работа. Но теперь она уже не спешила верить его отчетам.

– Так ты хочешь сказать, что уровень занятости и правда составляет девяносто восемь процентов?

– В общем и целом – да. И эта работа включает в себя ремонт зданий, которые обветшали за время правления Лека. В каждой части города назначена своя команда строителей и конструкторов, и так вышло, Удача, что мастер, возглавляющий команду восточного города, спятил с ума. Впрочем, как и его первый помощник и некоторые строители. И от них никакого проку.

– Как зовут этого мастера? – спросила Биттерблу, уже зная ответ.

– Айвен, – ответил Тедди. – Когда-то он был великолепным конструктором. Это он спроектировал мосты. Теперь же приходится опасаться, как бы он нас всех не убил. Мы стараемся сами латать все, что можно, но у нас ведь и своя работа есть, понимаешь ли. Времени ни у кого не хватает.

– Но почему никто не положит этому конец?

– У королевы тоже нет времени, – без обиняков сказал Тедди. – Королева стоит у штурвала страны, которая только-только скинула оковы тридцатипятилетнего сна, наколдованного безумцем. Пусть она сейчас и постарше, чем была, но перед ней все равно столько проблем, сложностей и путаницы, что остальным шести королевствам, вместе взятым, и не снилось. Я уверен, она все исправит, как только выдастся случай.

Его вера тронула Биттерблу, но и смутила тоже. «Исправлю? – подумала она, цепенея. – Смогу ли я? Да, я и вправду постоянно разбираюсь с путаницей. Путаница сочится из всех щелей, но я вовсе не чувствую, чтобы что-то решалось. Да и как мне решить проблему, о которой я даже не знаю?»

– А Саф такой помятый потому, – продолжал Тедди, – что в городе есть шайка из четырех-пяти тупиц, с которыми мы то и дело сталкиваемся. Мозги размером с пуговицу. Саф их всегда бесил – его глаза, и то, что он из Лионида, и… в общем, некоторые его привычки. А потом как-то раз у него спросили, в чем его Дар, и он, само собой, не смог ничего им показать. Так они решили, что тут дело нечисто. Иными словами, что он мысли читает, – пояснил Тедди. – Теперь всякий раз, как он им попадается, ему неизменно устраивают трепку.

– Ох… – Перед мысленным взором Биттерблу помимо ее воли замелькали удары и пинки, которые, должно быть, входили в такую «трепку». И все эти удары обрушивались на Сафа, на его лицо. Она с трудом отодвинула этот образ. – Значит… на него напали не те же люди, что на тебя?

– Нет, Удача.

– Тедди, тогда кто же на тебя напал?

Тедди ответил улыбкой, а потом спросил:

– Что Саф имел в виду под третьим вопросом? Вы в игру играете?

– Вроде того.

– Искра, на твоем месте я бы не соглашался играть с Сафом в игры.

– Почему? – удивилась Биттерблу. – Думаешь, он мне врет?

– Нет. Но, думаю, он может быть для тебя опасен, даже если не скажет ни единого слова неправды.

– Тедди, – вздохнула она. – Я не хочу говорить загадками с тобой. Давай не будем?

Тот улыбнулся:

– Ладно. Тогда о чем будем говорить?

– Что это за бумажки? – спросила она, подавая их ему. – Это твоя книга слов? Или книга истин?

– Это мои слова, – ответил Тедди, любовно прижимая бумаги к груди. – Мои милые слова. Сегодня я думал про букву «П». Удача, как же мне упомнить каждое слово и каждое определение? Иногда посреди разговора я теряю нить, потому что начинаю потрошить чужие реплики и судорожно вспоминать, все ли сказанные слова есть у меня в списке. Моему словарю не избежать огромных смысловых провалов.

«Огромные смысловые провалы, – мысленно повторила Биттерблу, вдыхая и пропуская воздух сквозь эту фразу. – Да».

– У тебя все выйдет замечательно, Тедди, – уверила она его. – Только прирожденный автор словаря через три дня после того, как ему распороли ножом живот, будет, лежа в кровати, волноваться о букве «П».

– Ты в этом предложении использовала два слова на букву «П», – рассеянно сообщил Тедди.

Дверь открылась, и Саф, просунув голову в щель, мрачно уставился на Тедди:

– Ты уже все наши секреты разболтал?

– В этом предложении слов на букву «П» не было, – сказал Тедди полусонно.

Саф нетерпеливо фыркнул:

– Я в город.

Тедди тут же проснулся, попытался сесть и скривился от боли.

– Прошу тебя, если идешь только ради того, чтоб искать неприятностей, – не ходи.

– Когда это мне приходилось их искать?

– Ну, по крайней мере, руку перевяжи, – не отступился Тедди и поднял полосу ткани со столика у кровати.

– Руку? – спросила Биттерблу. – А что с ней? – Тут она заметила, как осторожно он прижимает руку к груди, встала и пошла к нему. – Давай я посмотрю.

– Отстань.

– Я помогу перевязать.

– Сам справлюсь.

– Одной рукой?

Через мгновение, раздраженно хмыкнув, Саф подошел к столу, зацепил ногой стул, придвинул его к себе и уселся. Потом задрал левый рукав до локтя и бросил хмурый взгляд на Биттерблу, которая попыталась не показывать ужаса, захлестнувшего ее при виде его руки. Раздутое предплечье было сплошь покрыто синяками. По нему шел ровный порез – длиной не меньше ее ладони и аккуратно зашитый нитью. Ясно было, что в темно-красный цвет нить окрасилась кровью Сафа.

Значит, весь его сегодняшний гнев объяснялся болью. И наверное, унижением? Должно быть, его держали и мучили нарочно. Рана была длинной и ровной.

– Глубокая? – спросила Биттерблу, накладывая повязку. – Ты хорошо ее промыл и принял все нужные снадобья?

– Положим, Роук и не королевский целитель, Искра, – с издевкой ответил Саф, – но он знает, что надо делать, чтоб человек не умер от царапины.

– Куда ты идешь, Саф? – спросил Тедди усталым голосом.

– В серебряные доки. Получил сегодня наводку.

– Искра, мне было бы спокойней, если бы ты пошла с ним, – попросил Тедди. – Зная, что должен приглядывать за тобой, он скорее будет вести себя прилично.

Биттерблу так не казалось. Держа руку Сафа, она почти физически ощущала, как во всем его теле гудит напряжение. Сегодня он был склонен к безрассудствам, и эта склонность коренилась в его гневе.

И именно поэтому она пошла с ним – не для того, чтобы ему было за кем приглядывать, а для того, чтобы хоть кто-то – пусть даже маленький и нерешительный – был рядом и мог приглядеть за ним.

Повезло, что она умела быстро бегать, иначе Саф, пожалуй, бросил бы ее по дороге.

– Идет молва, что леди Катса приехала сегодня в город, – сказал он. – Это правда? И принц По еще в замке?

– А тебе это зачем? Планируешь их обокрасть?

– Искра, я скорее сам у себя украду, чем у своего принца. Как твоя матушка?

Причудливый неизменный интерес к здоровью ее матери сегодня даже казался забавным, настолько он не вязался с потрепанным видом Сафа и тем, как он бешено несся по мокрым улицам, словно ища что-нибудь, что можно расколотить.

– Хорошо, – ответила Биттерблу. – Спасибо, – добавила она, поначалу сама не поняв за что, но тут же с легким уколом стыда осознала, что благодарна ему за столь горячую веру в ее мать.

В серебряных доках бушевал речной ветер, швыряясь дождевыми каплями так неистово, что они иглами пронизывали кожу. С дрожащих кораблей стекала вода, паруса были плотно смотаны. Во мраке они казались выше, чем на самом деле. Биттерблу знала: это не океанские корабли, а речные суда, предназначенные для перевозки тяжелых грузов c южных шахт и заводов на север, против течения реки Делл. Но ночью они представлялись гигантскими и словно нависали над пристанями, а по палубам маячили силуэты воинов, ибо здесь выгружались сокровища королевства.

«И ведь сокровищница, в которой все они хранятся, – моя, – подумала Биттерблу. – И корабли мои, и трудятся на них мои воины; мои богатства везут они из шахт и заводов, которые тоже принадлежат мне. Все это – мое, потому что я – королева. Как странно».

– Интересно, какие силы нужны, чтобы захватить корабль с казной королевы? – сказал Саф.

Биттерблу ухмыльнулась:

– Пираты иногда пытаются – по крайней мере, так говорят – поблизости от заводов. Последствия бывают ужасны. Для пиратов, конечно.

– Да. – В голосе Сафа зазвучала нотка раздражения. – Ну, само собой, на каждом корабле королевы плывет целое небольшое войско, да и пиратам все равно не вздохнуть спокойно, пока они не сбегут с добычей в море. Готов поспорить, вся река от заводов до самого залива исправно охраняется королевским водным патрулем. Спрятать пиратский корабль на реке – задача не из легких.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Биттерблу. Ей вдруг стало не по себе. – Великие моря. Не говори мне, что ты пират! Родители оставили тебя на пиратском корабле! Конечно! По тебе с первого взгляда видно!

– Конечно нет, – сказал он со страдальческим вздохом. – Не неси ерунды, Искра. Пираты убивают, насилуют и корабли топят. Вот, значит, как ты обо мне думаешь?

– С тобой свихнуться можно, – сварливо ответила Биттерблу. – Вы с приятелем то шныряете по городу, таща что плохо лежит и напарываясь на ножи, то сочиняете книги об отвлеченных предметах или печатаете Лионид знает что в своей лавке. Ты каждую мелочь от меня скрываешь, а стоило мне попытаться что-то додумать самой – гляди-ка, расфыркался.

– Мне случалось охотиться за сокровищами, – признался он.

– Охотиться?

– Но пиратом я не был и никогда не стану, Искра. И надеюсь, что ты и так это знаешь.

– Что значит «охотиться за сокровищами»?

– Ну, бывает, корабли тонут. Попадают в шторм, сгорают или пробивают бок о скалы. Охотник за сокровищами приплывает на место крушения и обыскивает дно, ища, чем можно поживиться среди обломков.

Биттерблу внимательно посмотрела в избитое лицо Сафа. Тон у него был довольно дружелюбный, даже доверительный. Ему нравилось с ней разговаривать. Но кипевший в нем гнев никуда не делся. В тяжелом взгляде засела боль, раненую руку он прижимал к телу.

Этот моряк, охотник за сокровищами, вор – и кто он там еще – должен был бы сейчас лежать в теплой, сухой постели, набираясь сил и самообладания. А не воровать, не охотиться за сокровищами – или ради чего его сюда принесло.

– Звучит рискованно, – вздохнула она.

– Так и есть, – кивнул Саф. – Но законом не запрещено. А теперь пойдем. Тебе понравится, что я собираюсь украсть.

Распахнув дверь, он жестом пригласил ее в комнату, полную желтого света и пара, запаха тел и залежавшейся шерсти. И Биттерблу потянулась на доносившийся оттуда звук низкого хрипловатого голоса – рассказывали очередную историю.

По стойкам и столам в этой комнате историй были расставлены горшки и ведра, в которые с ритмичным жестяным звоном падали капли дождя. Биттерблу с сомнением поглядела на потолок и устроилась у стены.

Сказочницей была плотно сложенная женщина. Глубоким звучным голосом рассказывала она одну из старых сказок Лека: про мальчика, плывущего в лодке по ледяной реке, и хищную птицу цвета фуксии с серебряными когтями, огромными, как якорные крючья, – великолепное, завораживающее, злобное создание. Биттерблу терпеть не могла эту сказку. В памяти всплыло, как Лек рассказывал ей что-то очень похожее. Она словно наяву видела его стоящим за стойкой: один глаз закрыт повязкой, другой, серый, глядит внимательно и настороженно.

Вдруг перед мысленным взором мелькнул и ярко вспыхнул другой образ – кошмарный изуродованный глаз за повязкой Лека.

– Ну же, идем, – убеждал тем временем Саф. – Искра. Я тут закончил. Пошли.

Она не слышала. Однажды Лек показал ей, что скрывалось под повязкой. Смеясь, рассказывал что-то о кобыле, которая встала на дыбы и лягнула его. Биттерблу увидела глазное яблоко, распухшее от крови, и не додумалась, что багрянец зрачка – это не просто кровавое пятно, а ключ к правде. Правде о том, почему она постоянно чувствовала себя такой медлительной, тупой и забывчивой – особенно когда сидела за столом вместе с ним и старалась показать, как хорошо читает, надеясь угодить ему.

Саф взял ее за запястье и потянул за собой. Она вмиг сбросила оцепенение и живо замахнулась на него, но он перехватил ее руку и, держа теперь уже оба запястья, тихо пробормотал:

– Искра, не вырывайся здесь. Подожди до улицы. Идем.

Когда это в комнате стало так тесно и жарко? К ней бочком притерся незнакомый мужчина и чересчур любезным голосом спросил:

– Этот белобрысый тебе докучает, а, парнишка? Может, тебе нужен друг?

Саф с рыком повернулся к нему. Незнакомец попятился, выставив ладони и вскинув брови, показывая, что сдается, и теперь уже Биттерблу вцепилась в Сафа, когда тот ринулся на него. Она намеренно ухватила раненую руку, чтобы сделать больно и обратить его ярость на себя, зная, что ее он не тронет. Насчет остальных в комнате у нее были некоторые сомнения.

– Прекрати, – сказала она. – Мы уходим.

Саф глотал ртом воздух, в глазах блестели слезы. Она причинила ему больше боли, чем хотела, но, возможно, не больше, чем было необходимо. Так или иначе, это уже не имело значения, ибо они протолкались к выходу, отодвигая людей, и выбрались наружу, под дождь.

Оказавшись на улице, Саф бросился бежать, свернул в переулок и под прикрытием навеса согнулся вдвое. Биттерблу поспешила за ним и стояла рядом, пока он баюкал руку на груди и ругался последними словами.

– Прости, – сказала она, когда он наконец закончил сквернословить и глубоко задышал.

– Искра. – Еще несколько глубоких вдохов. – Что это было? Ты будто отключилась. Я никак не мог тебя дозваться.

– Тедди был прав. Тебе нужно было за кем-нибудь приглядывать. И я тоже была права. Нужно, чтобы кто-то приглядывал за тобой. – Потом она услышала собственные слова и тряхнула головой, проясняя мысли. – Прости, Саф… меня куда-то унесло. Это все история.

– Ладно, – сказал Саф, осторожно выпрямляясь. – Сейчас я тебе покажу такое, что тебя принесет обратно.

– Ты успел что-то украсть?

– Искра, на это нужно всего мгновение.

Он вытащил из кармана куртки золотой кружок, подставил под дрожащий свет уличного фонаря и откинул крышку. Биттерблу взяла его ладонь и повернула к себе. Ей не показалось – в руке у Сафа лежали крупные карманные часы, на циферблате которых было отмечено пятнадцать часов вместо двенадцати и пятьдесят минут вместо шестидесяти.

– Есть желание объяснить?

– А, – опомнился он, – это одна из забав Лека. У него была мастерица, великолепно управлялась с мелкими механизмами и любила возиться с часами. Лек приказал ей изготовить карманные часы, которые бы делили половину дня на пятнадцать часов, но прогоняли их быстрее, чтобы компенсировать разницу. Видно, его веселило, что все несут чушь о времени и сами верят в эту чушь. «Уже половина пятнадцатого, ваше величество. Не прикажете ли подавать обед?» Что-нибудь в этом духе.

Как жутко было, что от его слов в душе шевельнулось что-то знакомое. Не воспоминание, не что-то конкретное, а просто ощущение, что Биттерблу всегда знала о подобных карманных часах, но за последние восемь лет ей ни разу не пришло в голову над ними поразмыслить.

– У него было извращенное чувство юмора.

– Теперь на них есть спрос – в определенных кругах. Стóят прорву денег, – тихо сказал Саф, – но считаются крадеными. Лек заказал их, но не заплатил ей. А потом, судя по всему, убил, как и большинство своих мастеров, а часы прикарманил. После его смерти они всплыли на черном рынке. Я возвращаю их семье той мастерицы.

– Они исправно работают?

– Да, но, чтобы рассчитать по ним настоящее время, приходится здорово поднапрячь мозги.

– Да уж, – согласилась Биттерблу. – Наверное, можно было бы перевести все в минуты. Двенадцать на шестьдесят – семьсот двадцать, пятнадцать на пятьдесят – семьсот пятьдесят. Выходит, на наши семьсот двадцать минут приходится семьсот пятьдесят минут по этим часам. Так… Сейчас они показывают почти двадцать пять минут третьего. Это сто двадцать пять полных минут, и, если их разделить на семьсот пятьдесят, они должны равняться нашему времени в минутах, разделенному на семьсот двадцать… значит, семьсот двадцать умножить на сто двадцать пять… погоди-ка… девяносто тысяч… разделить на семьсот пятьдесят… сто двадцать… то есть… вот! Как ровно вышло, правда? Сейчас почти что два часа. Мне пора домой.

Саф начал посмеиваться уже где-то на середине этого монолога. Когда же на башне вдалеке часы, как по команде, пробили два, он разразился хохотом.

– По мне, так проще запомнить, какое время что означает, – добавила Биттерблу.

– Естественно, – выдавил еще не отсмеявшийся Саф.

– Что смешного?

– Мне бы, пожалуй, пора уже перестать удивляться всему, что ты говоришь и делаешь, да, Искра?

Его голос почему-то звучал мягко. Даже игриво. Они стояли рядом, склонив головы над часами; ее пальцы все так же касались его руки. И вдруг она что-то поняла – не разумом, но сердцем ощутила в воздухе, который холодком пробежал по шее и заставил вздрогнуть, когда Биттерблу подняла глаза на разбитое лицо Сафа.

– Доброй ночи, – выдохнула она и растворилась во мраке.

Глава одиннадцатая

Ничего не случилось. И все же на следующий день она не могла выбросить это «ничего» из головы. Удивительно, сколько всего можно надумать «ни о чем». В самые неподходящие моменты ее охватывал жар, и Биттерблу не сомневалась, что каждый, кто посмотрит ей в глаза, сразу же прочтет ее мысли. Хорошо, что этой ночью ожидалось собрание Совета. Нужно было остыть, прежде чем снова выходить в город.

Катса влетела к ней в покои в несусветную рань.

– По говорит, тебе надо потренироваться владеть мечом, – сказала она, а потом самым возмутительным образом стянула с кровати одеяла.

– У меня даже меча нет, – простонала Биттерблу, пытаясь закутаться обратно. – Его еще делают.

– Как будто мы начнем с чего-то острее деревянных мечей. Давай! Поднимайся! Представь, как приятно будет напасть на меня с оружием.

И она унеслась прочь. Мгновение Биттерблу полежала, смакуя горечь своего существования. Потом скатилась с кровати и встала, утонув пальцами ног в мягкой пышности ковра. Стены ее спальни были обтянуты тканью, украшенной изящными алыми, рыже-красными, серебряными и золотыми узорами. Высокий потолок глубокого темно-синего цвета, как и в гостиной, усыпали золотые и алые звезды. Из дверного проема напротив кровати сияла золотом выложенная плиткой ванная. Ее покои были словно сама заря.

Снимая ночную рубашку, она заметила свое отражение в высоком зеркале и замерла, уставившись на себя. Ей вдруг вспомнились два человека, совершенно противоположные во всем: Данжол, который поцеловал ее, и Саф.

«Я не гожусь для этой великолепной комнаты, – подумала она. – У меня слишком большие и тусклые глаза. Тяжелые волосы, острый подбородок. Я такая маленькая, что муж потеряет меня в постели. А когда найдет, то увидит, что груди у меня разного размера, а фигура похожа на баклажан».

Она фыркнула и рассмеялась над собой, а следом чуть не разрыдалась, опустившись обнаженная на колени перед зеркалом.

«Моя мама была такая красавица.

А может ли быть красивым баклажан?»

Разум молчал, не давая ответа.

Она помнила каждое место, которого коснулся Данжол. Как невероятно далек был его поцелуй от того, что она себе представляла, думая о поцелуях. Биттерблу знала, что все должно быть иначе. Она видела, как целовались Катса и По. Однажды даже наткнулась на них в собственных конюшнях, где они прижимали друг друга к огромной куче сена, а другой раз – в тупике коридора поздним вечером, но заметила лишь темные силуэты, отблеск золота да тихие звуки. Они едва двигались, забыли обо всем на свете. Было очевидно, что им хорошо.

«Но По и Катса такие красивые, – подумала Биттерблу. – Естественно, у них все получается правильно».

Воображения у нее хватало, тела своего она не стеснялась и уже успела сделать кое-какие открытия. Понимала, как все происходит между двумя людьми. Хильда ей все рассказала об этом, и Биттерблу подозревала, что мать тоже ей объясняла – когда-то очень давно. Но одно дело – знать, что такое желание и как оно работает, и совсем другое – понять, как добиться того, чтобы кто-то увидел и коснулся тебя так.

Она надеялась, что все поцелуи в ее жизни и то, что последует за ними, будет не с лордами, которые желают лишь ее денег. Насколько было бы проще, будь она и в самом деле булочницей. Булочницы гуляли с поварятами, и среди них уж точно не было лордов, охочих до приданого королевы. Быть может, тогда она бы легче смирилась со своей невзрачностью.

Биттерблу обняла себя за плечи.

А потом встала, устыдившись, что думает о подобных вещах, когда вокруг полно других проблем.

На тренировку пришел и принц Раффин, сын короля Ранды и наследник трона Миддландов, со своим спутником Банном. Оба выглядели не совсем проснувшимися.

– Ваше величество. – Раффин, наклонясь с высоты своего роста, поцеловал Биттерблу руку. – Как поживаете?

– Я так рада, что вы приехали. Вы оба.

– Мы тоже рады, – сказал Раффин. – Хотя, боюсь, у нас не было выбора, ваше величество. До нас добрались нандерские враги Совета. Катса убеждена, что нам будет безопаснее всюду сопровождать ее. – С этими словами золотоволосый принц наградил Биттерблу такой сияющей улыбкой, словно у него во всем свете не было совершенно никаких забот.

Другую руку Биттерблу взял Банн. Он был, как и Раффин, предводителем Совета и аптекарем и всем своим видом излучал спокойствие – крепкий, будто гора, широкоплечий мужчина с глазами как серое море.

– Ваше величество, – сказал он. – Счастлив вас видеть. Да, увы, нашу лабораторию разгромили в пыль.

– Мы почти год истратили на разработку тошнотного настоя, – вставил Раффин ворчливо. – Не один месяц кишки наизнанку выворачивали, и все впустую.

– Ну, не знаю, звучит так, будто вы преуспели, – заметила Катса.

– Должен был получиться настой против тошноты! – сказал Раффин. – А не для. Я уверен, мы подобрались совсем близко.

– От последней партии почти не тошнило, – добавил Банн.

– Погодите, – перебила Катса с подозрением. – Так вот почему вас обоих вывернуло на меня, когда я вас спасала? Обпились собственного настоя? Зачем вообще люди тратят силы и пытаются вас убить? – вопросила она, всплеснув руками. – Взяли бы да подождали, когда вы сами себя прикончите. На, бери, – добавила Катса, ткнув деревянный меч в грудь Раффину с такой силой, что он закашлялся. – Если я хоть на что-то способна, в следующий раз, когда кто-нибудь явится с другого конца света, чтобы вас поубивать, вы будете готовы.

Биттерблу и забыла, как это приятно: задание с простыми, определенными и материальными целями. Инструктор, абсолютно уверенный в твоих способностях – даже когда ты цепляешься мечом за юбку, спотыкаешься и растягиваешься на полу.

– Юбки – идиотское изобретение, – сказала Катса, которая всегда носила штаны и коротко обрезала волосы. Она подняла Биттерблу и поставила ее на ноги так быстро, что Биттерблу даже засомневалась, падала ли вообще. – Наверняка их мужчина придумал. У тебя нет пары штанов для упражнений?

Единственные штаны для упражнений, имевшиеся у Биттерблу, были по совместительству штанами для полуночных побегов. По этой причине в тот момент они, грязные и мокрые, кое-как сушились на полу гардеробной, где, как она надеялась, Хильда на них не наткнется. Пожалуй, теперь под предлогом тренировок можно было попросить у Хильды еще несколько пар.

– Я подумала, мне лучше тренироваться в одежде, которую я, скорее всего, буду носить, когда на меня нападут, – сымпровизировала она.

– В этом есть смысл. Головой ударилась, да? – спросила Катса, приглаживая ей волосы.

– Да, – соврала Биттерблу, чтобы та не отнимала руки.

– Ты отлично справляешься. У тебя хорошая реакция – с самого детства так. Не то что у этого дуралея, – добавила Катса, закатив глаза, и указала на Раффина, который неуклюже дрался с Банном в другом конце зала.

Раффин и Банн были далеко не равными противниками. Банн превосходил принца не только размерами, но и скоростью, и силой. Раффин, втянув голову в плечи, махал собственным мечом тяжело и медлительно, будто костылем, и, казалось, никогда не замечал надвигающейся атаки, даже если ему точно говорили, когда ее ожидать.

– Рафф, – объясняла Катса, – вся беда в том, что ты душу не вкладываешь. Нам нужно придумать, как разжечь в тебе решимость обороняться. Давай, например, представим, что он хочет раздавить твою любимую лекарственную травку?

– Редчайший голубой сафлор, – предложил Банн.

– Вот, – бодро подхватила Катса, – притворись, что этот твой суфлер в опасности.

– Банн никогда бы не тронул мой редчайший голубой сафлор, – отчеканил Раффин. – Даже думать об этом смешно.

– Представь, что это не Банн. Представь, что это твой отец, – посоветовала Катса.

Это возымело некоторый эффект – если и не на быстроту Раффина, то, по крайней мере, на его энтузиазм. Биттерблу сосредоточилась на собственных упражнениях; раздающиеся рядом звуки активного труда помогли ей успокоиться и очистить разум от всего постороннего. Никаких воспоминаний, никаких вопросов, никакого Сафа – лишь клинок, ножны, стремительность и воздух.

Она составила для Рора зашифрованное письмо о возмещении ущерба и вручила Тиэлю, который степенно отнес его к своей конторке. Сколько времени потребуется письму, чтобы добраться до Рориона, предсказать было нелегко. Это зависело лишь от того, на каком корабле его доставят, да от погоды. Окажись все условия идеальными, ответа можно ожидать через два месяца – в начале ноября.

Тем временем нужно было что-то делать с проблемой Айвена в восточном городе. Но Биттерблу не хотела притворяться, что и о нем узнала от шпионов, – боялась вызвать подозрения. Возможно, если бы ей позволили каждый день свободно ходить по замку, она могла бы время от времени делать вид, что услышала чей-нибудь разговор. И знает теперь чуточку больше обо всем, что творится в королевстве.

– Тиэль, – сказала она, – скажи, нельзя ли мне найти дело, которое бы каждый день вызволяло меня из этой башни? Хотя бы на несколько минут?

– Не сидится на месте, ваше величество? – ласково спросил Тиэль.

Не сиделось не только ее телу, но и мыслям – они были далеко отсюда, за стеной дождя, в переулке, под мерцающим фонарем, рядом с… Биттерблу сконфуженно коснулась залившейся румянцем шеи.

– Да. И я не хочу каждый раз из-за этого ругаться. Мне нужно заниматься чем-нибудь еще, Тиэль, а не только бумажки перекладывать. Иначе я сойду с ума.

– Проблема лишь в том, чтобы найти время, ваше величество, вы же понимаете. Но Руд говорил, сегодня Высокий суд рассматривает дело об убийстве, – милостиво добавил Тиэль, заметив ее разочарованное лицо. – Быть может, вам стоит побывать там, а потом мы поищем что-нибудь подходящее на завтра?

Обвиняемым оказался дрожащий человечек, обладавший репутацией неуравновешенного и запахом, который Биттерблу старательно не замечала. Он убил незнакомца среди бела дня и не мог указать на то никакой разумной причины. Ему просто… захотелось. Так как он даже не пытался отрицать обвинения, его осудили единогласно.

– Убийц всегда казнят? – спросила Биттерблу у Куалла, сидящего справа от нее.

– Да, ваше величество.

Биттерблу проследила взглядом за стражниками, которые уводили трясущегося подсудимого, изумленная краткостью судебного процесса. Как быстро и бездумно, оказывается, можно приговорить человека к смерти.

– Подождите, – сказала она.

Стражники по обе стороны от преступника остановились и снова повернули его к ней лицом. Она пристально оглядела заключенного. Тот пытался посмотреть на нее, но не мог сфокусировать взгляд.

Он был отвратителен и совершил ужасный поступок. Но неужели никто не чувствовал нутром, что что-то здесь не так?

– Прежде чем его казнят, мне бы хотелось, чтобы моя целительница Мадлен осмотрела его и выяснила, в здравом ли он уме. Я не желаю казнить человека, неспособного разумно мыслить. Это несправедливо. И еще я настаиваю, что нужно хотя бы попытаться найти причину столь необъяснимого поведения.

Остаток дня Раннемуд и Тиэль были нарочито любезны с нею, но избегали заговаривать друг с другом. Между ними чувствовалось напряжение. Не поругались ли они? Советники вообще когда-нибудь ссорились? Ей никогда еще не случалось этого видеть.

– Ваше величество, – вдруг сказал Руд ближе к вечеру, когда на мгновение остался с ней наедине. Руд определенно ни с кем не ругался. Он ходил с робким видом и старался вовсе избегать людей. – Ваша доброта меня радует.

От такого признания у Биттерблу будто отнялся язык. Она-то знала, что никакой доброты в ней нет. Лишь невежество в большинстве вопросов, беспомощность перед лицом непостижимого, беспомощность перед лицом знаний, в которых она не могла признаться, лживость – и желание быть деятельной, логичной, полезной. Если возникала ситуация, в которой добро и зло казались ей очевидными, она хваталась за нее изо всех сил. Жизнь давала так мало якорей, что нельзя было упускать ни одного.

Она надеялась, что собрание Совета станет еще одним якорем.

В полночь Биттерблу тихонько спустилась по лестнице и тускло освещенными коридорами прокралась к покоям Катсы. Стоило ей подойти к двери, как та распахнулась и на пороге возник По. Это были не привычные покои Катсы. Обычно она жила в комнатах по соседству с По, недалеко от Биттерблу и ее личных гостей, но По почему-то устроил так, чтобы Катсу поселили в южном крыле замка, и сообщил Биттерблу, как туда добраться.

– Сестра, – сказал По, – ты знала, что за ванной комнатой Катсы есть потайная лестница?

Через пару мгновений Биттерблу уже с изумлением наблюдала, как По и Катса забираются в ванну. Надо сказать, даже сама ванна изумляла: она была выложена яркой плиткой, украшенной пестрыми насекомыми, которые выглядели столь натурально, что Биттерблу удивилась, как вообще в ней можно спокойно мыться. По дотянулся до пола за ванной и на что-то нажал. Послышался щелчок. А потом часть мраморной стены повернулась внутрь, открывая узенький низкий проход.

– Как ты его нашел? – спросила Биттерблу.

– Он ведет в галерею искусств и дальше, в библиотеку, – объяснил По. – Я заметил его в библиотеке. Туда мы и идем.

– Там лестница?

– Да. Винтовая.

«Ненавижу винтовые лестницы».

Все еще стоя в ванне, По протянул руку.

– Я пойду перед тобой, – сказал он, – а Катса будет позади.

Спустя несколько минут, полных паутины, пыли и чихания, Биттерблу открыла маленькую дверь в стене, отодвинула гобелен и ступила в королевскую библиотеку. Они оказались в глухом алькове. Массивные книжные шкафы темного дерева возвышались перед ними, словно деревья, источая затхлый, живой, тлеющий запах леса. Медные, коричневые и оранжевые книги казались листьями; высокие потолки были выкрашены в синий цвет.

Биттерблу покружилась на месте, разглядывая все вокруг. Она уже и забыла, когда в последний раз была в этой библиотеке, и все же помнила ее именно такою.

Глава двенадцатая

На собрании обнаружилась занятная кучка людей из замка. Хильда ее, конечно же, не удивила; но явился также и кузнец Орник, – отмытый от сажи, он казался моложе и серьезнее; старушка с обветренным лицом, которую представили Биттерблу как Диан, ее главную садовницу; и Анна, высокая женщина с короткими темными волосами и резкими, интересными чертами лица, которая, как ей объяснили, была главной пекаршей на замковой кухне. «В своем воображаемом мире, – подумала Биттерблу, – я работаю у нее».

Последним и самым неожиданным был один из ее судей.

– Лорд Пайпер, – невозмутимо сказала Биттерблу. – Не знала, что вы балуетесь свержением монархий.

– Ваше величество. – Он испуганно сглотнул и с таким видом промокнул лысую макушку носовым платком, будто встреча с говорящей лошадью на Совете поразила бы его меньше, чем присутствие королевы. На самом деле, всех четверых жителей замка ее появление слегка выбило из колеи.

– Кое-кто из вас удивлен, что к нам присоединилась королева Биттерблу, – обратился По к собранию. – Но вы наверняка понимаете, что в Совет входят ее родичи и друзья. Мы впервые проводим собрание в Монси и приглашаем на него монсийцев. Вовсе не обязательно, чтобы королева участвовала в наших затеях, но мы, само собой, не стали бы ничего предпринимать при ее дворе без ее ведома и разрешения.

Эти слова, судя по всему, никого не успокоили.

С усмешкой почесав свой затылок, он обнял Биттерблу за плечи, многозначительно поднял бровь и посмотрел на Гиддона. Пока тот через вереницу книжных полок вел всех в темный угол, По прошептал ей на ухо:

– Совет состоит из нарушителей закона, Биттерблу, а ты для этих монсийцев – воплощение закона. Они все пробрались сюда сегодня тайком – и вдруг столкнулись лицом к лицу с королевой. Им нужно время, чтобы пообвыкнуться.

– Я все понимаю, – вкрадчиво заверила Биттерблу.

По фыркнул:

– Не сомневаюсь. Тогда перестань нарочно нервировать Пайпера только потому, что он тебе не нравится.

Пол здесь был устлан толстым и пышным зеленым ковром. Гиддон уселся прямо на него и жестом предложил Биттерблу сделать то же самое; остальные, поколебавшись пару мгновений, образовали просторный круг и тоже расселись. Даже Хильда устроилась на ковре, достала из кармана вязальные спицы и моток пряжи и принялась за работу.

– Давайте сперва об основном, – перешел Гиддон к делу. – Свержение Драудена в Нандере началось с ропота знати, но то, что мы наблюдаем в Истилле, – это народный переворот. Люди голодают. Никто больше во всем мире не платит таких огромных налогов, какие взимают король Тигпен и его лорды. К счастью для бунтовщиков, Тигпена перепугало то, как нам повезло с перебежчиками в Нандере. Он стал драть со своих воинов три шкуры, а повстанцам куда проще обработать недовольное войско. Я считаю – и По со мной согласен, – что в Истилле достаточно отчаявшихся людей – как и сообразительных и добросовестных, – чтобы из всего этого что-нибудь да вышло.

– Меня пугает, что они не знают, чего хотят, – подала голос Катса. – В Нандере мы, по сути, выкрали для них короля, и на его пост тут же заступил союз знати, избранный заблаговременно…

– Все было в тысячу раз запутанней, – заметил Гиддон.

– Знаю. Я хочу сказать, что там у людей было влияние и был план, – объяснила Катса. – У народа Истилла, во-первых, никакого влияния нет; во-вторых, они знают лишь, что не желают видеть в королях Тигпена. Но чего они хотят? Сына Тигпена? Или кардинальных перемен? Республики? Как? Они не подготовлены, у них нет государственного института, которому можно было бы передать власть, отнятую у Тигпена. Если они не проявят осторожность, может статься, из Сандера явится король Мергон, и скоро мы станем называть Истилл Восточным Сандером. И Мергон сделается вдвойне несносней, чем сейчас. Разве вас это не страшит?

– Страшит, – холодно кивнул Гиддон. – Потому я и голосую за то, чтобы ответить на их призыв о помощи. Ты согласна?

– Полностью, – процедила Катса, испепеляя его взглядом.

– Ну разве не здорово, что мы снова все вместе? – воскликнул Раффин, обнимая одной рукой По, а другой – Банна. – Я голосую за.

– Я тоже, – улыбнулся Банн.

– И я, – сказал По.

– Будешь хмуриться, Кати, лицо так и заклинит, – любезным тоном заметил Раффин.

– Может, мне твое лицо подправить, Рафф? – предложила Катса.

– Всегда мечтал иметь уши поменьше, – признался он.

– У принца Раффина замечательные, красивые уши, – пробормотала Хильда, не поднимая глаз от вязания. – И у его детей будут такие же. А у ваших детей вообще ушей не будет, миледи, – строго добавила она, посмотрев на Катсу.

Катса уставилась на нее ошеломленная.

– Скорее, у ее ушей не будет детей, – начал Раффин, – что, согласитесь, звучит гораздо менее…

– Замечательно, – прервал Гиддон громко, хотя, быть может, и не более громко, чем того требовали обстоятельства. – За отсутствием Олла, решение считается единодушным. Совет примет участие в свержении народом Истилла своего короля.

Биттерблу подобное заявление требовалось немного переварить. Остальные принялись судить и рядить, кто, когда и как, но она не собиралась с оружием являться в Истилл и, насвистывая, сажать короля Тигпена в мешок – или как они там хотели с ним разобраться. Решив, что кузнец Орник, садовница Диан, пекарша Анна и судья Пайпер смогут высказываться свободней, если ее не будет в круге, она поднялась на ноги и, отмахнувшись от их торопливых попыток вскочить, побрела в сторону книжных стеллажей, к гобелену, закрывавшему проем, через который они сюда попали. Биттерблу мимоходом заметила, что у изображенной на гобелене женщины, одетой в белые меха и окруженной ослепительно-белоснежным лесом, были зеленые, как мох, глаза и буйные волосы, пылающие, словно закатные лучи или языки пламени. Она была слишком яркой, слишком диковинной для настоящего человека. Еще одно причудливое украшение из коллекции Лека.

Биттерблу надо было подумать.

Правитель несет ответственность за благополучие людей, которыми правит. Если он умышленно мучает их, то должен быть лишен монарших привилегий. Но что насчет правителя, который мучает своих подданных неумышленно? Мучает, не помогая им. Не восстанавливая их дома. Не возмещая их потери. Не стоя плечом к плечу с ними, когда они оплакивают своих детей. Без колебаний отправляя слабоумных или помешавшихся на казнь.

«Я знаю одно, – подумала она, глядя в печальные глаза женщины на гобелене. – Я не хочу, чтобы меня свергли. Это было бы больнее, чем если бы с меня содрали кожу или разорвали на части.

И все же, какая из меня королева? Мама сказала, что мне хватит на это силы и храбрости. Но это не так, я бесполезна. Мама? Что с нами сделали? Как так случилось, что ты умерла, а я правлю королевством, которого не могу даже коснуться?»

Здесь же, на фоне гобелена, стояла напольная мраморная статуя, изображавшая девочку лет пяти-шести. Ее юбки внизу обретали обличье каменной кладки, ибо дитя превращалось в замок. Вне всяких сомнений, это была работа того же скульптора, которому принадлежала женщина-львица, стоявшая на заднем дворе. Рука ребенка, вытянутая к небу, меняя форму у локтя, становилась башней. На плоской крыше башни, на месте пальцев, стояли пятеро крохотных стражников размером с палец: четверо с луками, поднятыми и заряженными, и один с обнаженным мечом. Все целились вверх, словно оттуда, с небес, исходила какая-то угроза. Фигурки были идеально выточены и казались полными боевого пыла.

До нее доносились голоса друзей. Катса размышляла, сколько времени нужно, чтобы добраться отсюда в Истилл через горный перевал на севере. Долгие дни, даже недели. Разгорелся спор о том, какое королевство будет самой удобной базой для истиллской операции.

Биттерблу слушала краем уха, изучая скульптуру, как вдруг ее захлестнуло донельзя странное чувство узнавания. Проползло мурашками вверх по позвоночнику. Она знала этот упрямый рот и маленький острый подбородок девочки-статуи; знала эти большие спокойные глаза. Она смотрела в собственное лицо.

Это была ее статуя.

Биттерблу на дрожащих ногах отступила назад. Ребро книжного стеллажа остановило ее и помогло удержаться на ногах, пока она разглядывала девочку, которая, казалось, смотрела на нее в ответ. Девочку, которой была она сама.

– Между Монси и Истиллом есть туннель, – послышался голос судьи Пайпера. – Тайный ход под горами. Узкий и неудобный, но проходимый. Дорога отсюда до Истилла этим путем занимает считаные дни – в зависимости от того, насколько вы любите погонять коня.

– Что?! – возопила Катса. – Поверить в это не могу. Вы можете поверить? Я не могу поверить.

– Мы установили, что Катса не может поверить, – резюмировал Раффин.

– Я тоже не могу, – заявил Гиддон. – Сколько раз я ездил через эти горы по перевалу!

– Уверяю вас, он существует, миледи, милорд, – сказал Пайпер. – Мое поместье расположено на севере Монси. Туннель начинается на моих землях. Через него мы во времена короля Лека тайком вывозили Одаренных из Монси, а теперь вывозим их сюда из Истилла.

– Это меняет абсолютно все, – объявила Катса.

– Если на период планирования расположить штаб Совета в Монси, – продолжал Пайпер, – жители Истилла смогут быстро добираться до вас через туннель, и наоборот. Вы могли бы переправлять на север оружие и любые другие припасы, какие им понадобятся.

– Вот только мы не станем ничего располагать в Монси, – возразил По. – Не станем подставлять Биттерблу под удар, рискуя навлечь на нее месть всех до единого разгневанных королей. Она и так уже в опасности; мы до сих пор не разобрались, кому Данжол собирался ее продать. А если кто-то из королей решит действовать не так тонко? Что ему помешает объявить Монси войну?

У Биттерблу-статуи был такой непреклонный вид. Крошечные воины на ладони были готовы защищать ее ценою своей жизни. Не укладывалось в голове, что когда-то давным-давно скульптор представил ее себе такой: сильной и уверенной, крепко стоящей на земле. Она-то знала, что все это совсем не про нее.

А еще она знала, что будет, если ее друзья решат разбить штаб операции не в Монси, а где-нибудь еще. Биттерблу вернулась к сидящим и снова замахала на них руками, чтобы не вставали.

– Вы должны устроить штаб в моем городе, – тихо сказала она.

– Вот уж нет, – хмыкнул По.

– Я предлагаю это только на время, пока вы разбираетесь с организацией. Я не дам вам воинов и не позволю заказывать у монсийских мастеров никакого оружия.

«Быть может, – подумала она одному только По, прикидывая в уме, – мне стоит написать твоему отцу. Напасть на Монси можно с двух сторон: через горный перевал, который легко защитить, и по морю. Лионид единственный из семи королевств содержит настоящий флот. Как думаешь, не согласится ли Рор взять с собою часть кораблей во время зимнего визита? Мне бы хотелось на них посмотреть. Я иногда подумываю о том, чтобы завести собственный флот, а его корабли будут очень мило и угрожающе смотреться у меня в гавани».

В ответ на это По стал яростно тереть голову и даже застонал тихонько.

– Мы услышали тебя, Биттерблу, и благодарны тебе, – сказал он. – Но ты ведь понимаешь, что кто-то из сердитых приятелей Драудена доехал до самых Миддландов, чтобы убить Банна и Раффина в отместку за то, что мы сделали в Нандере? Кому-нибудь из Истилла ничего не стоит попасть в Монси и…

– Да, я знаю. Я слышала, что ты сказал о войне и о Данжоле.

– Дело не только в Данжоле! – сорвался По. – Могут быть и другие. Я не стану рисковать тобой, втягивая в это дело.

– Я и так уже втянута, – возразила Биттерблу. – Мои проблемы – это уже твои проблемы. Моя семья – это твоя семья.

По все так же взволнованно стискивал голову ладонями.

– На следующие собрания ты не приглашена.

– И ладно, – сказала она. – Даже лучше, если меня нельзя будет поймать на том, что я в курсе ваших планов.

Сидящие в кругу молча раздумывали над словами Биттерблу. Четверо монсийцев, которые работали в замке, казались несколько ошеломленными. Хильда, оторвавшись от вязания, покосилась на нее с видом одобрительным и даже довольным.

– Ну что ж, – сказала наконец Катса. – Само собой, мы будем действовать со всей возможной секретностью, Биттерблу. И чем бы все это ни обернулось, станем отрицать твое участие до последнего вздоха. А если кто-то не станет, я его убью.

Банн рассмеялся Раффину в плечо. Тот с улыбкой повернулся к нему:

– Представляешь себе, каково это, когда можешь сказать такое всерьез?

Биттерблу не улыбнулась. Пусть она произвела на них впечатление высокими речами и чувствами, но на самом деле ей не хотелось, чтобы они уезжали. Потому она и предложила свой город для штаба. Ей хотелось, чтобы они были рядом, пусть и погруженные в собственные дела, чтобы встречались с ней на тренировках по утрам и за ужином вечером, чтобы двигались и суетились вокруг нее, приходили, уходили и возвращались снова, спорили, дразнили, вели себя как люди, которые знают, кто они такие. Они понимали мир и видели, как вылепить из него то, что им нужно. Если удастся удержать их рядом, быть может, однажды она проснется и обнаружит, что тоже обрела эту силу.

Прежде чем Биттерблу покинула библиотеку в ту ночь, случилось еще кое-что пугающее. Возвращаясь к потайному ходу, она ненароком заметила одну книгу. Несуразно тонкая и квадратная, книга выпирала с полки – или, возможно, ее обложка блеснула в свете лампы… Так или иначе, коснувшись взглядом, Биттерблу мгновенно поняла, что уже видела ее в прошлом. Эта книга, с этой самой царапиной на золоченой филиграни корешка, лежала раньше на книжной полке в синей гостиной – еще в ту пору, когда гостиная принадлежала ее матери.

Она стянула книгу со стеллажа. Заглавие, отпечатанное золотом на кожаной обложке, гласило: «Книга истин». Открыв ее на первой странице, Биттерблу обнаружила простой, но прекрасно выполненный рисунок ножа. Под ножом кто-то написал слово «Лекарство». С новой страницей воспоминание нахлынуло, будто сон наяву, и она поняла, что там увидит: несколько скульптур на постаментах, а под ними слово «Искусство». На следующей странице был рисунок Крылатого моста и слово «Архитектура». Затем рисунок странного, похожего на медведя зверя с длинными когтями и зеленым мехом и слово «Чудовище». Следом человек… труп? Разноцветные глаза открыты, но что-то с ним было не так, лицо его казалось жестким и окоченевшим, а под рисунком стояло слово «Одаренный». Наконец, изображение красивого мужчины с повязкой на глазу и надпись: «Отец».

Она вспомнила художника, который принес эту книжку с картинками. Вспомнила, как отец сидел за столом в гостиной и вписывал слова сам, а потом показывал ей и помогал читать.

Биттерблу, вдруг разъярившись, ткнула книгу обратно на полку. Эта вещь, это воспоминание – лишние. Ей уже и так хватало странностей, в которых приходилось разбираться.

И все же оставить ее здесь она тоже не могла, у нее не было выбора. Книга называлась «Книгой истин». Ведь именно правды Биттерблу хотела доискаться, и эта книга, которой она не понимала, наверняка была ключом к правде хоть о чем-то.

Она снова потянулась за книгой. Вернувшись в спальню, Биттерблу положила находку на столик у постели и сунула между страницами список загадок.

Глава тринадцатая

Утром она вытащила список из книжки и прочла его снова. На некоторые вопросы она ответила, но другие оставались нерешенными.

«Слова Тедди. Кто такие „верные помощники“? В каком смысле „резать и сшивать“? Я в опасности? Чья я мишень?

Слова Данжола. Что он ВИДЕЛ? Что пытался сказать?

Описи Дарби. Лгал ли он мне, говоря, что горгулий на стене и не было?

Общие непонятности. Кто напал на Тедди?

Что я видела своими глазами. Почему в восточном городе люди красят полуразвалившиеся здания? Почему Лек так диковинно украшал замок?

ЧТО ИМЕННО творил Лек? Пытал животных. Похищал людей. Резал. Поджигал печатные лавки. (Возвел мосты. Перестроил замок.) Нет, в самом деле, как мне научиться управлять королевством, если я не знаю, что делалось во времена Лека? Как понять, что нужно моему народу? Как узнать больше? В комнатах историй?»

На последней строке она задержалась. Прошлой ночью собрание друзей привело ее, по сути, в самую большую комнату историй в королевстве. Что, если там есть еще книги, подобные найденной ею «Книге истин», но более понятные? Книги, что коснутся ее памяти и частично заполнят огромные смысловые провалы? Может, там ей удастся больше узнать о злодеяниях Лека? Если бы она знала, что именно он делал и почему, разве не легче было бы ей хоть отчасти понять, что творят люди теперь?

Она добавила в свой список еще два вопроса: «Почему во всем так много недостающих звеньев? Найдутся ли ответы в библиотеке?»

Вскоре Катса выманила ее из постели на тренировку, и оказалось, что она притащила с собой не только Раффина и Банна, но и Гиддона с По. Вся компания ожидала в гостиной Биттерблу, отщипывая кусочки от ее завтрака, пока она одевалась. Гиддон, грязный и помятый, был одет во вчерашнее платье – по-видимому, ночь провел на ногах. Рухнув на диван, он даже уснул на пару минут.

Не до конца проснувшиеся Раффин и Банн стояли рядом, опираясь на стену и друг на друга. В какой-то момент Раффин, не заметив, что у него есть маленький любопытный свидетель, сонно поцеловал Банна в ухо.

Биттерблу давно о них гадала. Приятно было, что хоть что-то в мире проясняется. Особенно когда это что-то счастливое.

Ближе к полудню, уже в своем кабинете, она окликнула Тиэля:

– Помнишь того сумасшедшего конструктора с арбузами?

– Вы имеете в виду Айвена, ваше величество? – уточнил Тиэль.

– Да, его. Возвращаясь вчера с рассмотрения дела об убийстве, я случайно услышала разговор, который меня встревожил. Говорили о том, что Айвен руководит реставрацией зданий восточного города и что его распоряжения сумасбродны и бесполезны. Нельзя ли в этом разобраться? Звучало так, будто есть реальная опасность обрушения или еще чего-нибудь страшного.

Тиэль охнул, а потом вдруг сел, таращась в пустоту и потирая лоб.

– Тебе нехорошо?

– Простите меня, ваше величество, – сказал он. – Все отлично. Эта история с Айвеном – ужасный недосмотр с нашей стороны. Мы немедленно во всем разберемся.

– Спасибо, – сказала она, глядя на него с сомнением. – А сегодня мне можно пойти на слушание в Высоком суде? Или найдем новое приключение?

– Сегодня в Высоком суде не будет ничего особенно интересного, ваше величество. Давайте посмотрим, может, мне удастся придумать вам еще какое-нибудь дело вне кабинета.

– Ничего страшного, Тиэль, не надо.

– В самом деле? Вам расхотелось бродить по замку, ваше величество? – с надеждой спросил он.

– Нет, – сказала она, поднимаясь. – Я пойду в библиотеку.

Чтобы попасть туда обычным путем, нужно было выйти в северный вестибюль главного двора, откуда в библиотеку вели двойные двери. В первом помещении, представшем взгляду Биттерблу, были устроены лестницы на рельсах; они вели к антресолям c балконами, которые соединялись мостами. Бессчетные ряды высоких книжных стеллажей рассекали льющийся из огромных окон свет на потоки, словно темные стволы деревьев. В солнечных лучах плавали невесомые пылинки. Как и прошлой ночью, Биттерблу принялась кружиться на месте, задрав голову, чувствуя, что ей все здесь знакомо, и пытаясь пробудить воспоминания.

Почему она так давно сюда не приходила? В какой миг перестала читать что-либо, кроме хартий и докладов, которые попадали к ней на стол? Быть может, когда стала королевой и ее образованием занялись советники?

Биттерблу миновала стол Помера, на котором лежало очень много бумаг и один спящий кот – более тощего и жалкого создания ей видеть еще не приходилось. Почуяв ее, кот поднял белесую голову и зашипел.

– Уверена, вы с Помером замечательно ладите, – сказала она ему.

Произвольно разбросанные по залам ступеньки – одна тут, две там – были, по-видимому, особенностью интерьера. Двигаясь по библиотеке, постоянно приходилось то спускаться, то подниматься. Чем дальше она забиралась вглубь стеллажей, тем более темным и затхлым становилось зрелище, и в конце концов ей пришлось вернуться и снять со стены фонарь, чтобы осветить себе путь. Набредя на скрытый в тени уголок, освещенный лишь тусклыми лампами в прикрепленных к стенам держателях, она провела пальцами по резьбе на деревянной панели книжного шкафа. Только тут до нее дошло, что узор на самом деле представлял собою витиеватые буквы, которые складывались в большую размашистую надпись: «Истории и путешествия, восток Монси».

– Ваше величество? – раздалось у нее за спиною.

Мысли Биттерблу витали в комнатах историй и сказках о диковинных созданиях, живущих среди гор. Ехидный тон библиотекаря бесцеремонно вырвал ее из задумчивости.

– Помер.

– Могу я помочь вам что-нибудь найти, ваше величество? – спросил Помер голосом, в котором сквозило почти осязаемое отсутствие энтузиазма.

Биттерблу вгляделась в его лицо, в мерцавшие неприязнью глаза – один зеленый, другой фиолетовый.

– На днях я нашла здесь книгу, – сказала она. – И вспомнила, что читала ее в детстве.

– В этом нет ничего удивительного, ваше величество. И отец, и мать поощряли ваши посещения библиотеки.

– Вот как? Помер, вы ведь проработали хранителем этой библиотеки всю мою жизнь?

– Ваше величество, я проработал хранителем этой библиотеки пятьдесят лет.

– Есть тут книги, в которых говорится о периоде правления Лека?

– Ни единой, – ответил он. – Насколько мне известно, Лек не вел никаких записей.

– Что ж, ладно. Тогда сосредоточимся на последних восемнадцати годах. Сколько мне было, когда я начала сюда приходить?

Помер шмыгнул носом:

– Не больше трех лет, ваше величество.

– И что же я читала?

– Вашим образованием в основном занимался отец, ваше величество. Он давал вам самые разнообразные книги. Истории, которые написал сам; рассказы других авторов; записки монсийских путешественников; критические тексты об искусстве Монси. Были вещи, о которых он особенно хотел вам рассказать. Мне приходилось изрядно потрудиться, чтобы отыскать кое-какие книги, а иные он с моей помощью писал сам.

Каждое новое его слово вспыхивало неуловимым огоньком на самом краю зрения.

– Помер, – спросила она, – а вы помните, какие именно книги я читала?

Пока они говорили, он принялся носовым платком протирать пыль с книг на ближайшей полке.

– Ваше величество, я могу перечислить их в том порядке, в каком вы их прочли, а затем дословно пересказать содержание каждой.

– Нет, – решительно сказала Биттерблу. – Я хочу прочитать их сама. Принесите то, что он особенно хотел мне показать, – в том порядке, в каком он их мне давал.

Быть может, чтобы найти недостающие звенья, нужно начать с себя самой.

За следующие несколько дней, читая каждую свободную секунду, жертвуя сном и оставаясь в библиотеке до глубокой ночи, Биттерблу быстро проработала всю выданную ей груду книг. Картинок в этих книжках было больше, чем слов. Многие при перечитывании пробирали ее до самого нутра, проникали в дальние уголки сознания, как что-то туманно знакомое – словно им было удобно внутри ее, словно они помнили, что уже бывали там раньше. Когда такое случалось, она на время забирала книгу из библиотеки и уносила с собой в гостиную. Лишь очень немногие были столь же бессистемными, как «Книга истин». Большинство представляли собой учебники. В одной книге на плотных, кремового цвета страницах простым языком рассказывалось про каждое из семи королевств. Там была страница с цветным изображением лионидского корабля, взлетевшего на гребень волны, как бы с точки зрения матроса, забравшегося высоко на мачту: у моряков внизу, на палубе, все пальцы были унизаны кольцами, а в ушах блестели сережки, нарисованные самой крошечной на свете кистью и раскрашенные чистым золотом. Биттерблу вспомнила, что ребенком обожала ее и постоянно перечитывала.

Но что, если на самом деле эти уютные воспоминания пробуждало в ней собственное путешествие на лионидском корабле, когда они с Катсой спасались от Лека? Ощущение узнавания, которое она не могла проследить до источника, до первопричины, выводило ее из себя. Все ли с подобным сталкивались, или то было наследство Лека, оставленное ей одной? Биттерблу, прищурясь, окинула взглядом пустые полки на стенах комнаты. Несомненно, когда эти комнаты принадлежали ее матери, полки не пустовали. Что за книги держала у себя ее мать и где они сейчас?

Целую неделю Биттерблу каждый день из своего кабинета неизменно шла в библиотеку. Все равно у Руда в Высоком суде не появлялось интересных дел, а проверять ливневую канализацию с Раннемудом, смотреть, как Дарби разбирается с бумагами или делать то, что там еще предлагал Тиэль, у нее желания не возникало.

На четвертый день, ступив в библиотеку, она обнаружила, что кот взял на себя обязанности стражника. При виде Биттерблу он оскалился, вздыбил спину с потрепанной шерстью, пятна и полосы на которой казались разбросанными по всему телу до того странно и беспорядочно, словно его собственная шуба была пошита не по нему.

– Вообще-то, это моя библиотека, – заявила Биттерблу и топнула ногой. Зверь испуганно юркнул прочь.

– Милый у вас котик, – сказала она Померу, подойдя к его рабочему столу.

Библиотекарь протянул ей книгу, держа за уголок двумя пальцами, словно от нее смердело.

– Что это? – удивилась Биттерблу.

– Следующий пункт в списке для перечитывания, ваше величество, – ответил Помер. – Истории, написанные вашим отцом, королем Монси.

Поколебавшись один короткий миг, она взяла книгу. На выходе из библиотеки Биттерблу заметила, что несет ее точно так же, на некотором расстоянии от себя, а вернувшись в гостиную, положила на самый дальний край стола.

Усваивать прочитанное получалось лишь маленькими порциями. От этой книги у нее начались кошмары, так что Биттерблу не стала читать ее в постели и держать на прикроватном столике, как другие. Его почерк, знакомые крупные, слегка наклонные буквы казались настолько привычными и близкими, что во снах каждое когда-либо прочитанное слово было написано этим почерком. Еще ей снилось, что ее собственные вены наливаются синевой под кожей, превращаясь в этот почерк. Но потом ей приснился новый сон: Лек, огромный, будто стена, склонясь над бумагами, без устали пишет витиеватые, размашистые буквы, а когда она пытается их прочесть, они оказываются вовсе не буквами. И это был не сон – воспоминание. Однажды Биттерблу бросила диковинные каракули отца в огонь.

В книге рассказывались все те же привычные небылицы. Разноцветные летающие чудовища, которые разрывают друг друга в клочья. Разноцветные чудовища в клетках, с рычанием и воем требующие крови. Но он писал и правдивые истории тоже. Он поведал в этой книге про Катсу! Про сломанные шеи, сломанные руки, отрубленные пальцы; про дальнего родича, которого Катса случайно убила, когда была ребенком. В каждом его слове сквозило восхищение ее способностями. От того, с каким восторгом он писал о вещах, которых Катса столь мучительно стыдилась, Биттерблу пробирала дрожь.

В одном рассказе говорилось о женщине с невозможными красно-розово-золотыми волосами. Ядовитый разум давал ей власть над людьми, но обрекал на вечное одиночество, ибо ее сила была бесконечно злобной. Биттерблу сразу поняла, что речь идет, без сомнения, о незнакомке с гобелена в библиотеке, облаченной в белые меха. Но в глазах у этой женщины не было яда; она вовсе не казалась злобной. Биттерблу нравилось стоять перед гобеленом и смотреть на нее – это успокаивало. Либо Лек дал мастеру, выткавшему гобелен, неверное описание, либо тот нарочно изобразил незнакомку иначе.

Укладываясь спать, Биттерблу иногда утешала себя другим сном – тем, что приснился ей у Тедди и Сафа, – сном, в котором она была младенцем в объятиях матери.

Всю неделю, ушедшую на перечитывание, Биттерблу в городе не появлялась. С помощью книг она пыталась выбросить Сафа из головы. Но не слишком успешно. Ее донимала мысль, которую никак не удавалось до конца осознать, смутное беспокойство, хоть она и не понимала сама, о чем тревожится.

Наконец Биттерблу снова выбралась в лавку – она так ничего и не решила, просто не могла больше держаться. Ночь за ночью оставаясь в замке, она чувствовала, как стены вокруг сжимаются; тяжело было жить вдали от ночных улиц, и вообще – она соскучилась по Тедди.

Когда Биттерблу вошла в дом, Тильда трудилась за печатным станком. Сафа не было, отчего она ощутила легкий укол разочарования. В задней комнате Брен помогала Тедди пить бульон из миски. Она ловила ложкой сбежавшие капли у него на подбородке, а он улыбался ей столь блаженной улыбкой, что Биттерблу задалась вопросом: какие у Тедди чувства к сестре Сафа и отвечает ли Брен на них?

В том, что касалось ужина, Брен действовала нежно, но непреклонно.

– Ты его съешь, – сказала она твердо, когда Тедди начал ерзать, вздыхать и уворачиваться от ложки. – Тебе нужно побриться, – заявила она следом. – С этой бородой ты похож на мертвеца.

Не особенно романтичное признание, но у Тедди оно вызвало ухмылку. Брен тоже улыбнулась и, поднявшись на ноги, поцеловала его в лоб, а потом пошла помогать Тильде в лавке. Они остались наедине.

– Тедди, – начала Биттерблу, – ты говорил мне как-то, что пишешь книгу слов и книгу истин. Мне бы хотелось прочесть твою книгу истин.

Тедди снова улыбнулся.

– Истины – штука опасная, – сказал он.

– Тогда зачем ты записываешь их в книгу?

– Чтобы зажать между страницами, – ответил тот, – и поймать, пока не исчезли.

– Если они опасны, почему же не дать им исчезнуть?

– Потому что, когда истины исчезают, от них остается пустота, а это тоже опасно.

– Ты для меня чересчур поэтично выражаешься, Тедди, – вздохнула Биттерблу.

– Тогда вот ответ попроще. Я не могу дать тебе прочесть книгу истин, потому что еще не написал ее. Она вся у меня в голове.

– Может, хотя бы скажешь, о каких истинах в ней будет написано? О том, что творил Лек? Ты знаешь, что он сделал с людьми, которых украл?

– Искра, – сказал Тедди, – мне кажется, это известно только им одним. А их больше нет.

Из лавки послышались голоса. Дверь открылась, залив комнату светом, и на пороге появился Саф.

– А, чудненько, – сказал он, вперив тяжелый взгляд в прикроватную тумбочку. – Она тут пичкает тебя дурманом и расспрашивает?

– Вообще-то, я и вправду принесла дурман – для тебя, – вспомнила Биттерблу и сунула руку в карман. – От боли.

– Или для подкупа? – вопросил Саф, скрывшись в крохотном чулане, служившем кладовой. – Есть хочу, – донеслось оттуда; последовала оглушительная возня.

Чуть погодя Саф высунул голову и c пронзительным чистосердечием сказал:

– Искра, поблагодари Мадлен, ладно? И скажи ей, чтоб начала брать с нас деньги. Мы в состоянии платить.

Биттерблу приложила палец к губам. Тедди спал.

Чуть позже она сидела за столом вместе с Сафом; тот мазал хлеб мягким сыром.

– Давай я, – предложила она, заметив, как он скрежещет зубами.

– Я справлюсь.

– Я тоже, – сказала Биттерблу, – и у меня ничего не болит.

К тому же ей хотелось чем-нибудь занять руки, отвлечься. Ей слишком нравился Саф, который сидел перед ней, весь в синяках, и жевал свой поздний ужин. Слишком нравилось сидеть в этой комнате, доверяя ему и одновременно не доверяя, быть готовой солгать и готовой сказать правду. Она понимала, что все эти чувства – не слишком разумны.

– Мне бы очень хотелось знать, что такое там печатают каждую ночь Тильда и Брен, что мне не позволено видеть.

Он потянулся к ней.

– Что? – с подозрением спросила она.

– Дай руку.

– Зачем это?

– Искра, – вздохнул он, – думаешь, я тебя укушу, что ли?

Ладонь у него была широкая и мозолистая – как и у всех моряков, каких ей приходилось видеть. На каждом пальце блестело по кольцу – они были не такие роскошные и тяжелые, как у По, не королевские, но все же из чистого лионидского золота, как и серьги в ушах. Лионидцы на таких вещах не экономили. Он протянул ей руку, на которой зашивали рану, – наверное, больно было вот так держать ее на весу.

Она подала ему ладонь. Саф взял ее обеими руками и принялся изучать с великим тщанием, проводя по кончику каждого пальца, разглядывая костяшки и ногти. Когда он приблизил веснушчатое лицо к самой ее руке, она ощутила, будто оказалась в ловушке между жаром его дыхания и жаром его кожи. Биттерблу уже больше не хотелось, чтобы он ее отпускал, но он выпрямился и разжал пальцы.

– Что тебе в голову взбрело? – Каким-то непостижимым образом ей удалось сказать это с издевкой.

Саф ухмыльнулся.

– У тебя под ногтями чернила, а не мука, булочница. И пахнет твоя ладонь чернилами. Очень жаль, – добавил он. – Коли бы пахла мукой, я бы рассказал, что мы печатаем.

Биттерблу фыркнула:

– Обычно ты не так очевидно врешь.

– Искра, я тебе не вру.

– Да ну? Вовсе ты не собирался говорить мне, что вы печатаете.

Он усмехнулся:

– А руки у тебя вовсе не собирались пахнуть мукой.

– Конечно нет, я же пекла хлеб часов двадцать тому назад!

– Что кладут в тесто, Искра?

– Что у тебя за Дар? – парировала Биттерблу.

– Ну вот, теперь ты взялась меня обижать, – подытожил Саф, совершенно не выглядя обиженным. – Я уже говорил раньше и повторю еще раз: я тебе не лгу.

– Это не значит, что говоришь правду.

Саф расслабленно откинулся на спинку стула и улыбнулся, прижимая к груди раненую руку и дожевывая хлеб.

– Может, расскажешь, на кого ты работаешь?

– Может, расскажешь, кто напал на Тедди?

– Скажи мне, на кого ты работаешь, Искра.

– Саф… – Биттерблу стало так грустно и досадно от всей этой лжи и вдруг очень сильно захотелось победить его упрямство, из-за которого ее вопросы оставались без ответа. – Я работаю на себя. Я действую одна, Саф, меня заботят только знания и правда, и у меня есть связи и власть. Я не доверяю тебе, но это не важно. Мне кажется, что бы ты ни делал, это не превратит нас во врагов. Мне нужны твои знания. Поделись со мной тем, что знаешь, и я тебе помогу. Мы могли бы стать одной командой.

– Ты меня оскорбляешь, если думаешь, что я ухвачусь за такое расплывчатое предложение.

– Я добуду доказательства, – выпалила Биттерблу. Она сама не поняла, о чем говорит, но была отчаянно уверена, что потом разберется. – Докажу, что могу помочь. И уже помогла, так ведь?

– Я не верю, что ты действуешь одна, – сказал Саф, – но разрази меня гром, если понимаю, на кого ты работаешь. Твоя матушка тоже во всем этом замешана? Она знает, что ты убегаешь по ночам?

Биттерблу молчала, размышляя над ответом.

– Не знаю, что бы она подумала, если бы знала, – произнесла она наконец обреченно.

Мгновение Сапфир молча изучал ее мягким взглядом ясных пурпуровых глаз. Она смотрела на него в ответ, но потом отвернулась, досадуя, что люди иногда на нее так сильно действуют. Почему-то она ощущала присутствие некоторых людей, их дыхание, их энергию сильнее, чем других.

– Как думаешь, если ты добудешь доказательство того, что тебе можно доверять, – спросил он, – наши беседы перестанут ветвиться тупиками?

Биттерблу улыбнулась.

Схватив еще пригоршню еды и вскочив на ноги, Саф кивнул на дверь лавки:

– Я провожу тебя до дома.

– В этом нет нужды.

– Считай это моей платой за снадобья, Искра, – сказал он, покачиваясь на пятках. – Доставлю тебя к матушке в целости и сохранности.

Его жизнерадостность и его слова слишком часто напоминали Биттерблу о том, чего она желала, но не могла получить. У нее больше не осталось сил спорить.

Было большим облегчением разделаться наконец с рассказами Лека и перейти к дневникам Греллы, древнемонсийского первооткрывателя. Том, который она читала, назывался: «Поражающее воображение путешествие Греллы к истоку реки ХХХХХХ». Хотя из контекста было очевидно, что речь идет о реке Делл, кто-то вымарал название по всему тексту. Странно.

Однажды в разгаре сентября, войдя в библиотеку, она увидела, что Помер что-то строчит за столом. Кот сидел у его локтя и смотрел горящим взглядом. Когда Биттерблу остановилась перед ними, Помер, не поднимая глаз, подтолкнул к ней какой-то сверток.

– Это новая книга? – спросила она.

– Что же еще, ваше величество?

Она спросила потому, что очередная книга оказалась не переплетенным томом, а стопкой бумаг, завернутых в отрез грубой кожи и перевязанных тесьмой, под которую была заткнута карточка. На ней стояла надпись: «Книга шифров».

– О! – Каждый волосок на теле Биттерблу встал дыбом. – Я помню эту книгу. Неужели ее мне дал отец?

– Нет, ваше величество, – сказал Помер. – Я решил, что вы, возможно, захотите почитать книгу, которую выбрала для вас матушка.

– Да! – воскликнула она, развязывая узел кожаной тесьмы. – Я помню, как читала ее с ней. Она говорила, это сохранит нам остроту ума. Но… – Биттерблу с озадаченным видом покопалась в стопке рукописных страниц. – Это не та книга, которую мы читали. Та была отпечатанная, с темной обложкой. А эта откуда? Я не узнаю почерка.

– Почерк мой, ваше величество, – пояснил Помер, не отрываясь от работы.

– Значит, вы автор?

– Нет.

– Тогда почему…

– Я переписываю книги, сожженные королем Леком, вручную, ваше величество.

У Биттерблу сжалось горло.

– Лек жег книги?

– Да, ваше величество.

– Из этой библиотеки?

– Да, и из других библиотек, ваше величество, а также из частных коллекций. Решив уничтожить какую-нибудь книгу, он искал все ее экземпляры.

– Что это были за книги?

– Самые разные. История, философия монархии, целительство…

– Он сжигал книги о целительстве?

– Некоторые, ваше величество. И книги о монсийских традициях…

– О том, что здесь принято было хоронить мертвецов в земле, а не сжигать.

Помер умудрился одновременно кивнуть и нахмуриться, таким образом и выразив согласие, и сохранив недовольный вид.

– В том числе, ваше величество.

– И книги о шифрах, которые я читала вместе с матушкой.

– Судя по всему, да, ваше величество.

– Сколько же всего?

– Что «сколько всего», ваше величество?

– Сколько книг он уничтожил?!

– Четыре тысячи тридцать одно издание, ваше величество, – отчеканил Помер. – Отдельных копий – десятки тысяч.

– О небо, – выдохнула Биттерблу. – А сколько вам удалось переписать?

– Двести сорок пять изданий, ваше величество, – сказал он, – за последние восемь лет.

Двести сорок пять из четырех тысяч тридцати одной? Она подсчитала: чуть больше шести процентов; около тридцати книг в год. Это означало, что каждые две недели Помер от руки записывал целую книгу – и даже чуть больше. На такое требовались титанические усилия, но это ведь нелепо; ему нужна была помощь. Батарея наборщиков на девяти или десяти печатных станках. Ему нужно было зачитывать вслух сразу десять разных книг, надиктовывая по одной странице для каждого пресса. Или по одному предложению? Как быстро наборщики выкладывают буквы? Как быстро кто-нибудь вроде Брен или Тильды может напечатать несколько копий и перейти к следующей странице? И… о, это было ужасно. Что, если Помер заболеет? Что, если он умрет? Ведь есть еще… три тысячи семьсот восемьдесят шесть книг, которые существуют лишь в Одаренной памяти этого человека. Вдоволь ли он спит? Хорошо ли ест? Сколько ему лет? При таких темпах на полное восстановление книг у него уйдет… больше ста двадцати лет!

Помер еще что-то говорил. Она с усилием вернулась в реальность.

– …Кроме уничтожения книг, король Лек также заставил меня отредактировать тысячу четыреста сорок пять изданий, ваше величество, убрав или заменив слова, предложения и фразы, которые посчитал спорными. Исправление подобных ошибок я пока откладываю до завершения своего нынешнего, более срочного дела.

– Конечно, – сказала Биттерблу, едва слыша.

В ней стремительно нарастало убеждение, что во всем королевстве нет книги, прочитать которую ей было бы важнее, чем те двести сорок пять, что переписал Помер, – двести сорок пять книг, возмутивших Лека до такой степени, что он стер их с лица земли. Тому могла быть лишь одна причина: в них содержалась правда. О чем-то, не важно о чем. Она должна была их прочитать.

– «Поражающее воображение путешествие Греллы к истоку реки XXXXXX», – добавила она с внезапным осознанием. – Лек заставил вас вычеркнуть слово «Делл».

– Нет, ваше величество. Он заставил меня вычеркнуть слово «Серебряная».

– Серебряная? Но ведь в книге говорится о реке Делл. Я поняла по ее расположению.

– Истинное название реки Делл – река Серебряная, ваше величество, – объяснил Помер.

Биттерблу уставилась на него в недоумении:

– Но ведь все называют ее Делл!

– Да, – сказал он. – Из-за Лека почти все зовут ее так. Они ошибаются.

Она оперлась обеими руками о крышку стола. Стоять без поддержки вдруг стало слишком трудно.

– Помер, – позвала Биттерблу, не открывая глаз.

– Да, ваше величество? – нетерпеливо отозвался он.

– Вы знаете в библиотеке альков с гобеленом, на котором женщина с алыми волосами, и со статуей девочки, превращающейся в замок?

– Конечно, ваше величество.

– Я хочу, чтобы туда поставили стол и чтобы вы положили на него все книги, которые успели переписать. Я желаю прочесть их и хочу устроить там свое рабочее место.

Биттерблу вышла из библиотеки, стискивая рукопись о шифрах так крепко, словно боялась, что она окажется видением, – словно бумаги могли испариться, перестань она прижимать их к груди.

Глава четырнадцатая

Почти все, о чем рассказывалось в «Книге шифров», было Биттерблу уже известно – то ли потому, что она уже читала книгу раньше, то ли потому, что разного рода шифры были частью ее повседневной жизни. Вся личная переписка с Рором, Скаем, с друзьями из Совета и даже с Хильдой обычно шифровалась. Она к этому привыкла.

«Книга шифров» оказалась историей их появления и начиналась с рассказа о жившем многие века назад письмоводителе сандерского короля. Он заметил однажды, что на лепнине, опоясывающей стены его кабинета, насчитывается двадцать восемь уникальных узоров – столько же, сколько было букв в тогдашнем алфавите. Из этого родился первый в мире простой шифр с заменой символов, в котором каждой букве алфавита присваивался свой узор – и он успешно служил письмоводителю до тех пор, пока кто-то не заметил, как он, работая с бумагами, то и дело поглядывает на стены. Следом появилась идея с перемешанным алфавитом; он заменял настоящий алфавит, и для расшифровки требовался ключ. Этим методом Биттерблу пользовалась в переписке с Хильдой. Взять в качестве ключа, например, слова «солёная карамель». Сначала из ключа убирают повторные буквы, после чего остается «С О Л Ё Н А Я К Р М Е Ь». Затем, начиная с того места, где остановился ключ, добавляют остальные буквы обычного алфавита, пропуская уже использованные. Дойдя до последней, возвращаются к первой. Полученный алфавит – С О Л Ё Н А Я К Р М Е Ь Э Ю Б В Г Д Ж З И Й П Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ъ Ы – и используют при написании зашифрованного сообщения, например, вот так:

…и тогда тайное послание: «Пришло письмо от леди Катсы» – превращается в «Г Д М Ф Э В Г М Ж Ш Ю В В З Э А Н М Ь С З Ж Ч».

Шифры, посредством которых Биттерблу общалась с Рором, основывались на той же системе, но работали на нескольких уровнях одновременно – в тексте одного письма использовалось сразу несколько разных алфавитов, а общее количество и порядок, в котором они вводились, опирались на постоянно меняющийся набор ключей. Сообщать эти ключи Биттерблу – аккуратно, так, чтобы поняла одна она, – входило в обязанности Ская, который присылал ей собственные зашифрованные письма.

Масштабы Одаренности Помера поразили Биттерблу – поразили до глубины души. Пожалуй, она никогда раньше не задумывалась, на что он способен. Но теперь на ее ладони лежал плод его Дара – возрожденная из пепла книга, в которой рассказывалось о десяти-двенадцати различных типах шифров и приводились примеры каждого, причем некоторые были ужасно сложными и почти все для читателя выглядели не более чем бессмысленной цепочкою случайных букв. «Неужели он понимает все, что читает? Или ему запоминается лишь картинка – символы и их расположение на странице относительно друг друга?»

На первый взгляд в рукописи не было ничего нового. И все же Биттерблу прочла ее от корки до корки, задерживаясь на каждой строке в попытке воскресить воспоминание о том, как они с Ашен сидели у огня и читали эту книгу.

Биттерблу продолжала сбегать по вечерам, когда удавалось выкроить время. К середине сентября Тедди стало лучше: он уже садился, а с помощью друзей даже переходил из комнаты в комнату. Однажды ночью, когда станок стоял без дела, Тедди пустил Биттерблу в лавку и научил печатать. Управляться с крохотными подвижными литерами было совсем непросто.

– Ты быстро схватываешь, – задумчиво пробормотал Тедди, пока она сражалась с точкой, не желавшей ложиться в форму нужной стороной.

– Не надо льстить. У меня пальцы неуклюжие, как сосиски.

– Это верно, зато тебе совсем нетрудно набирать слова задом наперед, да еще написанными наоборот буквами. У Тильды, Брен и Сафа пальцы ловкие, но они вечно ставят литеры не туда и путают похожие друг на друга. Ты ни разу так не ошиблась.

Биттерблу пожала плечами. Теперь, принявшись за литеры покрупнее – «М», «О» и «В», – она орудовала пальцами более уверенно.

– Это все равно что писать шифром. В голове что-то утихает и начинает переводить.

– А ты, выходит, часто пользуешься шифрами, булочница? – спросил Саф, зайдя с улицы и напугав ее так, что она уронила букву «В» мимо формы. – Что записываешь, тайные рецепты замковой кухни?

Однажды утром, через неделю, Биттерблу поднялась по лестнице в башню, вошла в кабинет и обнаружила, что на подоконнике открытого окна стоит, покачиваясь, Холт из ее гвардии. Он высунулся далеко наружу, не падая лишь потому, что небрежно держался рукою за раму.

– Холт! – завопила она, в первый миг с перепугу подумав, что кто-то выпал из окна и Холт смотрит на тело. – Что случилось?

– А? Ничего, ваше величество, – спокойно отвечал тот.

– Ничего? – воскликнула Биттерблу. – Ты уверен? Где же все?

– Тиэль где-то внизу, – сказал он, по-прежнему опасно высовываясь из окна и говоря громко, но размеренно, чтобы она могла расслышать. – Дарби напился. Раннемуд в городе, у него встречи, а Руд обсуждает с судьями график заседаний Высокого суда.

– Но… – Сердце Биттерблу пыталось пробить себе дорогу сквозь ребра. Ей хотелось подойти к нему и затащить обратно в комнату, но она боялась, что если подойдет слишком близко, то сделает что-нибудь не так, и он сорвется. – Холт! Спускайся оттуда! Что ты вытворяешь?

– Мне просто стало любопытно, что будет, ваше величество, – сказал он, все еще вися над бездной.

– Возвращайся в комнату сей же момент, – приказала она.

Пожав плечами, Холт спустился на пол как раз в тот миг, когда вошел Тиэль.

– Что случилось? – отрывисто спросил он, переводя взгляд с Биттерблу на Холта. – Что здесь происходит?

– В каком смысле? – изумилась Биттерблу, не обращая внимания на вошедшего. – Что, тебе стало любопытно, что будет?

– Вы никогда не задумывались, что будет, если спрыгнуть с такой высоты, ваше величество? – спросил Холт.

– Нет, – воскликнула Биттерблу. – Не задумывалась! Я и так знаю, что будет. Разобьюсь насмерть. И ты тоже. Ты Одарен силой, Холт, ничем другим!

– Я не собирался прыгать, ваше величество, – продолжал он с беззаботностью, которая начинала ее злить. – Только хотел посмотреть, что будет.

– Холт, – сквозь зубы процедила Биттерблу. – Я тебе запрещаю, категорически запрещаю залезать на подоконники и смотреть вниз, гадая, что будет. Ты меня понял?

– Ох, да честное слово! – вздохнул Тиэль, подошел к Холту и, схватив его за ворот, потащил к выходу.

Выглядело это почти забавно, ведь тот был крупнее, почти на двадцать лет моложе и во сто крат сильнее. Но Холт не стал сопротивляться, только снова пожал плечами.

– Возьми себя в руки. Прекрати пугать королеву, – приказал Тиэль, распахнул дверь и вытолкал Холта вон.

– Как вы, ваше величество? – спросил он после, со стуком захлопнув дверь и повернувшись к ней.

– Я никого не понимаю, – уныло сказала Биттерблу, – и ничего. Тиэль, как быть королевой в королевстве полоумных?

– Сцена была поистине странная, ваше величество, – согласился тот.

Трясущимися руками он взял с конторки стопку хартий, уронил их на пол, снова поднял и с мрачным видом подал ей.

– Тиэль? – Биттерблу заметила, что из рукава у него выглядывает повязка. – Ты поранился?

– Пустяки, ваше величество, – сказал он. – Просто порез.

– Его обработали как следует?

– Не было нужды беспокоить целителя, ваше величество. Я разобрался сам.

– Я бы хотела, чтобы тебя осмотрела Мадлен. Вдруг там нужно наложить швы?

– Ничего там не нужно.

– Это целителям решать, Тиэль.

Тиэль выпрямился и расправил плечи.

– Целитель уже зашил, ваше величество, – серьезно сказал он.

– Вот как! Зачем же ты сказал, что сам разобрался?

– Разобрался, обратившись к целителю.

– Я тебе не верю. Ну-ка, покажи шов.

– Ваше величество…

– Руд, – рявкнула Биттерблу седовласому советнику, который как раз взобрался по лестнице и вошел, пыхтя от натуги. – Помогите Тиэлю размотать повязку, чтобы я посмотрела его порез.

Руд, не на шутку озадаченный, сделал, как ему сказали. Спустя пару мгновений все трое пристально уставились на длинный диагональный разрез, бегущий по внутренней стороне запястья и основанию ладони Тиэля. Рана была аккуратно зашита.

– Как ты поранился? – потрясенно спросил Руд.

– Разбитое зеркало, – сухо ответил Тиэль.

– Такой порез, если ему не уделить должного внимания, может оказаться серьезным, – проговорил Руд.

– Этому конкретному порезу внимания уделено даже слишком много, – сказал Тиэль. – А теперь, если вы оба не возражаете, примемся за работу.

– Тиэль, – быстро произнесла Биттерблу, желая удержать его рядом, но не зная как.

А что, если спросить про название реки? Это поможет или наоборот?

– Название реки… – рискнула она.

– Да, ваше величество?

Мгновение она молча изучала его, разыскивая лазейку в крепости его лица, за стальными капканами глаз, но не нашла ничего, кроме странной скрытой печали. Руд положил ладонь Тиэлю на плечо и сочувствующе цокнул языком. Стряхнув его руку, Тиэль вернулся к конторке. Тут она заметила, что он хромает.

– Тиэль? – снова позвала Биттерблу.

Нужно спросить что-нибудь другое.

– Да, ваше величество? – прошептал Тиэль, не оборачиваясь.

– Ты, случайно, не знаешь, что кладут в тесто для хлеба?

Помедлив мгновение, Тиэль повернулся к ней.

– Дрожжи, я полагаю, ваше величество, – сказал он, – для разрыхления. Муку – это, пожалуй, основной ингредиент. Воду или молоко, – продолжил он с растущей уверенностью. – Соль, наверное? Прикажете найти рецепт, ваше величество?

– Да, пожалуйста.

Тиэль пошел разыскивать рецепт хлеба – нелепое поручение для первого советника королевы. Когда он выходил за дверь, припадая на одну ногу, Биттерблу увидела, что волосы у него на затылке редеют. Она никогда раньше этого не замечала, и почему-то открытие отозвалось мучительной болью. Она помнила Тиэля темноволосым. Помнила деловым и уверенным в себе; а еще помнила сломленным и запутавшимся, помнила, как он плакал, истекая кровью на полу в покоях ее матери. Она помнила его всяким, но никогда не задумывалась о том, что он может стать стариком.

После она направилась в библиотеку, но по дороге зашла в свои покои, чтобы посверлить взглядом список загадок. Выдернув его из странной книжки с картинками и перечитав, Биттерблу подумала, что он, пожалуй, тоже был своего рода шифром – в том смысле, что каждая его часть означала что-то, о чем в ней прямо не говорилось. Едва удерживая слезы, по горло сытая тревогами и людьми, которые вытворяли непонятно что и врали, она приписала внизу большими буквами: «ЗАРАЗА», выразив таким образом все свое недовольство сложившимся положением вещей. «Будь это шифр, слово „зараза“ могло бы оказаться ключом. Разве не восхитительно, когда все так просто?»

«По, – подумала она, решительно топая в библиотеку и сжимая список в руке. – Ты где? Мне нужно тебя кое о чем спросить».

Стол Помера в библиотеке пустовал; лишь кот лежал на нем, свернувшись в плотный клубок с торчащими острыми позвонками. Биттерблу обошла его по широкой дуге. Блуждая из зала в зал, она наконец отыскала Помера – тот стоял между рядами стеллажей и, используя в качестве стола ближайшую пустую полку, что-то яростно строчил. Страницу за страницей. Дойдя до конца страницы, он поднимал ее, встряхивал, чтобы подсушить чернила, и стремительно откладывал в сторону, а рука с пером уже металась над очередными строчками. Она едва верила своим глазам – так быстро он писал. Закончив страницу, он тут же начинал новую, а после – следующую, но потом вдруг выронил перо и выпрямился, закрыв глаза и потирая кисть.

Биттерблу кашлянула. Помер, подскочив на месте, сверкнул на нее круглыми разноцветными глазами.

– Ах, ваше величество, – проговорил он тем же тоном, каким, разглядывая дырку в яблоке, мог бы сказать: «Ах, червяк».

– Помер, – сказала Биттерблу, помахав своим листком, – у меня тут список вопросов. Мне нужно выяснить, знаете ли вы, как мой библиотекарь, ответы на них. Или способ их найти.

У Помера сделался такой возмущенный вид, будто она просила от него невесть что, а не исполнения его прямых обязанностей. Он помолчал, продолжая разминать пальцы, которые, как она надеялась, свело самой настоящей судорогой. Наконец, все так же без единого слова, протянул руку и выхватил у нее листок.

– Эй! – от неожиданности воскликнула она. – Отдайте!

Он повернул листок одной стороной и другой, а потом возвратил, не глядя на Биттерблу – вообще ни на что не глядя, задумчиво нахмурив брови. Биттерблу, с беспокойством вспомнив, что Померу, чтобы навсегда запомнить текст, хватает одного прочтения и никогда не требуется его освежать, перечитала написанное, пытаясь оценить ущерб.

– Многие из этих вопросов, ваше величество, – произнес Помер, все так же уставясь в пустоту, – несколько расплывчаты, вам не кажется? Например: «Почему все ведут себя как полоумные?» И вопрос о том, почему везде так много недостающих звеньев…

– Я не за тем к вам пришла, – с усталым раздражением отрезала Биттерблу. – Я хочу знать, известно ли вам, что делал Лек и лжет ли мне кто-нибудь.

– Что касается центрального вопроса – о том, зачем красть горгулий, ваше величество, – продолжал Помер, – преступления – это естественный способ человеческого самовыражения. Во всех нас есть и свет и тьма…

– Помер, – перебила Биттерблу. – Хватит тратить мое время.

– «ЗАРАЗА» – это тоже вопрос, ваше величество?

Биттерблу ощутила, что еще чуть-чуть – и она сделает то, чего никогда себе не простит: рассмеется. Она прикусила губу и сменила тон:

– Почему вы дали мне карту?

– Карту, ваше величество?

– Маленькую карту на мягкой коже. Почему, если ваша работа так важна и ее никак нельзя прерывать, вы специально зашли ко мне в кабинет, чтобы доставить эту карту?

– Потому что меня попросил принц По, ваше величество, – ответил Помер.

– Ясно, – сказала Биттерблу. – Ну и?

– Что «и», ваше величество?

Биттерблу неотрывно смотрела на него, терпеливо ожидая.

Наконец он сдался:

– Я понятия не имею, лжет ли вам кто-то, ваше величество. У меня нет причин так думать, кроме одной: люди лгут. А если вы спрашиваете меня, чем король Лек занимался втайне ото всех, ваше величество, то вам лучше знать. Вы проводили с ним больше времени, чем я.

– Я не знаю его секретов.

– Я тоже, ваше величество, и, как я уже говорил, мне неизвестно, чтобы он вел какие-то записи. Или чтобы их вел кто-то другой.

Она не хотела доставить Померу удовольствие, показав, что разочарована, и попыталась отвернуться прежде, чем он прочтет все по ее лицу.

– Я могу ответить на первый вопрос, ваше величество, – произнес он ей в спину.

Биттерблу остановилась как вкопанная. Первым вопросом было: «Кто такие „верные помощники“?»

– Вопрос крайне недвусмысленно повторяет слова, написанные на обороте вашего списка, не так ли, ваше величество?

Слова Тедди.

– Да, – ответила Биттерблу, снова поворачиваясь к нему.

– «Ничего, пожалуй, маленькая королева обойдется сегодня без тебя, ведь ее верные помощники умеют то же, что и ты», – процитировал Помер. – «Однажды научившись резать и сшивать, можно ли забыть, что бы ни было между? Даже если между окажется Лек? Я тревожусь о ней. Я мечтаю, чтобы королева искала правду – но только если это не сделает ее чьей-нибудь мишенью». Эти слова были сказаны кому-то из ваших целителей, ваше величество?

– Да, – прошептала Биттерблу.

– Значит, я полагаю, вы не знали, что сорок с лишним лет назад, до прихода к власти Лека, ваши советники Тиэль, Дарби, Раннемуд и Руд были талантливыми юными целителями, ваше величество?

– Целителями? Учеными целителями?

– Потом Лек убил старых короля и королеву, – продолжил Помер, – присвоил корону и сделал целителей своими советниками – встав между ними и их ремеслом, если можно так выразиться, ваше величество. Эти слова, судя по всему, означают: кто был целителем сорок лет назад, навсегда им останется, и потому в компании «верных помощников», советников, ваше величество, вы будете в безопасности, даже если официальных целителей не окажется на месте.

– Откуда вам известно прошлое моих советников?

– Это не секрет, ваше величество, для любого, кто не жалуется на память. Моей памяти помогают хранящиеся в библиотеке брошюры о врачевании, написанные Тиэлем, Дарби, Раннемудом и Рудом много лет назад, когда они изучали лекарское искусство. Насколько я мог понять, всех четверых считали юными дарованиями с большим будущим.

Перед мысленным взором Биттерблу пронеслось то, как Руд и Тиэль лишь несколько минут назад смотрели на рану. Как она спорила с Тиэлем, который сперва заявил, что разобрался с ней сам, а потом – что ее зашивал целитель.

Выходит, и то и другое было правдой? Он что же, зашил рану сам? И скрыл от королевы свое умение, скрывал его столько, сколько она себя помнила?

– Мои советники были целителями, – повторила она внезапно обессилевшим голосом. – Зачем Лек назначил себе в политические советники целителей?

– Не имею ни малейшего представления, – нетерпеливо ответил Помер. – Мне известен только сам факт. Желаете прочесть их брошюры, ваше величество?

– Да, давайте, – сказала она без энтузиазма.

Из-за стеллажей вдруг появился По, неся на руках кота, которого он ни много ни мало звонко чмокал в клочковатую шубку.

– Помер, – сказал он, – Касатик сегодня восхитительно пахнет. Вы его искупали?

– Касатик? – повторила Биттерблу, неверяще глядя на Помера. – Его зовут Касатик? Ироничнее некуда.

Помер презрительно фыркнул, потом с нежностью взял Касатика из рук По, собрал бумаги и демонстративно удалился.

– Никогда не оскорбляй чужую кошку, – мягко посоветовал По.

Биттерблу, не обращая внимания, помассировала голову под косами.

– По, – сказала она, – спасибо, что пришел. Могу я тебе кое-что поручить?

– Возможно. Что ты задумала?

– У меня два вопроса, – объяснила Биттерблу, – для двоих людей.

– Хорошо, – сказал По. – Холт?

Биттерблу тихо вздохнула:

– Я хочу знать, что с ним не так. Можешь спросить его, зачем он залез на подоконник у меня в башне, и посмотреть, что он думает о своем ответе?

– Пожалуй, да, – сказал По. – Как именно было дело?

Биттерблу открыла По воспоминание.

– Хм, – сказал он. – И в самом деле, очень странно. – Потом взглянул на нее; в его глазах вспыхнули ласковые огоньки. – Ты еще не знаешь, какой вопрос выбрать для Тиэля.

– Не знаю, – призналась она. – С ним все непонятно. Он такой непредсказуемый. Его все подряд выбивает из колеи, а сегодня он явился с кошмарным порезом на руке и увиливал от любых расспросов.

– Я могу сказать наверняка, что он тобою очень дорожит, Светлячок. Но если ты чувствуешь, что у тебя и вправду есть причина сомневаться в его надежности, я задам ему целую книгу вопросов, хочешь ты того или нет.

– Не то чтобы я ему не доверяю, – нахмурилась Биттерблу. – Просто он меня тревожит, но я не знаю почему.

По вынул из кармана небольшой мешочек и, развязав, протянул ей. Она достала оттуда мятную шоколадную конфету.

– Я выяснил, что у Данжола были родичи и связи в Истилле, Светлячок, – сказал По, покачиваясь на пятках и тоже угощаясь конфетой. – Что ты об этом думаешь?

– Думаю, что он умер, – бесцветным тоном отозвалась Биттерблу. – И что это не важно.

– Очень важно, – возразил По. – Если он замышлял продать тебя кому-то из Истилла, значит у тебя в Истилле есть враги, а это важно.

– Да, – сказала Биттерблу, снова вздохнув. – Я знаю.

– Ты знаешь, но тебе все равно.

– Мне не все равно, По. Просто мне сейчас и так есть о чем поволноваться. Если тебе не трудно…

– Да?

– Спроси Тиэля, почему он хромает.

Глава пятнадцатая

На следующий день Биттерблу нашла, чем доказать Сафу свою полезность.

Она сидела в библиотеке – снова, – гадая, сколько раз еще ей удастся ускользнуть из кабинета в этот альков, прежде чем у советников иссякнет всякое терпение. На столе лежали двести сорок четыре рукописные книги, сваленные высоченными грудами; каждая рукопись была обернута в мягкую кожу и перевязана гибкой тесьмою. Под каждый узелок Помер заткнул карточку, на которой нацарапал название книги, автора, дату первого издания, дату уничтожения и дату восстановления. Биттерблу перекладывала рукописи, распихивая, отодвигая и раскладывая по стопкам, читая все названия. Книги о монсийских обычаях и традициях, монсийских праздниках, новой истории Монси до периода правления Лека. Книги философов, которые рассуждали о достоинствах монархии и республики. Книги о целительстве. Странная небольшая биографическая книжка о нескольких Одаренных, которые прославились тем, что скрывали от мира свой истинный Дар, пока правда не вышла наружу.

Было трудно определиться, с чего начать. «Знать бы еще, что я ищу», – подумала она и в тот же самый миг кое-что обнаружила. Это кое-что было не особенно грандиозным и загадочным – просто мелочь, но важная мелочь, и Биттерблу уставилась на нее разинув рот, едва веря, что вообще ее нашла. «Традиции поцелуя в Монси».

Такое заглавие фигурировало в списке Сафа – в списке вещей, которые он пытался вернуть подданным Данжола. И вот перед ней – сама книга, восставшая из небытия.

«Можно, пожалуй, и взглянуть», – подумала она, разматывая кожаные тесемки. Расчистив место в пятне солнечного света, она устроилась поудобней и начала читать.

– Ваше величество.

Биттерблу подскочила. Ее полностью затянуло описание четырех монсийских празднеств, посвященных тьме и свету: равноденствия весной и осенью и солнцестояния зимой и летом. Она привыкла, что праздник устраивали в дни зимнего солнцестояния, отмечая возвращение света, но, судя по всему, до эпохи Лека в Монси праздновали все четыре события. Люди одевались в яркие одежды, разрисовывали лица красками и, по обычаю, целовались друг с другом. Воображение Биттерблу задержалось на поцелуях, и было вдвойне неприятно, подняв голову, уткнуться взглядом в кислое лицо Помера.

– Да? – сказала она.

– Сожалею, но я не могу выдать вам брошюры о врачевании, написанные советниками, ваше величество.

– Почему?

– Они пропали, ваше величество, – ответил он, чеканя каждый слог.

– Пропали?! В каком смысле?

– В таком, что их нет на полках, на которых они должны стоять, ваше величество, – сказал он, – и теперь мне придется отвлечься от более важной работы и заняться их розысками.

Биттерблу задумчиво хмыкнула. На нее вдруг нахлынуло недоверие. Быть может, этих брошюр вообще не существовало. Вдруг Помер, прочитав ее список, выдумал всю историю ради собственного развлечения? Оставалось только надеяться, что это не так, ведь он убедил ее, что восстанавливает – в точности – правду, которую уничтожил Лек.

Когда Помер прервал ее в следующий раз, Биттерблу дремала, лежа щекой на все тех же «Традициях поцелуя».

– Ваше величество?

Она охнула и резко выпрямилась, потянув мускул в шее, который тут же отозвался болью. «Ай! Где…»

Ей снился сон. Когда она проснулась, сон начал растворяться, как часто бывает, и она едва ухватила его за хвост: ее мать вышивает и читает. И то и другое одновременно? Нет, Ашен вышивала, молниеносно перебирая пальцами, а Биттерблу читала вслух книгу, которую выбрала ей мать, – трудную, но ужасно интересную в тех местах, которые Биттерблу удавалось понять. Так они сидели до тех пор, пока их не нашел Лек. Он спросил о книге, выслушал объяснения Биттерблу, рассмеялся, поцеловал Биттерблу в щеку и шею, а потом забрал книгу и швырнул в огонь.

Да. Теперь она вспомнила, как погибла «Книга шифров».

Биттерблу потерла горло, как будто оно испачкалось. Потом помассировала ноющий узел мышц на шее, слегка опьяневшая от внезапного пробуждения и чувства уплывающей из-под ног земли.

– Что опять, Помер?

– Простите, что прерываю ваш сон, ваше величество, – сказал он, презрительно глядя на нее сверху вниз.

– Ой, да ладно вам язвить.

Помер шумно откашлялся:

– Ваше величество, вы все еще желаете перечитывать свои детские книги? Если да, я принес вам сборник небылиц о чудесных исцелениях.

– Отцовский?

– Да, ваше величество.

Биттерблу села прямо и принялась копаться в рукописях на столе, ища две книги о врачевании, которые Помер переписал. В этих книгах были изложены вовсе не небылицы, а факты.

– Выходит, он уничтожал одни книги о целительстве, а мне давал читать другие?

– Если книга существует в моей памяти, ваше величество, – заявил Помер обиженно, – то она не уничтожена.

– Разумеется, – вздохнула она. – Отлично. Я найду на них время. Который сейчас час? Мне лучше вернуться в кабинет, пока меня не начали искать.

Но, выйдя в главный двор, Биттерблу увидела Гиддона. Он сидел на бортике фонтана, уперев руки в колени, и непринужденно беседовал с пожилой женщиной, которая остригала ножницами куст в форме вставшей на дыбы лошади. Диан, главная садовница. Неподалеку от них с высокой ветви дерева свисала Лиса, подрезая цветущий плющ, отчего на землю струился ливень темных увядающих лепестков.

– Лиса, – окликнула ее Биттерблу, подошла ближе, сжимая в руках охапку книг и бумаг, и задрала голову. – Смотрю, ты по всему замку работаешь, да?

– Везде, где во мне есть нужда, ваше величество, – ответила сероглазая Одаренная, хлопнув ресницами. Волосы ее ярко горели на фоне листвы. Она улыбнулась.

Зеленый конь, над которым трудилась Диан, поднимался из двух посаженных вплотную кустов. Цветущий плющ овивал его вздымающуюся грудь и сползал по ногам.

– Нет, не вставайте, – сказала Биттерблу Гиддону и Диан, приблизившись, но Гиддон уже поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей с ношей. – Ладно… вот, – сдалась она, передавая ему две лекарские книги и то, что нужно было перечитать, а потом села, чтобы удобнее было заворачивать страницы «Традиций поцелуя» в кожаную обложку. – Эти кусты созданы по вашему проекту, Диан? – спросила она, взглянув на лошадь, которая в самом деле выглядела на редкость впечатляюще.

– Они были созданы по эскизам садовника короля Лека, ваше величество, – коротко ответила Диан, – и самого короля Лека. Я лишь за ними ухаживаю.

– Значит, вы не работали при короле Леке?

– Садовником короля Лека был мой отец, ваше величество. Он мертв, – сказала Диан, а потом с натужным вздохом поднялась и промаршировала через двор к кусту в форме человека с волосами из голубых цветов.

– Что ж, – удрученно промолвила Биттерблу, – я всегда рада узнать, кого еще убил мой отец.

– Она была с вами груба, – извиняющимся тоном сказал Гиддон и сел на бортик подле нее.

– Надеюсь, я не помешала разговору.

– Нет, ваше величество, – заверил Гиддон. – Я всего лишь рассказывал о своем доме.

– Вы ведь живете на миддландских равнинах, да, Гиддон?

– Да, ваше величество, к западу от Рандиона.

– У вас на родине очень красиво?

– Мне кажется, что да, ваше величество. Это мой любимый клочок земли во всех семи королевствах, – признался он, откидываясь назад и улыбаясь.

Его лицо совершенно преобразилось, и ей вдруг вспомнились те самые приятные традиции монсийских праздников света. Она мимолетно задумалась: делит ли Гиддон постель с кем-нибудь при дворе? И, ощутив, что заливается румянцем, поспешно спросила:

– Как идет организация?

– Полным ходом, – ответил Гиддон, понизив голос и многозначительно указав бровями в сторону Лисы, которая по-прежнему занималась плющом. Шум фонтана приглушал его слова. – Мы собираемся послать кого-нибудь по туннелю Пайпера связаться с истиллскими повстанцами, которые просили у нас помощи. Возможно, есть еще и второй туннель, который кончается возле военной базы Тигпена на востоке истиллских гор. Кто-нибудь из нас должен будет проверить, вправду ли он существует. Его немного исследовали с той и с другой стороны, но, похоже, никто еще не проходил от одного конца до другого.

– Катса? – спросила Биттерблу. – Или По?

– Катса будет искать второй туннель, – ответил Гиддон. – А на переговоры по первому туннелю поедем либо я, либо По. Или, скорее всего, оба.

– А не слишком будет подозрительно, если По вдруг объявится в Истилле, начнет общаться с простолюдинами и задавать наводящие вопросы? Он ведь самый настоящий лионидский павлин.

– По невозможно не узнать. Но у него отлично получается передвигаться незамеченным. И он на удивление виртуозно развязывает людям языки, – добавил Гиддон многозначительным тоном, и Биттерблу на мгновение опустила взгляд и уставилась на собственные руки, испугавшись того, что могут выдать ее глаза.

Она послала По вспышку недовольства. «Ты понимаешь, что он рискует жизнью плечом к плечу с тобой? Разве он не имеет права знать, на что способен его соратник? Думаешь, правда никогда до него не дойдет? Или, если дойдет, он махнет на нее рукой?» Потом она уронила голову на руки и вцепилась пальцами в волосы.

– Ваше величество, все хорошо?

Все было совсем не хорошо; ее затопило отчаяние, которое не имело ничего общего с ложью По. Только с ее собственной.

– Гиддон, я собираюсь провести на вас эксперимент, какого еще никогда ни на ком не проводила.

– Хорошо, – сказал он добродушно. – Может, мне стоит шлем надеть?

– Может, и стоит, – усмехнулась Биттерблу, – но только если вы когда-нибудь услышите эти слова от Катсы. А я просто хотела выбрать человека, которому никогда не стану лгать. Отныне этот человек – вы. И никаких уклончивых ответов тоже. Я либо говорю вам правду, либо вовсе молчу.

– Вот как. – Гиддон почесал в затылке. – Мне надо срочно придумать, что бы такого повыспрашивать.

– Не играйте с огнем. Я бы не предложила ничего подобного, будь у вас привычка что-то выспрашивать. А еще хорошо, что вы мне не советник, не родич и не слуга; вы даже не монсиец, так что никакой воображаемый моральный долг не заставит вас совать нос в мои дела. И едва ли вы побежите докладывать каждое мое слово По.

– Я даже не подумаю о том, чтобы докладывать ему каждое ваше слово, – добавил Гиддон столь непринужденно, что у нее на загривке волосы встали дыбом.

«По, – подумала она, вздрогнув, – ради неба. Скажи ему то, что он и так уже знает».

– Как бы там ни было, ваше величество, – тихо продолжал он, – я понимаю, что ничем не заслужил доверия, которое вы мне даруете. И обещаю верно хранить любую тайну, которой вы пожелаете со мною поделиться.

– Спасибо, Гиддон, – сказала Биттерблу, засмущавшись, а потом посидела молча, перебирая пальцами тесемки «Традиций поцелуя в Монси».

Она знала, что пора идти, что где-то кипятится Раннемуд, а Тиэль наверняка выбился из сил, разбираясь с бумагами, от которых она сбежала.

– Гиддон.

– Да, ваше величество?

«Доверие – глупая штука, – подумала она. – Почему на самом деле я решила ему довериться? Конечно, в его пользу говорит то, что он помогает Совету, и то, каких выбирает друзей. Но разве меньшую роль сыграл его глубокий голос? Мне нравится слушать его. Я доверилась тому, как бархатно звучит в его устах: „Да, ваше величество“».

Вслух же Биттерблу то ли фыркнула, то ли вздохнула – сама не поняла, – но прежде, чем успела задать вопрос, из главного вестибюля появился Раннемуд, заметил ее и подошел.

– Ваше величество, – сказал он резким тоном, встав слишком уж близко – Биттерблу пришлось запрокинуть шею, чтобы посмотреть на него. – Вы проводите непомерно большую часть каждого рабочего дня вне своего кабинета.

Вид у него был донельзя самоуверенный. Подняв ладонь, пальцы которой были усыпаны драгоценными камнями, Раннемуд пригладил темные пряди. Волосы его не подавали никаких признаков поредения.

– Вот как? – настороженно сказала Биттерблу.

– Боюсь, я не столь снисходителен, как Тиэль, – продолжал Раннемуд, сверкнув улыбкой. – И Дарби, и Руд сегодня нездоровы, а я возвращаюсь из города и вижу, что вы болтаете с друзьями и забавляетесь пыльными старыми рукописями на солнышке. Мы с Тиэлем просто-напросто завалены работой, которой вы пренебрегаете, ваше величество. Вы меня услышали?

Передав «Традиции поцелуя в Монси» Гиддону, Биттерблу резко встала, так что Раннемуд вынужден был отскочить назад, чтобы они не столкнулись. Она все прекрасно услышала – не только слова, но и высокомерный тон, каким они были сказаны, и именно тон оскорбил ее. К тому же ее встревожило, как его взгляд задержался на книгах, которые держал Гиддон, – так, будто он вовсе не считал их безобидными пыльными рукописями. Скорее, казалось, что он пытается оценить каждую из них, и увиденное ему совсем не нравится.

Ей хотелось сказать ему, что работу, которой она пренебрегала, могла бы выполнять дрессированная собака. Хотелось сказать, что она точно знает – хотя не может это ни доказать, ни объяснить: часы, проведенные не за столом в кабинете, не менее важны для блага королевства, чем те, когда она возится в башне с хартиями, приказами и законами. Но чутье подсказывало ей укрыть от него эти мысли. Нужно было защитить книги, которые Гиддон прижимал к груди.

– Раннемуд, – сказала она в итоге, – я слышала, вы отлично умеете манипулировать людьми. Так прилагайте побольше усилий, чтобы мне нравиться, ладно? Я – королева. Вам же лучше, если вы будете мне нравиться.

Биттерблу удовлетворенно наблюдала за изумлением Раннемуда: брови взлетели вверх, рот округлился. Было приятно видеть его смешным, видеть, как он изо всех сил пытается снова натянуть на лицо маску благородного презрения. Наконец он молча развернулся и зашагал в замок.

Она снова присела рядом с Гиддоном. Тот с трудом пытался сдержать улыбку.

– До того как нас прервали, я собиралась спросить вас кое о чем неприятном.

– Ваше величество, – сказал он, по-прежнему пытаясь согнать с лица улыбку, – я полностью в вашем распоряжении.

– Есть у вас соображения, почему Лек мог выбрать себе в советники четырех целителей?

Гиддон на мгновение задумался:

– Что ж… Есть.

– Давайте, – печально сказала она. – Я все равно думаю о том же.

– Что ж… – снова протянул Гиддон. – Всем известно, как Лек обходился с животными. Резал их, дожидался, пока они выздоровеют, потом резал снова. Возможно, ему нравилось проделывать то же самое и с людьми? И тогда – как бы отвратительно это ни звучало – было бы логично все время держать при себе целителей.

– Понимаете, они мне лгали, – прошептала Биттерблу. – Говорили, что не знают, чем он занимался втайне ото всех, но если они лечили его жертв, значит неизбежно видели все, что он творил.

Гиддон помедлил.

– Бывают вещи, о которых слишком больно говорить, ваше величество, – сказал он тихо.

– Я знаю, Гиддон, знаю. Спрашивать было бы непростительно жестоко. Но как же мне помочь хоть кому-нибудь сейчас, если я не понимаю, что происходило тогда? Мне нужна правда, разве вы не видите?

Глава шестнадцатая

Это был Саф. Саф налетел на нее той ночью в переулке, задыхаясь, схватил, втащил через разбитую дверь в непонятную вонючую комнату и грохнул о стену. Проделывая все это, он отчаянно шептал: «Искра, это я, это я, умоляю, не дерись, это я», но она все же выхватила ножи и пнула его между ног прежде, чем до конца поняла, что происходит.

Выдавив что-то похожее на «А-а-ахглм», он сложился вдвое, но не перестал прижимать Биттерблу к стене.

– Великие небеса, что ты творишь? – прошипела она, пытаясь вывернуться из его хватки.

– Если они нас найдут, то убьют, так что умолкни.

Биттерблу трясло. Не только от шока и неожиданности, но и от страха перед тем, что она могла сотворить в первое мгновение, успей размахнуться ножом. Потом в переулке послышались шаги, и она обо всем позабыла.

Некто миновал сломанную дверь, пробежал дальше, замедлился. Шаги замолкли. Когда звук, крадучись, снова стал приближаться к их укрытию, Саф тихонько выругался ей в ухо.

– Я знаю одно место, – прошептал он, волоча ее в дальний угол темного помещения.

Совсем рядом раздался тихий глубокий вздох, отчего она едва не выпрыгнула из собственной кожи, и в это самое мгновение услышала:

– Лезь.

Совершенно сбитая с толку, Биттерблу вытянула руки и нащупала лестницу. Запах этого места внезапно обрел для нее смысл. Здесь было что-то вроде хлева, в темноте вздыхала корова, а Саф хотел, чтобы Биттерблу взобралась наверх. Но она не шелохнулась.

– Лезь, – повторил он и слегка подтолкнул. – Давай!

Биттерблу потянулась, схватила железную перекладину и полезла. «Не думай, – сказала она себе. – Не чувствуй. Просто лезь». Она не видела, куда лезет и сколько осталось перекладин; не понимала, как высоко уже забралась. Под ногами она представляла себе лишь пустоту.

Саф, карабкавшийся следом, нагнал ее и прошептал на ухо:

– Не любишь лестницы?

– В темноте. – Это было унизительно. – Только в…

– Это ничего, – перебил он. – Скорей!

Потом подхватил ее, повернул к себе и понес, как ребенка, лицом к лицу. Биттерблу вцепилась в него руками и ногами, будто на нем держались небеса, потому что иного выхода, похоже, не было. Саф прибавил темп. Лишь когда он опустил Биттерблу на твердую поверхность, ей удалось осознать собственное возмущение. Но в следующий миг уже было не до этого, ибо он потащил ее вперед по этой самой поверхности, в которой она вдруг узнала крышу, затолкал на еще более высокую крышу еще более высокого здания и поволок дальше. Они бегом взобрались на скользкий жестяной скат, перевалились через конек, съехали с другой стороны, потом перепрыгнули на другую крышу – и так снова и снова.

Саф затащил ее вверх по шестому или седьмому скату и скрючился, припав к примыкающей деревянной стене. Биттерблу осела рядом и, дрожа, откинулась на восхитительно твердые доски.

– Я тебя ненавижу, – выдавила она. – Ненавижу.

– Я знаю. Прости.

– Я тебя убью. Я…

На нее накатила тошнота. Она отвернулась, неловко встала на колени на скользкой жести, цепляясь пальцами за неровный металл и пытаясь сглотнуть кислую горечь. Прошла минута; ей удалось удержать еду в желудке.

– Как нам отсюда спуститься? – жалобно спросила она.

– Это наша лавка, – ответил он. – Залезем через окно в спальню Брен и Тильды. Больше никаких лестниц, обещаю. Хорошо?

Лавка. Глотнув воздуха, Биттерблу заметила, что жестяная крыша уже не так яростно старается сбросить ее с себя. Она осторожно повернулась, привалилась спиной к стене и села, поправляя рукопись «Традиций поцелуя» в сумке, висевшей у нее на груди. Потом метнула взгляд в Сапфира. Тот улегся на спину, согнув колени; его темный профиль был устремлен в небо. Она уловила едва заметное мерцание в его ухе.

– Прости, – тихо сказала она. – Высота плохо на меня действует.

Он повернулся к ней.

– Не бери в голову, Искра. Дай мне знать, если я могу как-нибудь помочь. Может, арифметикой? – предложил он, оживившись, приподнялся и вытащил из кармана золотой диск, который она тут же узнала. – Вот, – сказал Саф, бросая тяжелые часы ей на колени. – Скажи, который час.

– Я думала, ты собрался вернуть их семье часовщицы, – удивилась Биттерблу.

– А, – смутился он. – Собирался и верну, конечно. Просто уж очень они мне приглянулись.

– Приглянулись, – фыркнула Биттерблу и открыла часы.

Они показывали половину пятнадцатого. Посидев пару мгновений в пустой комнате наедине с числами, она объявила Сафу, что через двадцать четыре минуты наступит полночь.

– Кажется, город сегодня рановато разгулялся, – сухо сказал на это Саф.

– Значит, они нас не заметили? Мы ведь не сидели бы тут, глазея на звезды, если бы за нами по-прежнему гнались?

– Перед тем как забраться на лестницу, я там кур пораскидал, – сообщил он. – Ты не слышала, как они загалдели?

– Меня отвлекла уверенность в том, что я вот-вот умру.

Улыбка.

– В общем, они заглушили нас, да и к тому времени, как мы вылезли на крышу, собаки тоже проснулись, на что я и рассчитывал. Мимо собак наверняка никто не прошел.

– Ты знаешь этот хлев?

– Это хлев одного друга. Я как раз туда бежал, когда ты появилась.

– Я чуть не всадила в тебя нож.

– Да, припоминаю. Надо было оставить тебя там, в переулке. Ты бы в одиночку их разогнала.

– Кто за тобой гнался, Саф? На этот раз не просто драчливая компания, так ведь? Это были те самые люди, которые пытались убить Тедди.

– Давай лучше поговорим о том, что у тебя в сумке, – сказал Саф, закидывая ногу на ногу, и зевнул, отвернувшись к звездам. – Ты принесла мне подарок?

– Вообще-то, да. Это доказательство того, что я могу помочь тебе, если ты поможешь мне.

– Вот как? Тогда давай сюда.

– Ты спятил, если думаешь, что я сдвинусь с места.

Он так быстро, так легко вскочил на ноги на бугристом жестяном листе, что у Биттерблу голова закружилась. Пришлось закрыть глаза. Когда она открыла их снова, он уже бухнулся рядом, тоже прислонившись спиною к стене.

– Может, твой Дар – бесстрашие?

– Я очень многого боюсь, – сказал он. – Но все равно делаю. Показывай, что там у тебя.

Она вытащила из сумки «Традиции поцелуя в Монси» и вложила ему в руки. Он моргнул:

– Бумажки, завернутые в кожу?

– Бумажки, которые нужно перепечатать, – сказала она. – Это рукопись книги «Традиции поцелуя в Монси».

Удивленно хмыкнув, он поднес сверток к носу, пытаясь разобрать в темноте надпись на карточке.

– Ее записал от руки библиотекарь королевы, – продолжала Биттерблу, – который Одарен умением быстро читать и помнить каждую книгу, фразу и слово – каждую букву, какую он когда-либо прочел. Ты знал о его Даре?

– Мы слышали про Помера, – сказал Саф, развязывая кожаные тесемки. Он развернул кожу и, прищурясь, пробежался по страницам. – Ты говоришь правду? Это та самая книга? И Помер переписывает те, что пропали из-за короля Лека?

Она подумала, что булочница Искра, пожалуй, не была бы особенно хорошо осведомлена о занятиях королевского библиотекаря.

– Я не знаю, что делает Помер. Мы с ним не знакомы. Книгу мне одолжил знакомый знакомого. Помер согласился отдать ее, лишь когда ему пообещали, что печатник, которому она понадобилась, сделает с нее копии. Это – единственное условие, Саф. Можешь взять на время, если вы напечатаете копии. Само собой, Помер проследит, чтобы вас вознаградили за труд и расходы, – добавила она, ругая себя за то, что внезапно все усложнила, но можно ли было этого избежать.

Напечатать книгу – наверняка дело недешевое, и нельзя же требовать от них тратиться на восстановление королевской библиотеки? Насколько будет странно, если булочница, которая даже не знакома с Помером, станет передавать им деньги королевы? И значит ли это, что ей придется заложить еще что-нибудь из украшений?

– Искра, – выдохнул Саф, – обвяжи меня бечевкой и вышли почтой в Рорион! Если это и вправду то, что ты говоришь… давай отнесем ее в лавку, хорошо? А то я тут скоро ослепну.

– Да, хорошо, – сказала она, – только…

Он оторвался от книги и посмотрел ей в лицо. Его глаза, черные в ночном мраке, были полны звезд.

– Знаешь, Искра, я никогда в жизни не жалел, что не умею читать мысли, пока не повстречался с тобой. Что такое?

– Я боюсь шелохнуться, – призналась она, стыдясь саму себя.

– Искра, – сказал Саф. Потом захлопнул рукопись «Традиций поцелуя» и взял ее маленькие холодные ладони в свои. – Искра, – повторил он, глядя ей в глаза, – я тебе помогу. Клянусь, ты не упадешь. Ты мне веришь?

Она и в самом деле ему верила. Его знакомому силуэту, голосу, всем тем его чертам, к которым так привыкла, крепкому пожатию рук – она верила ему абсолютно.

– Я готова задать третий вопрос.

– Ох, да ежиная ж гузка, – выдохнул он обреченно.

– Кто пытается убить вас с Тедди? – спросила она. – Саф, я на вашей стороне. Сегодня они гнались и за мной тоже. Скажи наконец. Кто это?

Саф молчал и просто сидел, играя ее пальцами. Биттерблу решила, что он, наверное, не ответит. Мгновения шли, и вскоре ей стало почти все равно, ибо его прикосновения начали казаться более важными, чем ее вопрос.

– В королевстве есть люди, которые ищут правду, – заговорил он наконец. – Их не много, но они есть. Это люди вроде Тедди, Тильды и Брен – те, чьи семьи были в сопротивлении. Люди, для которых знать истину – ценнее всего. Лека уже нет, но после него осталось так много нераскрытой правды. Вот в чем их цель, понимаешь, Искра? Они помогают людям разобраться, что произошло, а иногда – сложить воспоминания в единую картину. Вернуть украденное Леком и, когда получается, исправить то, что он сделал, любым путем – воровством или образованием.

– И ты тоже, – прервала его Биттерблу. – Ты говоришь «они», но ты ведь – один из них.

Саф пожал плечами:

– Я явился в Монси, чтобы поближе узнать сестру, и моя сестра оказалась одной из них. Мне нравятся мои здешние друзья и нравится воровать. Пока я здесь, я буду помогать. Но я лионидец, Искра. Это не мое дело.

– Принца По такая позиция возмутила бы.

– Искра, если бы принц По приказал мне свалиться с земного шара, я бы так и сделал. Я же сказал. Я – лионидец.

– Тебя невозможно понять!

– Да? – сказал Саф, с лукавой улыбкой потянув ее за руки. – А тебя, значит, можно?

Биттерблу смущенно умолкла, ожидая продолжения.

– В королевстве есть люди, которые нам мешают, Искра, – снова заговорил Саф тихим голосом. – Правда в том, что я не могу ответить на твой вопрос, потому что мы не знаем, кто это. Но они знают, чем мы занимаемся. Есть кто-то, кто нас ненавидит и пойдет на все, чтобы остановить нас и таких, как мы. Помнишь свежую могилу, перед которой мы с тобой встретились в ту ночь на кладбище? Это был наш соратник – заколотый средь бела дня наемным убийцей, который уже не в состоянии рассказать, кто его нанял. Наших людей убивают. Или иногда подставляют, обвиняя в преступлениях, которых они не совершали. Они исчезают в темницах, и мы о них больше не слышим.

– Саф! – возмущенно ахнула Биттерблу. – Ты это серьезно? Ты уверен?

– Тедди пырнули ножом, а ты спрашиваешь, уверен ли я?

– Но зачем? Зачем кому-то тратить на это столько сил?

– Чтобы мы молчали, – ответил Саф. – Разве это так уж удивительно? Все хотят молчания. Все рады забыть, сколько зла причинил Лек, и притвориться, что Монси уже готовым королевством появилось на свет восемь лет назад. А кто не может выбросить из собственной головы неудобные мысли, тот идет в комнату историй, напивается и затевает драку.

– Люди не за тем ходят в комнаты историй, – горячо возразила Биттерблу.

– Искра, – вздохнул Саф и снова потянул ее за руки. – Ты, я и сказочники и вправду ходим не за этим. Ты ходишь слушать истории. Другие идут вытравливать истории выпивкой. Помнишь, ты спрашивала меня, почему списки украденных вещей попадают к нам, а не к королеве? Чаще всего потому, что никто даже не додумывается записать украденное, пока кто-нибудь вроде Тедди не придет и не подскажет. Люди не думают. Они хотят молчания. Королева хочет молчания. И есть еще кто-то, кому молчание необходимо, Искра. Кто готов убивать за него.

– Почему вы не обратились в замок? – спросила Биттерблу, стараясь приглушить боль в голосе, не дать Сафу почувствовать, как она сильна. – Те, кто убивает людей, чтобы скрыть правду, нарушают закон. Почему вы не пришли с этим к королеве?

– Искра, – безжизненным тоном сказал Саф. – Как ты думаешь, почему?

Биттерблу помолчала мгновение, осознавая.

– Вы думаете, королева с ними заодно.

Часы на городской башне начали бить полночь.

– Я не готов это утверждать, – пожал плечами Саф. – Никто из нас не знает наверняка, Искра. Но мы обзавелись привычкой предупреждать людей: не стоит привлекать внимания к тому, что им известно о преступлениях Лека. Например, когда города обращаются к королеве за независимостью. Они четко излагают доводы против своих господ и как можно меньше упоминают Лека. Они не упоминают ни дочерей, которых тайком похищали лорды, ни пропавших людей. Кем бы ни был наш злодей, у него очень длинные руки. На твоем месте, Искра, я бы почаще оглядывался в этом вашем замке.

Глава семнадцатая

Лек умер.

«Но если Лек мертв, почему все это не закончилось?»

Той ночью, скользя по коридорам к лестнице и прилежно оглядываясь, Биттерблу пыталась уложить в голове поразивший ее рассказ о покушениях. Она могла понять стремление двигаться дальше, смотреть в будущее, оставить ужасы эпохи Лека за спиной. Но как в этом стремлении можно было превратиться в самого Лека? Пойти на убийство? Ведь это безумие.

Стражники впустили ее в покои. Услышав голоса внутри, она в панике замерла. Но сразу же среагировал мозг: голоса, доносившиеся из спальни, принадлежали Хильде и Катсе.

– Да ежиная ж гузка… – буркнула она себе под нос.

Из гостиной послышался мужской кашель, и на мгновение у нее сердце перестало биться. Потом она поняла, что это По.

– Ты им сказал, – прошептала Биттерблу, войдя к нему.

Он сидел в кресле и складывал на колене листок бумаги:

– Нет.

– Тогда что они делают в моей спальне?

– Если не ошибаюсь, спорят, – ответил По. – Я жду, когда они закончат, чтобы продолжить спор, который мы вели с Катсой.

Было что-то странное в лице По и в том, как он упорно не поворачивался к ней.

– Посмотри на меня, – сказала она.

– Не могу, – тут же парировал он. – Я слепой.

– По, – вздохнула Биттерблу. – Если бы ты только мог представить, какая у меня была ночь…

По повернулся к ней лицом. Под серебряным глазом красовался впечатляющий синяк, нос распух.

– По! – пискнула она. – Что случилось? Тебя Катса ударила?!

Согнув последнюю линию на листке, с которым возился, По поднял руку и швырнул получившуюся фигурку через комнату. Крылатый бумажный силуэт, вытянутый и стройный, прорезал воздух, зрелищно накренился влево и врезался в книжный шкаф.

– Хм, – произнес По со сводящей с ума безмятежностью. – Изумительно.

– По, – сквозь стиснутые зубы процедила Биттерблу, – ты меня провоцируешь.

– У меня есть ответы на твои вопросы, – сказал он, вставая, чтобы подобрать своего летуна.

– Что? Ты уже успел их расспросить?

– Нет, ни того ни другого, но я собрал кое-какие данные. – Он разгладил смятую бумажку и снова запустил ее – на этот раз в стену. Бумажка стукнулась носом и упала. – Как я и предполагал, – проговорил он задумчиво.

Биттерблу рухнула на диван.

– По, – сказала она, – сжалься надо мною.

Он подошел и сел рядом:

– У Тиэля порез на ноге.

Биттерблу охнула:

– Бедный! Рана серьезная? Ты знаешь, что случилось?

– У него в покоях лежит большое разбитое зеркало, – сказал По, – но, кроме этого, я ничего не могу сказать наверняка. Ты знала, что он играет на арфе?

– Почему он не приказал унести осколки? – воскликнула Биттерблу. – Порез зашил?

– Да, и хорошо заживает.

– Твои силы выросли до жутковатых размеров, – сказала она, откинувшись на спинку и закрыв глаза. – Ты об этом не задумывался?

– Вечером у меня было полно времени, чтобы сосредоточиться, – сказал он любезным тоном, – пока я лежал в постели со льдом на лице. Поехали дальше; ты не поверишь, что сегодня вытворил Холт.

– О нет, – простонала Биттерблу. – Бросился под копыта несущимся лошадям, чтобы посмотреть, что будет?

– Ты когда-нибудь бывала в своей галерее искусств?

Галерее искусств? Биттерблу даже не могла толком припомнить, где она расположена.

– Той, что на верхнем этаже, с видом на главный двор с севера?

– Да. В нескольких этажах над библиотекой. Она заброшена, ты в курсе? Все покрыто слоем пыли – за исключением тех мест, откуда недавно что-то брали. Потому мне и удалось точно подсчитать, сколько экспонатов украли из зала скульптур. Пять, если тебе интересно.

Глаза Биттерблу резко распахнулись.

– Кто-то крадет мои скульптуры. – Это было утверждение, а не вопрос. – И возвращает автору? Кто автор?

– А, – обрадованно сказал По, – тебе, похоже, уже знаком основной принцип. Великолепно. Мне самому, чтобы понять, пришлось пойти кое с кем посоветоваться – с Гиддоном. Дело обстоит так: у Холта была сестра по имени Белламью. Скульпторша.

«Белламью». Перед глазами Биттерблу встал образ женщины, жившей в замке: высокая, широкоплечая, с добрыми глазами. Значит, она делала скульптуры?

– Белламью по заказу Лека ваяла разные превращения, – продолжал По. – Женщину, которая оборачивается деревом, мужчину-гору и тому подобное.

– Ясно, – кивнула Биттерблу, понимая теперь, что не только она сама знакома с некоторыми работами Белламью, но и Белламью когда-то была с ней знакома. – Это тебе Гиддон рассказал? Почему Гиддон всегда знает о моем замке больше меня?

По пожал плечами:

– Он знаком с Холтом. По-хорошему, тебе надо его спрашивать, что случилось с Холтом, а не меня. Хотя я не рассказал Гиддону, что видел.

– И? Что ты видел?

По улыбнулся:

– Ну держись! Я видел, как Холт входит в замок из города с мешком на плече. Он отнес его в галерею искусств, достал из мешка статую и поставил в зале скульптур – точно на то место, где среди пыли остался отпечаток пропажи. Помнишь девушку, которая замаскировала Данжолову лодку и прикинулась парусиной?

– Ох, зараза! Совсем о ней забыла. Надо найти ее и арестовать.

– Мне все больше и больше кажется, что не надо, – сказал По. – Она сопровождала Холта сегодня, а знаешь почему? Она дочь Белламью и племянница Холта. Ее зовут Хава.

– Погоди, что? Я запуталась. Кто-то украл мои скульптуры, чтобы отдать их Белламью, но Холт и дочь Белламью вернули их мне?

– Белламью мертва. Твои скульптуры украл Холт. Он принес их Хаве, дочери Белламью, но та сказала, что скульптуры должны остаться у королевы. Поэтому Холт вернул их, а Хава за ним присматривала.

– Что?! Почему?

– Холт сбивает меня с толку, – задумчиво пробормотал По. – Может статься, он лишился рассудка. А может, и нет. Так или иначе, в мыслях у него беспорядок.

– Ничего не понимаю! – пожаловалась Биттерблу. – Холт что, украл их, а потом передумал?

– Мне кажется, он пытался поступить правильно, но запутался в том, что правильно, а что нет. Ясно, что Лек использовал Белламью, а потом убил ее. Холт считает, что Хава – законная владелица скульптур.

– Это Гиддон тебе рассказал про Хаву? – спросила Биттерблу. – Может, стоит как-то решить ситуацию с Хавой, раз она разгуливает по замку? Она ведь пыталась меня похитить!

– Гиддон о Хаве не знает.

– Тогда как ты обо всем догадался? – воскликнула Биттерблу.

– Догадался… и все, – смутился По.

– В каком смысле «и все»? Ты хочешь, чтобы я поверила во всю эту историю, положившись на «и все»?

– Я совершенно уверен, что все это правда, Светлячок. В другой раз объясню почему.

Биттерблу вгляделась в его помятое лицо. По молча разглаживал бумажный планер на колене. Было очевидно, что он чем-то расстроен, но не желает признаваться.

– О чем спорят Хильда и Катса? – спросила она тихо.

– О детях, – ответил он, слегка улыбнувшись. – Как обычно.

– А о чем спорили вы с Катсой?

Улыбка поблекла.

– О Гиддоне.

– Почему? Это из-за того, что Катса его недолюбливает? Я была бы рада, если бы мне кто-нибудь объяснил, в чем дело.

– Биттерблу, не лезь к нему в душу.

– О, какая похвальная мудрость из уст того, кто мысли читает. Ты-то можешь лезть к нему в душу когда заблагорассудится.

По поднял на нее глаза:

– И для него это не секрет.

– Ты сказал Гиддону. – Теперь она все поняла; поняла по тому, как понуро он опустил голову. – Гиддон тебя ударил, – продолжила Биттерблу. – А Катса рассердилась, потому что ты ему сказал.

– Катса боится, – тихо произнес По. – Ей слишком хорошо известно, под каким я давлением. Ее пугает мысль о том, скольким людям мне хочется рассказать правду.

– И скольким же?

На этот раз, когда он поднял взгляд и посмотрел ей в лицо, Биттерблу испугалась тоже.

– По, – прошептала она. – Прошу тебя, начни с малого. Если всерьез решился, скажи Скаю. Скажи Хильде. Может, отцу. Потом подожди, послушай их советы и подумай. Обещаешь?

– Я и так все время думаю, – сказал он. – Не могу перестать думать. Я так устал, Светлячок.

У ее двоюродного брата были самые диковинные в мире проблемы. Он сгорбился на диване, измученный, угрюмый и побитый, и от его вида у Биттерблу защемило сердце.

– По. – Она потянулась к нему, пригладила волосы и поцеловала в макушку. – Чем тебе помочь?

– Побудь с Гиддоном, – выдохнул он.

Она постучала, и в ответ из-за двери послышался голос. Войдя в покои Гиддона, Биттерблу обнаружила, что он сидит на полу у стены и сосредоточенно созерцает свою левую руку.

– Вы левша, – сказала Биттерблу. – Наверное, я должна была это раньше заметить.

Он сжал и разжал кулак, а потом заговорил угрюмо, не поднимая глаз:

– Я иногда дерусь правой на тренировках – для практики.

– Вы поранились?

– Нет.

– Полезно быть левшой во время поединка?

Гиддон бросил на Биттерблу саркастический взгляд:

– С По?

– С нормальными людьми.

Он безразлично пожал плечами:

– Иногда. Большинству воинов привычней защищаться от удара справа.

Даже с этими ворчливыми нотками голос Гиддона был приятен.

– Мне остаться? – наудачу спросила Биттерблу. – Или уйти?

Он опустил руку и посмотрел на нее. Выражение его лица смягчилось.

– Останьтесь, ваше величество. – Потом, вдруг вспомнив об этикете, попытался встать.

– Да ладно вам, – сказала Биттерблу. – Это дурацкое правило. – Она опустилась на пол рядом, для симметрии тоже прислонившись к стене, и принялась разглядывать собственные руки.

– Неполных два часа тому назад я точно так же сидела с другом на крыше лавки в городе.

– Что? В самом деле?

– За нами гнались люди, которые хотели его убить.

– Ваше величество! – Гиддон поперхнулся от изумления. – Вы серьезно?

– Никому не говорите, – предупредила Биттерблу, – и не вмешивайтесь.

– То есть Катса и По…

– Не думайте об этом и о нем одновременно, – спокойно сказала Биттерблу. – Никогда не упоминайте его в разговоре – даже с самим собой, – если не хотите, чтобы он принял в нем участие.

Гиддон неверяще фыркнул; потом затих и несколько мгновений помолчал, обдумывая услышанное.

– Давайте обсудим то, что вы мне сейчас поведали, в другой раз, ваше величество, – сказал он, – ибо мои мысли, признаться, крутятся вокруг По.

– Я только хотела рассказать о своей нелепой боязни высоты.

– Высоты? – повторил Гиддон растерянно.

– Накатывает иногда. Это непомерно унизительно.

Гиддон замолчал. Когда он наконец снова заговорил, растерянности в его голосе уже не было.

– Вы увидели меня с худшей стороны, ваше величество, и ответили добротой.

– Если это и вправду худшее, на что вы способны, значит у По есть истинно замечательный друг.

Гиддон снова уставился на свои руки – большие и широкие, словно тарелки. Биттерблу подавила желание положить на них свою ладонь и подивиться разнице в размерах.

– Я пытаюсь разобраться, что унизительней, – произнес он. – Во-первых, я сумел ударить его лишь потому, что он мне позволил… стоял не шевелясь, будто чурбан для битья, ваше величество…

– Мм? Вдобавок об этом даже никто не узнает, – вставила Биттерблу. – Все решат, это Катса не рассчитала силы на тренировке. Никто не поверит, что вам такое удалось.

– Вовсе нет нужды щадить мои чувства, ваше величество, – сухо сказал он.

– Продолжайте, – улыбнулась Биттерблу. – Вы, кажется, перечисляли по пунктам свое унижение.

– Да, очень любезно с вашей стороны напомнить. Во-вторых, не слишком приятно обо всем узнавать последним.

– А, ну здесь я просто замечу, что вы далеко не последний.

– Но вы понимаете, о чем я, ваше величество. Я провожу с По больше времени, чем любой из вас. Включая Катсу. Хотя на самом деле гадать тут нечего.

– В каком смысле?

– Унизительнее всего… – начал он и умолк, стиснув зубы и с несчастным видом обхватив себя руками за плечи, словно мог защититься от того, что случилось, как от удара или холодного ветра. Но конечно же, не мог.

Биттерблу молча вытянула ноги и принялась демонстративно разглаживать складки на штанах, чтобы не смущать его взглядом.

– Я понимаю, – только и сказала она.

Он кивнул:

– Я так много открыл ему о себе. Особенно в первые годы, когда еще ничего не подозревал и мне даже в голову не приходило следить за тем, о чем я думаю, – к тому же я на дух его не переносил. А он слышал каждую мою презрительную мысль, каждый укол зависти чувствовал. И теперь я вспоминаю все это – всю свою злобу – и стыжусь вдвойне, ибо мои воспоминания терзают не одного меня, а и его тоже.

Да. Любому, кто сталкивался с человеком, читающим мысли, – особенно если тот скрывает свой Дар, – именно это казалось хуже, несправедливее и унизительнее всего. Именно этого и боялась Катса: лавины ярости и унижения, которая обрушится на По, особенно если он начнет открывать правду всем подряд.

– Катса говорила: когда По ей признался, она тоже чувствовала себя униженной, – сказала Биттерблу, – и злой. Пригрозила рассказать всем. Не хотела больше никогда его видеть.

– Да. А потом сбежала с ним.

Гиддон произнес это подозрительно мягко. Помолчав немного, она решила воспользоваться моментом и задать совершенно неуместный, но слишком уж зудящий вопрос:

– Вы в нее влюблены?

В его карих глазах сверкнуло изумление.

– А это вас как-то касается?

– Нет, – сказала она. – Тогда, может, в него?

Гиддон в замешательстве провел пальцами по бровям:

– Ваше величество, откуда такие вопросы?

– Ведь все сходится, разве нет? Это бы объяснило размолвку с Катсой.

– Надеюсь, вы больше ни с кем не заводили подобных разговоров. Если вам вздумается что-то выспрашивать, спрашивайте меня.

– Так ведь я и спрашиваю, – сказала Биттерблу.

– Хм, да, – к своей чести, вполне добродушно признал Гиддон. – И в самом деле.

– Ни с кем, кстати…

– Ваше величество?

– Ни с кем я не завожу подобных разговоров, только с вами. И никто мне ничего конкретного не говорит. А я умею хранить тайны.

– А, – опомнился он. – Что ж, на самом деле это не такая уж большая тайна, да и вам я, пожалуй, не прочь рассказать.

– Спасибо.

– Не за что. Это все ваша деликатность. Так и тянет обнажить перед вами душу.

Биттерблу ухмыльнулась.

– Когда-то я был… можно сказать, одержим… Катсой, – сказал Гиддон, – и это продолжалось довольно долго. Я наговорил ей много сумасбродных глупостей, которых теперь стыжусь, и Катса не может мне их простить. С тех пор я от своей одержимости избавился.

– Точно?

– Ваше величество, – многострадальным тоном сказал он, – среди моих наименее привлекательных черт имеется определенная доля гордости. И она исправно служит мне, когда я понимаю, что женщина, которую я люблю, никогда не сможет и не согласится дать мне то, чего я хочу.

– Чего вы хотите»? – едко повторила Биттерблу. – Значит, вот что для вас важно – ваши желания? И каковы же они?

– Для начала, чтобы она согласилась нести тяжкое бремя моего общества. Боюсь, это обязательное условие.

Биттерблу расхохоталась. Гиддон посмотрел на нее с улыбкой, а потом вздохнул.

– Дурные чувства оставляют след, – тихо сказал он, – даже если то, что породило их, давно умерло. Мне хотелось врезать По с того самого мгновения, как я впервые его увидел. Рад, что дело наконец-то сделано. Теперь я понимаю, сколь пустое это было желание.

– Гиддон, – вздохнула Биттерблу и умолкла, ибо хотела сказать ему то, чего не могла выразить.

Биттерблу любила Катсу и По любовью неохватной, как сама земля. Но ей было известно, каково это – потеряться на окраине их любви друг к другу.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала она, решив, что ему, пожалуй, не помешает отвлечься.

Он с удивлением посмотрел на нее:

– В чем, ваше величество?

– Кто-то покушается на жизни людей, которые хотят пролить свет на преступления Лека, – произнесла она. – Если вы услышите что-нибудь об этом в городе, дайте мне знать, хорошо?

– Конечно, – сказал он. – Небо. Думаете, это кто-нибудь вроде Данжола? Лорды, которые воровали для Лека и боятся, что всплывет правда об их прошлом?

– Не имею представления. Но это, по крайней мере, было бы логично; да, нужно проверить. Хотя я даже не знаю, с чего начать, – устало добавила она. – Есть сотни лордов, о которых я никогда даже не слышала. Гиддон, что вы думаете о гвардейце Холте?

– Холт – союзник Совета, ваше величество, – сказал Гиддон. – Во время собрания в библиотеке он стоял на часах.

– Вот как? А еще он ворует у меня статуи.

Гиддон уставился на нее в замешательстве.

– А потом возвращает на место. Когда будете иметь с ним дело, присмотритесь к нему, хорошо, Гиддон? Я беспокоюсь о его здоровье.

– Вы хотите, чтобы я присмотрелся к Холту, который крадет у вас статуи, потому что беспокоитесь о его здоровье, – озадаченно повторил Гиддон.

– Да. Душевном здоровье. Пожалуйста, не говорите ему, что я упоминала статуи. Но вы ведь ему доверяете, да, Гиддон?

– Крадущему ваши статуи Холту, у которого, возможно, проблемы с душевным здоровьем?

– Да.

– Пять минут назад доверял. А сейчас как-то засомневался.

– Мне достаточно вашего мнения пять минут назад, – сказала Биттерблу. – У вас отличное чутье.

– В самом деле?

– Пожалуй, мне пора возвращаться в свои покои, – вздохнула Биттерблу. – Там Катса. Полагаю, будет на меня орать.

– Я в этом очень сомневаюсь, ваше величество.

– Знаете, эти двое вместе бывают такими настырными, – проговорила Биттерблу лукаво. – В глубине души я даже надеюсь, что вы сломали ему нос.

Костяшки левой руки Гиддона медленно наливались синяками от удара по лицу По. Он не попался на ее удочку. Вместо этого, все так же разглядывая собственную руку, тихо сказал:

– Я никогда не раскрою его тайну.

Вернувшись в свои покои, она заглянула к По и обнаружила его спящим на диване. Он храпел гулким храпом человека с распухшим носом. Биттерблу укрыла его одеялом, а потом, не найдя больше повода медлить, пошла в спальню.

Катса и Хильда застилали ее постель.

– Слава холмам, – сказала Катса, увидев ее. – Хильда тут пытается впечатлить меня вышивкой на простынях. Мне казалось, еще минута, и я на них повешусь.

– Их вышивала моя матушка, – сообщила Биттерблу.

Катса захлопнула рот ладонью и бросила на Хильду испепеляющий взгляд:

– Спасибо, что напомнила об этом.

Хильда мастерски тряхнула одеяло – так, что оно парусом вздыбилось над кроватью.

– Разве можно удивляться, что я упускаю детали, коли у меня из головы не идет, что королевы нет в собственной постели? – Она прошагала к подушкам и принялась взбивать их с такой безжалостностью, что те послушно распушились, словно облака.

Биттерблу подумалось, что ей выгоднее с самого начала контролировать диалог.

– Хильда, – сказала она, – мне нужна помощь шпионов. Кто-то убивает горожан, которые пытаются раскрыть правду о том, что делалось во времена Лека. Я должна знать, кто за этим стоит. Можем мы это выяснить?

– Конечно можем, – самодовольно хмыкнула Хильда. – А тем временем, пока по городу бегают убийцы, вы будете разгуливать среди них без единого стражника, вырядившись мальчишкою, скрывая даже свое имя, которое могло бы вас защитить. Вы обе думаете, что я глупая старуха и ничего не понимаю.

– Хильда! – воскликнула Катса и перемахнула через кровать, чтобы оказаться рядом с ней. – Мы вовсе так не думаем.

– Ничего, – сказала Хильда, в последний раз хорошенько наподдав подушкам, а потом, выпрямившись, смерила юных хозяек взглядом, полным неприступного достоинства. – Это все пустое. Даже думай вы, что я Одарена сверхчеловеческой мудростью, все равно бы меня не слушали и делали то, чего пожелают ваши птичьи мозги. Вам же всем кажется, будто вы неуязвимы. Думаете, единственное, чем можно рисковать, – это ваша собственная безопасность? С вами с ума спятить недолго. – Она сунула руку в карман, выловила крохотный сверток и бросила его на кровать Биттерблу. – Мне с самого начала было известно, что вы сбегаете по ночам, ваше величество. Те две ночи, когда вы не вернулись домой, я не сомкнула глаз. Надеюсь, вы вспомните об этом, когда вам в другой раз вздумается улечься в чужую постель. Не буду притворяться, что не знаю, сколь тяжко ваше бремя, – это относится и к вам, миледи, – добавила она Катсе. – Признаю лишь, что мне никогда не доводилось сталкиваться с теми обязанностями, которые лежат на вас, и, раз уж на то пошло, к вам надобно подходить с иной меркой, чем к другим. Но это не значит, что мне приятно, когда меня обманывают и держат за простофилю. Так и скажите своему ненаглядному, – закончила она, вздернув подбородок и заглянув Катсе в глаза, а потом размашистым шагом вышла из комнаты.

Последовало долгое молчание.

– А она неплохо умеет хранить тайны, да? – сказала Биттерблу. В голосе ее звучал стыд пополам с тревогой.

– Она командует твоими шпионами. – Катса навзничь рухнула на постель и раскинулась на простынях. – Чувствую себя как кусок грязи.

– Я тоже.

– Интересно, к чему было замечание про По? Он не упоминал, что она в курсе. Биттерблу, насчет убийств в городе – это правда? Если так, я не хочу уезжать.

– Да, – тихо ответила Биттерблу, – и я не хочу, чтобы ты уезжала, но мне кажется, сейчас ты нужна в Истилле, разве нет?

– Иди ко мне, Биттерблу, пожалуйста.

Королева позволила Катсе схватить себя за руку и утянуть на кровать. Они уселись лицом друг к другу. Катса держала ее ладонь в своих. Руки у нее были сильными, крепкими и горячими, словно печка.

– Куда ты ходишь по ночам? – спросила она.

Вот и всё, чары рассеялись. Биттерблу отняла руку:

– Это нечестный вопрос.

– Тогда не отвечай, – удивилась Катса. – Я же не По.

«Но я не могу тебе врать, – подумала она. – Попроси у меня что угодно – и я это отдам».

– В восточный город, к друзьям.

– Что за друзья?

– Печатник и матрос, который у него работает.

– Это опасно?

– Да, – сказала она, – иногда. Это не твое дело, и у меня все под контролем, так что хватит расспрашивать.

Катса посидела пару мгновений, хмуро глядя в никуда. Потом тихо сказала:

– Печатник и матрос. Биттерблу, ты… – Она осеклась. – Ты отдала кому-то из них свое сердце?

– Нет, – ответила Биттерблу, задохнувшись от неожиданности. – Перестань задавать вопросы.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь?

«Нет. Уходи.

Да. Останься со мной, побудь здесь, пока я не усну. Скажи мне, что я в безопасности, и все встанет на свои места. Расскажи, что делать с тем, как я отзываюсь на прикосновения Сафа. Расскажи, что это значит – отдать кому-то свое сердце».

Катса повернулась к Биттерблу, откинула волосы у нее со лба и поцеловала, а потом вложила что-то в ладонь.

– Может статься, у тебя нет ни желания, ни нужды иметь его при себе, – сказала она. – Но уж лучше пусть он у тебя будет и не понадобится, чем его не окажется под рукой, когда нужно.

И Катса ушла, закрыв за собою дверь. Кто знает, навстречу какому приключению. Скорее всего, к По и ее постели, где они отдадут себя друг другу без остатка.

Биттерблу посмотрела на то, что осталось в руке. Лекарский пакетик с надписью: «Водяной паслен – для недопущения беременности».

Словно в забытьи, она прочитала инструкцию. Потом отложила паслен в сторону и попыталась разобраться в чувствах, но ничего не вышло. Вспомнив предмет, который Хильда бросила на постель, потянулась за ним. Это оказался холщовый мешочек, в котором она обнаружила еще один лекарский конвертик со столь же недвусмысленной надписью.

Биттерблу рассмеялась, сама не зная, что здесь смешного, – подумаешь, девушку с бардаком в сердце обеспечили водяным пасленом до самой старости.

Потом, измотанная почти до беспамятства, она вытянулась на боку и вжалась лицом, хранившим поцелуй Катсы, в безупречные подушки Хильды.

Глава восемнадцатая

Биттерблу снился человек, друг. Сначала это был По, потом он стал Гиддоном, потом Сафом. Обернувшись в Сафа, он начал целовать ее.

– Будет больно? – спросила Биттерблу.

Потом между ними оказалась ее мать.

– Все хорошо, солнышко, – спокойно произнесла она. – Он не хочет тебя обидеть. Возьми его за руку.

– Я не боюсь боли. Просто хочу знать.

– Я не дам ему тебя обидеть, – сказала вдруг Ашен.

Голос ее зазвучал дико и исступленно, и Биттерблу увидела, что облик мужчины вновь изменился. Теперь это был Лек. Ашен стояла между ним и Биттерблу, заслоняя ее. Биттерблу стала маленькой девочкой.

– Я бы никогда ее не обидел, – сказал Лек с улыбкой. В руке у него сверкнул нож.

– Я не подпущу тебя к ней, – заявила Ашен, дрожа, но решительным голосом. – Она не будет жить как я. Я огражу ее от этого.

Лек убрал нож в ножны. А потом под крики Биттерблу ударил Ашен в живот, толкнул на пол, пнул ногой и ушел.

Биттерблу проснулась в своей постели, заливаясь слезами. Последняя часть сна была не просто сном – воспоминанием. Ашен ни разу не позволила Леку уговорить Биттерблу пойти с ним в его покои, в его клетки. Лек всегда наказывал Ашен за вмешательство. И всякий раз, когда Биттерблу подбегала к матери, съежившейся на полу, Ашен шептала ей: «Никогда с ним не ходи. Обещай мне, Биттерблу. Это будет для меня больнее, чем все, что он может со мною сделать».

«Я не ходила, мама, – подумала она. Слезы все бежали, впитываясь в простыни. – Ни разу с ним не ходила. Я сдержала обещание. Но ты все равно умерла».

Утром, тренируясь с Банном, она никак не могла сосредоточиться.

– Что с вами, ваше величество? – спросил он.

– Мне приснился дурной сон, – призналась она, потирая лицо. – Приснилось, как отец бьет мою мать. Потом я проснулась и поняла, что так ведь и было на самом деле.

Банн помедлил с нападением, обдумывая ее слова. Биттерблу ощутила на себе его спокойный взгляд и вспомнила начало сна, когда ее утешала Ашен.

– Да, такие сны бывают мучительны, – сказал он. – Мне порой снится один и тот же сон – о смерти родителей. Он меня ужасно терзает.

– О Банн, мне так жаль! Как они умерли?

– От недуга, – ответил он. – У них были жуткие видения, которые заставляли их говорить кошмарные вещи, хотя теперь я знаю, что на самом деле они этого не хотели. Но в детстве я не понимал, что они жестоки ко мне лишь из-за болезни. И во сне я снова об этом забываю.

– Терпеть не могу сны, – заявила Биттерблу, рассердившись теперь уже за него.

– Может, вам напасть на свой сон, пока вы бодрствуете, ваше величество? – предложил Банн. – Сделайте вид, что сражаетесь с отцом. Можете представить, что я – это он, и отомстить прямо сейчас, – сказал он, поднимая меч и готовясь к нападению.

На этот раз она заработала мечом охотней, притворяясь, что атакует Лека из сна. Но в реальности Банн был огромным добрым парнем, и она могла поранить его, если бы не сдерживала свой пыл. Воображение не позволяло ей совсем позабыть об этом. К концу урока у Биттерблу свело руку, а настроение так и осталось прескверным.

В ее кабинете в башне Тиэль и Раннемуд старательно огибали друг друга, молчаливо, с застывшими лицами. О чем бы ни повздорили они на этот раз, размолвка казалась физически ощутимой, будто в комнате сидел еще один человек. Биттерблу думала, как заговорить с ними о покушениях на искателей правды. Притворяться, что она случайно подслушала подробный разговор об ударах ножом и кровавых убийствах посреди улицы, – это же нелепо. Единственным выходом было снова повесить все на шпионов, но не подвергнет ли она их опасности, приписав такую осведомленность? К тому же Тедди, Саф и их друзья нарушали закон. Здраво ли доводить это до сведения Тиэля и Раннемуда?

– Почему я почти ничего не знаю о моих лордах и дамах? – спросила она наконец. – Есть сотни людей, которых я даже по имени назвать не смогу, если они появятся на пороге.

– Ваше величество, – мягко сказал Тиэль, – наша работа состоит в том, чтобы избавить вас от нужды заниматься каждой мелочью.

– А, вот как. Но раз уж вы так завалены моей работой, – сказала она многозначительно, – думаю, мне стоит в меру сил вам помочь. Мне хотелось бы узнать о них побольше и убедиться, что среди них нет безумцев вроде Данжола. Мы трое сегодня снова одни? – добавила она, а потом со значением уточнила: – У Руда нервный припадок, а Дарби по-прежнему пьян?

Раннемуд поднялся со своего насеста на подоконнике.

– Как нетактично с вашей стороны, ваше величество, – сказал он, и в голосе его прозвучала искренняя обида. – Руд не повинен в своих приступах.

– Я этого и не говорила. Только сказала, что они у него бывают. Почему мы вечно притворяемся? Разве не полезнее прямо говорить о том, что нам известно?

Смутное желание, превратившееся в необходимость, придало ей отваги, и она встала.

– Куда вы, ваше величество? – спросил Раннемуд.

– К Мадлен, – ответила она. – Мне нужен целитель.

– Вы заболели, ваше величество? – встревожился Тиэль и шагнул к ней, протянув руку.

– Эту тему я предпочитаю обсуждать с целителем, – сказала она, глядя ему в глаза, чтобы смысл ее слов точно дошел. – Ты разве целитель, Тиэль?

А потом она ушла, боясь увидеть, как он раздавлен – ничем, словами, которые должны были быть пустыми, – и боясь собственного стыда.

Когда Биттерблу вошла в комнату Мадлен, та сидела за усыпанным бумагами столом и исписывала лист причудливыми символами.

– Ваше величество, – сказала целительница, собирая листы и засовывая под промокашку. – Надеюсь, вы пришли спасти меня от лекарской писанины. Вы здоровы? – добавила она, заметив выражение лица Биттерблу.

– Мадлен, – заговорила Биттерблу, садясь на кровать. – Прошлой ночью мне приснился сон, что моя мать не позволила отцу меня увести и за это он ее ударил. Только это был не сон, Мадлен, а воспоминание. Такое случалось много раз, и я не могла ее защитить. – Биттерблу вздрогнула и обняла себя за плечи. – Может, я уберегла бы ее, если бы пошла с ним, когда он просил. Но я этого не сделала. Она заставила меня пообещать, что я не пойду.

Мадлен приблизилась и села на кровать рядом.

– Ваше величество, – сказала она со своей особой, грубоватой нежностью, – дитя не должно защищать мать. Это мать должна защищать свое дитя. Вы подарили ей возможность защитить вас – то была ваша жертва. Вы меня понимаете?

Биттерблу никогда не смотрела на это с такой стороны. Она вдруг заметила, что ее рука лежит в руке Мадлен, а глаза полны слез.

Немного погодя она наконец проговорила:

– Сон начинался совсем не так ужасно.

– Это хорошо. Вы пришли рассказать про свой сон, ваше величество?

«Да».

– У меня рука болит, – сказала Биттерблу, показывая ладонь.

– Сильно?

– Кажется, утром на тренировке я чересчур крепко держала меч.

– Что ж… – протянула Мадлен. Казалось, ей все понятно. Она взяла ладонь Биттерблу и пробежалась по ней легкими пальцами. – Думаю, этой беде легко помочь, ваше величество.

Минуты, проведенные под ласковыми касаниями Мадлен, и вправду очень помогли.

По дороге обратно в башню Биттерблу повстречала Раффина – он стоял посреди коридора и обеспокоенно рассматривал нож у себя в руках.

– Что это? – спросила Биттерблу, остановившись перед ним. – Что-то случилось, Раффин?

– Ваше величество, – сказал он, галантно убрав нож подальше от нее и едва не проткнув проходившего мимо монсийского стражника, который испуганно отскочил в сторону.

– Матушки! – ахнул Раффин. – Вот в этом и загвоздка.

– В чем?

– Мы с Банном едем в Сандер, и Катса сказала, что мне обязательно надо носить эту штуку на руке, но, честное слово, мне кажется, это только прибавит проблем. Что, если он выпадет из рукава и воткнется в меня? Или вылетит и ударит кого-нибудь еще? Я прекрасно обхожусь ядами, – пробормотал Раффин, задирая рукав и засовывая лезвие под ремешок. – Отравление – метод культурный и надежный. Неужели нельзя обойтись без ножей и крови?

– Никуда он не вылетит, Раффин, – успокаивающим тоном сказала Биттерблу. – Я вам обещаю. В Сандер?

– Ненадолго, ваше величество. По останется здесь, с вами.

– Я думала, что По с Гиддоном собираются изучить подземный ход в Истилл.

Раффин неловко кашлянул.

– Гиддон сейчас не горит желанием находиться в обществе По, ваше величество, – тактично объяснил он. – Он отправится один.

– Понимаю. А куда вы поедете из Сандера? Домой?

– Так сложилось, ваше величество, что это пока невозможно. Мой отец объявил, что сейчас членам Совета в Миддланды дороги нет.

– Как? – изумилась Биттерблу. – Даже его собственному сыну?

– О, это все пустая дипломатическая болтовня, ваше величество. К сожалению, я своего отца знаю. Он пытается умилостивить королей Истилла, Сандера и Вестера, потому что их неприязнь к нему еще возросла с тех пор, как Нандер попал в руки организации, в которой, по слухам, состоим мы с Катсой. Едва ли ему удастся удержать нас в изгнании, не вызвав больше толков, чем ему бы хотелось. Но прямо сейчас это нам никак не мешает, так что мы возражать не будем. Если ситуация затянется, хуже всех придется Гиддону – он никогда не любил надолго расставаться со своим поместьем. Странное ощущение… Неужели так и должно быть? – недовольно спросил Раффин, потряхивая рукой.

– Как будто к руке нож привязан? Да. И если на вас нападут, вы должны им воспользоваться, Раффин. Конечно, если некогда будет травить их ядом, – невозмутимо добавила она.

– Мне уже случалось, – помрачнел Раффин. – Главное – располагать сведениями. Если мне известно, что против меня замышляют недоброе, я расстрою заговор не хуже любого другого. И обычно при этом нет нужды никого убивать. – Он вздохнул. – Как все до этого докатилось, ваше величество?

– А разве когда-то было иначе?

– В смысле, мирно и спокойно? Пожалуй, нет. К тому же мы сейчас оказались в самой гуще сражения. И пытаемся хоть как-то повлиять на его исход.

Биттерблу задумчиво оглядела этого принца, чьим отцом был король-деспот, а двоюродной сестрой – горючая смесь по имени Катса.

– Вам хочется быть королем, Раффин?

Ответ ясно читался на его лице, отражавшем удрученное смирение.

– Разве это важно? – произнес он тихим голосом, а потом добавил, пожав плечами: – У меня будет меньше времени на авантюры. И к сожалению, на мои снадобья. И мне придется жениться, потому что король обязан произвести на свет наследников. – Взглянув ей в глаза, он сказал с едва заметной улыбкой: – Знаете, я бы попросил вашей руки, вот только подобное я сделаю лишь в присутствии Банна и, уж конечно, не стану предлагать вам столь нелестную партию всерьез. Думаю, это решило бы многие мои затруднения, а вам только добавило бы проблем, а?

Она не смогла удержаться от улыбки.

– Признаюсь, я бы желала иного будущего, – сказала она. – С другой стороны, ваше предложение не менее романтично, чем любое другое, какое мне доводилось получать. Спросите меня снова через пять лет. Быть может, к тому времени мне как раз пригодится нечто сложное и странное, что своим фасадом удовлетворило бы свет.

Усмехнувшись, Раффин на пробу распрямил руку, согнул и снова распрямил.

– А если я случайно ткну им Банна? – пробурчал он.

– Просто не зажмуривайтесь и следите, куда бьете, – весело посоветовала Биттерблу.

Той ночью она бежала по восточному городу, сама не зная наверняка, куда бежит. Помня об искателях правды и убийцах, Биттерблу держалась начеку, остерегалась прохожих. Ни на мгновение не забывала о холоде металла в рукавах и о том, как быстро сумеет выхватить ножи, если понадобится. Но вот мимо уличного фонаря прошла женщина под капюшоном, на губах ее мелькнул отблеск золотой краски, и Биттерблу остановилась, словно громом пораженная. Золотая краска и блестки вокруг глаз.

Биттерблу стояла, тяжело дыша. Да, был конец сентября; да, вполне возможно, настало равноденствие. Да, ничего удивительного, если кое-кто из горожан незаметно отмечает традиционные праздники. Например, тот, кто хоронит своих мертвецов и крадет правду, чтобы вернуть ее владельцам.

На одно короткое мгновение она засомневалась. В это мгновение еще можно было повернуть назад. Вперед ее подтолкнула не сознательная мысль – все было куда проще. Вперед ее подтолкнула странная пульсация на коже и в кончиках пальцев, которые она поднесла к губам.

Она побежала дальше.

На стук открыла Тильда и затянула Биттерблу в лавку, которую она едва узнала – настолько здесь стало людно и шумно. Тильда наклонилась и с улыбкой поцеловала ее в губы. В волосах у нее было украшение, вообще-то больше похожее на шляпу из покачивающихся стеклянных капель.

– Пойдем, поцелуешь Тедди, – сказала Тильда.

Или, по крайней мере, Биттерблу так расслышала, ибо справа от нее, держа друг друга под локоть, хрипло пели двое юношей. Один увидел Биттерблу, потянулся, уронив другого, и поцеловал ее в губы. Половину его лица покрывали серебряные блестки; эффект казался поразительным, к тому же парень был красив – они оба были красивы, – и Биттерблу начала понимать, что ночь выдастся неспокойная.

Тильда провела ее в жилище Тедди и Сафа, залитое светом, который играл на украшениях и покрытых блестками лицах, на золотистых переливах жидкости в стаканах. Комната была слишком мала для такой толпы людей. Из ниоткуда появилась Брен, взяла Биттерблу за подбородок и поцеловала. Скулы ее и шея были разрисованы цветами.

Наконец Биттерблу добралась до стоящей в углу койки Тедди и бухнулась на стул рядом. Пытаясь отдышаться, она с облегчением заметила, что на нем обычная одежда и никаких рисунков.

– Кажется, я должна тебя поцеловать, – сказала она.

– А то! – с энтузиазмом подтвердил Тедди и, притянув ее к себе за руку, чмокнул мило и бережно. – Замечательно, правда? – спросил он, запечатлев напоследок легкий поцелуй у нее на носу.

– Да, это нечто, – расплывчато ответила Биттерблу, у которой голова шла кругом.

– Обожаю праздники.

– Тедди, – сказала она, заметив у него в руке стакан, наполненный янтарной жидкостью, – разве стоит пить в твоем состоянии?

– Пожалуй, не стоит. Я уже напился, – радостно возвестил он, вскинул стакан и протянул его парню, стоящему поблизости.

Тот наполнил им с Биттерблу стаканы, а потом наградил обоих поцелуем. Кто-то взял ее за руку и поднял со стула. Она обернулась – и вот уже целовала Сафа.

Этот поцелуй был не такой, как другие. Совсем не такой.

– Искра, – шепнул он в ямочку у нее под ухом, уткнув туда нос, а потом потянул за капюшон, заставив Биттерблу запрокинуть голову навстречу его губам.

Он, казалось, был совсем не против целоваться дальше. Когда у нее мелькнула мысль, что он в конце концов может разорвать поцелуй, руки сами собой поднялись к его рубашке и вцепились в нее, удерживая Сафа на месте. Биттерблу даже укусила его.

– Искра, – сказал он с улыбкой, потом уже посмеиваясь, но с места не сдвинулся.

Золотая маска, нарисованная на его веках и вокруг глаз, волновала, будоражила воображение.

Кто-то грубо оторвал их друг от друга.

– Здорово, – сказал человек, которого Биттерблу никогда раньше не видела. Блеклые волосы, злое лицо и явно уже пьяный. Незнакомец ткнул пальцем Сафу в лицо. – Сдается мне, ты не так понял суть праздника, Сапфир.

– А мне сдается, что ты не так понял суть наших отношений, Андер, – с неожиданной яростью ответил Саф и ударил его кулаком в лицо так быстро, что у Биттерблу перехватило дыхание.

Мгновение спустя их разняли и вытащили из комнаты, а Биттерблу все стояла столбом, опустошенная и растерянная.

– Удача, – послышался голос.

Тедди с койки протянул ей руку – словно бросил веревку, чтобы вытащить на берег. Подойдя к нему на одеревеневших ногах, Биттерблу приняла предложенную руку и села. Помедлив пару мгновений в попытке разобраться самостоятельно, она наконец все же спросила:

– Это что сейчас было?

– Ох, Искра… – Тедди ласково похлопал ее по руке. – Добро пожаловать в мир Сапфира.

– Нет, я серьезно. Пожалуйста, не говори загадками. Что это было? Очередной подонок, которому нравится его избивать?

– Нет, – устало покачал головой Тедди. – Этот из других подонков. У Сафа под рукой постоянно имеется широкий выбор хулиганов. Этот, похоже, оказался из ревнивых.

– Ревнивых? А я тут при чем?

– Разве не ты только что целовала его несколько нетрадиционным для праздника образом?

– Значит, они с этим человеком…

– Нет, – повторил Тедди. – Уже нет. К сожалению, Андер – псих. У Сафа донельзя странный вкус к людям – само собой, за исключением нас. И честное слово, мне бы стоило умолять тебя с ним не связываться, да только какая от этого польза? – Тедди удрученно махнул рукой. В стакане булькнуло. – Очевидно, что ты уже связалась. Я с ним поговорю. Ты ему нравишься. Может, мне удастся до него достучаться.

– У него есть кто-то еще? – услышала она собственный голос.

Тедди печально покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Но ничего хорошего из этого не выйдет, Искра, ты понимаешь? Он на тебе не женится.

– Я и не хочу, чтобы он на мне женился.

– Чего бы ты от него ни хотела, – без обиняков заявил Тедди, – умоляю тебя, помни, что он безрассуден. – А потом, сделав еще один большой глоток, добавил: – Боюсь, это ты напилась, а не я.

Она покинула празднество с физически болезненным чувством, будто что-то осталось незаконченным. Но сделать ничего было нельзя. Саф так и не вернулся в дом.

На улице Биттерблу хорошенько натянула капюшон, ибо в холодном ночном воздухе чудилось обещание дождя. Добравшись до кладбища, она заметила во мраке силуэт. Потянулась к ножам – и узнала Сафа.

– Искра, – сказал он.

И когда он шагнул к ней, она в одно мгновение поняла что-то важное. О его золоте, его безрассудстве, безумном блеске краски на его лице. О его живости, неотесанности и искренности, которые вдруг слишком отчетливо напомнили ей Катсу, и По, и всех, кого она любила, рядом с кем сражалась и за кого тревожилась.

– Искра, – затаив дыхание, повторил Саф и остановился перед ней. – Я ждал тебя, чтобы извиниться. Прости за то, что устроил.

Она подняла на него взгляд, не в силах ответить.

– Искра, – сказал он, – почему ты плачешь?

– Я не плачу.

– Я тебя расстроил, – сокрушенно произнес он, шагнул к ней вплотную и притянул к себе, обнимая. А потом начал целовать, и она потеряла всякое представление о том, откуда взялись слезы.

На этот раз все было иначе – из-за тишины и потому, что они были одни. Здесь, на кладбище, они оказались единственными людьми на всей земле. Что-то переменилось, он стал более нежным, слишком нежным – нарочно. Он нарочно сводил ее с ума, разжигая желание и дразня; это было ясно по его улыбке. Биттерблу смутно ощущала, что слои одежды мешают им касаться друг друга так, как ей хотелось бы.

– Искра.

Он пробормотал что-то, но она не расслышала.

– Что?

– Тедди меня убьет.

– Тедди?

– Понимаешь, ты мне нравишься. Знаю, я не подарок, но ты мне нравишься.

– Мм?

– Знаю, ты мне не доверяешь.

Мысли лениво ворочались в голове.

– Нет, – шепнула она, поняв и заулыбавшись. – Ты вор.

Теперь уже Саф улыбался так широко, что неудобно было целоваться.

– Я вор, – сказал он, – а ты тогда лгунья.

– Саф…

– Моя лгунья, – прошептал он. – Сочини что-нибудь для меня, Искра, а? Скажи, как тебя зовут.

– Меня зовут… – прошептала Биттерблу и осеклась, застыв, оторвавшись от поцелуя. Она едва не произнесла свое имя вслух. – Саф. – В голове загудело от резкости и боли внезапного пробуждения. – Стой, – выдохнула она. – Стой. Дай мне подумать.

– Искра?

Она попыталась отстраниться; сначала он удерживал ее в кольце рук, но вскоре тоже очнулся.

– Искра? – позвал он снова, отпуская ее и озадаченно моргая. – Что такое?

Она смотрела на него широко распахнутыми глазами, полностью теперь осознавая, что делает здесь на кладбище с юношей, которому нравится и который не подозревает, кто она такая. Не подозревает о размахе лжи, о которой только что ее попросил.

– Мне нужно идти, – сказала она, потому что ей необходимо было оказаться подальше от него, чтобы он не сумел прочесть этого осознания у нее на лице.

– Сейчас? – удивился он. – Что случилось? Я тебя провожу.

– Нет. Мне нужно идти, Саф.

Она отвернулась и убежала.

«Больше никогда. Мне больше никогда нельзя к ним ходить, как бы ни хотелось.

Я что, спятила? Окончательно спятила? Ну и королева! Вот как, значит, я забочусь о собственном народе?

Отец гордился бы моей идеальной ложью».

Она позабыла обо всякой осторожности и бежала со спущенным капюшоном, не обращая внимания ни на что вокруг. И потому, увы, была не готова, когда почти у самого замка от темного дверного косяка отделился человек и зажал ей рот ладонью.

Глава девятнадцатая

Помогли тренировки. Биттерблу сделала, как учила Катса, – камнем рухнула вниз, удивив нападавшего неожиданной тяжестью, а потом ткнула его локтем во что-то мягкое. Он потерял равновесие, и она упала вместе с ним, тяжело дыша, с руганью и воплями пытаясь выхватить ножи. И вдруг небольшая тележка, стоявшая на другой стороне улицы, превратилась в фигуру, замотанную в холст. Она бросилась к ним, размахивая руками, хлопая тканью, сверкнула лезвием ножа и погналась за нападавшим. Тот кинулся прочь.

Биттерблу лежала в сточной канаве, куда ее откинуло, в абсолютном оцепенении. Постепенно до нее дошло, что она осталась одна. «Великие небеса, это что сейчас было?»

С усилием поднявшись, она оценила ущерб. Болели голова, плечо и лодыжка. Ничего не сломалось, не вышло из строя. Коснувшись зудящего лба, Биттерблу увидела на пальцах кровь.

Уже куда более осторожно она пробежала остаток пути до замка и, миновав стражу, отправилась искать По.

У себя его не было.

Глухой ночью покои Катсы казались еще более удаленными, чем на самом деле. К тому времени, как Биттерблу к ним добралась, голова у нее раскалывалась от боли, а все мысли поглотил один вопрос: знал ли схвативший ее человек, на кого нападает, или пытался ограбить случайного незнакомца? И если знал, то что именно? Думал ли он, что нападает на королеву или на шпиона королевы? Или, быть может, на безымянного друга Сафа и Тедди? Пока они боролись на земле, догадался ли он, кто она такая? Сама она его не узнала. И голоса не слышала, не поняла, монсиец ли это был. Она вообще ничего не поняла.

Остановившись у покоев Катсы, Биттерблу постучала.

Дверь резко приоткрылась, и в образовавшуюся щель втиснулась Катса, обмотанная простыней, со сверкающим взглядом, загораживая вход обнаженными плечами.

– А, привет, – сказала она, отпуская дверь. – Что случилось? С тобой все хорошо?

– Мне нужен По. Он не спит?

В распахнутом проеме показалась кровать, на которой спал По.

– Он очень устал, – ответила Катса. – Солнце, что случилось? – спросила она снова.

– Около замка на меня кто-то напал, – сказала Биттерблу.

Глаза Катсы вспыхнули синим и зеленым огнями, а По сел в постели, словно механическая кукла.

– Что такое? – сонно пробормотал он. – Тигрица? Уже утро?

– Еще ночь, на Биттерблу напали, – сообщила Катса.

– Моря! – воскликнул По и вылетел из постели, волоча за собой простыню. Он завязал ее вокруг пояса, шатаясь туда-сюда, словно проснулся не до конца. Разбитое лицо его выглядело совершенно непрезентабельно. – Кто? Где? На какой улице? Какой у них был говор? Как ты? Вроде бы все хорошо. Куда они побежали?

– Я даже не знаю, хотел он напасть на меня или на шпиона, которым я притворялась, – сказала Биттерблу. – И не знаю, кто это был. Я его не узнала, и он молчал. Но я уверена, что там была та Одаренная, По. Племянница Холта с Даром маскироваться. Кажется, она мне помогла.

– Правда? – По на мгновение застыл, а потом упер руки в бока и нацепил на лицо маску подозрительно нарочитой беспечности.

– Племянница Холта? – спросила Катса, озадаченно глядя на По. – Хава? При чем тут она? И почему у тебя все лицо перемазано, Биттерблу?

Биттерблу с тяжелым вздохом нашла кресло и села, наугад стирая с лица краску. На нее разом нахлынули воспоминания обо всем, что пошло этой ночью не так.

– Прошу тебя, не спрашивай про краску, пока По здесь, – сказала она, борясь со слезами. – Краска – это личное. Она никак не связана с нападением.

Катса, судя по всему, поняла. Подойдя к прикроватному столику, она налила в таз воды, а потом, опустившись на колени, отерла лицо Биттерблу куском мягкой ткани, смоченным в прохладной воде, промокнула зудящий лоб. Эта ласка добила Биттерблу. Крупные бусины слез выступили у нее на глазах и побежали по щекам. Катса как ни в чем не бывало промокнула и их тоже.

– По, – осторожно начала Катса, – почему у тебя на лице написано: «Я ничего такого не делал»? Что там с Хавой?

– Я и не делал! – возмутился По. – Просто неделю или около того назад мы с ней поговорили.

– А, – сказала Биттерблу. Наконец-то стало понятно, откуда По в таких подробностях узнал о вчерашних похождениях Холта со статуями. – Подружился с моей похитительницей. Чудненько.

– Она тайком пробралась в замок, – продолжал По, отмахнувшись от ее слов, – хотела увидеться с Холтом. Я почувствовал, что она притворяется статуей в коридоре и накрыл ее. Мы немного поболтали. Я доверяю ей. Биттерблу, ее никто не просветил насчет планов Данжола. Пока все не случилось, она не имела понятия, что он докатится до попытки похищения. Ей очень стыдно. В общем, она согласилась пару-тройку предрассветных часов присматривать за твоей безопасностью. Меня беспокоит только, что она со мной не связалась, – добавил он, потирая лицо ладонями, – я попросил ее дать знать, если что-нибудь случится. Как далеко от замка на тебя напали, Биттерблу? Не могу найти ее ни у одной стены.

– Дать знать? – переспросила Катса, рассеянно передавая тряпицу Биттерблу.

– Рядом с восточной стеной, – ответила Биттерблу, – не сразу у нее, а через одну улицу. Как тебе в голову пришло просить ее присматривать за мной, По? Она в розыске! И ты, выходит, рассказал ей, что я бываю в городе по ночам?

– Как она должна была дать тебе знать? – спросила Катса.

– Я же говорил, – сказал По Биттерблу, – я ей доверяю.

– Так доверяй ей свои тайны, а не мои! По! Скажи, что она не знает!

– По, – произнесла вдруг Катса таким странным голосом, что оба замолкли и обернулись к ней. Она отступила почти к самой двери, стискивая «одежду» из простыни обнаженными руками так, словно ей было холодно. – По, – повторила она, – как Хава должна была дать тебе знать? Ты что, велел ей явиться к нам?

– В каком смысле? – спросил он; потом тяжело сглотнул и со сконфуженным видом потер затылок.

– Как, – сказала Катса, – ты объяснил ей, откуда тебе известно, что она – человек, а не статуя?

– Ты торопишься с выводами.

Катса уставилась на По с таким выражением лица, которое Биттерблу нечасто случалось у нее увидеть. Как будто ей ударили под дых.

– По, – прошептала Катса. – Она же совершенно чужой человек. Мы ничего о ней не знаем.

По, который так и стоял, уперев руки в бока, опустил голову и вздохнул.

– Мне не нужно твое разрешение, – обреченно произнес он.

– Но это было безрассудно! И подло! Ты ведь обещал предупреждать меня, когда решишь рассказать кому-то новому. Разве не помнишь?

– Предупреди я – и мне пришлось бы выдержать твою осаду, Катса. Мне нужна свобода распоряжаться собственными тайнами, не воюя с тобой каждый раз!

– Но если ты передумал насчет обещания, – в отчаянии проговорила Катса, – нужно было мне сказать. Иначе ты, получается, нарушил его, а это все равно что солгать. Как так вышло, что я тебе все это объясняю? Обычно ты должен объяснять такие вещи!

– Знаешь что? – с внезапным жаром заявил По. – Мне слишком тяжело, когда ты рядом. Я не могу с этим разбираться, каждый миг понимая, как тебе страшно!

– Если ты воображаешь, что я оставлю тебя, когда ты в таком состоянии…

– Тебе нужно уехать. Мы договорились. Ты едешь на север – проверять туннель в Истилл.

– Я не поеду. Никто никуда не поедет! Если ты решительно настроен разрушить себе жизнь, то, по крайней мере, твои друзья будут рядом, когда это случится!

Катса уже перешла на крик; они оба кричали, и Биттерблу сжалась в кресле, жмурясь от ужасного шума, обеими руками прижимая влажную ткань к груди.

– Разрушить себе жизнь? – орал По. – Наоборот, я пытаюсь ее спасти!

– Спасти? Ты…

– Помни уговор, Катса. Если ты не уедешь, уеду я – и ты меня отпустишь!

Стискивая дверную ручку так сильно, что Биттерблу не удивилась бы, если бы та отломилась, Катса долго смотрела на По и ничего не говорила.

– Ты все равно собиралась уехать, – тихо сказал По, шагнув к ней и протягивая руку. – Любимая. Ты собиралась уехать, а потом вернуться. Это все, что мне сейчас нужно. Мне нужно время.

– Не подходи! – воскликнула Катса. – Нет. Больше ничего не говори, – добавила она, когда он снова раскрыл рот. По ее лицу скатилась слеза. – Я тебя понимаю. Полностью. – И, потянув дверь на себя, Катса проскользнула в щель и исчезла.

– Куда она? – испуганно спросила Биттерблу. – Она же не одета.

По тяжело опустился на кровать и уронил голову в ладони:

– Поедет на север, искать туннель в Истилл.

– В такой час? Но у нее нет припасов! Она закутана в простыню!

– Я заметил Хаву, – хрипло сказал он. – Она прячется в галерее искусств. У нее руки в крови, и она говорит, что напавший на тебя человек мертв. Я оденусь и поднимусь к ней, посмотрю, что ей известно.

– По! Ты позволишь Катсе уехать вот так?

Он ничего не ответил. По слезам, которые он пытался скрыть, Биттерблу поняла, что обсуждать это у него нет желания.

Мгновение Биттерблу молча смотрела на брата. Потом, приблизившись, коснулась его волос.

– Я люблю тебя, По, – сказала она. – Что бы ты ни сделал.

И ушла.

В гостиной горела лампа. Синева комнаты утопала во мраке, а на столе лежал сверкающий серебряный меч. Казалось, он впитывал в себя весь свет.

Рядом лежала записка.

Ваше величество,

решено, что мне предстоит отправиться в Истилл завтра утром, но сначала я хотел передать Вам меч от Орника. Надеюсь, он понравится Вам не меньше, чем мне, и в мое отсутствие у Вас не возникнет нужды им воспользоваться. Простите, что меня не будет рядом, чтобы помогать Вам с загадками.

Преданный вам Гиддон

Биттерблу подняла меч. Рукоять была прочной, тяжелой и хорошо сбалансированной, подогнанной как раз по руке. Клинок простой, ослепительно сияющий в темноте. «Орник поработал на славу, – подумала она, вскинув меч. – Сегодня он бы мне пригодился».

В спальне Биттерблу освободила для него и ножен место на прикроватном столике. Зеркало показало ей девчонку с уродливой рваной царапиной на лбу; заплаканную, перемазанную краской, с потрескавшимися губами и растрепанными локонами. Все, что она делала этой ночью, читалось у нее на лице. Ей едва верилось, что утро началось со страшного сна, с похода к Мадлен. Всего только прошлой ночью она бегала с Сафом по городским крышам и слушала рассказ об убийцах, скрывающих правду. А теперь Катса уехала искать какой-то туннель. Гиддон тоже собирался уезжать, как и Раффин и Банн. Как столько всего успело случиться так быстро?

Саф.

При виде маминой вышивки – веселых рыбок, снежинок и замков, корабликов и якорей, солнышек и звезд – Биттерблу почувствовала себя очень одинокой. Не успев и улечься как следует, она тут же уснула.

Наутро и Тиэль, и Раннемуд до крайности поразились царапине у нее на лбу. Тиэль вообще вел себя так, будто голова Биттерблу болталась на ниточке; пришлось даже рыкнуть на него, чтобы взял себя в руки. Раннемуд, по обыкновению сидевший на подоконнике, снова и снова пропускал волосы сквозь пальцы, сверкая самоцветами в кольцах и поблескивая глазами, и не переставал на нее пялиться. Биттерблу сказала ему, что поцарапалась на тренировке с Катсой, но почувствовала: он не поверил.

Когда появился Дарби – трезвый, с ясным взглядом и полный энтузиазма – и принялся охать над тем, что у королевы на лбу появилось нечто столь кошмарное, как ссадина, Биттерблу решила, что от башни пора отдохнуть.

– Я в библиотеку, – сказала она Раннемуду в ответ на вопросительно вскинутую бровь. – Ладно вам, не кипятитесь. Это ненадолго.

Но пока Биттерблу спускалась по винтовой лестнице, для равновесия опираясь на стену, она передумала. В последнее время она почти не заглядывала в Высокий суд. Казалось, там вечно разбирали скучные дела. Но сегодня ей захотелось немного посидеть среди своих судей, даже если для этого пришлось бы, скрежеща зубами, выслушивать нудный спор о границах владений или еще о чем-нибудь подобном. Захотелось взглянуть им в лица, понаблюдать за нравами, подумать, способен ли кто-то из этих восьми могущественных людей заткнуть рты искателям правды.

Искатели правды. Теперь, стоило коснуться их мыслями, в сердце вспыхивали печаль и стыд.

Когда она вошла в зал Высокого суда, слушание уже началось. При виде королевы все до единого встали.

– Введите меня в курс дела, – сказала она писарю, идя вдоль помоста к королевскому месту.

– Подсудимый обвиняется в умышленном убийстве, ваше величество, – поспешно отчеканил тот. – Монсийское имя – Бёрч; лионидское имя – Сапфир. Сапфир Бёрч.

У нее отпала челюсть, а взгляд метнулся к обвиняемому еще раньше, чем разум осознал сказанное. Застыв на месте, Биттерблу глядела в разбитое, окровавленное и совершенно оторопелое лицо Сапфира.

Глава двадцатая

Биттерблу не могла вздохнуть; перед глазами заплясали звезды.

Повернувшись спиной к судьям, к залу и балкону, она растерянно побрела к скрытому за помостом столу, где хранились принадлежности для письма и работали писари, чтобы как можно меньше людей увидело ее замешательство. Цепляясь за стол, чтобы не упасть, она потянулась за пером, окунула его в чернила и, промокнув, сделала вид, будто записывает какую-то внезапную крайне важную мысль. Никогда еще Биттерблу не стискивала перо так сильно.

Когда ей показалось, что легкие снова начали впускать воздух, она еле слышно спросила:

– Кто его избил?

– Если вы присядете, ваше величество, – раздался голос лорда Пайпера, – мы зададим этот вопрос обвиняемому.

Биттерблу осторожно обернулась к стоящим судьям:

– Скажите мне сейчас же, кто его избил.

Пайпер, хмыкнув, с удивлением вгляделся ей в лицо:

– На вопрос ее величества ответит обвиняемый.

На несколько мгновений в зале повисло молчание. Она не хотела снова смотреть на Сафа, но не смотреть оказалось невозможно. Его рот походил на кровавую рану, один глаз опух и почти не открывался. Куртка Сафа, такая знакомая и привычная, была разорвана на плече и забрызгана каплями засохшей крови.

– Меня избила монсийская стража, – сказал он и, помедлив, добавил: – Ваше величество. – Потом повторил изумленно: – Ваше величество. – И снова: – Ваше величество.

– Довольно, – строго произнес Пайпер.

– Ее величество. – Саф рухнул на стул и сквозь истеричное хихиканье выдавил: – Как она могла?

– Ее величество тебя не била, – рявкнул Пайпер, – и даже если бы ударила, это был бы непозволительный вопрос. Встань, парень. Прояви уважение!

– Нет, – возразила Биттерблу. – Все до единого, садитесь!

Последовала тягучая пауза, а потом присутствующие, которых в зале набилось несколько сотен, поспешно уселись на места. Она заметила напряженное лицо золотоволосой Брен – та сидела в четырех или пяти рядах позади брата. Их глаза встретились. Брен прожгла ее таким взглядом, словно хотела плюнуть в лицо. Биттерблу вспомнился Тедди, который остался дома, прикованный к койке. Тедди будет так разочарован в ней, когда узнает правду.

Стискивая пальцы, Биттерблу вернулась на свое место и тоже села; потом испуганно подскочила и села снова – но на этот раз уже не на свой меч. «По. Ты меня слышишь? Можешь прийти? О, прошу тебя, приходи скорее!»

Держа разум открытым для По, она перевела внимание на стражников, которых вокруг Сафа был целый отряд.

– Кто из вас, воины, желает объяснить, почему монсийская стража так жестоко обошлась с этим человеком?

Один из стражников встал, щурясь: лицо его так заплыло багровыми синяками, что от глаз остались узкие щелочки.

– Ваше величество, – начал он, – я – капитан этого отряда. Заключенный сопротивлялся аресту так, что один наш воин сейчас в лазарете со сломанной рукой. Иначе мы бы его не тронули.

– Паскуда, – раздался неверящий голос Сафа.

– Нет! – крикнула Биттерблу, вскочив и указав пальцем на стражника, который замахнулся, чтобы снова ударить Сафа. – Мне все равно, как он вас называет, – сказала она воину, хотя прекрасно поняла, кого Саф имел в виду. – Бить заключенных недопустимо, если это не самозащита.

«Ох, По, он не умеет держать язык за зубами. Если ему вздумается сказать правду, не знаю, что я буду делать. Притворяться, что он спятил? Безумие не поможет его освободить». Половина зала снова встала на ноги. Ей захотелось завопить в голос. Она опустилась в кресло:

– Какие доказательства я пропустила? В чьем убийстве он обвиняется?

– Конструктора из восточного города по имени Айвен, ваше величество, – сказал Пайпер.

– Айвен! Это тот, который построил мосты? И украл арбузы? Он мертв?

– Да, ваше величество. Тот самый Айвен.

– Когда это случилось?

– Две ночи назад, ваше величество.

– Две ночи назад, – повторила Биттерблу и лишь потом осознала, что это значит. Ее глаза метнулись к Пайперу. – Позапрошлой ночью? В котором часу?

– Незадолго до полуночи, ваше величество, под часовой башней на Чудовищном мосту. У нас есть свидетель, который все видел. Часы пробили сразу после.

Биттерблу почувствовала, как сердце уходит в пятки, через них – в пол, а дальше в самую землю под замком, и заставила себя посмотреть на Сафа. И да, конечно же, он уставился на нее в ответ, скрестив руки, с мерзкой кривой ухмылкой на разбитых губах. Ибо прекрасно знал, что позапрошлой ночью, незадолго до полуночи, он держал Биттерблу за руки на крыше печатной лавки, отвечая на ее третий вопрос и отвлекая от мысли, будто она вот-вот свалится в бездну. Он бросил ей свои часы, чтобы помочь забыть о высоте. Они вместе слушали, как пробило два. «По, я не понимаю, что тут творится. Кто-то лжет. Что мне делать? Если я скажу правду, мои советники будут знать, что я сбегаю по ночам, а я не смогу этого вынести, просто не смогу, они никогда больше мне не поверят, будут перечить во всем, я окажусь под надзором. И все королевство будет судачить о моей тайной связи с лионидским матросом, который к тому же еще и вор. Моей репутации конец. Я опозорю себя и любого, кто встанет на мою сторону. Что мне делать? Как выпутаться?

Где ты?

Ты ведь меня не слышишь, да? Ты не придешь».

– Обвиняемый заявил, что у него есть алиби, ваше величество, – продолжал Пайпер. – Он утверждает, что сидел с другом на крыше и смотрел на звезды. Кроме того, он утверждает, что этот человек живет в замке, но его настоящее имя обвиняемому неизвестно. Парадоксальным образом, он также отказывается описать нам этого человека, чтобы мы его разыскали. Из чего можно заключить, что никакого алиби у него нет.

«Из чего можно заключить, что даже под угрозой приговора Саф защищает тайны тех, кого считает друзьями. И не важно, что его самого в эти тайны даже не посвятили».

Выражение лица Сафа не менялось, лишь становилось все более жестким и суровым, а усмешка – все более горькой. Она не увидела в нем никакой нежности к себе. Нежность предназначалась Искре, а Искры больше не было.

«По. У меня нет выбора».

Биттерблу поднялась на ноги.

– Не вставайте, – приказала она и, не в силах удержать дрожь, сомкнула пальцы на рукояти меча, чтобы не обхватить себя руками за плечи. Потом посмотрела Сафу в лицо и продолжила: – Я знаю настоящее имя этого человека.

Двери в конце зала с грохотом распахнулись, и влетел По – да так стремительно, что народ завертелся на скамьях, вытягивая шеи в попытке разглядеть, где переполох. Остановившись в главном проходе, сам весь в синяках, тяжело дыша, По крикнул Биттерблу:

– Сестра! У вас тут дверь заедает! – Потом он притворился, что окидывает взглядом собравшихся.

За этим последовало столь виртуозно сыгранное изумленное узнавание, какого Биттерблу еще никогда не приходилось видеть. По замер, на лице отразилось чистейшее удивление.

– Саф, – сказал он. – Великие моря, это ты? Уж не обвиняют ли тебя в чем?

Было ясно, что еще не время радоваться, и все же Биттерблу с облегчением рухнула в кресло. Она решила ничего не говорить, пока не поймет, что задумал По. Кроме, пожалуй, единственного слова: «Пайпер», – чтобы тот еще раз повторил обвинения, выдвинутые против Сафа, давая По возможность сыграть изумление и возмущение.

– Это просто невероятно, – заявил По, идя по проходу к ограждению, за которым сидел Саф.

Тот пялился на По, словно на медведя, который выскочил из торта и принялся плясать. Одним легким движением По перемахнул через воротца, протолкался между всполошившимися стражниками, которые начали было вскакивать, и положил руку Сафу на плечо:

– Зачем ты меня защищаешь, приятель? Тебе разве не известно, как поступают в Монси с убийцами? Ваше величество, он не убивал этого человека. Он и вправду провел ту ночь на крыше – и я был с ним.

«О, По, спасибо тебе. Спасибо. Спасибо».

Она была словно тот бумажный планер, который По запустил в стену; ей показалось, она вот-вот соскользнет с сиденья и мятой кучкой осядет на пол.

Между По и судьями разгорелся ожесточенный спор.

– Мои дела вас не касаются, – отрезал По, когда лорд Куалл вкрадчиво спросил, почему он сидел в полночь на крыше в восточном городе и смотрел на звезды в обществе матроса. – К тому же это никак не связано с тем, виновен Саф или нет. – А потом: – Что значит: «Как давно я с ним дружу?» Вы что, его не спросили?

«Я не знаю, спрашивал Куалл его или нет», – подумала ему Биттерблу.

Но По, судя по всему, уже установил, что нет – им повезло, – и без всяких колебаний продолжил:

– Мы познакомились тем вечером. Разве так уж удивительно, что я с ним разговорился? Вы посмотрите на него! Я не отмахиваюсь от земляков!

«Не привлекай к нему лишнего внимания, По. Он не очень справляется». По, конечно, отлично сыграл удивление при виде друга на скамье подсудимых, но оно бледнело по сравнению с оторопью в глазах Сафа. Он ошалело таращился на Одаренного принца Лионида, который стоял рядом с ним, называя себя его другом, в подробностях рассказывал, где Саф был две ночи тому назад, и врал Высокому суду, чтобы его спасти.

Куалл спросил По, есть ли у него иные свидетели.

По за загородкой сделал шаг вперед:

– Меня что, тоже здесь судят? Быть может, вы считаете, что мы с ним вдвоем убили того человека?

– Конечно же нет, мой принц, – заверил Куалл. – Но вы должны понять наше недоверие к Одаренному лионидцу, который утверждает, что у него нет Дара.

– Когда это я утверждал, что у меня нет Дара?

– Я не о вас, само собой, мой принц. А о подсудимом.

По повернулся к Сафу:

– Саф? Ты что, сказал этим господам, что у тебя нет Дара?

Саф тяжело сглотнул.

– Нет, мой принц, – прошептал он. – Я только сказал, что не знаю своего Дара, мой принц.

– Разницу чувствуете? – с ноткой издевки спросил По, снова оборачиваясь к Куаллу.

– И все же обвиняемый, вне всякого сомнения, солгал, мой принц, ведь он также заявил, что не знает вашего настоящего имени.

– Солгал, чтобы оградить меня и мои дела, это же ясно как день, – нетерпеливо сказал По. – Его преданность доходит до смешного.

– Мой господин, – жалобным тоном вставил Саф, – я скорее соглашусь, чтобы меня осудили за преступление, которого я не совершал, чем подставлю вас под удар.

«Прошу тебя, По, останови этот фарс, – подумала Биттерблу. – Я не могу видеть его таким жалким».

По бросил на нее мимолетный иронический взгляд. Едва веря, Биттерблу внимательнее присмотрелась к Сафу. Не могла же его кротость быть фальшивой? Неужели в такую минуту Саф способен притворяться?

– Он гордится своей ложью! – торжествующе заявил Куалл.

Биттерблу бросила попытки разобраться в чьей-либо искренности. Ей было понятно лишь одно: Куалл, судя по всему, окончательно достал По. Принц перескочил через дверцу заграждения – на этот раз не так ловко – и подошел к помосту.

– Что вы к нам прицепились? – спросил он Куалла. – Вы сомневаетесь в правдивости моих показаний?

Судья пожевал губами:

– Ничуть, мой принц.

– Значит, вы признаете, что он невиновен, и все же никак не можете успокоиться. Чем он вам насолил? Тем, что Одарен? Или тем, что лионидец?

– Странный он лионидец, – заявил Куалл с ноткой презрения, в которой угадывалась личная неприязнь.

– На ваш взгляд, быть может, – холодно отозвался По, – но он не носил бы эти кольца или золото в ушах, если бы в Лиониде не считали его своим. Многие лионидцы похожи на него. Пока ваш монсийский король убивал всех подряд, наш король в Лиониде с распростертыми объятиями принимал Одаренных, ищущих свободы. Ваша королева дожила до сегодняшнего дня благодаря лионидцам. Ее мать-лионидка была сильнее духом, чем любой из вас. Ваш монсийский король убил сестру моего отца-лионидца. Ваша королева сама наполовину лионидка!

«По, – подумала Биттерблу, совершенно перестав понимать, что происходит. – Мы отошли от темы, тебе не кажется?»

– Настоящий лжец и преступник – это ваш монсийский свидетель, – объявил По, указывая рукой на красивого широкоплечего мужчину, сидящего на скамье в первом ряду.

«По! Тебе не говорили, кто из них свидетель!» Биттерблу вскочила, чтобы все снова начали гадать, нужно ли им подниматься, и не заметили сверхчеловеческой догадливости По. «Возьми себя в руки!»

– Арестуйте свидетеля, – рявкнула она на стражников, окружавших Сапфира, – и освободите обвиняемого. Он волен уйти.

– Но ведь он как-никак сломал руку воину из монсийской стражи, ваше величество, – напомнил ей Пайпер.

– Когда его арестовывали за убийство, которого он не совершал!

– И все же, ваше величество, едва ли нам следует извинять подобное поведение. Кроме того, он солгал суду.

– Я приговариваю его к синяку под глазом и разбитому рту. Это наказание он уже понес, – сказала Биттерблу, глядя Пайперу в глаза. – Если только вы все не возразите единогласно, он волен уйти.

Пайпер прочистил горло:

– У меня возражений нет, ваше величество.

– Отлично. – Биттерблу повернулась и, не взглянув больше ни на Сафа, ни на По, ни на разинувшую рты аудиторию, зашагала к двери в дальней части помоста.

«По, не дай ему сбежать. Отведи куда-нибудь, где я смогу поговорить с ним наедине. Отведи его в мои покои».

Глава двадцать первая

Влетев в свою гостиную, она застала Лису за протиранием короны.

– Мне вернуться попозже, ваше величество? – спросила Лиса, стоило ей взглянуть на Биттерблу.

– Нет! Да! Нет! – бешено выпалила та. – А где Хильда?

– Ваше величество? – раздался за спиной голос Хильды. – Что еще стряслось?

– Хильда, я сделала ужасную вещь. Не пускай никого, кроме По и тех, кого он приведет, хорошо? Ни с кем другим я разговаривать не могу.

– Конечно, ваше величество, – сказала Хильда. – Что случилось?

Биттерблу принялась мерить комнату шагами. Рассказать было решительно невозможно. Чтобы сбежать от объяснений, она безнадежно замахала руками, потом протолкалась мимо Хильды в переднюю, ушла в спальню и закрыла дверь. Оказавшись внутри, продолжила расхаживать туда-сюда; каждый раз, когда она разворачивалась, меч хлопал по ноге.

«Где По? Почему они так долго?»

Биттерблу не заметила, когда и как ушла в дальний угол комнаты, но вдруг поняла, что склонилась над материнским сундуком и цепляется за крышку. Узоры, вырезанные на дереве, расплывались перед глазами от слез.

Дверь открылась, и Биттерблу поспешно поднялась на ноги, повернулась, споткнулась и с размаху уселась на сундук. По вошел и закрыл за собой дверь.

– Где он? – спросила Биттерблу.

– В твоей гостиной. Я попросил Хильду и ту девушку выйти. Могу я хоть как-нибудь убедить тебя не делать этого сейчас? На него столько всего свалилось, и он не успел все это переварить.

– Я должна объясниться.

– Честное слово, мне кажется, если ты дашь ему немного времени…

– Обещаю, я дам ему прорву времени – но сначала объяснюсь.

– Биттерблу…

Она встала, стремительно подошла к По и задрала подбородок, чтобы поглядеть ему в глаза.

– Ладно, ладно, – побежденным тоном сказал По, потирая лицо сверкающими золотом пальцами. – Я не уйду, – добавил он упрямо.

– По…

– На меня твоя царственность не действует, Биттерблу. Он сердит, ему больно, он умен и хитер. Только утром он сломал человеку руку. Я не оставлю тебя с ним наедине в твоих покоях.

– Неужели ты не можешь взять с него какое-нибудь лионидское слово чести или что-то в этом духе? – с издевкой бросила она.

– Уже взял, – ответил По. – И все равно не уйду.

Он промаршировал к постели и уселся, закинув ногу на ногу и скрестив руки.

Мгновение она молча смотрела на него, понимая, что обнажает чувства, сама не зная какие. Лишь героическое усилие воли помогло Биттерблу скрыть, насколько сильно ей хочется, чтобы он переболел уже своим дурацким Даром.

– Этот осел Куалл из твоего Высокого суда ненавидит лионидцев. Он убеждает себя, что считает нас тупыми выродившимися амбалами, но на самом деле злится, потому что завидует нашей внешности. Более того, в этом даже нет никакой логики, ведь он и Сафа сюда приписал, хотя сам отметил, что Саф не выглядит лионидцем. Ему обидно, что нам с Сафом идут наши украшения. Можешь ты в это поверить? Дай ему волю, осудил бы нас обоих за убийство и отобрал всякие права на одном этом основании. Он все пытался представить нас без них.

– Без… прав?

– Без украшений. Пока ты будешь разговаривать с Сапфиром, я останусь здесь. А если он тебя коснется, приду и задушу его голыми руками.

Первым, что увидела Биттерблу, войдя в гостиную, было золото Сафа – блики солнечных лучей в ушах и на пальцах. Ее тут же пронзила мысль, что она не хотела бы видеть его без них. Это словно увидеть на его лице другие глаза или услышать, как он говорит чужим голосом.

При взгляде на рваную куртку Сафа у нее заныло сердце. Хотелось коснуться его.

А потом он повернулся к ней, и она увидела отвращение в каждой черте его разбитого лица, в каждой линии тела.

Он бухнулся на колени, не опуская взгляда, и уставился ей в глаза в издевательской пародии на раболепие – ибо никто, стоя на коленях, не поднимает глаз на лицо господина. Это лишает смиренную позу всякого смысла.

– Прекрати! Встань.

– Как прикажете, ваше величество, – с сарказмом сказал он, вскакивая.

Она начала понимать, в какую игру он играет.

– Пожалуйста, не надо, Саф, – взмолилась она. – Ты же знаешь, что это просто я.

Саф фыркнул.

– Что? Что смешного?

– Ничего, – заверил он, – ваше величество.

– Да говори уже, Саф.

– Я бы не посмел перечить вашему величеству, ваше величество.

Будь они в другом месте, в другой ситуации, она, пожалуй, стерла бы это самодовольство пощечиной. Уж Искра бы обязательно влепила ему сейчас оплеуху. Но Биттерблу этого сделать не могла, ибо Биттерблу, ударив Сафа, только подыграла бы ему: могущественная королева наказывает простолюдина. И если она будет обращаться с ним как с подданным, все карты окажутся у него в руках. Такое положение ее озадачило: как это возможно, чтобы жестоким обращением королева уступала власть подданному?

Ей всего лишь хотелось, чтобы они поговорили.

– Саф, – начала она. – До сих пор мы были друзьями и равными.

Он бросил на нее насмешливый взгляд.

– Что? – снова взмолилась она. – Скажи. Пожалуйста, говори со мной.

Саф прошагал к лежащей на постаменте короне и накрыл ее ладонью, погладил отполированное до блеска золото, небрежно прикидывая размер драгоценных камней. Она заставила себя молчать, хотя ей казалось, будто издеваются над ее собственным телом. Но когда он дошел до того, что поднял корону, надел себе на голову и, обернувшись, мрачно уставился на нее – окровавленный король в рванье – Биттерблу не сумела сдержаться.

– Верни на место, – прошипела она.

Хмыкнув, он снял венец и положил обратно на бархатную подушку.

– Выходит, мы все-таки не равные, а?

– Мне плевать на эту дурацкую корону, – выпалила она раздраженно. – Просто мой отец был последним, кого я в ней видела. И когда ты ее надел, я вспомнила его.

– Парадокс, – сказал он, – а я ведь думал как раз о том, как вы с ним похожи.

Не важно, что у нее самой бывали те же мысли. Слышать это от Сафа было гораздо больнее.

– Ты врал не меньше меня, – прошептала она.

– Я ни разу не соврал, – злобно огрызнулся он, шагнув в ее сторону; она испуганно отпрянула. – Скрывал кое-что, когда было нужно. Но ни разу не соврал!

– Ты знал, что я не та, за кого себя выдаю. Я не делала из этого тайны!

– Королева! – проорал Саф, делая еще шаг вперед. – Королева, чтоб тебя! Ты мной играла! И не только ради информации!

В дверях показался По. Небрежно взявшись рукой за раму над головою, он прислонился к косяку, поднял брови и ожидающе замер.

– Простите, мой принц, – струхнул Саф и, к удивлению Биттерблу, опустив перед ним глаза и понурив голову, безропотно отступил от нее.

– Ее величество – моя двоюродная сестра, – спокойно проговорил По.

– Я понял, мой принц, – робко отозвался Саф.

«А я вот не поняла, – подумала Биттерблу По, – и хватит мне мешать. Он нужен мне злым. Когда он злится, проще докопаться до правды».

По с индифферентным видом развернулся на пятках и вышел из комнаты.

– Он ведь не знает, да? Понятия не имеет, что вы за змея.

Биттерблу сделала вдох и тихо произнесла:

– Я тобой не играла.

– Брехня, – перебил Саф. – Вы рассказали принцу По обо мне во всех подробностях, описали каждую минуту наших встреч и абсолютно все, что мы делали. И после этого я должен поверить, что своим прихвостням вы ничего не говорили? Думаешь, я настолько наивен, что не понял, почему меня сцапали за убийство, которого я не совершал, и кто заплатил свидетелю за его лживые слова? И кто стоит за нападениями на нас с Тедди?

– Что? – воскликнула она. – Саф! Нет! С чего мне все это делать, когда мы с По только что тебя спасли? Подумай головой!

– А сейчас вы, должно быть, повеселились напоследок! Это что, развлечение такое – марать себя, якшаясь с простолюдинами, а потом прилюдно объявлять об этом? Не верится, что я так изводился впустую, – пробормотал он тише, снова шагая к Биттерблу. – Боясь, как бы не навредить ей ненароком. Думая, что она ни при чем!

Понимая, что поступает безумно и глупо, она положила ладонь ему на руку.

– Саф, клянусь, я не совершала всех этих ужасов. Я огорошена не меньше тебя. Я на вашей стороне! Я пытаюсь найти правду! И я никому не рассказывала всех подробностей… кроме По, – поспешно исправилась она, – и даже он не знает самого личного. О том, что я сбегаю по ночам, почти никому не известно!

– Опять вранье, – сказал он, пытаясь стряхнуть ее руку. – Отпустите.

Она вцепилась сильнее:

– Нет. Прошу тебя.

– Отпусти, – процедил он сквозь стиснутые зубы, – иначе я тебе врежу и опозорю себя перед принцем.

– Я хочу, чтобы ты меня ударил, – сказала она.

На самом деле ей этого вовсе не хотелось, но так, по крайней мере, было бы честно. Ведь ее воины его избили.

– Конечно, чтобы я загремел обратно в темницу.

Он выкрутился из ее хватки, и Биттерблу сдалась, отвернулась от него и в отчаянии обхватила себя за плечи.

Наконец она заговорила снова – тихим, ясным голосом.

– Я лгала, Саф, но вовсе не желая навредить тебе, или твоим друзьям, или другим искателям правды – никому, клянусь. Я выходила лишь для того, чтобы посмотреть, каков мой город ночью. Мои советники держат меня в башне, чтобы я оставалась ко всему слепой, а я хотела знать. Я не думала, что повстречаюсь с тобой. Не думала, что ты мне понравишься, что мы станем друзьями. А когда это случилось, как же мне было сказать тебе правду?

Она не видела его лица, но он, кажется, рассмеялся.

– Невозможная.

– Что? Что это значит? Объясни!

– Вам как будто чудится, что за те наши встречи, когда я не знал, что вы королева, мы стали друзьями. Что мы были равными. Но знание – это сила. Вы знали, что вы – королева, а я не знал. Мы вовсе не были равными, а что до дружбы… – Саф запнулся. – Ваша мать мертва, – произнес он совсем другим тоном – горько и безнадежно. – Вы врали мне обо всем.

– Я рассказала тебе то, что для меня дороже правды, – прошептала она.

Между ними протянулось молчание, гулкое, словно пустота. Словно пропасть. Оно длилось долго, очень долго.

– Даже если на миг допустить, что вы говорите правду, – сказал он наконец, – и что нападения – не ваших рук дело…

– Я говорю правду, – прошептала она. – Саф, клянусь тебе в этом. Единственное, о чем я солгала, – это мое имя.

Последовала еще одна небольшая пауза. А когда он заговорил снова, в его голосе звучала тихая печаль, которую она никак не могла увязать со знакомым ей Сафом.

– Но мне кажется, вы не понимаете, кто вы такая. Не понимаете, как все это серьезно и какую подножку мне подставили. В этом мире вы так высоко, что вам меня даже не разглядеть. Вы не видите, что натворили. – И Саф, обогнув ее, без предупреждения скользнул в переднюю и исчез за наружными дверями – так стремительно, что Биттерблу, вдруг оставшись одна, тихонько охнула от удивления.

Медленно опустив руки и обернувшись, она оглядела комнату, залитую полуденным светом. Она искала взглядом часы на каминной полке: сколько еще осталось вытерпеть, прежде чем можно будет спрятаться в постели, забившись под одеяла?

Но до часов дело не дошло, ибо она увидела, что с бархатной подушки пропала корона.

Биттерблу лихорадочно заоглядывалась – тело не желало признавать того, что разум понял мгновенно, – но короны, конечно же, нигде не оказалось. «Саф», – прошипела она, ринулась за ним через наружные двери и оказалась лицом к лицу с двумя ошеломленными лионидскими воинами.

– Что-то случилось, ваше величество? – спросил стражник по левую сторону.

А что она, собственно говоря, собиралась делать? Нестись как угорелая по замку, не имея ни малейшего понятия, куда он побежал, в надежде, что сумеет перехватить его где-нибудь во дворе? И что потом? На глазах у всех просить его, чтобы он был так любезен и вернул корону, которую прячет под курткой? А когда откажется, кинуться отбирать? Его снова схватят – и на этот раз уже за преступление, которое он в самом деле совершил.

– Все восхитительно, – ответила Биттерблу. – Это лучший день в моей жизни. Благодарю за беспокойство.

Потом она прошагала обратно и пинком открыла дверь в спальню, намереваясь спросить По, как он это допустил.

Ответ был очевиден. По спал.

Глава двадцать вторая

Когда через час По влетел в ее покои, короны у него в руках не было.

– Где она? – прошипела Биттерблу с дивана, где провела все это время, отбиваясь от еды, которую пыталась запихнуть в нее Хильда, отсылая прочь озадаченных советников и обрывая заусенцы на пальцах.

По рухнул рядом с ней, промокший насквозь и помятый:

– Я его упустил.

– Упустил?! Как?

– У Сафа была фора, Биттерблу, а у самой стены его встретила сестра, и они побежали вместе, то и дело разделяясь. Да еще на улице дождь, он мешает сосредоточиться. И я не могу держать в уме все твои улицы, все дома, всех движущихся людей, одновременно следя за кем-то, кто все удаляется и удаляется. Я заблудился, пришлось вернуться. И все те сотни горожан, которым я повстречался, поражались мне, и всем хотелось знать, почему я мечусь по городу, словно безумец. Невозможно описать, как это отвлекает. Если б ты сама ощутила, как стремительно разносятся слухи, у тебя бы разум помутился. Огромное количество людей откуда-то знает, что Катса внезапно появилась в городе посреди ночи, выплакивая глаза, в платье Раффина, и увела коня за Крылатый мост. Каждый, кому я попадался на глаза, хотел знать, что такого ужасного я с нею сделал.

– Ко всему прочему, – раздался с порога голос, полный достоинства, – вы поглядите, на что он похож, ваше величество. Мне самой не приходилось бегать за молодыми людьми по городским улицам, но это, полагаю, не так-то просто, когда глаза утомились, а ноги отяжелели. У него такой вид, будто он вечность не спал, да и чему тут дивиться, когда его дама вот так взяла и исчезла? – Хильда подошла к столику, налила в чашу сидра и поднесла По.

– Она уехала, потому что я ее попросил, Хильда, – тихо сказал он, принимая чашу.

Хильда уселась напротив них и чопорно повела носом:

– Кто мне расскажет, что стряслось?

Биттерблу совсем запуталась. Выходит, По рассказал ей правду о себе? Или все раскрылось вот только что? Ожидал он этого вообще, или она застала его врасплох? Если бы вместо нее зашел кто-нибудь из лионидской стражи или шпионов, По открылся бы и им тоже? «Может, проще плакат из окна вывесить?»

Она оторвала заусенец по живому и резко втянула воздух сквозь зубы.

– В общем, – начала она, обращаясь к Хильде, но не отрывая взгляда от растущей на пальце бусины крови. – Сегодня знакомого мне горожанина арестовали за убийство, которого он не совершал. Его оправдали, а после По привел его сюда, чтобы я могла с ним поговорить.

– Я успела увидеть, как он вошел, ваше величество, – сурово заметила Хильда, – до того как принц По прогнал меня в мои покои и велел оставаться там. С виду так отпетый разбойник. А когда он начал на вас орать и я вышла, чтобы вправить ему мозги, принц По опять меня выгнал.

– Его зовут Сапфир, – сказала Биттерблу, сглотнув комок в горле, – и он не знал, что я королева, пока не увидел меня сегодня в Высоком суде. Думал, я работаю на кухне.

Хильда прищурилась:

– Ясно.

– Он нам друг, Хильда, – беспомощно добавила Биттерблу. – Правда, уходя, он украл корону, но он друг.

– Я вижу, – сухо процедила Хильда, основательней устроившись в кресле.

– А я слепой, – сказал ей По немного невпопад, теребя мокрые сосульки волос. – Наверное, обо всем остальном ты уже и так догадалась, но если уж выкладывать всю правду, то тебе следует знать, что я вот уже восемь лет как не вижу.

Хильда открыла рот, потом закрыла.

– Я многое чувствую, – продолжал По. – Не только мысли, но предметы, тела, силы, энергию, окружающий мир, и потому чаще всего слепота не особенно мешает. Но из-за нее я не могу читать. Я не различаю цветов; меня окружают серые силуэты. Солнце и Луна слишком далеки, чтобы их чувствовать, а света я тоже не вижу.

Все так же безмолвно шевеля губами, Хильда сунула руку в карман и подала Биттерблу носовой платок. Через мгновение она вытащила еще один платок и сложила так тщательно и аккуратно, словно от точности соприкосновения его уголков зависел весь сегодняшний день. Когда она прижала его к губам, а потом промокнула глаза, По понурил голову.

– Что до короны, – сказал он, прочистив горло, – перед тем как я их потерял, они направлялись на восток – возможно, к серебряным докам.

– А в печатной лавке ты был?

– Я не знаю, где она, Биттерблу. Никто не показал мне карты. Представь ее сейчас мысленно, и я туда схожу.

– Нет, я пойду сама.

– Я бы не советовал.

– Я должна пойти.

– Биттерблу, – сказал По, теряя терпение, – я еще тогда посоветовал тебе с ним не встречаться, и кончилось тем, что он украл корону. Как ты думаешь, что он сделает на этот раз?

– Но если я не отступлюсь…

– А я тем временем буду караулить под дверью, готовый явиться на выручку, когда ему стукнет в голову – не знаю даже – выволочь тебя на улицу и завопить, что мальчишка в капюшоне – на самом деле ее величество королева? У меня нет на это времени, Биттерблу, и нет сил без передышки расхлебывать кашу, которую ты заварила!

Биттерблу встала. Губы у нее побелели.

– Может, мне тогда тоже стоит перестать расхлебывать твою кашу, По? Как часто мне приходится врать ради тебя? Как часто ты врал мне в первые годы нашего знакомства? Тебе-то самому нечего беспокоиться о чужой искренности. Ах, как это, должно быть, докучает – когда приходится нарушать свой покой ложью, чтобы помочь кому-то.

– Иногда, – проговорил По с горечью, – ты бываешь совершенно безжалостной.

– По мне, так собственной жалости тебе хватит с излишком. Из всех людей на целом свете ты лучше всех должен бы понимать, почему мне так нужно прощение Сафа. Я сделала с ним то, что ты постоянно делаешь со всеми. Не хочешь помогать, и ладно. Но не говори со мною так, будто я – дитя, которое бродит беспечно, разбрасывая игрушки. В моем городе и королевстве творится такое, о чем ты понятия не имеешь. – Внезапно Биттерблу снова села, унылая и подавленная. – О По, – сказала она, закрыв лицо ладонями. – Прости. Умоляю тебя, дай совет. Что мне ему сказать? Что делаешь ты, когда ранишь кого-нибудь неправдой?

Мгновение По молчал. А потом, кажется, усмехнулся – едва слышно и печально:

– Я прошу прощения.

– Это я уже сделала. – Биттерблу прокрутила в голове кошмарный разговор с Сафом. Потом прокрутила снова. – Ой. – Она в растерянности поглядела на По. – Я же ни разу не извинилась.

– Придется, – сказал он уже мягче. – А сверх того, тебе придется рассказать ему всю правду, какую только сможешь. Нужно всеми средствами убедиться, что он не использует ее против тебя. А потом позволить ему сердиться, сколько пожелает. Так поступаю я.

«Значит, мне придется окунуться в собственный стыд и в ненависть человека, который стал мне дорог».

Биттерблу задумчиво разглядывала оборванные заусенцы. Проблемы По вдруг стали казаться ей куда более понятными. Прижавшись к брату, она уткнулась лбом ему в плечо. Он крепко обнял ее мокрой рукой.

– Хильда, – спросила Биттерблу, – как долго мы сможем скрывать ото всех, что корона пропала?

Хильда поджала губы.

– Добрых несколько месяцев, – уверенно кивнула она наконец. – Едва ли ее кто-то хватится раньше, чем приедет с визитом ваш дядя, как вы считаете, ваше величество? В этих покоях бывают только ваши шпионы, слуги, друзья из Совета да я. И из всех этих людей я сомневаюсь лишь в паре-тройке слуг. Я сооружу что-нибудь и спрячу подушку под покров, чтобы с виду все было ладно.

– Не забывай, что от Сафа тоже многое зависит, – заметил По. – С него станется сделать глупость и раззвонить по городу, что корона не там, где ей полагается быть, Биттерблу. К тому же по пути в твои покои нас с ним видела куча народу.

Биттерблу вздохнула. Пожалуй, он и вправду мог такое сотворить, если достаточно разозлился.

– Надо разобраться, кто подставил его под подозрение.

– Да, – согласился По. – Хороший вопрос. Позволь мне самому поговорить с ним о короне, ладно? Пожалуйста. Я посмотрю, удастся ли мне выяснить хоть что-нибудь и об аресте. И еще, думаю, мне стоит побеседовать с тем лжесвидетелем, как считаешь?

– Да. Ладно. – Она со вздохом отстранилась. – Я останусь здесь. Мне нужно кое-что обдумать. Хильда, прогоняй и дальше моих советников, хорошо?

Оказавшись в спальне, Биттерблу принялась бродить из угла в угол.

«Возможно ли, чтобы Саф и вправду искренне считал, что это я пытаюсь заставить искателей правды молчать? Что это я за ними охочусь? После того, как мы скакали по крышам? После того, как я привела к ним Мадлен! Неужели он и вправду…»

Она одеревенело опустилась на сундук и стала вытаскивать из волос шпильки. «Неужели он и вправду думает, что я желаю ему зла?»

Массируя кожу головы и попутно превращая освободившиеся из плена волосы в растрепанное гнездо, Биттерблу с ужасом поняла, что вопрос поставил ее в тупик. У нее не было власти над мыслями Сафа.

«Он сказал, я не вижу, что натворила. Сказал, что я слишком высоко. Что подставила ему подножку. Что мы вовсе не были ни друзьями, ни равными».

Подойдя к туалетному столику, у которого обычно Хильда закалывала ей волосы, Биттерблу бросила шпильки в серебряное блюдо и мрачно поглядела в зеркало. Под глазами, словно синяки, темнели запавшие круги, а на лбу, все еще саднящем после вчерашнего нападения, багровела отвратительная ссадина. За спиной у нее угадывалась огромных размеров комната, высокое ложе, столь широкое, что могло бы служить обеденным столом всем ее друзьям, стены с алыми, серебряными и золотыми узорами. Усыпанный звездами темный потолок. «Лиса или кто-то еще снимает с него паутину, – подумала она. – И ухаживает за прекрасным ковром».

Биттерблу подумала о печатной лавке, полной хлама и света. Подумала о задних комнатах – таких небольших, что легко бы поместились в одной этой спальне, – чисто прибранных, со стенами и полами из грубо обтесанного дерева. Она увидела в зеркале свое платье из бледно-серого шелка, идеально подогнанное, великолепно сшитое, и подумала о простой одежде Сафа, о нитках, торчащих из обтрепанных рукавов. Вспомнила, как его очаровали золотые карманные часы Лека. И вспомнила колье, которое заложила без единого колебания, даже не задумавшись, сколько за него дадут.

Ей не показалось, что они бедны. У них была работа, еда, они устраивали праздники с блестками. Но сейчас она вдруг подумала, что не особенно себе представляет, как выглядят бедные люди. Узнает ли она бедность, если столкнется с нею? И если они не бедняки, то кто? Каково это – жить в городе? Они платят кому-то за жилье? Кто решает, что сколько стоит? Не слишком ли тяжело для них бремя королевских налогов?

Несколько смутившись от всех этих мыслей, Биттерблу вернулась к сундуку матери, села и заставила себя издали подойти к теме подставленной Сафу подножки. Что, если бы роли поменялись? Если бы она была простолюдинкой, а Саф оказался королем? У нее бы тоже почва ушла из-под ног?

Представить себе такую ситуацию оказалось непросто. Выходила полная нелепица. Но потом ей пришло в голову: может, воображение подводит ее как раз потому, что она и вправду находится слишком высоко, чтобы разглядеть тех, кто внизу, – как сказал Саф?

Ее мысли почему-то то и дело возвращались к ночи, когда они с Сафом были у серебряных доков. Они говорили о пиратах и охоте за сокровищами, глядя на темные громады королевских судов. А на палубах этих судов стояли в карауле лучшие воины королевы, охраняющие серебро, которое ждало отправки в сокровищницу – в золотую крепость, где она была единоличной хозяйкой.

Когда По через некоторое время вошел в спальню – промокший еще пуще, чем прежде, и весь в брызгах грязи, – Биттерблу сидела на полу и сжимала голову ладонями.

– По, – прошептала она, глядя на него снизу вверх. – Я очень богатая, да?

По подошел, оставляя на полу мокрые следы, и присел перед ней на корточки:

– Гиддон богатый. Я – очень богатый, Раффин – еще богаче. А чтобы описать тебя, Биттерблу, слова еще не придумали. Причем состояние, которым ты владеешь – лишь частичка твоего могущества.

– Кажется, до сих пор я не совсем это понимала, – сглотнув ком в горле, призналась она.

– Что ж, – сказал По, – у денег есть такой эффект. Никогда не беспокоиться о деньгах – привилегия тех, у кого их в избытке. Но это и опасно тоже. – Он сел и подобрал под себя ноги. – Что случилось?

– Не знаю, – прошептала Биттерблу.

Он посидел молча, обдумывая ее ответ.

– Короны я у тебя не вижу, – добавила она.

– В лавке ее нет. Саф передал корону прихвостням барыги с черного рынка по прозвищу Пугач. Говорят, Пугач живет где-то в пещере, если я правильно его прочел.

– Моя корона уже на черном рынке? – воскликнула Биттерблу. – Как же нам теперь спасти его от суда?

– У меня создалось впечатление, что Пугач держит корону у себя только для сохранности, Светлячок. Быть может, нам еще удастся ее вернуть. Отчаиваться рано. Я займусь Сафом, умаслю его приглашением на встречу Совета или еще чем-нибудь в этом роде. Знаешь, когда я уходил, он встал на колени, поцеловал мне руку и пожелал добрых снов. И это после того, как я обвинил его в хищении королевского имущества.

– Как тебе повезло, что он ненавидит только монсийскую знать, – сказала она с горечью.

– Он бы и меня возненавидел, если бы я разбил ему сердце, – тихо заметил По.

Она подняла лицо:

– Значит, я разбила ему сердце, По? Это в самом деле так?

– Светлячок, об этом тебе следует спросить его.

Тут Биттерблу заметила, что По дрожит. Больше того, приглядевшись внимательней, она увидела, что глаза его горят диковатым, мучительным огнем. Протянув руку, она коснулась его щеки:

– По! Ты весь горишь! Тебе нехорошо?

– Если честно, мне в нутро будто свинец залили, – ответил он. – Думаешь, у меня лихорадка? Это бы объяснило, почему я упал.

– Ты упал?

– Понимаешь, когда меня лихорадит, Дар искривляет все вокруг. Без зрения бывает трудно сориентироваться. – Он сонно пощупал голову. – Кажется, я падал несколько раз.

– Ты болен, – взволнованно сказала она, поднимаясь, – а я дважды отсылала тебя под дождь; это из-за меня ты падал. Пойдем, отведу тебя в твои покои.

– Хильда пытается найти связь между моей слепотой и тем возмутительным фактом, что мы с Катсой до сих пор не завели детей, – сообщил он невпопад.

– Что? Ты о чем? Чепуха какая-то. Ну-ка, вставай.

– Иногда у меня просто сил нет, – добавил По слегка рассеянно, все еще сидя на полу, – слушать мысли других людей. Они такие нелепые. Кстати, Саф не врет про свой Дар, он и вправду его не знает.

«Он столько раз говорил, что никогда не врет. Наверное, мне не хотелось в это верить».

Биттерблу взяла По за руки, резко потянула, налегая всем весом, и кое-как заставила подняться.

– Я провожу тебя до твоих покоев и приведу целительницу. Тебе нужно поспать.

– Ты знала, что Тильда и Брен живут как пара и хотят, чтобы Тедди подарил им дитя? – спросил он, покачнулся и оглядел комнату, щурясь так, словно не мог припомнить, как сюда попал.

Заявление было поразительное. Биттерблу даже не нашлась, что ответить.

– Давай-ка я отведу тебя к Мадлен, – строго сказала она наконец. – Ну же, идем.

К тому времени как Биттерблу вернулась в свои покои, солнечные лучи уже начали блекнуть. Небо было пурпурным, словно глаза Сафа, а в гостиной мерцали лампы, которые Хильда позаботилась засветить. В спальне она зажгла свечи, села на пол у материнского сундука и провела пальцами по резьбе.

Какой же одинокой она себя чувствовала, пытаясь разобраться во всем, что случилось за день. «Мама? Было бы тебе стыдно за меня?»

Смахнув слезу, упавшую на крышку, Биттерблу вдруг пристальней вгляделась в резной узор. Она, конечно, и раньше замечала, что Ашен скопировала некоторые элементы резьбы на вышивку, но никогда не приходило в голову над ними задуматься. Они располагались на крышке аккуратными рядами, не повторяясь. К примеру: звезда, луна, свеча, солнце. Кораблик, раковина, замок, дерево, цветок, принц, принцесса, младенец и так далее. Она глядела на простыни с вышитым кантом уже столько лет, что в точности запомнила, какие именно картинки использовала Ашен.

Осознание медленно просочилось в разум, захлестнуло волной. Не успев сосчитать, она уже знала. И все равно сосчитала, чтобы убедиться.

На сундуке была вырезана сотня разных узоров. Из них мать выбрала для рукоделия ровно столько, сколько букв в алфавите.

Биттерблу смотрела на шифр.

Часть третья

Ключи и шифр

(Конец сентября и октябрь)

Глава двадцать третья

Ключом к шифру был не обычный алфавит. Когда Биттерблу нашла все узоры Ашен на крышке сундука и заменила рисунок в левом верхнем углу, звезду, буквой «А», следующий в ряду – стареющий месяц – буквой «Б», и так далее, а затем сверила полученный символьный алфавит с простынями матери, – получила полную бессмыслицу. Она попыталась начать с картинки в правом нижнем углу и прогнать алфавит в обратную сторону. Потом попробовала двигаться по крышке вверх-вниз, столбцами. Ничего не сработало. Что ж, хорошо; быть может, у шифра есть ключевое слово. Какое слово избрала бы ключом Ашен?

Глубоко вздохнув, Биттерблу вычеркнула повторяющиеся буквы из собственного имени и вооружилась полученным алфавитом. А потом сверила его с узорами на сундуке, опять начав с левого верхнего угла:

Стискивая лежащую на коленях простыню, она проверила алфавит на вышивке Ашен.

Полученное она разделила на слова и фразы, добавила знаки препинания. Там, где Ашен пропустила буквы – видимо, ради краткости, – Биттерблу добавила и их тоже.

«Ара вернулась, хромая.

Она не помнит, пока я ей не покажу. Когда видит, приходит боль, и она кричит.

Перестать ли говорить Аре? Лучше ли ей не знать?

Может, мне следует убивать тех, кого он пометил на смерть? Милосердие это или безумие?»

В тот первый день Хильда, войдя к Биттерблу, нашла ее на полу. Та сидела на горе простыней, обхватив себя руками, и дрожала.

– Ваше величество! – охнула Хильда, опускаясь на колени рядом с ней. – Вам нехорошо?

– У матери была служанка по имени Ара. Она исчезла, – прошептала Биттерблу. – Я помню.

– Ваше величество?

– Она вышивала шифром, Хильда! Мама вышивала шифром. Наверное, пыталась вести записи, которые можно было перечитывать, чтобы вспоминать, где правда. Должно быть, на одну небольшую фразу уходили часы! Вот, помоги мне. Ключ – мое имя. «Б» – это звезда. «И» – стареющий месяц, «Т» – свеча, «Е» – солнце, «Р» – падающая звезда, «Л» – растущий месяц, «У» – кольцо звезд. Мое имя сложено из света! – воскликнула она. – Мама выбрала для букв моего имени символы света. По… – По был болен. – Гиддон точно уехал?

– Уехал, ваше величество. Да что вы такое лепечете?

– Никому не говори, – сказала Биттерблу. – Хильда, пока мы не узнаем, что это значит, никому не рассказывай. И помоги мне их разложить.

Они повытаскивали постельное белье изо всех шкафов, сняли с кровати и подсчитали: двести двадцать восемь простыней с вышивкой по канту; восемьдесят девять наволочек. Ашен, по-видимому, дат не ставила; понять, в каком порядке они шли, не было никакой возможности, так что Биттерблу с Хильдой разложили белье на полу спальни аккуратными равными стопками. А потом Биттерблу принялась читать, читать и читать.

Некоторые слова и фразы повторялись часто, иногда заполняя всю простыню. «Он лжет. Он лжет. Кровь. Не могу вспомнить. Должна вспомнить. Должна убить его. Должна спрятать Биттерблу».

«Расскажи мне что-нибудь полезное, мама. Расскажи, что случилось, расскажи, что ты видела».

Теперь в рабочие часы советники, как она и просила, просвещали ее на предмет лордов и дам королевства. Они начали с тех, кто жил дальше всего: называли имена, перечисляли владения, членов семьи, уплачиваемые налоги, описывали нрав и таланты. Ни одного из этих людей ей не представили как «любителя убивать искателей правды» – на самом деле среди них не оказалось вовсе никого примечательного, – и Биттерблу поняла, что эта дорога ведет в тупик. Ей подумалось: нельзя ли будет попросить у Тедди и Сафа список лордов и дам, которые сильнее прочих тиранили подданных? Сможет ли она вообще однажды снова хоть о чем-то попросить Тедди и Сафа?

Чуть позже, с приближением октября, срочные документы повалили в канцелярию валом.

– Да что же это такое? – спросила она Тиэля, из последних сил подписывая рабочие наряды, перекладывая стопки хартий и сражаясь с кипами бумаги, которые росли быстрее, чем она успевала с ними разбираться.

– В октябре всегда так, ваше величество, – с сочувствием напомнил ей Тиэль, – каждый в королевстве спешит привести дела в порядок и подготовиться к зимним холодам.

– Правда? – Биттерблу не припоминала такого октября, как этот.

С другой стороны, ей нелегко было выделить в памяти отдельные месяцы – один сливался с другим. Точнее, так было до той ночи, когда вылазка в город изменила сотню граней ее жизни.

Как-то раз она снова попыталась затронуть тему убийства искателей правды.

– То слушание, на котором я была, – сказала она, – когда судили монсийца из Лионида, но оказалось, что его подставили… Он еще был другом принца По…

– Слушание, на которое вы пришли, не предупредив нас, ваше величество, а затем пригласили обвиняемого в свои покои, – перебил Раннемуд масляным голосом.

– К себе я пригласила его потому, что он друг моего родича и пострадал от действий моего двора, – спокойно сказала Биттерблу. – А на слушание пошла потому, что имею право ходить, куда мне заблагорассудится. Это слушание навело меня на мысль. Я хочу, чтобы с сей минуты в Высоком суде свидетели тоже предоставляли свидетелей. И чтобы всех, кто сидит в темницах, выслушали снова. Всех, понятно? Если этого лионидского монсийца едва не осудили за убийство, которого он не совершал, то и с любым другим могло случиться то же самое. Разве не так?

– Ох, конечно же нет, ваше величество. – В голосе Раннемуда слышались раздражение и усталость, которым Биттерблу ни капли не сочувствовала.

Она тоже была раздражена и тоже устала: ее разум то и дело возвращался к ярким маленьким узорам на простынях, которые рассказывали слишком мало полезного и слишком много мучительного.

«Если бы только я дала дочери доброго отца. Если бы только была неверна тогда. На такое не решиться в восемнадцать лет, когда тебя выбрал Лек. Его туман застилает волю. Как мне защитить ее в этом тумане?»

Как-то днем, сидя за столом в кабинете, Биттерблу начала задыхаться. Пол накренился, она падала; нужен был воздух, но она не могла протолкнуть его в горло. Тиэль тут же оказался рядом: встал на колени подле нее, крепко держа за руки, прося дышать медленно и размеренно.

– Лорассимовый чай, – скомандовал он Дарби, который показался на лестнице со стопкой писем; его шаги гремели, будто удары молота, способного снести всю башню до основания.

– Ваше величество, – позвал Тиэль, когда Дарби ушел. В его голосе отчетливо слышалась тревога. – В последние дни творится что-то странное, я ясно вижу, что вы страдаете. Вас кто-то обидел? Может, вы поранились или заболели? Умоляю, скажите, чем я могу помочь. Прикажите, что мне сделать? Что сказать?

– Ты когда-нибудь утешал мою мать? – прошептала она. – Я помню, что ты иногда бывал с нами, Тиэль, но кроме этого – почти ничего.

На миг воцарилась тишина.

– Когда мой разум был чист, – сказал он, и в словах его звучала бездонная печаль, – я старался утешить вашу матушку.

– А теперь ты исчезнешь, да? Сбежишь из собственных глаз? – спросила она вызывающе, уставясь в эти самые глаза.

– Ваше величество, – сказал он, – какой прок, если мы оба исчезнем? Я здесь, с вами. Прошу, скажите мне, что происходит, ваше величество. Это как-то связано с тем пареньком, которого судили по ошибке? Вы с ним подружились?

В кабинет вошел Руд с чашкой чая, которую подал ей, тоже опустившись на колени.

– Ваше величество, скажите, что мы можем для вас сделать, – попросил он, взяв ее ладони. Он положил их на теплую чашку и накрыл своими.

«Вы можете рассказать мне, что видели, – безмолвно ответила она его доброму взгляду. – Больше никакой лжи. Хватит. Расскажите!»

Следом явился Раннемуд.

– Это что еще такое? – строго спросил он, увидев Тиэля и Руда на коленях возле кресла Биттерблу.

– Расскажите мне, – прошептала Биттерблу.

– Что? – огрызнулся Раннемуд.

– Что вы видели. Перестаньте меня мучить и скажите прямо. Я знаю, что вы были целителями. Что он делал? Расскажите!

Руд отпрянул от нее и наткнулся на стул.

– Ваше величество, – хмуро сказал Раннемуд, расставив ноги. – Не просите нас вспоминать это. С тех пор прошли годы, и мы примирились с прошлым.

– Примирились? – воскликнула Биттерблу. – Ни с чем вы не примирились!

– Он резал их, – выдавил Раннемуд сквозь зубы, – часто почти до смерти. А потом приказывал нам их лечить. Считал себя гениальным целителем. Думал, что превращает Монси в страну чудесных открытий, но на самом деле лишь мучил людей, пока они не умирали. Он был безумцем. Вы довольны? Стоило ли заставлять нас вспоминать об этом? Рискуя нашим рассудком и даже нашими жизнями?

Раннемуд подошел к брату – того трясло, из глаз лились слезы. Он помог Руду подняться, а потом едва не на руках вытащил за дверь. И вот она осталась одна с Тиэлем, который все-таки превратился в пустую оболочку – холодный и застывший, он все так же стоял на коленях рядом с ней. Это была ее вина. Между ними зазвучало что-то искреннее, а она все испортила вопросами, которые даже не собиралась задавать.

– Прости меня, – прошептала она ему. – Прости, Тиэль.

– Ваше величество, – сказал он через несколько мгновений, – обсуждать подобное вслух опасно. Прошу вас, будьте осторожнее в выборе тем для разговора.

Прошло две недели, но она так и не виделась с Сафом. Слишком много всего навалилось: вышивка, горы работы, болезнь По. А еще ей было стыдно.

– Мне снились просто замечательные сны, – сообщил По, когда она навестила его в лазарете. – Но не такие, от которых становится грустно, когда просыпаешься и осознаешь, что все было не взаправду. Понимаешь, о чем я?

Он лежал на пропитавшихся потом простынях, откинув одеяло, обмахиваясь распахнутой рубашкой. Следуя указаниям Мадлен, Биттерблу окунула кусок ткани в холодную воду, вытерла его липкое лицо и постаралась не дрожать, ибо очаг в комнате едва теплился.

– Да, – ответила она, покривив душою, потому что не хотела вываливать на больного брата собственные кошмарные сны – сны о том, как стрела Лека вонзается в спину Ашен. – Расскажи, что тебе снилось.

– Я был собой, – сказал По, – таким же, как всегда, с теми же умениями, пределами и секретами. Но я не чувствовал никакой вины за свою ложь, никаких сомнений, потому что сделал выбор – и выбрал лучший из вариантов, которые у меня были. Когда я проснулся, дышать стало немного легче, понимаешь?

Лихорадка затягивалась; то, казалось, ослабла, потом снова разгорелась – да еще сильней, чем прежде. Иногда, когда Биттерблу заглядывала его проведать, он дрожал, метался и говорил странные, бессмысленные вещи.

– У него видения, – сказала ей однажды Мадлен, когда По схватил Биттерблу за руку и закричал, что мосты растут, а река кишит мертвецами.

– Жаль, видения у него не такие приятные, как сны, – прошептала она, касаясь лба По, поглаживая мокрые от пота волосы, пытаясь успокоить.

Еще она жалела, что рядом нет Раффина и Банна, из которых вышли бы сиделки куда лучшие, чем из нее. И что нет Катсы, которая, уж конечно, растеряла бы всю свою злость, увидев По в таком состоянии. Но Катса скрылась в туннеле, а Раффин и Банн были на пути в Сандер.

– По приказу Ранды, – вскрикнул По. На этот раз он кутался в одеяла; его трясло. – Ранда отослал Раффина в Сандер свататься к дочери Мергона. Он вернется с женой, детьми и внуками.

– Чтобы Раффин женился на дочери сандерского короля? – воскликнула Биттерблу. – Да никогда в жизни.

Со стороны стола, где Мадлен смешивала одно из тех отвратных зелий, которыми она с таким энтузиазмом накачивала По, донеслось: «Ц-ц».

– Давайте спросим его об этом в другой раз, когда он перестанет бредить, ваше величество.

– А когда это будет, Мадлен?

Та добавила в миску пасту с кислым запахом, принялась размешивать и ничего не ответила.

Хильда тем временем заказала кузнецу Орнику копию короны. Он выполнил задание столь прилежно, что при первом взгляде на результат сердце Биттерблу радостно забилось: она решила, будто корону вернули, но быстро поняла, что копии не хватает солидности и блеска настоящего королевского венца, а драгоценные камни в ней – всего лишь крашеные стекляшки.

– Ой, – сказала она, – великие небеса, Орник хорош в своем деле. Ему, должно быть, случалось видеть корону.

– Нет, ваше величество, но Лиса, ясное дело, ее видела и описала ему.

– Выходит, мы и Лису втянули в эту свистопляску?

– Да ведь она видела Сафа в день кражи, ваше величество, а наутро хотела дополировать корону. Помните? Как же ее не втягивать? К тому же она полезная шпионка. С ее помощью я надеюсь вычислить этого самого Пугача, который, предположительно, держит корону у себя.

– И что нам удалось узнать?

– Пугач в основном занимается контрабандой имущества короны, ваше величество, самых разных сокровищ знати. Его семья в этом деле уже несколько поколений. Пока он про корону не заикается. Говорят, никто, кроме его людей, не знает, где находится пещера, в которой он живет. Это хорошо, ибо нам тоже нужна тишина; и плохо, ибо нелегко будет отыскать его и выяснить, что же, во имя холмов, ему надо.

– Саф наверняка знает, что ему надо, – проворчала Биттерблу, глядя, как Хильда накрывает поддельную корону тканью.

– Хильда, а как наказывают за хищение королевского имущества?

Хильда коротко вздохнула:

– Ваше величество, вам, быть может, не приходило в голову, что кража короны у монарха – это больше, чем кража имущества. Корона – не просто украшение, это материальный символ вашей власти. Подобная кража – измена.

Измена?

Наказанием за измену была смерть.

– Это смешно, – выплюнула Биттерблу. – Я в жизни не позволю Высокому суду приговорить Сафа к смерти за кражу короны.

– Точнее, за измену, ваше величество, – сказала Хильда. – И вам не хуже меня известно, что даже ваше собственное требование может быть отклонено единогласным решением судей.

Да. Очередное диковинное нововведение Рора, призванное обуздать абсолютную власть монарха.

– Я заменю судей. Назначу судьей тебя.

– Судьей монсийского Высокого суда не может быть человек, родившийся в Миддландах, ваше величество. Нет нужды напоминать вам, что требования к кандидату на такой пост весьма строги и своеобразны.

– Найдите Пугача, – сказала Биттерблу. – Найдите его, Хильда.

– Мы делаем все, что в наших силах, ваше величество.

– Делайте больше. А я скоро пойду к Сафу и… не знаю даже… буду умолять. Вдруг он вернет корону, когда осознает последствия.

– Вы в самом деле думаете, что до него еще не дошло, ваше величество? – рассудительно спросила Хильда. – Он профессиональный вор. Безрассудный, но все-таки не глупый. Быть может, ему даже нравится, что он загнал вас в угол.

«Ему всегда нравилось загонять меня в угол.

Почему я так боюсь с ним увидеться?»

В ту ночь, уже в постели, Биттерблу потянулась за бумагой и пером и начала писать письмо Гиддону. У нее не было намерения в самом деле показывать его Гиддону. Это был лишь способ упорядочить мысли, а имя Гиддона она выбрала, потому что ему говорила правду. И когда ей представлялось, как он слушает и задает вопросы, его голос звучал не столь тревожно и напряженно, как у всех остальных.

«Это оттого, что вы его любите?» – спросил Гиддон.

«Ох, зараза. Даже не знаю, с какой стороны подступиться к этому, – написала она, – когда у меня в голове сейчас столько всего?»

«На самом деле вопрос довольно простой», – заметил он деловым тоном.

«В общем, я не знаю, – написала она нетерпеливо. – Значит, наверное, нет? Мне ужасно нравилось его целовать. Нравилось ходить с ним в город и то, как мы доверяли друг другу, одновременно совсем не доверяя. Я бы хотела, чтобы мы снова стали друзьями. Чтобы Саф вспомнил, как мы с ним ладили, и понял: теперь он знает про меня всю правду».

Гиддон сказал: «Однажды вы рассказали мне, что сидели с ним на крыше, прячась от убийц. А теперь рассказали о поцелуе. Неужели вы не представляете, какие неприятности может нажить себе простой горожанин, если выяснится, что он занимался всем этим с королевой?»

«Никаких. Я этого не допущу, – написала она. – Я бы никогда не позволила, чтобы его обвинили в чем-то, что он совершил ненарочно, не зная, кто я. Честно говоря, я и обвинения в краже короны не допущу, хотя в этом преступлении он и вправду повинен».

«Тогда, – сказал Гиддон, – не может ли статься, что человек, который считал вас простолюдинкой, узнав, какую огромную власть вы имеете над его судьбой, почувствовал, будто его предали?»

На некоторое время Биттерблу отвлеклась от бумаги. Наконец, крепко стиснув перо, мелким почерком, словно шепотом, написала: «В последнее время я ужасно много думаю о власти. По говорит: одно из преимуществ богатства в том, что о нем можно не думать. Наверное, с властью то же самое. Я чувствую себя бессильной куда чаще, чем могущественной. Но ведь у меня есть власть, верно? Я могу ранить советников словами, а друзей – ложью».

«Интересные примеры вы приводите», – сказал Гиддон с едва слышной усмешкой.

«А что? – написала она. – Чем вам не нравятся мои примеры?»

«Начать с того, что вы поставили на карту благополучие каждого жителя королевства, предложив Совету сделать ваш город штаб-квартирой кампании по свержению истиллского короля. А потом попросили короля Рора предоставить вам лионидский флот на случай войны. Вы ведь понимаете, что подобные шаги – наивысшее проявление могущества?»

«Хотите сказать, мне не стоило так поступать?»

«Быть может, не стоило так поступать из прихоти».

«Это была не прихоть!»

«Вам хотелось удержать друзей рядом с собой! – сказал Гиддон. – И вы не видели войны, ваше величество. Разве могли вы понять принятое вами решение? Осознать истинный масштаб его последствий?»

«Почему вы говорите мне об этом сейчас? Вы же были на том собрании, – написала она. – Вы им почти руководили! Могли бы возразить!»

«Но ведь вы ведете беседу сама с собой, ваше величество, – напомнил Гиддон. – Меня же на самом деле здесь нет. Это не мои возражения».

И он растворился в воздухе. Биттерблу снова осталась одна. Она опустила странное письмо в огонь, зависнув в паутине вопросов без ответа, но зная, что ей так или иначе необходима помощь Сафа, чтобы выяснить, кто охотится на искателей правды, – и не важно, сумеет ли он когда-нибудь простить ей злоупотребление властью.

Ашен принимала дурные решения из-за Лекова тумана. У Биттерблу такого оправдания не было; за свои дурные решения отвечала лишь она одна.

С этой удручающей мыслью Биттерблу пошла в гардеробную за капюшоном и брюками.

Глава двадцать четвертая

На стук открыла Тильда. Обнаружив за дверью королеву, она удивилась, но глядела ласково.

– Входите, ваше величество, – сказала она.

Такого приема Биттерблу не ожидала; ей стало очень стыдно.

– Прости меня, Тильда, – прошептала она.

– Я принимаю ваши извинения, ваше величество, – просто сказала та. – Нам отрадно знать, что все это время королева была на нашей стороне.

– Так вы это понимаете? – воскликнула Биттерблу.

Она шагнула за порог и оказалась в залитой светом лавке. Брен, стоявшая у станка, спокойно оглянулась на нее. На столе за Брен, буравя гостью угрюмым взглядом, сидел Саф, а Тедди стоял в дверях задней комнаты.

– О, Тедди! – радостно ахнула она, не сдержавшись. – Я так счастлива видеть тебя на ногах.

– Спасибо, ваше величество, – сказал он слегка улыбнувшись, и она поняла, что прощена.

На глазах вскипели слезы.

– Вы слишком добры ко мне.

– Я с самого начала вам доверял, ваше величество, – сказал Тедди, – еще не зная, кто вы. У вас щедрая и чуткая натура. Сердце радуется от мысли, что у нас такая королева.

Сапфир демонстративно фыркнул. Биттерблу заставила себя посмотреть на него.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я влезла в вашу жизнь и соврала вам всем. Простите мне этот обман.

– Так себе извинение, – хмыкнул Саф, соскользнув со стола и скрестив руки на груди.

Эта враждебность играла ей на руку. Давала чувству вины нечто твердое и острое, на что оно могло броситься грудью.

– Я прошу прощения за свой проступок, но за свои извинения я прощения просить не буду. Мне хотелось бы поговорить с тобой наедине.

– Еще чего.

Биттерблу пожала плечами:

– Что ж, тогда мою версию событий услышат все. С чего начнем? Может, с предстоящего суда за измену, на котором мне придется свидетельствовать, что я видела, как ты украл корону?

Сапфир подошел к ней вплотную.

– С удовольствием объясню судьям, почему вообще оказался в ваших покоях, – невозмутимо заявил он. – Будет забавно испортить вам репутацию. Это скучный разговор. Мы закончили?

Она со всего размаху влепила ему пощечину. Он схватил Биттерблу за запястья, а она пнула его в голень, потом еще раз, пока наконец он с руганью не отпустил ее.

– Тиранка, – выплюнул Саф.

– Бандит, – парировала она, толкая его в грудь. Слезы потекли по щекам. – Что тебе за радость, если мы оба погибнем? Что за гнусная, извращенная радость? Измена, Саф? Почему тебе надо было сделать что-то настолько феерически глупое?

– Вы играли мной! Унизили меня и оскорбили моего принца, заставив лгать ради меня!

– И потому ты решил отправиться на виселицу?

– Я взял эту побрякушку вам назло, – сказал он. – То, что последствия вас расстроят, – просто вишенка на торте! Я рад, что за это вешают!

Комната опустела, они остались одни. Его тело, его тяжелое дыхание были слишком близко; она протолкнулась мимо Сафа к станку и вцепилась в него, пытаясь думать. В его словах что-то скрывалось, и это необходимо было прояснить.

– Ты понимаешь, что я расстроена, – сказала Биттерблу, – потому что знаешь: я до безумия тревожусь о твоей безопасности.

– Пф, – раздалось у нее за спиной, совсем рядом. – Кому это интересно?

– Ты знаешь, что чем рискованней твое положение, тем сильнее я буду переживать и усерднее защищать тебя. Что, судя по всему, тебя забавляет, – горько добавила она. – Но твое наслаждение этой восхитительной игрой основывается на том, насколько ты мне дорог.

– И что?

– И то, – сказала она. – Значит, тебе отлично известно, что ты мне дорог. Настолько хорошо известно, что ты развлекаешься, мучая меня этим. И раз ты это уже знаешь, мне не надо ни в чем тебя убеждать и ничего доказывать. – Повернувшись к нему, она добавила: – Прости, что врала тебе. Прости, что унизила и что заставила твоего принца солгать ради тебя. Я виновата и не стану искать оправданий. Тебе решать, простить меня или нет. И тебе решать, исправить ли глупость, которую ты сделал.

– Исправлять уже поздно, – сказал Саф. – Пошли слухи.

– Пусть Пугач вернет корону. Отдай ее мне. Если ее увидят в замке, никто не решится в глаза обвинить меня во лжи, когда я скажу, что она никуда и не пропадала.

– Не думаю, что смогу ее забрать, – сказал Саф, помолчав мгновение. – Мне сказали, что Пугач продала корону своему внуку. Я договаривался с Пугач, чтобы она ее для меня припрятала, но Пугач нарушила договор. А с ее внуком у меня договоренности нет.

– Звучит так, будто у тебя ее и с Пугач не было, – заметила Биттерблу, стараясь уложить в голове новости, которыми он ее огорошил. Пугач – женщина? – Что значит «продала корону внуку»? В каком смысле?

– У Пугач есть внук, которого она обучает семейному делу.

– Воровству на черном рынке? – презрительно уточнила Биттерблу.

– Пугач больше занимается управлением и торговлей, чем воровством. Крадут за нее другие. В общем, она продала корону внуку – скорее всего, за бесценок, – и теперь он должен сам решить, как ею распорядиться. Это такая проверка. Чтобы он заработал себе имя.

– Если он объявит, что корона у него, то заработает еще и смертный приговор.

– О нет, вы его не найдете. Даже я не знаю, кто он, а я к их миру так близок, что вам и не снилось. Говорят, его имя – Грей[1].

– И что он будет с нею делать?

– Что захочет, – небрежно ответил Саф. – Может, выставит на аукцион? Или прибережет, чтобы потребовать выкуп? У семьи Пугач большой опыт по части манипулирования знатью без всякого риска для себя. Если твои сыщики возьмутся за дело так рьяно, что им удастся найти Грея и привлечь к суду, дюжина людей его бабки станет наперебой свидетельствовать, что он невиновен.

– И как же именно? Может, обвиняя кого-то другого? Например, тебя?

– Я об этом как-то не думал, но, пожалуй, да.

Биттерблу глубоко вздохнула; в ней закипал гнев. В это мгновение она ненавидела его ухмыляющееся лицо, – ненавидела его за то, как он всем этим наслаждался.

– Узнай, сколько Грей хочет за нее.

– Вы готовы выкупить свою корону?

– А что мне остается – смотреть, как тебя повесят? – спросила Биттерблу. – Неужели ты удивлен?

– Скорее, разочарован, – сказал он. – Швырять в проблему пригоршни денег, надеясь, что она от этого решится, – что тут интересного? В любом случае дойди дело до суда – меня бы не повесили. Я бы сбежал. Мне всяко пора отправляться в путь.

– О, чудесно! – задохнулась Биттерблу. – Ты бы сбежал. Какой великолепный выход из феерически глупого положения, в которое ты нас поставил. Ты понимаешь, что у тебя с головой нелады? – Она снова отвернулась от него. – И ты тратишь мое время. Чего-чего, а лишнего времени у меня нет вовсе.

– Ах, как это, верно, тяжко – быть такой важной, – съехидничал Сапфир. – Идите-ка домой, в раззолоченные покои, сидеть на шелковой подушке, пока слуги выполняют каждый ваш каприз, а Одаренные стражники охраняют от малейшей опасности.

– Точно, – сказала Биттерблу, касаясь лба, где недавно зажила ссадина, оставшаяся от нападения возле замка. – От малейшей опасности.

Дверь открылась. В проем просунул голову Тедди.

– Вы меня извините, – произнес он смущенно. – Мне показалось, не помешает проверить, все ли хорошо.

– Ты мне не доверяешь, – возмутился Саф.

– А стоит, когда ты в таком состоянии? – Тедди еще немного высунулся из-за двери и остановил взгляд на Биттерблу. – Я уйду, если помешал.

– Мы ходим кругами, – устало ответила Биттерблу. – Ты не помешал. Кстати, Тедди, мне нужна твоя помощь.

– Чем могу быть полезен, ваше величество?

– Можешь выписать лордов и дам моего королевства, которые больше остальных крали для Лека? Есть у тебя такая информация? Я бы отталкивалась от нее, выясняя, кто убивает и подставляет искателей правды.

– А! – с довольным видом воскликнул Тедди. – Да, я могу назвать нескольких людей, у которых есть причины стыдиться своего прошлого. Только список будет неполный, ваше величество. Многие из городов к нам не обращались. Все равно составить?

– Да, прошу тебя, – сказала Биттерблу.

«Если я смогу уйти отсюда со списком, быть может, этот визит обернется чем-то большим, чем мучительная трата времени».

Тедди подошел к конторке и принялся набрасывать список. Биттерблу перевела взгляд на стол возле станка, на самом деле не видя его, стараясь не смотреть на Сафа. Тот стоял слишком близко и мрачно пялился в пол, скрестив руки на груди, угрюмый и безмолвный.

Постепенно взгляд Биттерблу сфокусировался на лежащих перед ней стопках бумаг. Это были отпечатанные листы, но не померовских «Традиций поцелуя» и не словаря Тедди. Наконец она поняла, что это.

– Не может быть, чтобы вы все эти дни скрывали от меня это. Тедди? В самом деле?

Взяв верхнюю страницу из одной стопки, она заметила, что под нею лежит точно такая же.

– До свидания. – Саф потянулся, отталкивая ее и пытаясь забрать листок.

– Ой, да брось ты, Саф, – устало сказал Тедди. – Какая теперь разница? Мы знаем, что она ничего нам не сделает за то, что мы их печатаем.

– Узнай, сколько Грей хочет за корону, Саф. И отвали от меня, – рявкнула Биттерблу, бросив на него такой свирепый взгляд, что он и в самом деле перестал выхватывать листок и отпрянул, на мгновение оробев.

Биттерблу взяла по образцу из каждой стопки на столе. Свернув их в рулон, подошла к Тедди и приняла из его рук короткий список имен. А потом покинула лавку.

На улице она остановилась под фонарем, развернула бумаги и пролистала их, внимательно изучая каждую. Все они назывались одинаково: «Урок чтения и письма», – и каждый урок был пронумерован. Первые уроки состояли из напечатанных крупным шрифтом букв алфавита и цифр от нуля до десяти. Во вторых обнаружилась россыпь простых слов: «кот», «таз», «воз», «мышь». В более поздних уроках слова были сложнее и вводилось все больше чисел. В нижнем углу каждой страницы был напечатан крошечный географический индекс: «Цветочный округ, восточный город». «Чудовищный мост, восточный город». «Зимний парк, рыбацкие доки». «Тень замка, западный город».

Уроки чтения? «Столько таинственности из-за уроков чте…»

Что-то с такой силою врезалось сзади в плечо Биттерблу, что она развернулась на месте. Ее повалили на землю, и бумаги разлетелись во все стороны. Неуклюже падая на край водосточной канавы, она ощутила, как под ее весом ломается рука, и закричала от боли.

Глава двадцать пятая

Мысли текли ясно и с поразительным спокойствием. Биттерблу душила женщина с железной хваткой – сидела на ней и прижимала к земле. Они были не одни, вокруг вскипали другие схватки, слышались крики и стоны, мелькала сталь клинков. «Я не согласна умирать», – подумала Биттерблу, отчаянно пытаясь глотнуть воздуха, но не могла достать ни до глаз, ни до горла незнакомки; ножи в сапогах тоже были слишком далеко. Она попыталась нащупать тот, что прятался в рукаве на сломанной руке, но боль одолела ее. Внезапно она поняла, почему так жжет и давит в плече: там засел нож. Если бы только дотянуться до него здоровой рукой… она, повозившись, нащупала рукоять и дернула. Нож выскользнул с невыносимым взрывом боли, и все-таки она замахала им, как могла, метя в нападавшую. Голова грозила лопнуть, но она все била и била. В глазах потемнело. Биттерблу потеряла сознание.

Стоило очнуться, как на нее навалилась боль. От попытки закричать боль лишь усилилась, ибо горло у нее было сорвано.

– Как и думал, очнулась, – сказал глубокий мужской голос. – Мне очень жаль, но при сломанной кости без этого никак. Зато потом будет не так худо.

– Что нам делать со всеми этими телами? – прошептал кто-то еще. Женщина.

– Помогите мне затащить их внутрь. Мы с друзьями с ними разберемся, – сказал третий голос, от которого Биттерблу снова захотелось закричать, ибо он принадлежал Сафу.

– Кто-нибудь из воинов останется и поможет вам, – твердо заявил первый мужской голос. – Я забираю ее величество домой.

– Вы знаете, кто это был? – спросил Саф. – Может, вам прихватить тела с собой – вдруг кто-то в замке сможет их опознать?

– Такого приказа мне не давали, – сказал мужской голос.

Наконец узнав его, Биттерблу прохрипела имя:

– Холт.

– Да, ваше величество, – сказал Одаренный гвардеец и наклонился над нею. – Как вы, ваше величество?

– Я не согласна умирать, – прошептала она.

– Так вы вовсе и не умерли, ваше величество. Воды глотнуть сумеете?

Холт протянул фляжку кому-то над Биттерблу. Только тогда до нее дошло, что ее затылок лежит на чьих-то коленях. Подняв глаза, она на мгновение увидела девушку. Девушка тут же превратилась в мраморную статую, и у Биттерблу так закружилась голова, что ее качнуло.

– Хава, – резко сказал Холт. – Прекрати. У ее величества начнется от тебя мигрень.

– Наверно, лучше кому-нибудь меня сменить, – торопливо сказала статуя.

Потом она снова стала девушкой и выскользнула из-под Биттерблу, стукнув королеву затылком о землю. Биттерблу ахнула от новой волны боли, и в тот же миг до нее донесся звук спешно удаляющихся шагов.

На помощь пришел Холт – поддержал голову и поднес фляжку к губам.

– Прошу простить поведение моей племянницы, ваше величество. Она весьма храбро вам помогала, пока вы ее не заметили.

Вода обожгла горло, словно огонь.

– Холт, – прошептала Биттерблу. – Что это было?

– У лавки поджидала банда головорезов, желавших вас убить, ваше величество, – сказал Холт. – Мы с Хавой были здесь по просьбе принца По. Мы сделали все, что могли. Вот этот ваш друг услышал шум и вышел помочь. Но нам несладко приходилось, если можно так выразиться, ваше величество, пока сюда не примчалось полдюжины ваших лионидских стражников.

– Лионидских стражников? – ошеломленно повторила она, только теперь заметив стук сапог по мостовой и кряхтенье, с которым воины подымали тела убитых. – Откуда они узнали, что я здесь?

Холт убрал фляжку, а потом бережно поднял Биттерблу на руки. Он нес ее так плавно, словно она скользила по воздуху. Больные места ныли слабо, ни разу не потревоженные тряской.

– Насколько я уразумел, ваше величество, – сказал он, – ночью к вам в покои прибежал Тиэль и стал справляться о вас. Обнаружив, что вас нет, он убедил Хильду послать за вами часть лионидской стражи.

– Тиэль? – удивилась Биттерблу. – Тиэль знал, что я в опасности?

– Эй, – послышался неожиданно близко голос Сафа. – Кажется, это ее кровь… у тебя от нее рукав почернел, приятель. – По спине и плечам, ощупывая, пробежалась рука, и Биттерблу вскрикнула. – Она ранена, – сказал Саф, и все вокруг погрузилось во мрак.

Когда Биттерблу проснулась снова, неподалеку слышались тихие голоса Хильды и Мадлен. Все тело казалось набитым ватой – и особенно голова. Левое запястье и предплечье обездвиживала твердая повязка, спина с левой стороны пылала огнем. Поморгав, она различила над собою красные и золотые звезды – потолок собственной спальни. За окном только-только разгоралась заря. Наступал новый день.

Теперь, когда рядом очутились Мадлен и Хильда, были все основания верить, что она и в самом деле не умрет. И одновременно Биттерблу показалось просто невозможным, что ей удалось выжить. Одна-единственная слеза пробежала по щеке и скрылась в волосах, и на этом все кончилось, ибо плакать – значило всхлипывать и глубоко дышать, а одного глубокого вдоха хватило, чтобы вспомнить, какую боль доставляет дыхание.

– Откуда Тиэль знал? – прошептала она.

Бормотание прекратилось. Хильда и Мадлен подошли и склонились над ней; на лице Хильды застыли тревога и облегчение. Она протянула руку и погладила Биттерблу по волосам.

– Ночка была та еще – и в замке, и за его пределами, ваше величество, – тихо сказала она. – Уж как Мадлен переполошилась, когда Холт примчался с вами в лазарет, да и меня напугала не меньше, когда доставила вас сюда.

– Но откуда Тиэль знал? – повторила она шепотом.

– Он не сказал, ваше величество, – ответила Хильда. – Явился всполошенный, вид такой, будто сражался с медведем. И сказал мне, мол, если я знаю, где вы, и не хочу, чтоб случилась беда, надобно послать к вам лионидскую стражу.

– Где он сейчас? – прошептала Биттерблу.

– Понятия не имею, ваше величество.

– Пошли кого-нибудь за ним, – велела Биттерблу. – Как все остальные?

– Принц По ночью ужасно мучился, ваше величество, – сказала Мадлен. – Ни успокоить, ни утешить его не выходило. Когда Холт принес вас, мы принца даже опоили, а то он вовсе бы взбесился. Вздумал вырываться. Холту пришлось его держать.

– Ох, бедный По! С ним все будет хорошо, Мадлен?

– Он в том же состоянии, что и вы, ваше величество, – иными словами, я твердо верю, что он поправится, если только согласится соблюдать покой. Вот, ваше величество, – добавила она, сунув в здоровую руку Биттерблу сложенную записку. – Как только нам удалось залить в него снадобье и принц понял, что ничего уж не поделать, он из последних сил продиктовал мне это письмо. И взял обещание, что я передам его вам.

Биттерблу одной рукой развернула бумажку, пытаясь вспомнить ключ, который в последнее время использовала для переписки с По. «Маковый пирог»? Да. С помощью этого ключа зашифрованное сообщение По, записанное крупным округлым почерком Мадлен, превращалось примерно в следующее:

«Раннемуд пошел в темницы, одиннадцать часов, зарезал девять спящих заключенных в одной темнице, потом поджег. Туда и оттуда по тайному ходу. Не видение. Среди них был лжесвидетель Сафа. И тот спятивший убийца, которого ты просила Мадлен осмотреть. Позже Раннемуд и Тиэль вошли еще в один ход, который вел вниз и под восточную стену. Я их потерял».

Лионидская стража не сумела отыскать Раннемуда, и Биттерблу отправила за ним монсийских воинов. Но те тоже вернулись ни с чем. В замке его не было, поиски в городе тоже окончились неудачей.

– Он сбежал, – досадовала Биттерблу. – Где его семья? Вы разговаривали с Рудом? В городе у Раннемуда, должно быть, тысяча друзей. Выясните, кто они, капитан, и найдите его!

– Да, ваше величество, – сказал капитан Смитт, стоящий перед ее столом. Лицо у него было подобающе серьезное, хоть и ошарашенное. – И у вас есть веские основания полагать, что за нападением на вас стоял Раннемуд, ваше величество?

– Он определенно что-то натворил. Где Тиэль? Где все остальные? Пошлите сюда кого-нибудь, хорошо?

Человеком, которого капитан послал в башню, оказался не кто иной, как Тиэль. Волосы у него стояли дыбом от беспокойства, лицо посерело. Увидев ее руку и фиолетовые отметины на горле, он поморгал заблестевшими от слез глазами.

– Вам следует лежать в постели, ваше величество, – хрипло сказал Тиэль.

– Мне пришлось встать, – бесстрастно ответила она, – чтобы разобраться, почему Раннемуд убил девятерых моих пленников, а потом ускользнул вместе с тобой через ход под восточной стеной.

Тиэль затрясся и рухнул в кресло.

– Раннемуд убил заключенных? – переспросил он. – Ваше величество, откуда вы все это знаете?

– Мы будем обсуждать не то, что я знаю, Тиэль, а то, чего не знаю. Зачем ты пошел вчера ночью по тайному ходу с Раннемудом, откуда узнал, что нужно послать мне на подмогу лионидскую стражу, и как это связано между собой?

– Это он мне сказал, ваше величество, – ответил Тиэль, сидя в кресле с безнадежным и растерянным видом. – Я наткнулся на него поздно вечером. Мне показалось, он не в себе, ваше величество. У него был дикий взгляд, он то и дело улыбался. Меня это встревожило. Я пошел следом в тот ход, надеясь что-нибудь выяснить. Когда я его прижал, он сказал мне, что сделал нечто великолепное, но я, конечно, ничего не знал о заключенных. А потом он сказал, что вы в городе и он послал за вами убийц.

– Ясно… Вот так просто взял и сказал?

– Он был совсем не похож на себя, ваше величество, – повторил Тиэль, вцепившись в волосы. – Им словно овладела безумная идея, будто его откровения меня порадуют. Воистину я уверен, что он сошел с ума.

– И ты удивился?

– Конечно, ваше величество. Я был поражен! Я бросил его и побежал обратно, прямиком в ваши покои, надеясь, что он солгал и я найду вас в целости и сохранности!

– Где Раннемуд, Тиэль? – спросила Биттерблу. – Что происходит?

– Я не знаю, где он, ваше величество, – изумленно сказал Тиэль. – Я даже не знаю, куда ведет этот ход. Почему мне кажется, что вы мне не верите?

Биттерблу вскочила, не в силах сдержать боль, рвущуюся из груди.

– Потому что Раннемуд не сошел с ума вдруг, – сказала она, – и тебе это известно. Он был самым разумным из всех вас. А ты просил меня не упоминать вслух о правлении Лека, просил со всеми тревогами о прошлом приходить первым делом к тебе. Ты с ним рассорился и незаметно подавал мне сигналы. Разве нет? Зачем ты все это делал, если не знал, что это он затыкает рты искателям правды?

Тиэль начал ускользать от нее. Она заметила первые признаки. Он съежился, прижав руки к телу, и не встал, когда она поднялась.

– Я не понимаю, о чем вы, ваше величество, – прошептал он. – Вы меня запутали.

В это мгновение раздался стук. Из-за двери показалась рыжая голова Лисы.

– Ваше величество, прошу прощения.

– Что такое? – в раздражении воскликнула Биттерблу.

– Тут обещанная Хильдой шаль, ваше величество. Чтобы спрятать ваши синяки, – сказала Лиса.

Биттерблу нетерпеливым жестом позвала ее внутрь и сразу же велела уходить. А после с изумлением увидела шаль, которую Лиса оставила у нее на столе. Перед глазами вспыхнули воспоминания, ибо эта шаль принадлежала Ашен. Она была нежно-серой с серебряными блестками, и Биттерблу не думала о ней ни разу, ни единого разу за восемь лет; но теперь ей вспомнилось, как Ашен пересчитывала пальцы Биттерблу и целовала их. Вспомнилось, как Ашен смеялась… смеялась! Как Биттерблу сказала что-то забавное и развеселила мать.

Подняв шаль столь бережно, словно та могла порваться от одного дыхания, Биттерблу дважды обернула ее вокруг шеи, а потом села. Снова коснулась ткани, разгладила ее.

И увидела, что Тиэль таращится на нее пораженным взглядом.

– Это шаль вашей матушки, ваше величество, – сказал он. И по его лицу потекли слезы. Во взгляде будто что-то рухнуло, но в нем виднелась живая искра – не пустота, а жизнь, терзаемая болью. – Простите меня, ваше величество, – продолжил он, и слезы заструились еще пуще. – Я понял, что Раннемуд замешан в чем-то ужасном, еще две недели назад, на том слушании. Понимаете, это он подставил юного монсийца из Лионида. Я случайно застал его в ярости от неудачи и вынудил раскрыть правду. Я пытался разобраться с этим сам. Он был моим другом пятьдесят лет. Я подумал, что если попытаюсь понять, почему он сотворил такое, то сумею привести его в чувство.

– Но ты скрыл это от меня? – воскликнула Биттерблу. – Ты знал, что он сделал, и скрыл?

– Я всегда хотел, чтобы ваша дорога была легкой, ваше величество, – безнадежно сказал он, смахивая слезы. – Хотел защитить вас от новой боли.

Больше Тиэлю рассказать было нечего.

– Но зачем он это сделал? Чего пытался добиться? Он на кого-то работал? Может, он был заодно с Данжолом?

– Не знаю, ваше величество. Об этом мне у него ничего выудить не удалось. Я никак не мог найти в его объяснениях логику.

– Кое-какую логику я вижу, – мрачно сказала она. – Очень логично пойти в темницы и зарезать невиновных – и вдобавок всех тех, кому он заплатил за ложь или убийства. Особенно после того, как я приказала, чтобы все их дела пересмотрели. А потом он устроил пожар, чтобы скрыть содеянное. Он заметал следы, верно? Интересно, это он устроил нападение, от которого у меня осталась ссадина на лбу? И знал ли он, кто я такая?

– Ваше величество, – встревожился Тиэль, – вы сказали столько всего, о чем я ничего не знал и о чем мне горько слышать. Вы до этого ни разу не упомянули, что на вас напали. И Раннемуд никогда не говорил, что платит кому-то за убийства.

– До этой ночи, – произнесла Биттерблу, – когда он сказал тебе, что нанял людей убить меня.

– До этой ночи, – прошептал Тиэль. – Он сказал, что вы подружились не с теми людьми, ваше величество. Не просите меня рассказывать дальше, потому что мне не приходит в голову иного объяснения, чем безумие.

– Безумие – очень удобная отговорка, – с сарказмом заметила Биттерблу, поднимаясь. – Где он, Тиэль?

– Воистину я не знаю, ваше величество, – сказал Тиэль, пытаясь встать. – С тех пор как я оставил его в тайном ходе, мы больше не виделись.

– Сиди, – рявкнула Биттерблу; ей хотелось быть выше, чем он, хотелось смотреть на него сверху вниз. Он поспешно хлопнулся обратно. – Почему ты никого за ним не послал? Ты дал ему сбежать!

– Я думал о вас, ваше величество, – воскликнул он, – а не о нем!

– Ты дал ему сбежать! – повторила она, раздраженная упущенной возможностью.

– Я разузнаю, где он, ваше величество. Разузнаю обо всем, что вы мне рассказали, обо всех преступлениях, в которых его подозреваете.

– Нет, – отрезала она. – Это сделает кто-нибудь другой. Ты больше у меня не работаешь, Тиэль.

– Что? – воскликнул он. – Ваше величество, прошу вас. Не делайте этого!

– Не делать? Как же мне этого не делать? Ты понимаешь, что натворил? Как я могу доверять тебе, если ты защищаешь меня от зверств моих советников? Я пытаюсь быть королевой, Тиэль. Королевой, а не ребенком, которого нужно ограждать от правды! – Ее крик, хриплый и надломленный, с трудом вырывался из измученного горла. Тиэль ранил ее своим поступком – она даже не представляла, что способна так терзаться из-за этого холодного чопорного старика. – Ты мне врал, – сказала она. – Убеждал, что поможешь стать достойной королевой.

– Вы – достойная королева, ваше величество. Ваша матушка была бы…

– Не смей, – прошипела она. – Не смей давить на жалость памятью о моей матери.

Несколько мгновений длилось молчание. Тиэль понурил голову; казалось, он все понял.

– Прошу вас, ваше величество, – прошептал он, – помните, что мы с ним вместе учились. Он был моим другом задолго до появления Лека. Мы столько выстрадали вместе. И помните еще, что вам было десять лет. А потом, не успел я оглянуться, вы превратились в восемнадцатилетнюю женщину, которая где-то бродит в одиночку, открывая опасные истины и, как оказалось, бегает ночами по городским улицам. Вы должны дать мне время освоиться.

– Я дам тебе достаточно времени, – процедила она. – Держись от меня подальше, пока не обзаведешься привычкой говорить правду.

– Уже усвоил, ваше величество, – сказал он, смаргивая слезы потрясения. – Я больше не буду вам врать. Клянусь.

– Боюсь, я тебе не верю.

– Ваше величество, умоляю вас. При ваших травмах вам обязательно понадобится помощь.

– Тогда остается лишь надеяться, что меня будут окружать полезные люди, – сказала она человеку, на котором держалось все. – Убирайся. Иди в свои покои и хорошенько подумай. А когда вдруг вспомнишь, куда направился Раннемуд, пришли нам весточку.

Он тяжело поднялся, не глядя на нее, и без единого слова вышел из комнаты.

– Пока у меня на руке эта кошмарная повязка, – сказала она тем вечером Хильде, – нужно сделать так, чтобы я могла одеваться и раздеваться без всей этой канители.

– Да, – согласилась Хильда, распарывая шов на рукаве Биттерблу и осторожно натягивая его поверх повязки. Этим утром ей пришлось зашить Биттерблу в платье. – У меня есть парочка мыслей, ваше величество, по поводу открытых рукавов и пуговиц. Садитесь, милая моя. Не шевелитесь даже – я сама развяжу шаль и разберусь со всем исподним. И в рубашку вас одену.

– Нет, – перебила Биттерблу. – Не нужно рубашки.

– Не мое это дело, ваше величество, возражать, коли вы хотите спать без одежды, но вас слегка лихорадит. Уверена, под лишним слоем ткани вам будет уютней.

Она не собиралась спорить из-за рубашки, не желая, чтобы Хильда заподозрила, в чем причина ее настойчивости. Но, ох, как же у нее все болело – и как мучительно было добавлять треклятую рубашку в список проблем, которые ей придется решить, чтобы сбежать этой ночью. Хильда принялась распускать ее волосы и вытаскивать шпильки, и Биттерблу сдержалась, чтобы снова не возразить.

– Хильда, ты не могла бы, пожалуйста, заплести их в одну длинную косу? – попросила она вместо этого.

Наконец Хильда ушла, лампы погасли. Биттерблу лежала в постели, повернувшись на правый бок. Раны пульсировали с такой мощью, что ей подумалось: может ли одна крохотная королева на огромном ложе вызвать землетрясение?

«Что ж. Нет смысла откладывать».

Через некоторое время Биттерблу со сбившимся дыханием и гудящей головой вышла из покоев и отправилась в долгий путь по переходам и лестницам. Она старалась не задумываться о своей однорукости и об отсутствии ножей в рукавах. Этой ночью она об очень многом решила не задумываться и положилась на удачу, надеясь, что никого не встретит.

А потом в главном дворе из тени вышел человек и встал у нее на пути. В свете факелов его силуэт мерцал мягкими бликами, как и всегда.

– Пожалуйста, не заставляй меня тебя останавливать, – сказал По. Это была не шутка и не предупреждение. Это была самая настоящая мольба. – Я остановлю, если придется, но нам обоим от этого станет только хуже.

– По, – охнула она, потом подошла к нему и обняла одной рукой.

Он положил руку на ее здоровый бок, крепко обнял и протяжно выдохнул Биттерблу в волосы, держась за нее, чтобы не качаться. Приложив ухо к его груди, она услышала, как отчаянно колотится сердце. Мало-помалу оно успокаивалось.

– Ты твердо решила идти? – спросил он.

– Я хочу рассказать Сафу и Тедди про Раннемуда. Хочу спросить, нет ли вестей о короне, и мне нужно еще раз извиниться перед Сафом.

– Ты согласишься подождать до завтра, чтобы я послал кого-нибудь за ними?

Уже сама мысль о том, что можно развернуться и отправиться обратно в постель, была блаженством.

– Как можно раньше?

– Да. Ты обещаешь поспать, чтобы, когда они придут, не утомиться от разговора с ними?

– Да, – ответила она. – Хорошо.

– Хорошо, – повторил он и снова дыхнул ей в макушку. – Сегодня, когда Мадлен на минутку отлучилась, я прошел по туннелю под восточной стеной, Светлячок.

– Что? По, ты так никогда не поправишься!

По фыркнул:

– Да уж, ты у нас главный советчик по таким вопросам. Туннель начинается дверью за гобеленом на первом этаже, в восточном коридоре. Выходит он в маленький темный переулок в восточном городе, неподалеку от фундамента Крылатого моста.

– Значит, ты думаешь, он сбежал в восточный город?

– Видимо, да, – сказал По. – Прости, что мой Дар не действует так далеко. И прости, что мне недосуг было поговорить с ним и почуять неладное. С тех пор как я к тебе приехал, от меня никакой пользы.

– По. Ты болен, а до этого у тебя были дела. Мы найдем его, и тогда ты сможешь с ним поговорить.

Он не ответил, просто положил голову ей на волосы.

Она рискнула спросить шепотом:

– Слышно что-нибудь от Катсы?

По покачал головой.

– Ты готов к ее возвращению?

– Я ни к чему не готов, – сказал он. – Но это не значит, что я не хочу этого.

– В каком смысле?

– Я хочу, чтобы она вернулась. Такой ответ тебя устроит?

– Да.

– Тогда на боковую?

– Ладно, уговорил.

Перед тем как уснуть, она немного почитала вышивку.

«Каждый день Тиэль доходит до грани, но не сдается. Быть может, лишь оттого, что я его молю. Другие, скорей, забыли бы и повиновались бездумно, только бы не видеть правды сумасшедшего мира, который пытается создать Лек.

Пытается и, думаю, порой неудачно. Сегодня он изуродовал статуи в своих покоях. Зачем? И увел свою любимую скульпторшу Белламью. Мы ее больше не увидим. Успех в разрушении. Но неудача в чем-то ином, ибо он никогда не доволен. Вспышки ярости.

Он слишком интересуется Биттерблу. Нужно ее спрятать. Вот почему я молю Тиэля держаться».

Глава двадцать шестая

– Не ожидала вас увидеть, – сказала Биттерблу на следующее утро Руду, входя в кабинет в башне.

Исчезновение брата сделало его тихим и мрачным, но ни слабости, ни дрожи она не заметила. Очевидно, что нервы его нынче не шалили.

– Последние сутки выдались тяжелыми, ваше величество, – сказал он тихо. – Не буду лукавить. Но вчера вечером ко мне зашел Тиэль и убедил, насколько во мне сейчас нуждаются.

Когда Руду было плохо, он мучился физически, осознанно, не скрываясь за пустотой. Его страдания были честными, потому Биттерблу хотелось ему доверять.

– Вы что-нибудь обо всем этом знали? – рискнула спросить она.

– Мы с братом уже несколько лет не в слишком доверительных отношениях, – ответил он. – Откровенно говоря, нам повезло, что той ночью он столкнулся в коридоре именно с Тиэлем. Мимо меня он мог пройти без единого слова, а ведь это его болтливость спасла вам жизнь.

– Монсийская стража допросила вас о том, куда он мог отправиться?

– Да, ваше величество, – сказал он. – Боюсь, я не поведал им ничего полезного. Я, моя супруга, мои сыновья и внуки – его единственные родичи, ваше величество, а замок – единственный дом, который мы когда-либо знали. Ведь мы с ним здесь выросли, ваше величество. Наши родители были королевскими целителями.

– Ясно.

У этого человека, который ходил на цыпочках, съеживаясь от каждой мелочи, были жена, сыновья и внуки? Приносили ли они ему радость? Ужинал ли он с ними каждый вечер, просыпался ли вместе с ними по утрам, ухаживали ли они за ним, когда он болел? Раннемуд же, наоборот, казался холодным и безразличным. Биттерблу не могла себе представить, как можно слепо пройти мимо собственного брата.

– А у вас есть родичи, Дарби? – спросила она Одаренного советника, когда он в следующий раз протопал вверх по лестнице.

– Когда-то были, – ответил он, с отвращением наморщив нос.

– Они… – Биттерблу поколебалась. – Они вам не очень нравились, Дарби?

– Скорее, я просто о них не думал, ваше величество.

Ее так и подмывало спросить Дарби, о чем же он думает, пока мечется туда-сюда, будто взбесившееся устройство для раздачи бумаг.

– Признаюсь, Дарби, я и вас не ожидала сегодня увидеть на службе.

Он поймал взгляд Биттерблу и удержал его, что ее слегка испугало, ибо она не могла вспомнить, чтобы он хоть раз так делал в прошлом. В эту минуту до нее дошло, что выглядит он ужасно: глаза налиты кровью и распахнуты слишком широко, словно он усилием воли не дает им закрываться. Лицо его подергивалось; раньше она такого не замечала.

– Тиэль мне пригрозил, ваше величество, – сказал он.

Потом протянул ей документ и сложенную записку, сгреб стопку бумаг, которые нужно было унести, и пролистал их с таким видом, будто ему хотелось наказать какой-нибудь выбившийся из идеального порядка листок. Биттерблу представила, как он протыкает в бумагах дырки ножом для писем, а потом держит их над пламенем, слушая вопли.

– Чудак вы, Дарби, – сказала она вслух.

– Хмпф, – только и сказал Дарби, уходя.

Без Тиэля здесь она чувствовала себя в подвешенном состоянии – будто все еще ждала начала рабочего дня. Ждала, чтобы Тиэль, который пошел куда-то по делам, вернулся и составил ей компанию. Как же она злилась на него за то, что вынудил его отослать.

Документом, который принес Дарби, оказался новый Раннемудов отчет о грамотности. И в замке, и в городе ее уровень составлял примерно восемьдесят процентов. Само собой, верить этому не было совершенно никаких оснований.

Записка была написана графитом, крупным, аккуратным почерком По. Он коротко сообщал, что за Тедди и Сафом послали и они увидятся с ней в полдень, в ее библиотечном алькове.

Биттерблу подошла к окну, выходящему на восток, встревоженная внезапной мыслью: как Тедди перенесет дорогу? Она прислонилась лбом к стеклу и сделала несколько глубоких вдохов, борясь с болью и головокружением. Небо было цвета стали – словно поздней осенью, хотя стоял только октябрь. Вдали, протянувшись над рекой, возвышались мосты, прекрасные и величественные, похожие на миражи. Прищурившись, она поняла, что случилось с воздухом, который словно шевелился и переливался разными цветами. Снежинки. Не метель, а легкий снежок, первый в этом году.

Позже, по пути в библиотеку, она задержалась в нижних кабинетах, чтобы посмотреть на писарей, что в них работали. По прикидкам Биттерблу, там постоянно находилось человек тридцать пять или сорок в зависимости от… ну, она не знала точно от чего. Куда девались ее писари, когда их не было здесь? Сновали по замку, приглядывая за… делами? Замок ведь кишмя кишел «делами», за которыми требовалось приглядывать?

Биттерблу подумала, что надо бы спросить Мадлен, притупляют ли ум снадобья, которые она принимает от боли, или она вправду такая тупица. Неподалеку, склонившись над столом, стоял молодцеватый писарь по имени Фроггатт, черноволосый мужчина лет, пожалуй, тридцати. Он выпрямился и спросил, не нужно ли ей чего-нибудь.

– Нет, спасибо, Фроггатт.

– Мы все несказанно рады, что вы пережили нападение, ваше величество, – сказал Фроггатт.

Она с удивлением посмотрела ему в глаза, потом изучила лица остальных писарей. Они все, конечно, поднялись с мест, когда Биттерблу вошла, и теперь смотрели на нее, ожидая, когда она уйдет и можно будет вернуться к работе. Рады? В самом деле? Она знала их имена, но ничего не знала об их жизни, привычках или прошлом, кроме того, что все они работали в правительстве ее отца – одни дольше других, в зависимости от возраста. Если бы кто-то из них исчез и ей об этом не сообщили, она, пожалуй, и не заметила бы. А если бы сообщили, сильно бы переживала?

И в их лицах она увидела вовсе не радость, а безразличие – словно они ее даже не видели, словно вся их жизнь состояла лишь из бумаг, к которым им так не терпелось вернуться.

В библиотечном алькове никого не было, только женщина на гобелене и юная версия ее самой – девочка-замок.

Почему-то Биттерблу показалось забавным стоять перед этой статуей в своем теперешнем виде. Рука девочки превращалась в каменную башню с воинами, укрепляясь, обороняя сама себя. Настоящая рука Биттерблу висела на боку в перевязи. «Словно унылое отражение в кривом зеркале», – подумала она.

Послышались шаги. Потом из-за книжных стеллажей возник Холт; одной рукой он держал за плечо Тедди, а другой – Сафа. Тедди беспрестанно крутился, исчерпывая длину своего «поводка», который то и дело разворачивал его обратно. Глаза у него были размером с блюдце.

– «Лингвистическая география Истилла: Восток и Дальний Восток!» – воскликнул он, потянулся к полке за книгой и застонал, когда Холт потащил его дальше по проходу.

– Без рукоприкладства, Холт, – слегка забеспокоилась Биттерблу. – Тедди такого обращения не заслуживает. А Саф наверняка им слишком упивается, – добавила она, наблюдая, как тот с праведным возмущением пытается стряхнуть с себя руку Холта.

У Сафа появились свежие синяки. Они придавали ему лихой, разбойничий вид.

– Я буду поблизости, ваше величество. Позовите, если понадоблюсь, – сказал Холт и, напоследок одарив Сафа тяжелым взглядом серо-серебряных глаз, удалился внушительной поступью.

– Как вы добрались, Тедди? – спросила она. – Тебе не пришлось идти?

– Нет, ваше величество, – ответил тот. – Нас привезли в чудесной карете. А вы, ваше величество? Как ваше здоровье?

– Все хорошо, – ответила Биттерблу, подходя к столу и одной рукой выдвигая для него стул. – Садись.

Тедди осторожно сел, потом коснулся кожаной обложки рукописи на столе перед собой. Стоило ему прочесть на карточке ее заглавие, и глаза у него округлились, а потом, когда он принялся читать остальные карточки, засияли от восхищения.

– Можешь взять с собою столько, сколько захочешь, Тедди, – сказала Биттерблу. – Я надеялась нанять вас, чтобы вы их напечатали. Если у вас есть друзья с печатными станками, я бы и их тоже наняла.

– Спасибо, ваше величество, – прошептал Тедди. – Я с радостью соглашусь.

Биттерблу осмелилась бросить взгляд на Сафа, который стоял, засунув руки в карманы, и старательно изображал скуку.

– Если не ошибаюсь, я должна тебя поблагодарить?

– Я всегда не прочь подраться, – коротко сказал он. – Мы ведь здесь не просто так?

– У меня есть новости о моем советнике Раннемуде.

– Мы уже знаем, – сказал Саф.

– Откуда?

– Когда монсийские воины, королевская гвардия и лионидская стража в придачу переворачивают весь город в поисках советника королевы, который пытался ее убить, трудно ничего об этом не услышать, – холодно заметил Саф.

– Ты всегда знаешь больше, чем я ожидаю.

– Не надо снисхождения, – отрезал он.

– Мне бы очень хотелось, чтобы мы спокойно могли разговаривать, – сказала она, – а не ругаться. Раз уж ты всегда так много знаешь, мне интересно, что ты еще можешь рассказать о Раннемуде. А именно сколько на его совести преступлений, зачем ему все это понадобилось и куда он делся. Я выяснила, что это он приказал тебя подставить, Саф. Что еще вы можете рассказать? Тедди, на тебя напали тоже по его указанию?

– Не имею представления, ваше величество, – сказал Тедди. – Ни об этом, ни об остальных убийствах. Но как-то сложновато поверить, что за всем стоит лишь один человек, а? За последние несколько лет были убиты десятки людей, и в этом списке самые разные жертвы. Не только воры или преступники вроде нас, но и люди, чьим самым серьезным проступком было то, что они учили других читать.

– Учили других читать, – горестно повторила Биттерблу. – В самом деле? Значит, вы всерьез скрывали от меня уроки чтения. Получается, печатать их небезопасно? Но я не понимаю. Разве в школах не учат читать?

– Ваше величество, – вздохнул Тедди, – в городских школах, за редким исключением, творится бардак. Назначенные короной учителя не знают, как надо учить. Тех из детей, кто читать умеет, научили родители или такие люди, как я, Брен или Тильда. Историей тоже пренебрегают – никто не рассказывает о новейшей истории Монси.

Биттерблу подавила всколыхнувшийся гнев.

– Я, как обычно, понятия не имела, – сказала она. – А школьное образование в городе как раз относится к обязанностям Раннемуда. Но что это может значить? Такое ощущение, будто Раннемуд взял политику прогрессивного мышления и довел ее до абсурда. Почему? Что нам о нем известно? Кто мог на него повлиять?

Тедди сунул руку в карман:

– Кстати, ваше величество. Я переписал тот список на случай, если вы потеряли его при нападении.

– Список?

– Лордов и дам, которые больше других воровали для Лека, ваше величество. Помните?

– А, да, – сказала Биттерблу. – Конечно. Спасибо. И еще, Тедди – мне пригодится все, что ты можешь сказать о ситуации в городе, понимаешь? Я ничего не вижу из своей башни, – добавила она. – В бумагах, которые появляются у меня на столе, не найти правды о жизни моего народа. Ты мне поможешь?

– Конечно, ваше величество.

– А корона? – спросила она, снова переводя взгляд на застывшее лицо Сафа.

Тот пожал плечами:

– Я не могу найти Грея.

– А ты ищешь?

– Да, ищу, – сказал он сварливо. – Но сейчас это не самая большая моя проблема.

– И какая же проблема может быть важнее? – огрызнулась она.

– О, даже не знаю, может, сбрендивший советник, который уже однажды пытался меня убить и сейчас бродит на свободе в восточном городе?

– Найди Грея, – приказала Биттерблу.

– Слушаюсь, Ваше Сиятельное Королевское Величество.

– Саф, – тихо сказал Тедди. – Подумай, справедливо ли ты поступаешь, продолжая наказывать нашу Искру.

Саф отвернулся, промаршировал к гобелену и, скрестив руки, мрачно уставился на даму со странными волосами. А Биттерблу несколько мгновений переводила дух, ибо даже не мечтала, что ей когда-нибудь снова будет дозволено услышать это имя.

– Значит, ты возьмешь с собою хотя бы пару книг, Тедди? – спросила она, помедлив.

– Мы заберем их все, – сказал Тедди, – до единой, ваше величество. Но пожалуй, только по две-три зараз, ибо Саф прав. Не хочу привлекать ненужного внимания. С меня хватит огня.

Гости ушли, а она несколько минут посидела среди переписанных Помером рукописей, пытаясь решить, с чего начать теперь. Вскоре явился и сам Помер и помахал книгой.

– О чем она? – спросила Биттерблу.

– О творческом процессе, ваше величество.

– Почему отец хотел, чтобы я читала книги о творческом процессе?

– Откуда мне знать, ваше величество? Он был одержим искусством и художниками. Быть может, хотел и вам передать эту одержимость.

– Одержим? – удивилась она. – В самом деле?

– Ваше величество, – сказал Помер, – вы по замку с закрытыми глазами ходите?

Биттерблу прижала пальцы к вискам и сосчитала до десяти.

– Помер, что бы вы сказали, если бы я одолжила кое-какие из переписанных книг другу, у которого есть печатный станок?

Библиотекарь моргнул:

– Ваше величество, эти рукописи, как и все остальное в библиотеке, принадлежат вам, и вы можете делать с ними все, что захотите. – Он помолчал мгновение. – Я могу лишь надеяться, что вам захочется отдать этому другу их все.

Биттерблу пристально посмотрела на него.

– Я хотела бы сохранить это в секрете, ради безопасности моего друга – по крайней мере, до тех пор, пока не отыщется Раннемуд и ситуация не прояснится. Вы ведь не проговоритесь, Помер?

– Конечно нет, ваше величество, – сказал Помер, явно оскорбленный вопросом.

Он бросил книгу о художественном процессе на стол и, надувшись, ушел.

– Я тревожусь за Тедди и Сафа, – позже сказала Биттерблу Хильде. – Уместно ли будет попросить, чтобы за ними приглядывали несколько воинов из лионидской стражи?

– Конечно, ваше величество, – ответила Хильда. – Они сделают все, что вы попросите.

– Я знаю, что они выполнят любой приказ. Но приказ от этого не становится уместным.

– Я, само собой, имела в виду, что они выполнят его из преданности вам, ваше величество, – упрекнула ее Хильда, – а не из чувства долга. Они тревожатся о вас. Вы ведь понимаете, что именно благодаря им я всегда знала о том, что вы сбегаете по ночам? Это они каждый раз мне сообщали.

Биттерблу переварила эту информацию с некоторым смущением.

– Я не думала, что они меня узнают.

– Они охраняют вас восемь лет, ваше величество, – сказала Хильда. – Вы вправду думаете, что они не запомнили вашей осанки, походки, голоса?

«Я проходила мимо бессчетное количество раз, – подумала Биттерблу, – видя в них лишь тела, стоящие у двери. Они были мне приятны лишь потому, что их голоса и лица напоминают о матери».

– Когда же я воистину очнусь?

– Ваше величество?

– Сколько всего еще я не замечаю?

Биттерблу пришла к Хильде в покои, потому что хотела взглянуть на все те шали, которые теперь, когда ей нужно было прятать синяки, бесконечною вереницей появлялись из недр Хильдиного шкафа.

– Не понимаю, – продолжала она. Хильда распахнула створки пошире, открывая взгляду полки, полные тканей, которые пускали в сердце Биттерблу крохотные стрелы воспоминаний. – Я даже не знала, что ты их хранишь. Откуда они у тебя?

– Когда я явилась вам прислуживать, ваше величество, – сказала Хильда, снимая шали с полок и подавая Биттерблу; та касалась их с благоговейным восхищением, – оказалось, что слуги, которым было поручено разбирать шкафы вашей матушки, взялись за дело уж слишком рьяно. Король Рор спас кое-какие вещицы, в которых узнал лионидскую работу, – в том числе и шали – и все самое ценное, ваше величество. Но остальное – платья, накидки, обувь – все пропало. Я взяла, что осталось. Украшения, как вам известно, положила в сундук, а шали решила сохранить, пока вы не подрастете. Жаль, что вспомнить о них пришлось из-за нужды скрывать следы насилия, ваше величество, – добавила она.

– С воспоминаниями всегда так, – заметила Биттерблу тихо. – Исчезают без разрешения, а потом возвращаются – и опять без разрешения.

А иногда возвращаются неполными и искаженными.

В последнее время Биттерблу пыталась смириться с одним свойством памяти, столь болезненным, что у нее пока еще не выходило взглянуть ему прямо в лицо. Ее воспоминания об Ашен были чередой обрывков. Во многих присутствовал Лек, а это означало, что Биттерблу в те минуты даже не была в трезвом уме. Когда Лека рядом не было, большую часть времени они тратили на борьбу с туманом в голове. Лек украл Ашен у Биттерблу, и не только потому, что убил ее. Он крал ее и раньше. Каким человеком стала бы Ашен теперь, будь она жива? Биттерблу не могла себе представить. Казалось несправедливым, что она иногда сомневалась в том, что вообще знала свою мать.

Даже жилище Хильды – простенькая небольшая спальня в зеленых тонах и бирюзовая ванная комната – смущало Биттерблу, ибо, когда Ашен была жива, здесь были ее собственные покои. А нынешняя спальня Биттерблу принадлежала Ашен. Мать купала ее в бирюзовой ванне Хильды, заперев дверь от Лека, и разговаривала с ней обо всем на свете. О Рорионе, где она жила в королевском замке, самом огромном здании в мире, купола и башни которого возносились высоко в небо над Лионидским морем. Об отце Ашен, ее братьях и сестрах, племянницах и племянниках. О старшем брате Роре – короле Лионида. О людях, по которым она скучала, которые никогда не видели Биттерблу, но однажды увидят. Ее кольца сверкали под каплями воды.

«Все это было взаправду», – упрямо подумала Биттерблу.

Она вспомнила шершавый уголок на плитке ванной, который иногда царапал ей руку. Вспомнила, как показала его Ашен. Теперь, прошагав к ванне, она сразу же отыскала маленькое неровное пятнышко.

– Вот, – сказала она, проводя по нему пальцем с каким-то диким торжеством.

Эти минуты в спальне Хильды, когда Биттерблу вспоминала ощущения прошлого, разожгли в ней любопытство к еще одному недостающему звену и заставили задуматься, не поможет ли оно ответить хоть на один ее вопрос. Ей наконец захотелось увидеть комнаты, принадлежавшие Леку.

У лошади на гобелене в гостиной, скрывавшем дверь в покои Лека, были печальные зеленые глаза. Они смотрели на Биттерблу. На них свисала прядь гривы, которая отливала сине-фиолетовым на фоне сочного пронзительно-голубого меха. Цвет напомнил Биттерблу о Сафе. Хильда помогла отодвинуть гобелен.

Осмотр двери занял совсем немного времени. Сделанная из твердого, крепкого дерева, она прочно сидела в раме и, кажется, была заперта. В ней обнаружилась замочная скважина, и Биттерблу вспомнила, что Лек пользовался ключом.

– У нас есть кто-нибудь, кто умеет вскрывать замки? – спросила она. – Я никогда не видела, чтобы Саф это делал, но с него станется. Или, быть может, По сможет найти нам ключ?

– Ваше величество, – произнесли позади них, и Биттерблу подскочила на месте.

Обернувшись, она увидела на пороге Лису.

– Я не слышала, как открылись двери, – сказала Биттерблу.

– Простите меня, ваше величество, – проговорила Лиса, входя в комнату. – Я не хотела вас пугать. Если вам от этого будет прок, ваше величество, у меня есть отмычки, и я учусь ими пользоваться. Я подумала, такой навык может пригодиться шпиону, – добавила она, будто защищаясь, когда Хильда посмотрела на нее и вскинула брови. – Это была идея Орника.

– Похоже, вы с этим красивым молодым кузнецом становитесь хорошими друзьями, – невозмутимо заметила Хильда. – Просто помни: хотя он и союзник Совета, Лиса, и хотя помог нам с короной, но он не шпион. Он не имеет права на твою информацию.

– Конечно, Хильда, – ответила Лиса слегка обиженно.

– Что ж, – сказала Биттерблу. – Отмычки у тебя с собой?

Лиса вынула из кармана шнурок, на котором висел набор самых разных пилок, отмычек и крючков, связанных вместе, чтобы не звенели. Когда она сняла тесемку, Биттерблу заметила, что металл в некоторых местах шероховатый и поцарапанный, а ржавчина стерта.

Лисе пришлось повозиться несколько минут; действовала она аккуратно, стоя на коленях и приложив ухо к двери. Наконец раздался тяжелый щелчок.

– Готово, – сказала она, вставая, взялась за ручку и толкнула дверь.

Дверь не сдвинулась с места. Лиса попыталась потянуть. Безуспешно.

– Мне вспоминается, что она открывалась внутрь, – сказала Биттерблу. – И я никогда не видела, чтобы ему приходилось на нее налегать.

– Ну, значит, она чем-то загорожена, ваше величество, – предположила Лиса, сильнее толкая дерево плечом. – Я ее точно отперла.

– А! – воскликнула Хильда. – Глядите. – И она указала на середину двери, где из деревянной поверхности торчал острый кончик гвоздя. – Видно, заколочена изнутри, ваше величество.

– Заперта и заколочена, – вздохнула Биттерблу. – А как у вас с лабиринтами?

Вдвоем с Лисой они спускались по лестнице, которая уже однажды приводила Биттерблу в лабиринт Лека. Лиса объясняла ей свою теорию прохождения лабиринтов: оказавшись внутри, нужно выбрать руку, левую или правую, и идти всю дорогу, касаясь этой рукой стены. Тогда в конце концов доберешься до центра лабиринта.

– Стражник тогда делал как раз что-то подобное, – сказала Биттерблу. – Но это не сработает, если мы начнем от стены, которая окажется островом, не связанным с остальными стенами лабиринта, – задумалась она. – Мы положим руки на правую стену. Если очутимся там, откуда начали, то поймем, что это остров. При первой возможности повернем налево, а потом снова положим руки на стену справа. Тогда получится. Ой, – растерянно добавила она, – если только не дойдем до другого острова. Тогда нам придется сделать то же самое да еще запомнить все, что мы делали до этого. Зараза. Надо было захватить что-нибудь, чтобы отмечать путь по коридорам.

– Может, нам просто попробовать, ваше величество, – сказала Лиса, – и посмотреть, как пойдет дело?

Ориентироваться оказалось ох как непросто. Лабиринты были созданы для Катсы с ее невообразимым внутренним компасом или для По, который умел видеть сквозь стены. К счастью, Лисе хватило предусмотрительности взять с собой лампу. Ведя руками по правой стене, ровно через сорок три поворота они набрели посреди коридора на дверь.

Дверь, естественно, была заперта.

– Что ж, – сказала Биттерблу, когда Лиса снова опустилась на колени и принялась терпеливо тыкать в замок отмычкой, – по крайней мере, мы знаем, что эта точно не заколочена изнутри. Если только кто-то не заколотил обе двери изнутри и не остался там умирать. Тогда мы вот-вот найдем его полусгнивший труп, – сказала она, усмехнувшись собственной отвратительной шутке. – Или, конечно, – добавила она со стоном, – если из покоев Лека нельзя выйти третьим путем. Через тайный ход, о котором мы еще не знаем.

– Тайный ход, ваше величество? – рассеянно переспросила Лиса, не отрывая уха от двери.

– Замок, кажется, ими кишмя кишит, Лиса, – сказала Биттерблу.

– Я и не подозревала, ваше величество.

Раздался тихий щелчок. Лиса схватилась за ручку, толкнула, и дверь резко распахнулась.

Затаив дыхание, не зная, к чему готовиться, и все же готовясь ко всему, Биттерблу вошла в темную комнату, полную высоких теней. Тени по форме настолько походили на человеческие, что она ахнула.

– Статуи, ваше величество, – раздался позади нее спокойный голос Лисы. – Кажется, это статуи.

Комната пахла пылью, окон не было. В гигантском квадратном помещении не оказалось никакой мебели, кроме массивного пустого каркаса кровати посередине. Скульптуры на постаментах заполняли все пространство – их было никак не меньше сорока. Они с Лисою и лампой словно бы шли ночью среди кустов главного двора, ибо силуэты статуй нависали над ними точно так же – как будто вот-вот оживут и примутся бродить по дорожкам.

Без всяких сомнений, это были работы Белламью. Звери, которые превращались друг в друга, люди, которые превращались в зверей, в горы и деревья, – и все полны жизни, движения, чувств. Свет лампы выхватил из тьмы странное цветное пятно, и Биттерблу поняла: со скульптурами что-то не так. Они были испорчены: покрыты аляповато-яркими пятнами красок всех цветов, от которых на ковре остались брызги.

Она, пожалуй, ожидала увидеть в этой комнате орудия пыток. Коллекцию ножей, пятна крови. Но не испорченные скульптуры, расставленные на испорченном ковре вокруг скелета кровати.

«Он изуродовал статуи в своих покоях. Зачем?»

Стены комнаты покрывали бесконечные гобелены. Травянистый луг, полевые цветы, густой лес, который снова сменялся полевыми цветами, а потом травой, с которой все начиналось. Биттерблу коснулась леса на стене, чтобы убедиться: он не настоящий, это лишь гобелен. В воздух поднялась пыль; Биттерблу чихнула. На ветвях одного из деревьев она заметила крошечную сову с бирюзово-серебряным оперением.

В дальней стене комнаты обнаружилась дверь. Она вела всего лишь в ванную комнату – удобную, холодную и совершенно обычную. Еще за одной дверью скрывался шкаф, пустой и задушенный пылью. Биттерблу без конца чихала.

Третий проем в дальней стене – отверстие без двери – вел к винтовой лестнице, уходящей вверх. Дверь наверху оказалась столь добротно заколочена досками, что саму ее было трудно разглядеть. Биттерблу постучала и позвала Хильду. Когда та откликнулась, они получили ответ на вопрос: лестница вела в гостиную Биттерблу, к гобелену с голубой лошадью.

Спускаясь по ней обратно, Биттерблу спросила у Лисы:

– Жутко, правда?

– Изумительно, ваше величество, – сказала Лиса, останавливаясь перед самой крошечной статуей в комнате и глядя на нее завороженным взглядом.

Скульптура изображала дитя не старше двух лет. Девочку. Она стояла на коленях с раскинутыми руками, и в глазах ее читалось какое-то загадочное знание. Руки малышки превращались в крылья. Из пушистых волос торчали перья, пальцы ног оборачивались когтями. Лек забрызгал лицо девочки красной краской, но не сумел изгнать жизнь из ее глаз.

«Зачем ему было портить нечто столь прекрасное? Что за мир он пытался и не смог создать?

Что за мир пытается создать Раннемуд? И почему эти миры непременно требуют разрушений?»

Глава двадцать седьмая

Утром явилась Мадлен, сменила повязку на плече у Биттерблу, дала снадобья и, снабдив четкими, подробными указаниями, велела принимать их – даже горькие, от которых мутило.

– Оно поможет вашим костям срастись, ваше величество, – сказала она, – быстрее, чем они срослись бы сами. Вы делаете упражнения, которые я прописала?

Пока Биттерблу хмуро сидела за завтраком, рассвело, но свет был мутный. Она дотащилась до окон в поисках солнца и обнаружила, что весь мир окутан туманом. С трудом разглядывая сквозь белую завесу внутренний сад, она заметила на стене человека. Он что-то бросил в сад – что-то маленькое, тонкое и легкое ярко-белой полосой сверкнуло в густом воздухе.

Это был По со своим дурацким бумажным планером. В тот же миг, как она узнала его, он приветственно поднял ладонь, потом потерял равновесие, замахал руками, словно ветряная мельница, и тут же свалился со стены. Каким-то образом ему удалось полететь в сад, а не в реку. Это, без сомнения, был По, и он, без сомнения, недостаточно окреп, чтобы исполнять в саду акробатические номера.

Биттерблу бросила взгляд на Мадлен и Хильду, которые сидели за столом в гостиной и негромко переговаривались за утренним чаем. Если По снова сбежал из лазарета, она не станет его выдавать.

– Мне хочется подышать свежим воздухом, прежде чем идти в кабинет, – сказала она. – Если за мной явятся Руд или Дарби, скажите, чтобы ели, сколько влезет.

За этим объявлением последовал сложный процесс подготовки. Ей выбрали и повязали шаль, повесили на пояс меч, скрыли перевязанную руку плащом. Наконец Биттерблу вышла, чувствуя себя ходячей вешалкой. Хильда перекроила ее юбки, превратив их в широкие, просторные штаны, как у Лисы, и каким-то образом нашла вчера время нашить на левый рукав сегодняшнего платья пуговицы. Казалось, стоит Биттерблу лишь упомянуть фасон, который ей приглянулся, и не пройдет пары дней, как Хильда выдаст готовую вещь.

С короной на такое, конечно, надеяться не приходилось.

В саду статуя женщины-львицы, застывшей в безмолвном крике, резко выделялась на фоне дымки. Клочья тумана скользили по ней и уплывали прочь. «Как Белламью удалось сделать ее взгляд таким живым?» И тут в душе Биттерблу зажглось узнавание. Она отметила форму лица, глаза, полные решимости и боли. То была статуя ее матери.

Почему-то этот факт ее не удивил. Как и печаль, которой дышала скульптура. Она напоминала Ашен не только внешне, но и по духу. И Биттерблу была благодарна статуе, ибо теперь уверилась, что на самом деле – хотя бы часть времени – знала свою мать.

– Что это у тебя в руках? – окликнул По.

Биттерблу принесла с собой составленный Тедди список дам и лордов, виновных в воровстве.

– А что у тебя в руках? – спросила она, подходя ближе и указывая на бумажный планер. – Зачем ты швыряешь эту штуку по моему саду?

Он пожал плечами:

– Мне хотелось проверить, как он себя покажет на холодном влажном воздухе.

– На холодном влажном воздухе?

– Ага.

– Покажет себя в чем?

– В полете, естественно; меня интересуют принципы полета. Я изучаю птиц, особенно в парении, и с помощью этой бумажной штуки пытаюсь изучить вопрос глубже. Но дело движется медленно. Мой Дар не настолько точен, чтобы я мог во всех подробностях понять, что происходит с планером за несколько мгновений полета.

– Ясно, – сказала Биттерблу. – И зачем ты это делаешь?

Он оперся локтями о стену:

– Катса как-то интересовалась, возможно ли смастерить крылья, на которых человек может летать.

– В каком смысле «летать»? – спросила Биттерблу, вдруг рассердившись.

– Ты поняла в каком.

– Ты зря обнадежишь ее, заставив поверить, что это возможно.

– Я не сомневаюсь, что это возможно.

– И зачем? – огрызнулась Биттерблу.

По вскинул брови:

– Полет и будет целью, сестра. Не тревожься, королеву это делать никто не заставит.

– Нет, мне достанется честь организовывать похороны.

Лицо По осветилось едва заметной ухмылкой.

– Твоя очередь. Что ты мне принесла?

– Я хотела прочесть тебе имена из этого списка, – сказала она, встряхивая листок, чтобы развернуть его без помощи второй руки, – на случай если ты вдруг услышишь что-нибудь о них и сможешь рассказать мне.

– Я слушаю.

– Некий лорд Стэнпост, живущий в двух днях езды на юг от города, собрал в своем городе для Лека больше девочек, чем кто-либо еще, – начала Биттерблу. – Почти столько же собрала некая леди Худ, но ее уже нет в живых. В одном городе центрального Монси жители голодали из-за лорда по имени Маркам, который обложил их жесточайшими налогами. Здесь есть еще несколько лордов, – Биттерблу зачитала имена, – но половина поумирали, По, и ни об одном я ничего не знаю – если не считать формальностей из бесполезных досье, которые мне подсовывают советники.

– Мне тоже эти имена не знакомы, – сказал По, – но я поспрашиваю людей, когда получится. Кому еще ты показывала список?

– Капитану Смитту из монсийской стражи. Попросила его поискать связь между Раннемудом и этими людьми, а еще выяснить, повинен ли Раннемуд в смерти Айвена или только в аресте Сафа.

– А кто такой Айвен?

– Конструктор, в убийстве которого обвиняли Сафа. Я показала список еще и своим шпионам – чтобы посмотреть, совпадет ли информация, которую они выяснят, с данными Смитта.

– Ты не доверяешь Смитту?

– Я не уверена, что вообще хоть кому-то доверяю, По, – со вздохом сказала Биттерблу. – Хотя возможность говорить с монсийской стражей об убийствах искателей правды и наконец-то рассчитывать на их помощь – это уже большое облегчение.

– Покажи список и Гиддону тоже, когда он прибудет из Истилла. Его нет почти три недели; он должен скоро вернуться.

– Хорошо, – согласилась Биттерблу. – Гиддону я доверяю.

– Хорошо, – помолчав, повторил По немного мрачно.

– Что такое, По? – мягко спросила Биттерблу. – Ты ведь знаешь, что со временем он тебя простит.

По фыркнул.

– Ох, Светлячок, – сказал он. – Я до смерти боюсь рассказывать отцу и братьям. Они рассердятся еще пуще Гиддона.

– Хм, – протянула Биттерблу. – Так ты окончательно решил рассказать?

– Нет, – ответил он. – Сначала я хочу обговорить это с Катсой.

Биттерблу помедлила мгновение, чтобы хоть немного обуздать все свои мысли и тревоги, которые, без сомнения, потоком лились на По – в том числе и беспокойство о том, чем подобный разговор закончится и почему Катса еще не вернулась, если ей всего лишь нужно было исследовать какой-то там туннель.

– Ну, Рор же знает о тебе и Совете, – сказала она, – так?

– Да.

– И о том, что Скай предпочитает мужчин, ему тоже уже известно. Он ведь смирился и с тем и с другим?

– В обоих случаях все было не так уж просто, – уточнил По. – Ор стоял тот еще.

– А с виду и не скажешь, что тебя можно испугать руганью, – шутливо заметила она.

По ответил с несчастной улыбкой:

– Ругань с Рором и ругань с Катсой – два совершенно разных зверя. Он мой отец – и король. А я врал ему всю жизнь. Он так гордится мной, Биттерблу. Его ждет сокрушительное разочарование, которое я буду чувствовать в каждом его вздохе.

– По?

– А?

– Когда моей матери было восемнадцать и Лек выбрал ее, кто дал разрешение на брак?

По задумался.

– Королем был мой отец. Значит, должно быть, он – по просьбе Ашен.

– Тогда, думаю, Рору известно, каково это – предать того, кого любишь, По.

– Но это ведь, само собой, была не его вина. Лек явился ко двору и всех прибрал к рукам.

– Как ты думаешь, насколько эта мысль утешает Рора? – тихо спросила она. – Он был ее королем и старшим братом. И отослал в чужую страну на пытки.

– Ты, наверное, пытаешься меня утешить, – сказал По, ссутулившись. – Но я думаю только об одном: знай Рор тогда, что я умею читать мысли, он мог бы познакомить меня с Леком во время его визита. Проверить претендента на руку сестры. И быть может, всего этого бы не случилось.

– Сколько тебе было лет?

По мгновение помолчал, подсчитывая.

– Четыре, – произнес он наконец таким тоном, будто полученный результат его удивил.

– По, как ты думаешь, что бы сделал Лек с четырехлетним ребенком, который знает его тайну и пытается рассказать о ней остальным?

По не ответил.

– Это ведь твоя матушка велела тебе врать о Даре, так?

– И дедушка, – сказал По. – Для моей же безопасности. Они боялись, что отец будет меня использовать.

– И были правы. Не сделай они этого, ты был бы мертв. Когда Рор обдумает все это, он поймет, что в каждый момент каждый из вас поступал так, как ему казалось лучше. Он простит тебя.

Работая в кабинете, Биттерблу больше не видела смысла притворяться неосведомленной. Пусть Руд и Дарби не знали, как зародилась ее дружба с Тедди и Сафом, но тот факт, что она посвящена во все, известное им, уже не был секретом.

– Как я понимаю, Раннемуд развалил городскую систему образования, – сказала она советникам. – И как я понимаю, почти никого в школах не учат истории и письму. Эту постыдную проблему мы будем решать немедленно. Вы двое что предлагаете?

– Простите меня, ваше величество. – Лицо Дарби было липким и мокрым от пота. Начав говорить, он вдруг задрожал. – Мне что-то ужасно нехорошо. – Он развернулся и выбежал за дверь.

– Что с ним? – подчеркнуто удивилась Биттерблу, уже зная ответ.

– Он пытается не пить, ваше величество, раз уж отсутствие Тиэля делает наше присутствие необходимым, – спокойным тоном ответил Руд. – Как только ему это удастся, он почувствует себя лучше.

Биттерблу изучила Руда взглядом. Его манжеты были выпачканы в чернилах, а белые волосы, тщательно зачесанные поверх лысины, сбились на сторону. Глядел он тихо и печально.

– Странно, что мы с вами не работали теснее, Руд. Мне кажется, вы притворяетесь меньше других.

– Тогда, быть может, ваше величество, – сказал Руд с долей сомнения, которое она приняла за стыдливую неловкость, – нам с вами стоит тесно поработать над проблемой школ. Что, если основать новое министерство, которое займется образованием? Я мог бы предложить подходящих кандидатов на роль министра.

– Что ж, согласна, имеет смысл собрать специальную команду, хотя, возможно, мы уже слишком забегаем вперед. – Биттерблу взглянула на высокие часы у стены. – Где же капитан Смитт?

Смитт обещал каждое утро лично докладывать ей о том, как продвигаются поиски Раннемуда. А утро было уже на исходе.

– Мне разыскать его, ваше величество?

– Нет. Давайте подробнее обсудим образование. Не могли бы вы для начала объяснить, что происходит в школах сейчас?

Было чуточку странно вести столь увлеченную беседу с человеком, который то и дело в самые неожиданные моменты отчетливо вызывал у нее в памяти Раннемуда. Скромный Руд ничуть не напоминал брата, но голос его звучал похоже – особенно когда он был уверен в предмете разговора. И лицом Руд походил на него – под определенным углом. Биттерблу время от времени бросала взгляд на пустующие окна, пытаясь понять, как человек, который столько раз сидел вот тут, на этих подоконниках, оказался способен зарезать спящих и попытаться убить ее.

Наступил полдень, а Смитт так и не явился, и Биттерблу решила сама отправиться на его поиски.

Казармы монсийской стражи располагались к западу от главного двора, на первом ярусе замка. Биттерблу влетела туда на всех парах.

– Где капитан Смитт? – спросила она нервного юношу, сидевшего за столом.

Юноша вытаращился на нее, вскочил, а потом торопливо провел через еще одну дверь в кабинет, где Биттерблу и обнаружила капитана Смитта. Перегнувшись через стол, на котором царил необычайный порядок, он беседовал с Тиэлем.

Оба поспешно встали.

– Прошу прощения, ваше величество, – сконфуженно произнес Тиэль. – Я как раз собирался уходить. – И он растворился прежде, чем она успела сообразить, как отнестись к его присутствию в этой комнате.

– Я надеюсь, он не пытался вмешаться, – сказала Биттерблу Смитту. – Он больше не мой советник и потому не имеет никакой власти над вами, капитан Смитт.

– Напротив, ваше величество, – возразил капитан, кланяясь выверенным движением. – Он не вмешивался и не командовал, просто отвечал на кое-какие мои вопросы о привычках Раннемуда. Или, скорее, пытался ответить, ваше величество. Одна из сложностей, с которыми я столкнулся, заключается в том, что Раннемуд был донельзя скрытен и рассказывал разным людям противоречивые истории о своих перемещениях.

– Ясно. А что помешало вам доложить мне утром?

– Что? – Капитан Смитт бросил взгляд на стоящие на столе часы, а потом стукнул по ним кулаком, отчего Биттерблу едва не подскочила. – Тысяча извинений, ваше величество, – воскликнул он раздосадованно. – Мои часы то и дело останавливаются. Вообще-то, докладывать особенно нечего, хотя это, конечно, не оправдание. Мы совсем не продвинулись в поисках Раннемуда, и мне не удалось найти никакой связи между ним и людьми из вашего списка. Но мы только начали, ваше величество. Прошу вас, не теряйте надежды, – быть может, завтра мне будет о чем доложить.

В главном дворе Биттерблу задержалась и мрачно оглядела куст в форме птицы, пестревший яркими осенними листьями. Кулак ее здоровой руки был крепко стиснут.

Подойдя к фонтану, она села на холодный бортик и попыталась разобраться, что ее так расстроило.

«Наверное, это все из-за обязанностей королевы, – подумала она. – И из-за раны, и из-за того, что Саф знать меня не хочет, и из-за того, что все всегда знают, где я и кто я; мне приходится сидеть и ждать, пока остальные расследуют и составляют отчеты. Я застряла тут, а все интересное происходит с другими.

Мне это не нравится».

– Ваше величество?

Она подняла взгляд и увидела, что над ней нависает Гиддон. На его волосах и плаще таяли снежинки.

– Гиддон! По только сегодня утром говорил, что вы скоро вернетесь. Я так рада вас видеть.

– Ваше величество, – сказал он серьезно, проведя ладонью по мокрым волосам. – Что у вас с рукой?

– А, это! Раннемуд пытался меня убить.

Он уставился на нее в изумлении:

– Раннемуд, ваш советник?

– Тут столько всего случилось, Гиддон, – сказала она, заулыбавшись. – Знакомый из города украл у меня корону. По изобретает летательный аппарат. Я выгнала Тиэля, и оказалось, что все вышивки моей матери – это зашифрованные сообщения.

– Меня не было меньше трех недель!

– Знаете, По заболел.

– Очень жаль, – сказал он без всякого выражения.

– Не вредничайте. Ему правда очень плохо.

– Вот как? – Теперь Гиддон выглядел сконфуженным. – В каком смысле, ваше величество?

– В каком смысле «в каком смысле»?

– В смысле, как он?

– Ему уже немного лучше.

– Но он… его жизнь вне опасности, ваше величество?

– Он поправится, Гиддон, – сказала она, с облегчением услышав в его голосе нотку тревоги. – Мне нужно показать вам кое-какие имена. Куда вы сейчас собираетесь? Я пройдусь с вами.

Он был голоден. Ее от холодного воздуха и промозглой измороси вокруг фонтана трясла крупная дрожь, к тому же не терпелось послушать про Истилл и про Пайперов туннель, так что Гиддон пригласил ее разделить с ним трапезу. Биттерблу согласилась, и он повел ее через восточный вестибюль в переполненный коридор.

– Куда мы идем? – спросила она.

– Я подумал, лучше всего пойти на кухню, – ответил Гиддон. – Вы бывали на своей кухне, ваше величество? Она примыкает к юго-восточным садам.

– И снова, – с иронией констатировала Биттерблу, – вы показываете мне мой собственный замок.

– У Совета есть там союзники, ваше величество. Надеюсь, По тоже к нам присоединится. Вы и вправду так замерзли, как кажется? – спросил он.

Она проследила за его взглядом – к ним приближался человек с целой разноцветной башней из одеял в руках.

– О да, – сказала она. – Давайте его поймаем, Гиддон.

Через несколько мгновений Гиддон уже помогал ей складками уложить золотисто-зеленое одеяло поверх меча и раненой руки.

– Замечательно, – сказал он. – Эта расцветка напоминает мне о доме.

– Ваше величество! – Между ней и Гиддоном вдруг возникла женщина, которой Биттерблу никогда раньше не видела. Она была совсем старенькая, вся в морщинах, и крошечная – даже меньше Биттерблу. – Разрешите-ка, ваше величество, – сказала старушка и взялась за углы одеяла, которые Биттерблу придерживала уставшей правой рукой. Достав простую жестяную брошь, старушка сложила края одеяла и прицепила их друг к другу.

– Спасибо, – изумленно произнесла Биттерблу. – Скажите мне свое имя, чтобы я могла вернуть вам брошь.

– Меня зовут Девра, ваше величество, а работаю я в сапожницкой.

– В сапожницкой! – Биттерблу задумчиво погладила брошь, хотя поток людей уже подхватил их с Гиддоном и понес дальше по коридору. – Я и не знала, что у нас есть сапожницкая, – добавила она себе под нос, потом искоса бросила взгляд на Гиддона и вздохнула.

Одеяло тянулось за ней, будто шлейф роскошной дорогой накидки, и от этого она, как ни странно, чувствовала себя самой настоящей королевой.

Никогда еще Биттерблу не слышала такого рева и грохота и не видела, чтобы такая толпа людей трудилась в таком бешеном темпе, как на кухне. Она с изумлением узнала, что здесь работал Одаренный с чуточку ошалелым взглядом, способный по виду и особенно по запаху человека угадать, чего ему или ей в эту конкретную минуту приятнее всего было бы поесть.

– Как хорошо иногда позволить кому-то другому решать, чего тебе хочется, – сказала она Гиддону, вдыхая пар, поднимавшийся от чашки горячего шоколада.

Когда явился По и настороженно встал перед Гиддоном, сжав губы и скрестив руки на груди, Биттерблу увидела его глазами друга и только тут поняла, как он похудел. Мгновение они оценивающе глядели друг на друга, а потом Гиддон сказал:

– Тебе надо поесть. Садись и дай Джассу себя понюхать.

– Он меня нервирует, – сказал По, покорно опускаясь на табурет. – Я волнуюсь, не слишком ли много он чувствует.

– Какая ирония, – сухо буркнул Гиддон в чашку супа с ветчиной и фасолью. – Выглядишь скверно. Аппетит вернулся?

– Умираю с голоду.

– Тебе не холодно?

– А что, хочешь одолжить мне свой насквозь промокший плащ? – спросил По и сморщил нос, кивнув на этот непрезентабельный предмет одежды. – Хватит порхать вокруг меня, будто я при смерти. Все хорошо. Почему на Биттерблу мантия из одеяла? Что ты с ней сделал?

– Ты мне всегда больше нравился в компании Катсы, – сказал Гиддон. – Она так паршиво ко мне относится, что ты по сравнению с ней кажешься душкой.

Уголок рта По дрогнул.

– Ты ее нарочно из себя выводишь?

– Ее на редкость легко вывести из себя, – отозвался Гиддон, подталкивая доску с хлебом и сыром поближе к По. – Мне иногда для этого достаточно просто дышать. Ладно, – резко сменил он тему, – у нас есть несколько проблем, я изложу их по пунктам. Народ Истилла настроен решительно. Но все точно так, как сказала Катса: дальше свержения Тигпена они в своих планах не продвинулись. А у Тигпена есть небольшой круг приближенных лордов и дам; все они себе на уме, преданы королю, но себе – еще больше. Их нужно нейтрализовать, всех до единого, иначе кто-то из них, скорее всего, поднимется к власти вместо Тигпена, и ситуация ни капли не улучшится. Те, с кем я говорил, не хотят и слышать про истиллскую знать. У них нет никакого доверия к соотечественникам, которые не выстрадали столько, сколько они.

– И все же нам они доверились?

– Да, – кивнул Гиддон. – Все деспотичные короли терпеть не могут Совет, да еще мы помогли свергнуть Драудена, – так что нам они доверяют. Мне кажется, если теперь к ним съездит Раффин, как будущий король Миддландов и впавший в немилость сын Ранды, у него получится до них достучаться. Именно потому, что в нем нет ни капли настырности. И тебе, само собой, тоже нужно ехать, – Гиддон расплывчато помахал ложкой, – и делать то, что ты там делаешь. Пожалуй, хорошо, что в этот раз ты меня не сопровождал, раз уж готов был вот-вот свалиться. Но в туннеле мне твое общество пригодилось бы, и в Истилле тебя тоже не хватало. Прости меня, По.

Эти слова застали его врасплох. Биттерблу не так уж часто приходилось видеть По удивленным. Он прочистил горло и поморгал.

– Прости и ты меня, Гиддон, – сказал он, и на этом разговор закончился.

Биттерблу ощутила укол зависти; если бы только Саф простил ее столь же достойно.

Подошел Джасс, понюхал По, перенюхал Гиддона и, видимо, решил, что этим двоим приятнее всего было бы проглотить половину кухни. Биттерблу сидела и слушала, как они судят и рядят. Она потягивала шоколад, пытаясь усесться так, чтобы раны не очень сильно болели, разбирала на ниточки каждое слово их разговора и иногда вставляла собственное – особенно когда По отвлекался от темы и переходил к вопросу о безопасности Биттерблу. Все это время она попутно впитывала в себя чудесное зрелище, какое представляла собою замковая кухня. Стол, за которым они сидели, притулился в углу рядом с пекарней. Стены, начинавшиеся в этом углу, казалось, бежали в обе стороны бесконечно. По одну руку стояли духовки и очаги, встроенные во внешние стены замка. В высоких кухонных окнах не было стекол, и в них заметало снежинки, которые мокрыми каплями шлепались на плиты и людей.

На полу под столом поблизости лежала гора картофельных очистков.

Главная пекарша по имени Анна подошла к ряду огромных кадок, покрытых тканью, сняла ткань и во всех по очереди проверила тесто. Резкий оклик – и у стола выстроилась кавалькада помощников с закатанными рукавами. Они вынули из кадок огромные куски теста и принялись месить, напрягая спины и плечи. Анна тоже стояла в этом ряду. Тесто она месила одной рукой, а другую прижимала к телу. В ее неподвижности Биттерблу почудился намек на травму. С каждым движением вздымались мышцы на работающей руке, на шее и плечах Анны. Ее сила заворожила Биттерблу – не потому, что она месила одной рукой, а просто то, как она месила. Работа шла напряженно и вместе с тем гладко, и Биттерблу вдруг захотелось узнать, каково на ощупь это шелковистое тесто. Было ясно, что совсем скоро – не сегодня, так завтра, не из этой партии теста, так из следующей – на столе у нее к обеду появится картофельный хлеб.

Сидеть рядом с пекарней было хорошо и в каком-то смысле чуть-чуть больно. Теплый запах дрожжей казался таким знакомым. Она глубоко вдохнула, разбудив легкие, и ей показалось, будто она долгие годы едва дышала. Запах пекущегося хлеба обволакивал уютом. А воспоминание об истории, которую Биттерблу рассказала себе и Сафу, – о своей работе и о матери, которая была жива, – здесь казалось реальным, осязаемым и ужасно грустным.

Глава двадцать восьмая

На следующее утро – и на следующее, и на утро после – капитан Смитт вновь доложил, что докладывать нечего, и Биттерблу начала уже поражаться глубине собственного бессилия и досады. Раннемуд где-то пропадал вот уже шестеро суток, а поиски не сдвинулись с места ни на шаг.

На седьмой день, когда капитан Смитт пришел все с тем же докладом, Биттерблу вылетела из кабинета и принялась изучать замок. Если она сумеет прошагать по каждому коридору и приложить ладонь к каждой стене, заглянуть в каждую мастерскую и запомнить, какой вид открывается за каждым поворотом, тогда, быть может, ей удастся унять свою тревогу – и вдобавок беспокойство за Сафа. Ибо эти пустые дни были столь невыносимы отчасти из-за него: о Пугач и короне вестей не появилось, и Тедди с Сафом тоже молчали.

Пройдя вниз по лестнице башни, она поздоровалась с писарями, которые подняли на нее пустые взгляды, и пошла искать сапожницкую, чтобы вернуть Девре брошь.

Та обнаружилась в ремесленном дворике, где все гудело от звона и грохота бондарей, плотников, лудильщиков. Еще тут пахло горькими кожевенными маслами и пчелиным воском, а в одной мастерской иссохшая старушка делала арфы и другие музыкальные инструменты.

Почему Биттерблу никогда не слышала в своем замке музыки? И если уж на то пошло, почему в библиотеке ей никогда не попадалось ни единой души, кроме Помера? Уж наверное, хоть кто-нибудь здесь умел читать. И почему иногда, когда она шла по коридорам, в людских лицах ей чудилось что-то странное, от чего никак не выходило отмахнуться, – какая-то деятельная пустота? Люди кланялись Биттерблу, но она не могла поручиться, что ее в самом деле видят.

На верхнем ярусе западного крыла замка она нашла цирюльню, а рядом – крошечную мастерскую, в которой делали парики. По непонятной причине это ее несказанно развеселило. На следующий день Биттерблу отыскала ясли. В глазах детей пустоты не было.

На следующий день – девять суток и никаких новостей – она вернулась на кухню и немного посидела в углу, наблюдая, как трудятся пекари.

Анна сообщила ей кое-что, о чем Биттерблу вовсе не спрашивала, но на самом деле очень хотела знать.

– Я родилась с нерабочей рукой, ваше величество, – сказала она. – Можете не тревожиться: это сделал не ваш отец.

Биттерблу не сумела скрыть, как поразила ее такая откровенность.

– Это не мое дело, но спасибо за прямоту.

– Похоже, вам нравится в пекарне, ваше величество, – сказала Анна, за разговором вымешивая гору теста.

– Мне неловко навязываться, Анна, но я бы хотела как-нибудь попробовать помесить хлеб.

– Быть может, месить тесто – это как раз то, что вам нужно, чтобы вернуть руке силу, когда повязку снимут, ваше величество. Спросите совета у вашей целительницы. Вы крохотная, – добавила она с решительным кивком. – Можете приходить в любое время и работать в уголке, не боясь, что будете нам мешать.

Биттерблу протянула руку и, когда Анна уложила тесто, накрыла его ладонью. Тесто было мягким, теплым и сухим, и на руке от него осталась мучная пыль. До самого вечера, поднося пальцы к носу, она чувствовала его запах.

Когда можно было коснуться чего-то и убедиться, что оно реально, становилось легче. Но, поняв это, она еще мучительней затосковала по Сафу, и эта боль следовала за ней неотступно по всем коридорам, ибо когда-то ей было позволено прикасаться и к нему тоже.

На четырнадцатый день после исчезновения Раннемуда в альков в библиотеке, где Биттерблу все так же проводила каждую свободную минуту, читая рукописи и перечитывая книги из детства, явился Помер. Он с высоты своего роста бросил на стол свежепереписанную книгу, повернулся на пятках и зашагал прочь.

Касатик, который, свернувшись клубком, лежал у локтя Биттерблу, с воем подскочил в воздух. Приземлившись, он тут же начал с энтузиазмом вылизываться, словно древний инстинкт подсказывал ему: нужно выглядеть занятым и не показывать удивления, что бы ни творилось вокруг.

– Я тоже считаю, что пробуждение сознания не должно быть столь болезненным, – сообщила ему Биттерблу, желая проявить учтивость.

Касатик в последнее время стал переключаться между двумя личностями. Одна при виде Биттерблу принималась шипеть, бурля от ненависти, а другая нахохленно ходила за ней хвостом и иногда засыпала, привалившись к ней. Любые вариации на тему «кыш!» кот игнорировал, и в итоге она отказалась от попыток как-то повлиять на его поведение.

Новая рукопись называлась «Монархия – это тирания».

Биттерблу разразилась хохотом, отчего Касатик на мгновение перестал приводить себя в порядок и, замерев, с подозрением воззрился на нее. Одна лапа у него торчала вверх, будто у жареной курицы.

– Ну и дела, – сказала Биттерблу. – Неудивительно, что Помер едва не швырнул в меня ею. Наверняка испытал огромное удовольствие. – А потом это перестало казаться ей забавным.

Повернувшись в кресле, она взглянула на статую девочки, на ее упрямое, дерзкое лицо. Пожалуй, эта девочка понимает, что такое тирания, и, быть может, превращается в камень, защищаясь от нее. Потом Биттерблу перевела глаза на женщину с гобелена. Та смотрела в ответ глубоким, спокойным взглядом, – казалось, она понимает все на свете.

«Хотела бы я, чтобы она была моей матерью, – подумала Биттерблу, а потом едва не вскрикнула, уязвленная собственной неверностью. – Мама? Конечно, я не это имела в виду. Просто… она навеки застыла в моменте, в котором все просто и ясно. Нашим взаимным откровениям никогда не позволялось длиться долго. А мне так хочется хоть немножко ясности и простоты».

Она попыталась снова сосредоточиться на книге, которую перечитывала, когда явился Помер, – книге о творческом процессе. Это была отвратительная писанина, где страница за страницей разжевывалось то, что можно сказать двумя предложениями: художник – пустой сосуд с носиком. В него вливается вдохновение, из него выливается искусство. Биттерблу ничего не знала о процессе создания произведений искусства; она не была художницей и не общалась с ними. И все же книга казалась ей подозрительной. Лек хотел, чтобы люди были пустыми, хотел вливать себя в них и получать желаемый результат. Скорее всего, он хотел полностью контролировать своих мастеров – управлять ими, а потом убивать. Неудивительно, что ему так нравилась книга, в которой вдохновение описывалось как нечто сродни… тирании.

На пятнадцатый день после исчезновения Раннемуда Биттерблу наткнулась в вышивке кое на что интересное.

«Его больница спрятана под рекой. Река – кладбище костей. Я проследила за ним и увидела, какое он чудовище. Надо скорее спрятать Биттерблу».

На этом запись кончалась. Сидя на малиновом ковре с простыней на коленях и ноющим плечом, Биттерблу вспомнила, что сказал в бреду По: «Река кишмя кишит мертвецами».

«По, – подумала она, надеясь, что мысль дотянется до него, где бы он ни был, – если я осушу свою реку, найду я на дне кости?»

«Костей там нет», – пришел от По зашифрованный ответ. Однако написан он был не кусочком графита, а чернилами, аккуратным почерком Гиддона. Записка оказалась длинной, поэтому Биттерблу порадовалась, что Гиддон помог По ее написать.

И больницы нет. Не знаю, откуда взялись эти видения. Я говорил не то, что видел. На самом деле видел я Тиэля на Крылатом мосту, хотя мой Дар не достает до Крылатого моста. Еще я видел, как мои братья устроили турнир по рукопашному бою на потолке, так что вспомни об этом, прежде чем просить меня пристальней следить за Тиэлем. Мой разум, знаешь ли, не может быть везде одновременно. Хотя, к слову, за последние ночи я дважды чувствовал, как он входит в туннель под стеной в восточном городе.

Еще я чувствовал, как ты бродишь по замку, словно заблудшая овца. Почему бы тебе не побродить по галерее искусств? Большинство ночей Хава проводит там. Сходи к ней. Она полезна, и тебе следует с нею познакомиться. Имей в виду, что в прошлом она была хронической лгуньей. Привычка появилась очень рано, по необходимости. Хава выросла в замке с матерью и дядей слишком близко к королю, маскируясь, чтобы избежать внимания. Поэтому не завела друзей и начала кочевать по Монси, осев в итоге среди людей вроде Данжола. Теперь она старается говорить правду. Мне очень хочется, чтобы ты с ней познакомилась.

«Ладно, – сварливо подумала Биттерблу в ответ По. – Познакомлюсь я с твоей хронической лгуньей. Уверена, мы великолепно поладим».

Той ночью она с лампой в руке отправилась в галерею искусств. Не зная, как туда лучше добраться, но помня, что та расположена на верхнем ярусе, несколькими этажами выше библиотеки, она пошла по коридорам со стеклянными потолками на юг. На стеклах над головой плясали крохотные кусочки льда.

И вдруг Биттерблу от изумления остановилась как вкопанная, ибо за стеклом над нею сидел на четвереньках человек и протирал стекло тряпкой. На крыше, в холод, в полночь, под ледяным дождем. Конечно, это была Лиса. Увидев королеву, она приветственно подняла руку.

«Ее Дар – безумие, – подумала Биттерблу, продолжая идти вперед. – Чистой воды безумие».

Наконец она нашла галерею искусств, и оказалось, что та во многом напоминает библиотеку. Переходившие одна в другую залы изобиловали неожиданными альковами и кружащими поворотами, которые мешали ориентироваться. В свете одинокой лампы пустота и цветные вспышки на стенах выглядели зловеще. На полу лежал мрамор, но ее шаги оставались бесшумными. Несколько раз чихнув, Биттерблу подумала: не потому ли это, что она ступает по ковру из пыли?

Она помедлила перед огромным гобеленом, который, очевидно, был родичем всех виденных ею раньше. Этот изображал группу ярких, красочных существ, которые нападали на человека на нависшем над морем утесе. Все животные на гобелене были необычного цвета, и Биттерблу показалось, что вопящий в агонии человек – Лек. На глазу у него не было повязки, а черты лица сливались, но все же по какой-то непонятной причине от этого гобелена у нее осталось именно такое впечатление.

Ей уже начало надоедать, что каждое новое украшение в замке обязательно било ей под дых.

Оставив гобелен, Биттерблу пересекла комнату, поднялась на ступеньку и оказалась в скульптурной галерее. Вспомнив, зачем сюда явилась, она внимательно изучила все до единой статуи, но не сумела найти то, что искала.

– Хава, – тихо сказала она. – Я знаю, ты здесь.

Мгновение ничего не происходило. Затем послышался шорох, и статуя у дальней стены преобразилась в девушку с поникшей головой. Биттерблу поборола поднявшуюся к горлу желчь. Девушка плакала, вытирая лицо истрепанным рукавом. Она сделала шаг навстречу Биттерблу, опять стала статуей, потом в несколько рывков превратилась в девушку.

– Хава, – в отчаянии позвала Биттерблу, сдерживаясь, чтобы ее не стошнило. – Пожалуйста. Перестань.

Хава подошла к ней и упала на колени.

– Простите меня, ваше величество, – проговорила она, давясь слезами. – Понимаете, когда он объяснял свой план, мне все показалось логичным. Он не говорил «похитить». Но я все равно знала, что это неправильно, ваше величество, – воскликнула она. – Мне просто интересно было маскировать лодку, потому что это труднее, чем скрыть себя. Тут дело даже не в Даре. Тут нужно мастерство!

– Хава. – Биттерблу наклонилась к ней, не зная, что сказать хронической лгунье, которая, похоже, искренне терзалась. – Хава! – вскрикнула она, когда та схватила ее за руку и облила ладонь слезами. – Я тебя прощаю, – наконец выдавила Биттерблу, не чувствуя прощения в сердце, но понимая, что оно необходимо, чтобы утихомирить буйство Хавы. – Я тебя прощаю, – повторила она. – Ты ведь с тех пор дважды спасла мне жизнь, помнишь? Сделай глубокий вдох. Успокойся и объясни, как действует твой Дар. Ты на самом деле что-то меняешь в себе – или меняешь мое восприятие?

Хава подняла взгляд на Биттерблу, и та увидела, что у нее довольно миловидное лицо. Открытое, как у Холта, потерянное и испуганное, но полное прелести. Биттерблу стало досадно, что Хава чувствует нужду его прятать. Глаза ее были совершенно потрясающие, – по крайней мере, тот, в котором отражался свет лампы, поражал красотою; он светился медью столь же ярко, как глаза По светились золотом и серебром. Биттерблу не могла разобрать во мраке цвет другого глаза.

– Восприятие, ваше величество, – сказала Хава. – Ваше восприятие того, что вы видите.

Биттерблу так и предполагала. Второй вариант был бессмыслицей, слишком неправдоподобной даже для Дара. И в этом крылась одна из множества причин, по которым она так упорно сопротивлялась увещеваниям По довериться Хаве. Доверять человеку, способному влиять на то, как ее разум воспринимает окружающее, – Биттерблу это было совсем не по душе.

– Хава, – сказала она, – ты часто выбираешься в город незамеченной. В твоем положении ты можешь многое увидеть, к тому же ты знала лорда Данжола. Я пытаюсь связать поступки Раннемуда с тем, что творили в прошлом такие люди, как Данжол. Пытаюсь разобраться, с кем Раннемуд может союзничать и что скрывает, убивая искателей правды. Ты что-нибудь об этом знаешь?

– Лорд Данжол общался со множеством людей, ваше величество, – ответила Хава. – Казалось, у него друзья в каждом королевстве. Он получал тайные письма тысячами, а в его поместье постоянно являлись посетители, приходили ночью через черный ход и никогда не попадались нам на глаза. Но со мной он это не обсуждал. И в городе я не видела ничего, чем можно было бы хоть что-то объяснить. Если вам вдруг понадобится, чтобы я за кем-то проследила, ваше величество, я сей же час все брошу и помчусь.

– Я это запомню, Хава, – сказала Биттерблу с сомнением, не зная, чему верить. – И Хильду предупрежу.

– До меня дошли странные слухи о короне, ваше величество, – помедлив, призналась Хава.

– О короне?! – воскликнула Биттерблу. – Откуда тебе известно о короне?

– Из пересудов, ваше величество, – испуганно ответила Хава. – Я слышала, как кто-то шептался в комнате историй. Надеялась, что это неправда; слухи были настолько нелепые, что запросто могли оказаться враньем.

– Быть может, так и есть. Что же ты слышала?

– Слышала разговоры о ком-то по имени Грей, ваше величество, из семьи знаменитых воров, которые крадут сокровища монсийской знати. Они занимаются этим уже многие поколения, ваше величество, – это их основное ремесло. Живут они в пещере, и Грей утверждает, что ваша корона выставлена на продажу. А цена так высока, что уплатить ее по силам лишь монарху.

Биттерблу стиснула виски:

– Это усложнит дело, если мне придется ее выкупать, а выкупить, видно, лучше поскорее, пока слухи не расползлись еще шире.

– Ой, – упавшим голосом сказала Хава. – К сожалению, еще я слышала, что вам Грей ее не продаст, ваше величество.

– Что? Кто же тогда ее купит? Никто из других королей не отдаст целое состояние ради неосмотрительной шутки. А дяде выкупить ее для меня я не позволю!

– Боюсь, объяснения у меня нет, ваше величество. Это лишь то, о чем шепчутся в городе. Но слухи часто бывают лживы, ваше величество. Быть может, и это тоже вранье. Надеюсь, что так!

– Хава, никому об этом не рассказывай. Если сомневаешься в том, насколько важно молчать, спроси принца По.

– Если вы говорите, что важно, ваше величество, – сказала Хава, – мне незачем спрашивать принца По.

Биттерблу пристально изучила Одаренную лгунью – странную молодую женщину, которая, казалось, ходила куда хотела и делала все, что ей вздумается, но при этом жила в страхе и в полном, абсолютном одиночестве. Хава все так же стояла на коленях.

– Встань, пожалуйста, Хава, – попросила Биттерблу.

Она оказалась высокой. Когда Хава поднималась, на лицо упало пятно света, и Биттерблу увидела, что другой глаз у нее необычного темно-красного цвета.

– Почему ты прячешься в моей галерее, Хава?

– Потому что тут больше никого нет, ваше величество, – тихо ответила та. – И я могу быть рядом с дядей. Я ему нужна. И рядом с работами моей матери.

– Ты помнишь свою матушку?

Хава кивнула:

– Мне было восемь, когда она умерла, ваше величество. Она учила меня всегда прятаться от короля Лека.

– А сколько тебе сейчас?

– Шестнадцать, ваше величество.

– И… тебе не одиноко, Хава, вот так все время прятаться?

Что-то в прелестном лице Хавы дрогнуло.

– Хава? – сказала Биттерблу, пораженная внезапной догадкой. – Это твой истинный облик?

Девушка повесила голову. Когда она снова подняла взгляд, один глаз у нее по-прежнему был медным, а другой – красным, но смотрели они с лица, пожалуй, слишком блеклого для их необычайной яркости, лица с длинным узким ртом, похожим на рану, и курносым носом.

Биттерблу пришлось собрать все силы, чтобы не протянуть руку и не дотронуться до лица Хавы, ибо она ее понимала. Как ей хотелось унять печаль, которая светилась в этих глазах и которой там было вовсе не место. Биттерблу понравилось лицо Хавы.

– Мне очень нравится, как ты выглядишь, – сказала Биттерблу. – Спасибо, что показала.

– Простите, ваше величество, – прошептала она. – Мне трудно не прятаться. Уж очень я привыкла.

– Быть может, нечестно было с моей стороны задавать такой вопрос.

– Но мне стало легче, ваше величество, теперь, когда меня увидели.

На следующий день капитан Смитт сообщил Биттерблу, что Раннемуд и в самом деле повинен не только в очернении Сафа, но и в убийстве конструктора Айвена.

«Наконец-то, – подумала Биттерблу, – хоть какой-то прогресс. Нужно попросить Хильду, чтобы она заставила шпионов подтвердить эту информацию».

Еще через день из доклада капитана Смитта выяснилось, что Раннемуд нес ответственность и за смерть леди Худ – женщины из списка Тедди, которая воровала для Лека девочек.

– Так это было убийство? – спросила Биттерблу в растерянности. – Раннемуд устраняет других виновных?

– Увы, расследование привело нас именно к такому выводу, ваше величество, – сказал капитан Смитт.

В последние дни он выглядел так, словно работал на пределе сил, и Биттерблу заставила его перед уходом выпить чаю.

Затем появилась весть о том, что Раннемуд состоял в тесной переписке с лордом Данжолом и, быть может, даже лично убедил Данжола напасть на королеву. Дальше выяснилось, что ни один из ныне живущих людей в списке Тедди, судя по всему, не связан с убийствами, очернением и гонениями на искателей правды. А всех умерших из списка убил Раннемуд.

На следующий день – девятнадцатый с исчезновения Раннемуда – капитан Смитт решительным шагом вошел в кабинет Биттерблу. И, стиснув кулаки и играя желваками на скулах, изложил ей теорию, по которой Раннемуд собственноручно организовал все убийства искателей правды и все связанные с этим преступления. Возможно, потому, что стремление смотреть в будущее и забыть эпоху Лека сдвинуло в его разуме уязвимый рычаг и свело с ума.

Биттерблу было нечего сказать в ответ. Ее шпионам еще не удалось ни подтвердить, ни опровергнуть доклады Смитта. Но ей начинало казаться чуточку нелепым и уж чересчур удобным, что все эти события, которые принесли столько горя стольким людям, объясняются одним лишь безумием Раннемуда. Он ведь не Лек; он даже не Одарен. К тому же Смитт, стоя перед ее столом, нервно подскакивал при малейшем шорохе, хотя никогда прежде особенно нервозным не казался. Глаза горели странным возбуждением, и, глядя на нее, он словно видел что-то совсем другое.

– Капитан Смитт, – сказала она тихо. – Может, расскажете, что на самом деле происходит?

– Да ведь я вам уже рассказал, ваше величество. Истинно так, все как есть. Если позволите, ваше величество, я схожу к себе в кабинет за подкрепляющими доказательствами.

Он ушел. И не вернулся.

«По, – подумала она, копаясь в ворохе бумаг на столе. – Мне нужно, чтобы ты срочно поговорил с капитаном монсийской стражи. Он мне лжет. Случилось что-то ужасное».

По двое суток пытался выполнить просьбу, а потом наконец передал Биттерблу послание: «Сестра, я не могу его найти. Он пропал».

Глава двадцать девятая

Когда Биттерблу вошла в казарму монсийской стражи, юноша, сидевший при входе, ожесточенно грыз ногти. При виде нее он торопливо убрал руку и встал, опрокинув кружку.

– Где капитан Смитт? – спросила она, глядя, как по столу растекается сидр и заливает все на своем пути.

– Уехал на юг – расследовать преступную деятельность на заводах по обработке серебра, ваше величество, – ответил воин, окидывая лужу нервным взглядом. – Кажется, там пираты.

– Это точно?

– Абсолютно, ваше величество.

– А когда он вернется?

– Сложно сказать, ваше величество, – произнес воин, выпрямляясь и глядя ей в глаза. – Такие дела, бывает, затягиваются.

Прозвучали эти слова уж слишком энергично, будто отрепетированная реплика из пьесы. Биттерблу ему не поверила.

Но когда она пришла в нижние кабинеты и попыталась донести свои соображения до Дарби и Руда, они отнюдь не разделили ее беспокойства.

– Ваше величество, – кротко сказал Руд, – неудивительно, что присутствие начальника монсийской стражи требуется по всему королевству. Если его обязанности слишком тяжелы или если вы хотите разделить его полномочия, чтобы он постоянно присутствовал при дворе, мы можем обсудить этот вопрос. Но не думаю, что есть основания сомневаться в его местонахождении. Стража тем временем, без всяких сомнений, по-прежнему занимается поисками Раннемуда.

Поднявшись в свою башню, Биттерблу миновала горы бумаг на столе, дотащилась до южного окна и выглянула наружу, на крыши замка. Перед ней раскинулась громада стеклянных плит, в которых отражались стремительно плывущие облака. Это встревожило ее, как тревожило и все остальное; до ноября оставались считаные дни, но поток работы в канцелярии не ослабевал. Она устала метаться между тревогой, бессилием, утомлением и скукой.

У нее выработалась привычка иногда брать работу в нижние кабинеты: сойдя по ступеням с охапкой бумаг, она садилась за свободный стол, просто чтобы скучать в компании, а не в одиночестве. Вокруг никогда особенно не болтали – разговоры в этих комнатах ограничивались рабочими темами. И все же Биттерблу чувствовала, что чем дольше работает среди писарей, тем спокойнее они становятся. Они настолько расслабились, что время от времени даже бросали на нее взгляды, перекидывались парой слов, и в их обществе ей стало по-человечески уютно. Однажды Фроггатт даже улыбнулся ей; он совсем недавно женился и, казалось, был улыбчивее остальных.

В комнату влетел Дарби.

– Письмо от принца По, ваше величество, – сказал он, передавая ей зашифрованное послание, на этот раз написанное самим По.

«Раффин Банн вернулись Сандера. Послезавтра мы Раффом едем на север, по туннелю в Истилл. Банн Гиддон останутся с тобой. Катсы нет пять недель, начинаю волноваться. Если вернется, пока нас не будет, известишь через туннель?

Сделал кое-что, тебе не понравится. Позвал Сафа вчера на встречу Совета. Экспромтом нанял переконопатить на зиму окна в замке. Хочу держать поблизости по разным причинам. Если увидишь его висящим на стене в главном дворе, не удивляйся и, ради всего живого, не привлекай внимания к вашему знакомству».

Биттерблу сожгла записку в маленьком очаге у себя в кабинете, а потом, забыв о работе, отправилась на улицу.

Стоять среди кустов, запрокинув голову, и глядеть на крохотных, будто куклы, людей, которые болтались на стене внутреннего двора, было неуютно. Ну ладно, люди не болтались, а сидели. Но длинная платформа, на которой они сидели, болталась на веревках и, если учесть расстояние от нее до земли, просто ужасающе раскачивалась и подпрыгивала, когда Саф вставал и беспечно переходил с одного конца на другой.

Вместе с Сафом работала Лиса, что Биттерблу сочла удачным по двум причинам. Во-первых, Лиса по долгу шпионки сообщит Хильде, если Саф скажет ей что-нибудь любопытное. Во-вторых, если даже она увидит, что королева отвела Сафа в сторону на пару слов, то едва ли станет об этом сплетничать.

Окна, которые они законопачивали, выходили на южную сторону двора. Биттерблу прошла к южному вестибюлю и двинулась вверх по лестнице.

Если Саф и удивился, когда по ту сторону окна, над которым он работал, появилась королева, то виду не подал. Только скривил губы – совсем чуть-чуть, но так, чтобы его надменность передалась через стекло, а потом открыл окно и заглянул внутрь, вопросительно подняв брови.

Биттерблу произнесла его имя: «Саф» – и тут же поняла: это было единственное, что она могла сказать без опаски. Он подождал, но она так и не нашла других слов. Саф отступил назад, и Биттерблу решила, что он возвращается к работе, но вместо этого он окликнул Лису на платформе:

– Я вернусь через минутку.

Не глядя на Биттерблу, он залез в окно, потом отстегнул веревку, привязанную к широкому ремню на поясе. Выбросив веревку наружу, Саф захлопнул окно, по-прежнему не поднимая на Биттерблу взгляд. На нем была вязаная шапка, которая скрывала волосы и делала лицо более изящным – а еще умильным. Осень не стерла с его кожи россыпи веснушек.

– Пошли, – сказал он и отошел подальше от окон, к стене пустой комнаты.

Биттебрлу последовала за ним. Лиса мельком взглянула на них в окно и вернулась к своему занятию.

Они находились в длинном узком помещении со стрельницами, выходящими на подъемный мост и ров. Здесь в случае осады должны засесть лучники. С того места, которое выбрал для них Саф, были видны дверные проемы по обе стороны комнаты и люки в потолке. Она подосадовала, что ей не пришло в голову ознакомиться с тем, как это помещение используется. Что, если на крыше у них над головами стоят часовые? Что, если при смене караула они спускаются через эти люки? Странная же картина откроется перед ними: королева, дрожа, укрылась в темном углу с конопатчиком окон.

– Чего надо? – коротко спросил Саф.

– Пропал капитан моей монсийской стражи, – выдавила она, браня себя за то, что в его присутствии на нее накатывает глупая печаль. – Он не докладывал ничего нового две недели, потом сказал мне, что считает Раннемуда единственным виновным во всех преступлениях против искателей правды, а следом исчез. Все говорят, отправился на серебряные заводы по срочному делу, связанному с пиратами. Но тут что-то нечисто, Саф. Ты ничего об этом не слышал?

– Нет, – сказал он. – И если это правда, значит Раннемуд жив-здоров и орудует в восточном городе, потому что прошлой ночью подожгли квартиру, в которой мы храним контрабанду, и один наш друг погиб в огне.

«По, – подумала Биттерблу, едва дыша. – Я знаю, что ты скоро уезжаешь и тебе наверняка кучу всего надо подготовить. Но не найдешь ли ты перед отъездом минутку, чтобы еще раз пройтись по восточному городу, поискать Раннемуда? Это очень-очень важно».

– Мне так жаль, – сказала она вслух.

Он раздраженно махнул рукой.

– И еще слухи, – продолжила Биттерблу, стараясь не расстраиваться оттого, что он отверг ее сочувствие. – О короне ходят слухи. Ты в курсе? Когда они дойдут до монсийской стражи, я больше не смогу скрывать, что ее у меня нет, Саф.

– Грей просто пытается вызвать панику, – сказал Саф. – Чтобы вы перепугались – вот как сейчас – и сделали все, что он захочет.

– Так чего же он хочет?

– Не знаю, – пожал плечами Саф. – Когда он захочет, чтобы вы об этом узнали, вы узнаете.

– Я в ловушке, – сказала Биттерблу. – Я бесполезна, бессильна. Я не знаю, как найти Раннемуда, не знаю даже, что именно ищу. Не знаю, что делать с Греем. У моих друзей свои заботы, а мои подчиненные, кажется, не понимают, что творится что-то очень нехорошее. Я не знаю, что делать, Саф, и ты мне тоже не помогаешь, потому что когда-то я укрыла от тебя свою власть, а теперь ты только ее и видишь. Мне кажется, ты не осознаешь своей власти надо мной. Я поняла это той ночью, когда мы касались друг друга. Я… – Ее голос прервался. – Мы с тобой могли бы найти хоть какое-то равновесие, если бы ты только позволил мне коснуться тебя.

Мгновение он молчал. А потом заговорил с тихой горечью:

– Этого мало. Того, что вас ко мне тянет, недостаточно. Найдите кого-нибудь другого, к кому вас потянет.

– Саф, – воскликнула она, – ведь дело не только в этом! Вслушайся в мои слова. Мы были друзьями.

– Ну и что с того? – спросил он резко. – Что вы себе напридумывали? Что я буду торчать в замке в роли вашего особого друга-простолюдина, пока не помру со скуки? Или вы хотите из меня принца сделать? Думаете, мне все это хоть сколько-нибудь интересно? Мне нужно лишь то, что, как я думал, у меня было, – сказал он. – Мне нужна та, кем вы не были.

– Саф, – прошептала она. Глаза щипало от слез. – Я ужасно сожалею, что врала тебе. Мне бы так хотелось рассказать тебе правду о стольких вещах. В тот день, когда ты украл мою корону, я нашла зашифрованные записи матери, которые она прятала от отца. Читать их нелегко. Если ты когда-нибудь решишь меня простить и захочешь услышать о моей настоящей матери, я тебе расскажу.

Мгновение Саф смотрел на нее, потом, сжав губы, уставился себе под ноги. Когда он поднял к глазам рукав пальто, мысль о том, что он, кажется, плачет, поразила ее, – поразила настолько, что она заговорила вновь.

– Я бы не променяла воспоминания о нас, – сказала она, – ни на что. Разве только на то, чтобы моя мать была жива. Или на возможность лучше узнать свое королевство и стать достойной королевой. Быть может, даже на то, чтобы уберечь тебя от этой боли. Но ты сделал мне подарок и не понимаешь этого. У меня никогда раньше ничего подобного не было, Саф, ни с кем. Теперь я вижу: в жизни есть нечто, что ждет меня, но во что я даже не верила, пока не встретила тебя. Я бы не отказалась от этих моментов – точно так же, как не отказалась бы быть королевой. Даже ради того, чтобы ты перестал меня наказывать.

Саф стоял сцепив руки и понурив голову. Ей подумалось, что он похож на одинокую статую Белламью.

– Скажи что-нибудь, – прошептала она.

Ни слова в ответ. Ни движения, ни звука.

Биттерблу развернулась и скользнула вниз по лестнице.

Глава тридцатая

Тем вечером с ней и Хильдой ужинали Раффин, Банн и По. Для компании воссоединившихся друзей все они показались ей до странности подавленными, и она подумала, не становится ли тревога за Катсу заразной. Если так, их беспокойство только усугубляло ее собственные тревоги.

– Рад, что ты послушалась моей просьбы и держалась подальше от Сафа, – с сарказмом заметил По.

– Нас никто не видел, – парировала Биттерблу, терпеливо ожидая, пока Банн нарежет ей свинину. Она мягко пошевелила раненым плечом в попытке прогнать боль от накопившейся за день усталости. – И вообще, кем ты себя возомнил, что раздаешь приказы в моем замке?

– Саф – заноза в заднице, Светлячок, – сказал По. – Но заноза полезная. Если вдруг с короной что-то случится, нам всем лучше, чтобы он был там, где мы сможем до него дотянуться. И кто знает, быть может, он подслушает для нас что-нибудь интересное. Я попросил Гиддона приглядывать за ним, когда я уеду.

– Если ему понадобится пара дней, я подменю, – добавил Банн.

– Спасибо, Банн, – сказал По.

Биттерблу помедлила, сбитая с толку этими репликами, но ее внимание уцепилось за другой вопрос.

– Что ты рассказал Гиддону о моих отношениях с Сафом, По?

По открыл рот, потом закрыл.

– Я и сам не так уж много знаю о ваших отношениях, Биттерблу, и сознательно стараюсь не расспрашивать ни тебя, ни его. Гиддону, – По на мгновение замолк, стараясь подцепить вилкой кусок моркови, – было сказано, что, если он увидит, как Саф проявляет к тебе хоть малейшее неуважение, он должен взять его и проломить им стену.

– Сафу это, наверное, понравится.

По раздраженно фыркнул.

– Завтра осмотрю восточный город, – сказал он. – Если б только мне не надо было отправляться в Истилл! Я бы весь город по камешкам разобрал, достал Раннемуда, а потом съездил на серебряные заводы и лично нашел бы твоего капитана.

– А у меня или Гиддона не будет времени поискать Смитта? – спросил Банн.

– Хороший вопрос. – По, нахмурясь, посмотрел на него. – Надо это обдумать.

– А вы двое? – спросила Биттерблу, поворачиваясь к Раффину и Банну. – Выполнили поручение Совета в Сандере?

– На самом деле мы ездили не по делам Совета, ваше величество, – ответил Раффин сконфуженно.

– Вот как? А зачем же?

– Это был королевский визит. Мой отец настоял, чтобы я обсудил с Мергоном возможность брака с его дочерью.

У Биттерблу отпала челюсть.

– Но это же невозможно!

– Именно так я ему и сказал, ваше величество. – Больше Раффин ничего не добавил.

Биттерблу порадовалась, что ее избавили от подробностей. Это ее не касалось.

Конечно, в таком обществе никак не выходило не думать о балансе сил. Раффин и Банн время от времени посматривали друг на друга с молчаливым пониманием, поддразнивая или просто задерживаясь взглядом, словно отдыхали, глядя друг на друга. Принц Раффин, наследник трона Миддландов; Банн, у которого не было ни титула, ни состояния. Как же ее тянуло назадавать им вопросов, слишком бестактных даже по ее меркам. Как они находят равновесие в денежных вопросах? Как принимают решения? Как Банн справляется со всеобщим ожиданием того, что Раффин женится и наделает наследников? Окажется ли Банн в опасности, если Ранда узнает о сыне правду? Банну когда-нибудь бывало досадно из-за богатства и положения Раффина? Каков баланс сил у них в постели?

– А где Гиддон, кстати? – спросила она, вдруг заскучав по нему. – Почему он не пришел?

За столом незамедлительно воцарилась тишина, и ее друзья озабоченно переглянулись. У Биттерблу внутри все похолодело.

– Что такое? Что-то случилось?

– Он здоров, ваше величество, – сказал Раффин тоном, который ее совершенно не убедил. – Во всяком случае, телом. Он пожелал побыть один.

Биттерблу вскочила на ноги:

– Что произошло?

Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, Раффин ответил тем же бесцветным тоном:

– Мой отец обвинил его в измене, ваше величество. На основании как его участия в свержении нандерского короля, так и постоянной денежной поддержки Совета. Его лишили титула, земель и состояния, и, если он вернется в Миддланды, его казнят. Для верности Ранда сжег и сровнял с землей его поместье.

Биттерблу неслась к покоям Гиддона вихрем.

Он сидел в кресле в дальнем углу комнаты, раскинув руки, широко расставив ноги, на лице его застыло потрясение.

Рванувшись туда, Биттерблу рухнула на колени и взяла его ладонь, жалея, что может протянуть ему лишь одну руку.

– Не вам склоняться предо мной, – прошептал он.

– Замолчите, – сказала она, поднеся его руку к лицу, баюкая ее, обнимая и целуя. По щекам катились слезы.

– Ваше величество… – Он наклонился к Биттерблу и взял ее лицо в ладони, ласково, бережно, словно это был самый естественный жест на свете. – Вы плачете.

– Простите. Ничего не могу с собой поделать.

– Мне от этого легче, – сказал он, вытирая ее слезы. – Сам я ничего не чувствую.

Биттерблу было знакомо подобное оцепенение. И она знала, что будет, когда оно пройдет. Не знала лишь, известно ли Гиддону, что его ждет, – случалось ли ему испытывать столь сокрушительное горе.

Казалось, Гиддон оживал от вопросов, словно, отвечая на них, заполнял пробелы и вспоминал, кто он такой. Поэтому она стала спрашивать обо всем подряд, находя каждый новый вопрос в ответе на предыдущий.

Так Биттерблу узнала, что у Гиддона был брат, который погиб в возрасте пятнадцати лет, упав с лошади – с лошади Гиддона, которая не любила, когда на ней ездили другие. А прокатиться на ней подбил его Гиддон, не подумав о последствиях. Гиддон и Арленд постоянно ссорились, и не только из-за лошадей; если бы Арленд выжил, они бы, пожалуй, и из-за отцовского поместья перегрызлись. Теперь Гиддон жалел, что поместье не досталось Арленду. Он, может, и не был бы справедливым хозяином, но и ярости короля не навлек бы.

– Мы были близнецами, ваше величество. С тех пор как он умер, моя мать, глядя на меня, я уверен, всякий раз видела призрак. Она клялась, что это не так, и никогда не винила меня открыто. Но я читал это в ее лице. Она недолго прожила после его смерти.

Еще Биттерблу узнала, что Гиддон не уверен, все ли успели выбраться.

– Выбраться? – переспросила она и только тогда поняла…

«Ох! О нет». Не может быть, чтобы Ранда дошел до убийства. Наверняка людей предупредили, что нужно уходить. Он ведь не Тигпен и не Драуден.

– Меня тревожит мысль, что они могли попытаться… из отчаянной верности… уберечь от огня семейные реликвии. Мой домоправитель, скорее всего, постарался спасти собак, а конюх – лошадей. Я… – Гиддон в смятении покачал головой. – Если кто-то погиб, ваше величество…

– Я пошлю выяснить, – сказала она.

– Спасибо, ваше величество, но я уверен, вести уже в пути.

– Я… – Чувствовать себя бессильной помочь было невыносимо.

Биттерблу осеклась прежде, чем успела сказать что-нибудь опрометчивое. Например, пожаловать ему монсийский титул – жест, который, когда она дала себе труд его оценить, показался ей не утешением, а, пожалуй, даже и оскорблением. Если бы ее свергли, а ее замок сровняли с землею, каково было бы получить корону чужой страны, не Монси, и власть над народом, о котором она ничего не знает? Немыслимо.

– Сколько людей жили на вашем попечении, Гиддон?

– Девяносто девять в доме и на землях вокруг – теперь им негде жить и нечем прокормиться. Пятьсот восемьдесят три в городе и на фермах – и заботливым хозяином Ранда им не будет. – Он опустил голову и закрыл лицо ладонями. – И все же я не знаю, что бы сделал иначе, ваше величество, даже будь мне известны последствия. Я никак не мог оставаться верным Ранде. Что же я натворил? Если бы только Арленд был жив…

– Гиддон. В том, что случилось, виноват Ранда, а не вы.

Подняв голову, Гиддон устремил на Биттерблу взгляд, полный иронии и мрачной уверенности.

– Ладно, – сказала она, потом помедлила, обдумывая мысль, которую хотела до него донести. – Вы виноваты – отчасти. Ваше неповиновение Ранде поставило под удар тех, за кого вы несли ответственность. Но я не думаю, что это значит, будто вы могли предотвратить или должны были предвидеть его реакцию. Ранда изумил своим поступком нас всех. Его пустые жесты никогда еще не бывали столь серьезными, и никто не мог угадать, что вся тяжесть последствий обрушится на вас.

Гиддон рассказал ей еще вот о чем: Олла, который оставался в Нандере, лишили звания капитана, но Олл потерял доверие Ранды давным-давно, так что это было не важно. Катсу заново изгнали и объявили лишенной наследства, но Катса уже сто лет как жила в изгнании и без гроша. Это вовсе не мешало ей приезжать в Миддланды когда вздумается и не мешало Раффину ссужать ей деньги, когда они требовались. Ранда бранил Раффина, угрожал ему, угрожал отречься от него, угрожал лишить его имени, но так ничего подобного и не сделал. Казалось, Раффин был для него больной темой; Ранда не мог причинить серьезного вреда собственному сыну. А Банн? Ранда обладал поразительным умением делать вид, что Банна не существует.

Но вот Гиддон был для трусливого короля идеальной мишенью: благородный человек со значительным состоянием, которого Ранда не боялся и которого было забавно погубить.

– Возможно, мы могли бы это предвидеть, не будь у нас тысячи других забот, – признала Биттерблу. – Но я все равно сомневаюсь, что вы смогли бы его остановить. Не поступившись собственной совестью.

– Вы обещали никогда мне не лгать, ваше величество.

Влажные глаза Гиддона блестели слишком ярко. На него наваливалась страшная усталость – это несложно было заметить. Казалось, все – руки, плечи, кожа – вдруг стало для него слишком тяжелою ношей. Биттерблу подумалось, не сходит ли с него оцепенение.

– Я не лгу, Гиддон, – сказала она. – Я верю, что, отдав сердце Совету, вы выбрали правильный путь.

Утром за завтраком ее навестили Банн и Раффин. Пока они ели, она наблюдала за ними – подавленными, полусонными. Волосы у Банна были мокрыми и вились на концах, и он, казалось, о чем-то напряженно думал. Раффин то и дело вздыхал. Завтра ему предстояло отправиться с По в Истилл.

– Неужели Совет ничего не может сделать для Гиддона? – спросила она, помолчав какое-то время. – Разве поведение Ранды не низвело его до уровня худших королей?

– Все сложно, ваше величество, – прочистив горло, сказал Банн через пару мгновений. – Гиддон ведь в самом деле снабжал Совет деньгами со своего дворянского поместья, как это делают и По, и Раффин, и таким образом совершал преступление, которое можно было истолковать как измену. Король имеет право отобрать имущество лорда-изменника. Ранда отреагировал очень резко, но он все сделал по букве закона. – Банн коснулся взглядом Раффина, который словно превратился в дерево. – Что, быть может, еще более важно, ваше величество, – тихо продолжил Банн, – Ранда – отец Раффина. Даже Гиддон возражает против любых действий с нашей стороны, которые поставили бы Раффина в прямую оппозицию отцу. Гиддон потерял все, что было ему дорого. Никакие наши действия этого уже не изменят.

Они еще некоторое время ели молча.

– Я тоже потерял кое-что важное, – сказал потом Раффин, словно что-то решив для себя. – До сих пор не могу поверить, что он это сделал. Он стал моим врагом.

– Он всегда был нашим врагом, Раффин, – мягко проговорил Банн.

– Это другое, – возразил Раффин. – Мне никогда еще не хотелось оказаться не его сыном. Никогда еще не хотелось стать королем, только чтобы он им не был.

– Тебе вообще никогда не хотелось становиться королем.

– И сейчас не хочется, – с внезапной горечью произнес Раффин. – Но он не должен им быть. Король из меня выйдет никудышный, но, по крайней мере, – добавил он, чеканя каждое слово, – я не буду проклятым злодеем.

– Раффин. – Сердце Биттерблу затрепетало оттого, как пронзительно она понимала его чувства. – Обещаю, – сказала она, – когда придет время, мы вас не оставим. Я буду рядом, и все, кто мне помогает, тоже. Если хотите, и дядя приедет. Вы оба научитесь быть королями, – добавила Биттерблу, имея в виду, конечно, Банна.

Никогда еще она не была столь благодарна ему за практичный нрав, который дополнял и уравновешивал Раффинову философскую рассеянность. Пожалуй, вместе из них мог бы получиться один король.

Хильда вошла в комнату и уже открыла было рот, собираясь что-то сказать, но потом помедлила, услышав, как скрипнули внешние двери. Спустя несколько мгновений в комнату, ко всеобщему удивлению, вошел Гиддон, таща за руку Сафа. Вид у Гиддона был помятый, в глазах стояла пелена.

– Что он еще натворил? – резко спросила Биттерблу.

– Я нашел его в лабиринте вашего отца, ваше величество.

– Саф, – сказала Биттерблу, – что ты делал в лабиринте?

– Ходить по замку законом не запрещено, – ответил тот, – и вообще, он сам по какому делу в лабиринте оказался?

Гиддон хлестнул Сафа тыльной стороной ладони по губам, схватил за ворот и посмотрел в изумленные глаза:

– Разговаривай с ее величеством уважительно, иначе больше никогда даже близко к Совету не подойдешь.

На губах Сафа выступила капелька крови. Он коснулся ее языком, а потом ухмыльнулся Гиддону; тот небрежно отпустил его. Саф снова повернулся к Биттерблу.

– Отличные у вас тут друзья, – сказал он.

Биттерблу понимала: Гиддон наверняка оказался в лабиринте, потому как его послал туда По выяснить, что замышляет Саф.

– Довольно, – сказала она, рассердившись на обоих. – Гиддон, больше никакого насилия. Саф, скажи мне, зачем ты ходил в лабиринт.

Сунув руку в карман, Саф вытащил кольцо, на котором болтались три ключа, а еще набор отмычек. Отмычки Биттерблу узнала. Ничуть не церемонясь, он положил и то и другое ей в ладонь.

– Где ты это взял? – озадаченно спросила Биттерблу.

– Похожи на отмычки Лисы, ваше величество, – сказала Хильда.

– Они и есть, – подтвердила Биттерблу. – Она сама их тебе дала, Саф, или ты их украл?

– С чего бы она отдавала мне свои отмычки? – беспечно спросил Саф. – Ей прекрасно известно, кто я такой.

– А ключи? – ровным тоном спросила Биттерблу.

– Ключи выпали из ее кармана, когда я вытаскивал отмычки.

– От чего они? – повернулась Биттерблу к Хильде.

– Не могу сказать, ваше величество, – ответила та. – Я даже не знала, что у Лисы есть какие-то ключи.

Биттерблу внимательно их изучила. Все три ключа были большими и богато украшенными.

– Они мне знакомы, – пробормотала она рассеянно. – Хильда, я знаю эти ключи. Помоги-ка мне, – сказала она и двинулась к гобелену с голубой лошадью.

Хильда приподняла гобелен, и Биттерблу стала пробовать каждый ключ по очереди. Вторым ей благополучно удалось отпереть дверной замок.

Биттерблу посмотрела Хильде в глаза, читая в них тот же самый вопрос: откуда у Лисы в кармане оказались ключи Лека? И почему в прошлый раз она демонстративно воспользовалась отмычками?

– Уверена, этому есть внятное объяснение, ваше величество, – сказала Хильда.

– Я тоже, – кивнула Биттерблу. – Давай подождем и посмотрим, придет ли она ко мне с ним сама, когда узнает, что Саф их украл.

– Я ей доверяю, ваше величество.

– А я – нет, – раздалось с другого конца комнаты. – У нее дырки в ушах.

– Это потому, – сказала Хильда, – что она провела детство в Лиониде, точно как и ты, юноша. Где же еще она получила бы имя под цвет волос?

– Тогда почему она не говорит со мной о Лиониде? – спросил Саф. – Если родичам хватило рассудка отослать ее, почему она не говорит со мной о сопротивлении? Почему ничего не рассказывает о семье, о доме? И где ее лионидский говор? Она старается сделать из себя ничто, и мне это кажется подозрительным. Ее речи полны недомолвок. Она рассказала мне, где находятся комнаты Лека, но ни словом не обмолвилась о лабиринте. Надеялась, что меня поймают?

– Она что, сама послала тебя туда вынюхивать? – парировала Биттерблу. – Ты жалуешься на недоверие человека, которого обокрал, Саф. Может, она не разговаривает с тобой, потому что ты ей не нравишься. А может, ей не понравилось в Лиониде. И вообще, людей, которым ты доверяешь, меньше, чем ключей на этом кольце. Что нам делать, чтобы ты перестал вести себя как дитя? Мы, знаешь ли, не станем бесконечно изворачиваться, защищая тебя. Принц По упоминал, что в день, когда он спас тебе жизнь в суде, а ты отблагодарил его, украв корону, он несколько часов гонялся за ней под дождем и потом тяжко заболел?

Нет, судя по тому, как Саф помрачнел, По ему ничего не сказал.

– Что ты делал в лабиринте моего отца? – снова спросила Биттерблу.

– Мне было любопытно посмотреть, – ответил он сокрушенным голосом.

– На что?

– Лиса говорила про покои Лека. Потом я пощипал ее карман, нашел ключи и подумал: ясно, что ими открывают. Мне хотелось своими глазами поглядеть на его комнаты. Думаете, Тедди, Тильда или Брен мне бы простили, если б я проторчал все это время в замке и не выяснил ничуточки правды?

– Лично я думаю, что Тедди посоветовал бы тебе не тратить впустую мое время и время Совета, – сказала Биттерблу. – А еще я думаю, тебе известно, что я с радостью сама описала бы Тедди покои Лека. Зараза, Саф, да если бы он попросил, я бы его лично туда привела и все показала.

Наружные двери снова скрипнули, открываясь.

– Полагаю, мы тут закончили, – подытожила Биттерблу, опасаясь теперь уже за Сафа – вдруг войдет кто-то, кроме По или Мадлен. Или Помера. Или Холта. Или Хавы.

«Вот кому я доверяю», – подумала она, закатив глаза.

– Принц По выздоровел? – подал голос Саф.

В комнату влетела Катса.

– От чего выздоровел? – требовательно спросила она. – Что случилось?

– Катса! – воскликнула Биттерблу. Ее окатила волна облегчения, под веками защипало от слез. – Ничего не случилось. С ним все хорошо.

– Он… – Катса заметила, что в комнате незнакомец. – Он что… – растерянно начала она.

– Успокойся, Катса, – сказал Гиддон. – Успокойся, – повторил он, протягивая ей руку, за которую она после минутного колебания схватилась. – Он немного поболел, теперь ему лучше. Все хорошо. Что тебя так задержало?

– Погодите, я вам сейчас такое расскажу, вы ушам своим не поверите, – заявила она, а потом подошла к Биттерблу и притянула ее к себе. – Кто это с тобой сделал? – с возмущением спросила она, легко пробежавшись пальцами по перевязанной руке.

Биттерблу была так счастлива, что вовсе не чувствовала боли. Она зарылась лицом в меховую куртку Катсы, от которой веяло холодом и странно пахло, и ничего не ответила.

– Это долгая история, Кати, – раздался рядом голос Раффина. – Тут много всего случилось.

Катса поднялась на цыпочки и поцеловала Раффина. Потом внимательнее поглядела поверх головы Биттерблу на Сафа, прищурясь. Перевела взгляд на Биттерблу, затем снова на него. Ее губы постепенно изогнулись в улыбке, а Саф все стоял с приоткрытым ртом и такими огромными глазами, каких не бывало еще ни у одного Одаренного на всем свете. Золото у него в ушах и на пальцах мерцало отблесками свечей.

– Здравствуй, морячок, – сказала Катса. – Никого тебе не напоминает?

– Еще как, – отозвалась Биттерблу, понимая, что Катса намекает на По, а сама она имеет в виду Катсу. Но это было не важно. – Ты нашла туннель? – спросила она, все еще прижимаясь к Катсе.

– Да, – ответила та, – и добралась по нему до самого Истилла. А еще нашла кое-что интересное в трещинах между камнями. Там повсюду были трещины, Биттерблу, и мне показалось, что воздухом из них тянет каким-то странным. Пахнет он по-другому. Так что я оттащила с дороги пару-тройку камней. Это заняло целую вечность, и один раз я даже вызвала небольшой обвал, но мне удалось открыть вход в череду новых туннелей. Я пошла по самому широкому, отвела на него все время, какое только могла потратить. Убийственно жалко было поворачивать обратно. Но в нем то и дело встречались выходы на поверхность. Говорю тебе, Биттерблу, мы должны туда вернуться. Он идет на восток под горами. Ты погляди, какая на меня напала крыса.

Двери распахнулись снова. На этот раз Биттерблу знала, кто к ним пожаловал.

– Вон, – сказала она, указывая пальцем на Сафа, потому что сцена предстояла щекотливая и непредсказуемая, вовсе не предназначенная для его чересчур обожающих глаз. – Вон, – повторила Биттерблу более властно и жестом попросила Гиддона разобраться как раз в тот миг, когда на пороге, тяжело дыша и опираясь рукой о косяк, возник По.

– Прости меня, – сказал он. – Прости меня, Катса.

– А ты – меня! – Катса бросилась к нему.

Гиддон вытащил Сафа за дверь. Катса и По стиснули друг друга в объятиях, из глаз лились слезы, и, вообще, зрелище было донельзя мелодраматичным. Впрочем, Биттерблу его не замечала, ибо все ее внимание сосредоточилось на том, что Катса бросила на трапезный стол, когда ринулась к По. Это было что-то маленькое и странное, покрытое пушистым мехом. Биттерблу протянула руку.

И тут же отдернула, словно в нее впились когти или ударила молния.

Это оказалась крысиная шкурка, но что-то с ней было не так.

Цвет меха казался обычным, и все же не совсем. Он был не серым, а серебристым, на изгибах отливал золотом, и, даже если отбросить диковинность цвета, было в шкурке что-то странное, чего не удавалось до конца ухватить. Биттерблу глядела на нее неотрывно. Словно никогда за всю свою жизнь не видела ничего прекраснее, чем этот клочок серебристого крысиного меха.

Она заставила себя прикоснуться к нему. То была настоящая шкурка настоящей живой крысы, которую убила Катса.

Биттерблу осторожно попятилась от стола. По щекам заструились слезы. Она стояла, замерев, а вокруг нее грохотал ее собственный личный обвал.

Глава тридцать первая

Реальный мир Лека был построен на лжи, но, судя по всему, его выдуманный мир оказался правдой.

В порыве она немедля послала слугу за Тиэлем – он был ей нужен. И лишь позже сообразила, что пригласила его в комнату, где под отрезом ткани скрывалась фальшивая корона. Он появился у нее на пороге, удивленный, но озаренный надеждой, и Биттерблу обнаружила, что тянется взять его за руку. Он похудел и казался изможденным, но платье на нем было опрятное, подбородок – чисто выбрит, а во взгляде читалась сосредоточенность.

– Это тебя, возможно, расстроит, Тиэль, – сказала она ему. – Прости, но ты мне нужен.

– Мне все равно, ваше величество, я слишком счастлив, что понадобился.

Серебряная шкурка повергла Тиэля в оцепенение и замешательство. Он хлопнулся бы на пол, если бы Катса и По совместными усилиями не умудрились подпихнуть под него стул.

– Ничего не понимаю, – произнес он.

– Тебе знакомы истории, которые рассказывал Лек? – спросила Биттерблу.

– Да, ваше величество, – ответил Тиэль оторопело. – Он вечно говорил о существах диковинного окраса. А галерею его вы видели сами. Гобелены, – сказал он, всплеснув руками в сторону голубой лошади на дальней стене. – Яркие цветы, которыми украшались статуи. Кусты. – Тиэль покачал головой туда-сюда, словно звонил ею в колокол. – Но я не понимаю. Наверняка это всего лишь шкура какой-нибудь необычной крысы. Или… не мог ли Лек ее смастерить, ваше величество?

– Леди Катса нашла ее в горах к востоку, Тиэль, – сказала Биттерблу.

– К востоку! На востоке ничего не живет. Тамошние горы необитаемы.

– Леди Катса нашла под горами туннель. Может статься, за ними лежат пригодные для жизни земли. Катса, – окликнула Биттерблу, – она вела себя как обычная крыса?

– Нет, – твердо ответила та. – Она двинулась прямиком ко мне. Я еще подумала: «О, вот и доброволец мне на ужин!» Но вдруг поняла, что стою и пялюсь на нее, будто дура. А потом она на меня набросилась!

– Она тебя заворожила, – мрачно подытожила Биттерблу. – В рассказах Лека они всегда так делали.

– Что-то вроде того, – призналась Катса. – Мне пришлось закрыть разум, как я обычно делаю при… – быстрый взгляд на Тиэля, который по-прежнему задумчиво качал головой, – тех, кто читает мысли. Потом я очнулась. Смерть как хочется вернуться туда, Биттерблу. Как только найду время, пройду по туннелю до конца.

– Нет, – сказала Биттерблу. – Ждать нельзя. Мне нужно, чтобы ты поехала сейчас же.

– Ты что, решила мне приказывать? – смеясь, спросила Катса.

– Нет, – отрезал По. – Никаких приказов. Нам нужно все обсудить. – Он плотно сжал губы.

– Надо всем ее показать, – продолжала Биттерблу, не слушая. – Я хочу, чтобы высказались все: все, кто знает его истории, все, кто знает хоть что-нибудь хоть о чем-нибудь. Дарби, Руд, Помер… Мадлен – вдруг она разбирается в строении зверей? И Саф, и Тедди, и все, кто слышал рассказы в комнатах историй. Мне нужно, чтобы ее увидели все!

– Сестра, – тихо позвал По, – мой тебе совет, остерегись. Ты взвилась, словно обезумела, а Тиэль сидит с таким видом, будто потерялся сам в себе. Что бы это ни было, – сказал он, с легким отвращением пробежавшись пальцами по меху, – и я согласен, это не обычная шкура, – но что бы это ни было, оно очень мощно влияет на тех, кто знал Лека. Не кидайся ею в людей. Повремени и держи все в секрете, ты меня понимаешь?

– Она появилась оттуда же, откуда и он, – сказала Биттерблу. – Иначе быть не может, По! А значит, и я тоже родом оттуда, из земель, где живут вот такие звери, которые умеют затуманивать людской разум, как умел он.

– Может, и так. – По обнял ее. Его рубашка пахла меховой курткой Катсы, и от этого было так уютно, словно они обнимали ее одновременно. – Или, может, он узнал об этих зверях и навыдумывал про них безумных историй. Дыши глубже, Светлячок. Ты не сможешь разобраться во всем сразу. Будем продвигаться шаг за шагом.

Наутро По с Раффином собирались ехать по Гиддонову туннелю в Истилл – говорить с истиллскими гражданами о том, кем они планируют заменить короля Тигпена. Катса и По большую часть дня провели в дурном расположении духа, огрызаясь на всех, кроме друг друга. Биттерблу подумалось, что им едва ли удастся остаться наедине до позднего вечера, а По нужно поспать, если он весь следующий день проведет в седле.

Потом Катса заявила, что собирается сопровождать принцев в Истилл. Услышав это, Биттерблу позвала ее в свою башню.

– Катса, – сказала Биттерблу, – зачем тебе ехать с ними? Ты им нужна или просто хочешь подольше побыть с По?

– Хочу подольше побыть с По, – прямо ответила та. – А что?

– Если ты думаешь поехать, выходит, здесь в тебе пока не нуждаются. Так?

– Я много чего полезного могу сделать тут вместе с Банном, Хильдой и Гиддоном. И много чего могу сделать в Истилле с По и Раффом. Мое присутствие сейчас ни там ни там не критично. Мне думается, я знаю, куда ты клонишь, Биттерблу, и боюсь, ты выбрала неудачное время.

– Катса, то, где ты была и что увидела, для меня отчаянно важно. Но даже если забыть мои собственные причины, даже если забыть о крысе, очень важно, что перед нами открылся ход и мы не знаем, куда он ведет. Если существует часть света, которая нам не знакома, нет ничего более срочного, чем знакомство с нею. Даже истиллская революция. Катса… В рассказах Лека было целое новое королевство. Что, если по ту сторону гор живут люди?

– Если я поеду, – сказала Катса, – меня может не быть очень долго. Совет не нуждается во мне сейчас, но это не означает, что моя помощь не понадобится ему через две недели.

– Твоя помощь нужна мне.

– Ты королева, Биттерблу. Пошли туда монсийскую стражу.

– Я могла бы, хоть в последнее время и не доверяю монсийской страже, но группа воинов не сумеет двигаться ни столь быстро, как ты, ни столь незаметно. И что будет, когда они туда доберутся? Если на них нападет стая разноцветных волков или еще что-нибудь в этом роде? У них ведь нет ни твоей силы разума, ни твоего Дара. И они не смогут передвигаться тайком, как ты, а мне нужно разведать, что там творится, Катса. Ты просто создана для этого дела. Ты бы расправилась с ним так аккуратно и легко!

– Это вовсе не легко, – фыркнула Катса.

– Да ну, что здесь для тебя уж такого трудного?

– Пройти по туннелю, расправиться с волками, все разнюхать и вернуться – нетрудно, – ответила Катса. Голос ее зазвучал резко. – Трудно оставить По так скоро.

Биттерблу вздохнула и на мгновение сосредоточилась, приходя в себя, держась за свое упрямство, словно за якорь.

– Катса, – сказала она, – мне не нравится быть жестокой. И я знаю, что не могу заставить тебя делать то, чего ты не хочешь. Но… прошу тебя… добавь этот вариант к списку возможностей, которые ты рассматриваешь. Подумай: что, если по ту сторону гор лежит еще одно королевство? Мы можем найти их, значит они могут найти нас. Неужели ты не предпочла бы первое второму? Может, По и Раффин задержатся в замке еще ненадолго? – предложила она. – Что им один день? Извини меня, Катса, – добавила она уже встревоженно, ибо по лицу Катсы побежали крупные круглые капли слез. – Извини, что прошу о таком.

– Это твой долг, – сказала Катса, смахивая слезы и вытирая нос рукавом. – Я понимаю. И подумаю об этом. Можно мне побыть с тобой еще несколько минут, пока не возьму себя в руки?

– Нет нужды об этом даже спрашивать, – в изумлении ответила Биттерблу. – Можешь всегда оставаться, сколько захочешь.

И вот теперь Катса сидела в кресле, расправив плечи, ровно дыша и хмурясь в пустоту, а Биттерблу – напротив, озабоченно поглядывая на нее. В остальное время она заставляла себя просматривать финансовые отчеты, письма и все новые и новые хартии.

Вскоре дверь открылась, и в комнату проскользнул По. Катса снова беззвучно заплакала. Биттерблу решила прихватить хартии с собой и поработать над ними в нижних кабинетах.

Когда она выходила, По подошел, поднял Катсу, уселся в кресло сам, усадил ее к себе на колени и принялся укачивать, тихонько успокаивая. Оба цеплялись друг за друга так отчаянно, будто, разожми они руки, мир разорвется надвое.

Ближе к вечеру они прислали ей записку:

«По и Раффин задержатся на день. Когда они уедут, я вернусь в тайный туннель и пойду по нему на восток.

Прости, что вытурили из собственного кабинета.

Утром приду тебя тренировать. Научу драться с рукой на перевязи».

– Это всегда так? – спросила она за ужином.

Гиддон и Банн, которые составляли Биттерблу компанию за трапезой, обернулись к ней, озадаченно хлопая глазами. Остальные тоже отужинали с ними, но потом разбежались заканчивать приготовления. Биттерблу не возражала. Именно Гиддону с Банном ей больше всего хотелось задать этот вопрос, хотя и Раффину она тоже была бы рада.

– Что «всегда так», ваше величество? – спросил Гиддон.

– В смысле, – начала Биттерблу, – можно ли иметь… – Она помедлила, не зная, как выразиться. – Можно ли делить с кем-то постель без слез, ругани и нескончаемой драмы?

– Да, – ответил Банн.

– Если вы – Катса и По, то нет, – одновременно с ним произнес Гиддон.

– Не надо, – запротестовал Банн. – Бывает, они подолгу обходятся без слез, ругани и драмы.

– Но ты же знаешь, что оба любят хорошенько поскандалить.

– Ты так говоришь, словно они это нарочно. У них всегда есть для этого веские причины. Им непросто живется, и они слишком часто бывают вдали друг от друга.

– Потому что сами так хотят, – заметил Гиддон, вставая из-за стола, чтобы раздуть пламя в гаснущем очаге. – Никто не требует от них надолго разлучаться. Они так живут, потому что им это подходит.

– Они так живут, потому что этого требует Совет, – бросил Банн в спину Гиддону.

– Но ведь они сами решают, чего должен потребовать Совет, разве нет? Не меньше, чем мы?

– Они ставят дело Совета выше своих нужд, – твердо сказал Банн.

– А еще им нравится устраивать сцены, – буркнул Гиддон, отвернувшись к очагу.

– Будь к ним справедлив, Гиддон. У них просто не очень выходит сдерживаться перед друзьями.

– Это и значит «устраивать сцены», – сухо сказал Гиддон, возвращаясь за стол.

– Просто… – начала Биттерблу, потом осеклась, засомневавшись в том, что хотела сказать.

Собственного опыта у нее – кот наплакал, но, за неимением другой точки опоры, приходилось отталкиваться от него. Ей нравились пикировки с Сафом. Нравилось играть в доверие. Но вот ругаться с ним она ни капельки не любила. Ей не нравилось быть причиной его гнева. И если ситуация с короной считалась драмой, что ж, значит, драма ее тоже не привлекала.

С другой стороны, было ясно как день, что Катсу и По связывает нечто прочное, глубокое и неистовое. Этим узам она иногда завидовала.

Биттерблу, потянувшись через стол, наколола на вилку кусочек таинственного пирога и с удовольствием обнаружила, что он начинен тыквой. Придвинув тарелку поближе, она нагрузила себе щедрую порцию.

– Просто, хотя я не сомневаюсь, что мириться после приятно, но едва ли мне хватило бы духу постоянно воевать, – сказала она. – Пожалуй, на практике я предпочла бы что-нибудь… более спокойное.

Гиддон ухмыльнулся уголком рта.

– Не поспоришь. Поглядеть на них, так покажется, будто они одни в целом свете мирятся с таким смаком.

– И все же это не так, – произнес Банн с ноткой лукавства. – Я бы не стал о них тревожиться, ваше величество, как и о том, что это значит. Любой человеческий союз – совершенно отдельная вселенная.

Утром Гиддон отправился на встречу с союзником Совета из Истилла, который гостил в городке Сильверхарт в полудне езды вдоль реки на восток. А потом удивил всех, не вернувшись к наступлению ночи.

– Надеюсь, к утру поспеет, – сказал По за ужином. – Я не хотел уезжать, пока он не вернется.

– Чтобы он меня защищал? – спросила Биттерблу. – Думаешь, если вас с Катсой не будет рядом, я окажусь в опасности, да? Не забывай, у меня есть королевская гвардия, и лионидская стража тоже, да к тому же я и из замка-то больше не выхожу.

– Сегодня я наконец добрался до восточного города, Светлячок, – сказал По. – Прошел по каждой улице и южные кварталы тоже навестил. Раннемуда найти так и не сумел. И мы с Банном пытались что-нибудь придумать, но все время возвращались к тому, что ни у него, ни у Гиддона нет сейчас возможности отправиться искать твоего капитана.

– Три ночи назад кто-то устроил пожар и убил еще одного друга Сафа и Тедди, – сообщила Биттерблу.

По охнул и уронил вилку.

– Если бы только не этот шум в Истилле. Слишком много всего происходит одновременно, и все – наперекосяк.

С этим Биттерблу поспорить не могла – в кармане у нее лежала та самая крысиная шкура. Спозаранку она сходила в библиотеку и показала мех Померу. При взгляде на него лицо библиотекаря сменило восемь оттенков серого.

– Милостивое небо, – прохрипел он.

– Что думаете? – спросила Биттерблу.

– Я думаю… – начал Помер и умолк, и вправду задумавшись. – Я думаю, что мне нужно пересмотреть нынешнее расположение рассказов короля Лека, ваше величество, ибо сейчас они находятся в разделе, отведенном под фантастическую литературу.

– Вот, значит, о чем вы беспокоитесь? – возмутилась Биттерблу. – О расположении своих книжек? Пошлите кого-нибудь за Мадлен, будьте добры. Я иду к своему столу, читать о том, что монархия – это тирания, – сказала она и с досадой ринулась прочь, запоздало осознавая, что ответ вышел не особенно колким.

Реакция Мадлен порадовала ее куда больше. Прищурясь, целительница изучила шкурку, провозгласила: «Хм!» А потом задала Биттерблу тысячу вопросов. Кто ее нашел и где? Как существо себя вело? Как леди Катса от нее защищалась? Не встречались ли ей люди? Как далеко она прошла по туннелю? Где в точности этот самый туннель начинался? Какие шаги по поводу всего этого будут предприняты, когда и кем?

– Я надеялась, у тебя как ученой будут какие-нибудь соображения, – удалось вставить Биттерблу.

– Чудные дела творятся, ваше величество, – объявила Мадлен, бросила взгляд на гобелен с огненноволосой женщиной и потопала прочь.

Биттерблу со вздохом повернулась к Касатику, который растянулся на столе и, положив морду на лапу, глядел на нее немигающим взглядом.

– Какая радость, что у меня на службе столько специалистов, – сказала она. Потом сунула край шкурки ему под нос. – А ты что об этом думаешь?

Касатик остался демонстративно равнодушным.

«Я не пускаю его в наши покои. Он извращенно уважает мои границы, выставляя собственную охрану у наших дверей. Когда он уходит на свое кладбище, я изучаю его покои. Ищу выход, но ничего не нахожу.

Если вызнаю его тайны и планы, сумею ли остановить его? Но я не могу ни прочесть их, ни найти. Статуи наблюдали за моими поисками. Сказали, в замке есть секреты, и он меня убьет, если заметит, что я вынюхиваю. Это было предупреждение, не угроза. Я им нравлюсь, он – нет».

Тем вечером Биттерблу сидела, скрестив ноги, на полу спальни и размышляла, стоит ли искать в словах, половина которых кажется бредом сумасшедшей, какой-то смысл.

– Ваше величество? – донеслось с порога.

Биттерблу, вздрогнув, оглянулась. У двери стояла Лиса.

– Простите за вторжение, ваше величество.

– Сколько времени? – спросила Биттерблу.

– Час ночи, ваше величество.

– Пожалуй, поздновато для вторжений.

– Простите меня, ваше величество, – сказала Лиса. – Просто мне нужно вам кое-что сказать, ваше величество.

Биттерблу кое-как выпуталась из простыней и подошла к туалетному столику. При Лисе ей хотелось отстраниться от секретов матери, от секретов отца.

– Говори, – велела она, догадываясь, о чем пойдет речь.

– Я нашла связку ключей, ваше величество, – начала Лиса, – в углу, в заброшенной задней комнате кузницы. Даже не знаю, от чего это ключи. Я… могла бы спросить Орника, – сказала она робко, – но я нашла их, потому что обшаривала кузницу, ваше величество, и мне не хотелось, чтобы он об этом знал. Он вошел и решил, что я ждала его, ваше величество, а я решила, что будет лучше, если он и дальше будет так думать.

– Ясно, – сухо сказала Биттерблу. – А не могут это быть ключи от кузницы?

– Я проверила, ваше величество, – сказала Лиса, – кузницу ими не отпереть. Это массивные, роскошные, внушительного вида ключи, я таких раньше никогда не видала. Но не успела я принести их вам, ваше величество, как они исчезли у меня из кармана.

– Вот как? Хочешь сказать, их кто-то украл?

– Этого я не знаю, ваше величество, – ответила Лиса, не поднимая взгляда от сложенных рук.

Лиса не сомневалась, что Биттерблу прекрасно знает, что она проводит дни напролет на стене в компании вора, который, в свете недавних событий, очевидно, каким-то образом связан с королевой. Биттерблу не винила Лису за то, что та решила не уличать Сафа в воровстве. В ее понимании, этим она рисковала прогневать королеву.

И в то же время, если бы не Саф, услышала бы Биттерблу вообще об этих ключах? Когда он украл их, у Лисы не осталось выбора, кроме как рассказать о них Биттерблу на случай, если Саф расскажет ей сам. Независимо от того, каковы были ее первоначальные намерения и где она их в самом деле раздобыла.

– Удалось узнать что-нибудь новое о короне, Лиса? – спросила Биттерблу, желая проверить, совпадают ли версии событий у всех ее информаторов.

– Этот Грей отказывается продать ее вам, ваше величество, – ответила Лиса. – А еще он пускает слухи. Но это все только для того, чтобы заставить вас нервничать, ваше величество, и затянуть вокруг вас ловушку. Он будет скрывать пропажу короны от тех, чье незнание вам важней всего, и, угрожая все им рассказать, попытается вытянуть из вас, что захочет.

Все совпало. И она не продвинулась ни на шаг вперед.

– Очень умно, – сказала Биттерблу. – Спасибо, что рассказала мне про ключи, Лиса. Мы с Хильдой будем начеку на случай, если они вдруг всплывут.

Позже, когда Лиса ушла, она открыла сундук матери, сунула руку под крысиную шкурку и выудила ключи.

За находкой Катсы и спешными приготовлениями друзей Биттерблу успела о них позабыть. Но теперь она вышла из своих комнат, держа в здоровой руке лампу. Спустившись по лестнице в лабиринт, коснулась правым плечом стены и миновала все необходимые повороты.

Первый же ключ, который она попробовала, с громким щелчком открыл дверь в отцовские покои.

Внутри Биттерблу оказалась под прицелом бдительных глаз забрызганных краской статуй.

– Ну? – обратилась она к ним. – Моя мать спрашивала у вас, где замок хранит свои секреты, но вы ей не сказали. А мне скажете?

Переводя взгляд с одной скульптуры на другую, она против воли ощутила, что в словах Ашен не было ничего безумного. Чтобы не думать о них как о живых существах с собственным мнением, приходилось прилагать сознательные усилия. Серебряно-бирюзовая сова с гобелена прожигала ее взглядом круглых глаз.

– Что отпирает третий ключ? – спросила она их всех.

Потом залезла в ванну и нажала на все до единой плитки в стене за ней. И на все остальные, до каких сумела дотянуться, – просто для порядка. В шкафу провела здоровой рукой по полкам и другим поверхностям, чихая, но не отступаясь, а в комнате пощупала и похлопала каждый гобелен.

Ничего. Ни одной скрытой ниши, полной затхлых тайных мыслей Лека.

Сорок три поворота с прислоненным к левой стене плечом привели ее обратно к лестнице. Когда она поднималась по ступенькам, до ушей донесся звук одинокого музыкального инструмента. Чья-то рука перебирала меланхоличные струны. «Все-таки в моем замке звучит музыка».

Вернувшись в спальню, Биттерблу снова уселась на ковре и начала новую простыню.

«Тиэль говорит, что достанет мне нож, если сумеет. Ему будет нелегко, Лек следит за всеми ножами. Придется украсть. Нужно связать простыни и – в окно. Тиэль говорит, слишком опасно. Но в саду только один стражник, на любой другой дороге их слишком много. Он говорит: когда придет время, он задержит Лека».

Глава тридцать вторая

На следующий день По и Раффин уехали еще до зари, повели лошадей в восточный город и тихо пересекли Крылатый мост. Катса вскоре последовала за ними, а Банн, Хильда и Биттерблу остались хмуро переглядываться за завтраком. Гиддон все не возвращался из Сильверхарта.

Потом, ближе к полудню, по ступеням башни взбежал Дарби и бросил на стол сложенную записку:

– Как будто срочная, ваше величество. – Он шмыгнул носом.

Послание было написано рукою Гиддона и не зашифровано.

«Ваше величество, – говорилось в нем, – прошу, спуститесь в конюшню как можно скорее и приведите Руда. Спуститесь незаметно».

Она не могла даже предположить, с чего Гиддону просить о чем-то подобном, но сомневалась, что причина радостная. Что ж, по крайней мере, он вернулся целым и невредимым.

Руд семенил за ней на конюшню, как робкий пес, съежившись, словно пытался вовсе исчезнуть с лица земли.

– Вы понимаете, к чему это все? – спросила она его.

– Нет, ваше величество, – прошептал он.

В конюшнях Биттерблу огляделась, но нигде не заметила Гиддона и потому пошла вдоль ближайшего ряда лошадей. Те топали копытами и фыркали в стойлах. За первым поворотом она увидела в дальнем стойле Гиддона – он стоял у входа, склонившись над чем-то на земле. С ним был еще один человек – Орник, молодой кузнец.

Руд рядом с ней всхлипнул.

Гиддон услышал, повернулся и быстро подошел к ним, заслоняя дорогу. Вытянув одну руку, чтобы задержать Биттерблу, а другой удерживая Руда на ногах, он сказал:

– Боюсь, зрелище ужасное. Это труп, и он довольно долго пробыл в реке. Я… – Он умолк, колеблясь. – Я сожалею, Руд, но мы думаем, что это ваш брат. Вы узнаете его кольца?

Руд рухнул на колени.

– Ничего, – сказала Биттерблу в ответ на беспомощный взгляд Гиддона и положила ладонь ему на руку. – Позаботьтесь о Руде. Я знаю его кольца.

– Я бы предпочел, чтобы вам не пришлось этого видеть, ваше величество.

– Мне будет не так тяжело, как Руду.

Гиддон окликнул Орника через плечо.

– Побудь с ее величеством, – сказал он, хотя надобности в том не было – Орник уже подошел.

Пахло так, будто его стошнило.

– Все настолько плохо, Орник? – спросила Биттерблу.

– Хуже некуда, ваше величество, – мрачно проговорил Орник. – Я вам только руки покажу.

– Я хочу посмотреть на его лицо, Орник, – сказала она, не зная, как объяснить: ей необходимо увидеть все, что только можно увидеть.

Чтобы знать и, быть может, понять.

И да, она узнала кольца, которые стягивали кожу на кошмарной раздувшейся руке, хотя все остальное изменилось до неузнаваемости. Едва походившие на человека зловонные останки, один вид которых с трудом можно было вынести.

– Это кольца Раннемуда, – сказала она Орнику.

«А вот и ответ на вопрос, был ли Раннемуд единственным, кто охотился на искателей правды. Это тело точно не устраивало в городе пожаров, – она подсчитала в уме, – четыре ночи тому назад».

«Он все равно умер бы, если бы его осудили за преступления. Так почему же видеть его мертвым так ужасно?»

Орник накрыл тело одеялом. Гиддон встал рядом с ними, а Биттерблу обернулась и увидела, что пришел Дарби. Опустившись на колени, он обнимал Руда за плечи. А за ними, словно призрак, маячил Тиэль с пустотой в глазах.

– Можно как-то выяснить, что случилось? – спросила Биттерблу.

– Не думаю, ваше величество, – ответил Гиддон. – Тело, судя по всему, уже слишком долго пробыло в воде. Пожалуй, не меньше трех с половиной недель, если он умер в ту самую ночь, когда исчез, так ведь? И Руд, и Дарби предполагают, что это было самоубийство.

– Самоубийство, – повторила она. – Раннемуд убил себя?

– К сожалению, ваше величество, – продолжал Гиддон, – мне нужно еще кое-что вам рассказать.

– Хорошо, – сказала Биттерблу, заметив, что Тиэль за спиною Гиддона развернулся и двинулся прочь. – Только дайте мне минутку, Гиддон.

Она кинулась за Тиэлем, позвала его по имени.

Он одеревенело повернулся.

– Ты тоже считаешь, что это самоубийство, Тиэль? Не думаешь, что у него наверняка были враги?

– Я не могу думать, ваше величество, – произнес Тиэль надломленным, натужным голосом. – Мог ли он совершить подобное? Неужели он настолько обезумел? Быть может, это дело моих рук, – добавил он, – ведь я позволил ему той ночью убежать совсем одному. Простите, ваше величество, – сказал он, растерянно отступая. – Простите меня, ибо это дело моих рук.

– Тиэль! – позвала она, но он уже ринулся прочь.

Гиддон тем временем отошел к другому ряду стойл и теперь обнимал человека, которого она никогда прежде не видела, – обнимал, словно давно потерянного родича. А потом обнял коня, который, похоже, только что привез этого человека. По лицу Гиддона текли слезы.

Да что еще приключилось? Неужели все с ума посходили? Она сосредоточилась на Дарби и Руде, которые стояли на коленях. Накрытый труп Раннемуда лежал на полу за ними; Руд безутешно рыдал. Биттерблу подумалось, что так, наверное, и должно плакать по брату, каким бы человеком он ни вырос.

Она пошла к нему – сказать, что сожалеет.

Человек, которого обнимал Гиддон, оказался сыном его домоправителя. Лошадь, которую он обнимал, – его собственной кобылой. В тот день, когда Ранда напал на поместье, кто-то уехал на ней в город по поручению. Никто не посчитал нужным уведомить людей короля, что при описи конюшен Гиддона они недосчитались одной лошади.

Из зданий успели выбраться все. Лошади выжили, собаки тоже – вплоть до самого крохотного новорожденного щенка. А вот из имущества Гиддона мало что уцелело. Подручные Ранды заранее обыскали дом, забирая все хоть сколько-нибудь ценное, а затем педантичным образом разожгли огни так, чтобы на пепелище ничего не осталось.

В замок Биттерблу возвращалась с Гиддоном.

– Я так сожалею, – тихо сказала она.

– Говорить с вами об этом для меня – утешение, ваше величество. Но вы помните, что мне нужно было рассказать еще кое-что?

– О вашем поместье?

Но речь шла не о поместье. А о реке, и чем дальше Биттерблу слушала, тем сильнее глаза вылезали у нее из орбит.

Река в Сильверхарте была полна костей. Их обнаружили одновременно с телом Раннемуда, ибо так вышло, что труп зацепился за то, что при ближайшем рассмотрении оказалось подводным валом из костей. Вода вокруг тела замерзла, превратившись в лед и приковав его к месту. Все это происходило на излучине реки, где поток разливался столь широко, что течение почти останавливалось. Там была приглубь, которой местные жители избегали как раз потому, что туда приносило всю падаль – дохлая рыба и водоросли вымывались на берега, где лежали, пока не сгнивали. Гиблое было место.

Кости оказались человеческими.

– Но они старые или нет? – спросила Биттерблу в замешательстве. – Это кости тех, кого Лек сжигал на Чудовищном мосту?

– Целитель так не считает, ваше величество, ибо ему не удалось найти следов огня, но он признал, что у него нет особенно большого опыта в чтении костей. Возраста их он назвать не смог. Но возможно, они копились там довольно долгое время. Если бы лодочникам не пришлось подгрести прямо к ним, чтобы высвободить труп Раннемуда, их бы и не обнаружили. Без нужды на этот отрезок реки никто обычно не выплывает, ваше величество, и в воду горожане не заходят, ибо дно там коварное.

А теперь Биттерблу вспомнилось нечто совершенно другое: По и его видения. «Река кишит мертвецами». Ашен и ее вышивка. «Река – его кладбище костей».

– Кости надо вытащить, – сказала она.

– Как я понял, в этом месте есть подводные пещеры довольно большой глубины, ваше величество. Задача может оказаться нелегкой.

Словно проблеск света, забрезжило воспоминание.

– Ныряльщики за сокровищами, – пробормотала Биттерблу.

– Ваше величество?

– Если верить тому, что Саф однажды мне рассказал, ему приходилось кое-что доставать с океанского дна. Полагаю, он мог бы и на реке применить тот же навык. Возможно ли заниматься этим в холодное время года? Он умеет быть осторожным, – неохотно добавила она. – По крайней мере, с информацией. А вот что касается поведения – не очень.

– В любом случае не думаю, что стоит волноваться о секретности, ваше величество, – сказал Гиддон. – О костях знает весь город. Их нашли перед самым моим приездом, и не успел я доехать до информатора, как уже несколько раз услышал пересуды. Если устроить операцию по извлечению костей из реки в полудне езды от столицы, не могу представить, чтобы об этом не пошла молва.

– Особенно если мы решим обыскать и другие участки реки, – добавила Биттерблу.

– А есть повод?

– Я думаю, это кости жертв Лека, Гиддон, – предположила она. – И здесь, возле замка, в реке тоже наверняка что-то есть. По не чувствовал их, когда искал специально. Но во время болезни и припадков бреда, когда его Дар раздувался и искажал форму вещей, он их заметил. Он сказал мне, что река кишит мертвецами.

– Понимаю. Если Лек выбрасывал кости в реку, пожалуй, мы начнем находить их у самой гавани. Кости хорошо плавают?

– Понятия не имею. Может, Мадлен знает. Наверное, стоит объединить Мадлен и Сапфира в команду и отправить их в Сильверхарт. Ох, плечо так ноет, а голова на части раскалывается, – перебила она сама себя, останавливаясь посреди главного двора и массируя кожу под слишком туго затянутыми косами. – Знаете, мне бы так хотелось хоть несколько дней не слышать ни одной печальной новости.

– У вас сейчас слишком много тревог, ваше величество, – произнес он тихо.

– Гиддон, – сказала она, опомнившись от его тона и устыдившись своих жалоб. Биттерблу подняла взгляд к его лицу и увидела глаза, полные отчаяния, которому он каким-то образом не давал прорваться в голос. – Быть может, эти слова не принесут вам ни пользы, ни утешения. Но надеюсь, что и не оскорбят. Я хочу, чтобы вы знали: в Монси вам всегда будут рады, двери моего замка всегда открыты для вас. И если кто-то из ваших подданных ищет работу или, не важно почему, хочет уйти с прежнего места, ему здесь тоже будут рады. У Монси есть свои проблемы, – добавила она со вздохом, сжав кулак, чтобы отогнать все чувства, всколыхнувшиеся от этого признания, – но здесь немало хороших людей, и я хочу, чтобы вы знали об этом.

Гиддон взял ее стиснутый маленький кулак в ладонь, поднес к губам и поцеловал. И в груди Биттерблу вспыхнула едва заметная теплая искра от осознания того, что она совершила пусть крошечный, но правильный поступок. О, если бы это чувство приходило почаще.

Когда Биттерблу вернулась в кабинет, Дарби сказал ей, что Руд слег в постель, за ним ухаживает жена, а на нем, скорее всего, прыгают внуки, хотя ей трудно было представить, как на Руде можно было прыгать, не переломив его пополам. Новости о костях подействовали на Дарби плачевно. Он побрел прочь, и с течением дня его речь и походка становились все более неровными. Уж не выпивает ли он у себя за столом?

У Биттерблу ни разу не возникало желания поинтересоваться, где именно находятся покои Тиэля. Она только знала, что они на четвертом ярусе, где-то на севере, но, конечно же, не в самом лабиринте Лека. Тем вечером она попросила у Дарби более конкретных указаний.

Оказавшись в нужном коридоре, она обратилась к лакею, который уставился на нее рыбьим взглядом и безмолвно указал на одну из дверей.

Несколько растерявшись, Биттерблу постучала. Последовала пауза.

Потом дверь распахнулась, на пороге появился Тиэль и уставился на нее сверху вниз. Рубашка у него была распахнута на горле и не заправлена.

– Ваше величество, – изумленно проговорил он.

– Тиэль. Я подняла тебя с постели?

– Нет, ваше величество.

– Тиэль! – воскликнула она, заметив на его манжете красное пятнышко. – У тебя кровь! Как ты? Что случилось?

– А… – Он опустил взгляд, ища на груди и руках предмет ее тревоги, и прикрыл его ладонью. – Пустяки, ваше величество, это моя неуклюжесть. Я сейчас же обработаю. Не… не желаете ли войти?

Он распахнул дверь и неловко посторонился, пропуская ее. Покои состояли из одной-единственной маленькой комнаты, в которой помещались кровать, умывальник и два деревянных стула. Очага не наблюдалось, а письменный стол был слишком мал для такого крупного мужчины. Садясь за него, Тиэль, пожалуй, бился коленями о стену. Воздух казался слишком холодным, свет – слишком тусклым. Окон в комнате не было.

Из двух стульев с прямыми спинками он предложил ей лучший, и Биттерблу села со смесью неловкости, смущения и смутной озадаченности. Тиэль подошел к умывальнику, отвернувшись и заслонив от нее рану, закатал рукав и принялся орудовать мокрой тряпицей и бинтами. В открытом футляре у стены стоял струнный инструмент. Арфа. Биттерблу задумалась: не долетают ли звуки до лабиринта Лека, когда Тиэль играет на ней?

Еще она увидела на умывальнике осколок зеркала.

– Ты всегда жил в этой комнате, Тиэль?

– Да, ваше величество, – ответил он. – Простите, что она не слишком располагает к приему гостей.

– Ее тебе… назначили, – осторожно спросила Биттерблу, – или ты сам выбрал?

– Я сам ее выбрал, ваше величество.

– Тебе никогда не хотелось покои побольше? – спросила она. – Вроде моих?

– Нет, ваше величество, – сказал он, садясь напротив нее. – Эта комната мне подходит.

Она ему ничуточки не подходила. Голая, напрочь лишенная уюта квадратная каморка, серое одеяло на кровати, унылая мебель – все это вовсе не подобало его благородству, его уму, его важности для нее и для королевства.

– Это ты заставляешь Дарби и Руда каждый день ходить на службу? – спросила она. – Я никогда еще не видела, чтобы они так долго протянули без срывов.

Он изучил свои руки, потом деликатно откашлялся.

– Да, ваше величество. Хотя, конечно, сегодня я не посмел тревожить Руда. Признаюсь, всякий раз, когда они просили моего совета, я его давал. Надеюсь, вам не покажется, что я переступил черту.

– Тебе очень скучно?

– О, ваше величество, – произнес он с таким пылом, словно сам вопрос нес в себе избавление от скуки. – Я сижу в этой комнате и ничего не делаю, только думаю. Когда нечем заняться, кроме как собственными мыслями, начинаешь превращаться в камень, ваше величество.

– И о чем же ты думал, Тиэль?

– О том, что, если бы вы позволили мне вернуться в башню, ваше величество, я бы всеми силами старался служить вам лучше.

– Тиэль, – сказала она тихо, – ты помог нам бежать, ведь так? Ты дал моей матери нож. Мы бы не выбрались, если б не ты; этот нож был ей необходим. И ты задерживал Лека, пока мы бежали.

Тиэль, сгорбившись, посидел молча.

– Да, – прошептал он наконец.

– Иногда у меня просто сердце разрывается, – сказала Биттерблу, – от того, чего я не могу вспомнить. Я не помню, чтобы вы с нею были такими близкими друзьями. Не помню, как дорог ты нам был. Я помню только вспышки, мгновения, когда он уводил вас вниз, чтобы наказать. Как несправедливо, что я не помню твоей доброты.

Тиэль протяжно вздохнул.

– Ваше величество, – сказал он, – в наследии Лека самое ужасное то, что одни вещи нам невозможно не вспомнить, а другие – невозможно забыть. Мы перестали быть хозяевами своего разума.

– Мне бы хотелось, чтобы завтра ты вернулся в башню.

Он посмотрел на нее. На лице его появилась надежда.

– Раннемуд умер, – сказала она. – Эта глава окончена, но тайна не разгадана, потому что моих друзей, искателей правды, в городе все еще кто-то преследует. Я не знаю, как все будет между нами, Тиэль. Не знаю, научимся ли опять доверять друг другу. И я понимаю, твоих сил не хватит на то, чтобы помогать мне с каждой проблемой, которая передо мной встает. Но я скучаю по тебе и хочу попробовать снова.

Сквозь рубашку Тиэля еще в одном месте, высоко на рукаве, проступала новая тонкая полоска крови. Биттерблу встала, чтобы уйти, и ее взгляд в последний раз скользнул по каждому предмету в комнате. Она не могла отбросить ощущение, что это место похоже на темницу.

Следом Биттерблу отправилась в лазарет. Комната Мадлен была протоплена жаровнями, ярко освещена, несмотря на по-осеннему рано опустившиеся сумерки, и, как всегда, завалена книгами и бумагами. Мирное убежище.

Мадлен собирала вещи.

– Кости? – спросила Биттерблу.

– Да, ваше величество, – ответила Мадлен. – Таинственные кости. Сапфир ушел домой и тоже готовится.

– Я пошлю с вами пару воинов из лионидской стражи, Мадлен, потому что волнуюсь за Сафа… но ты присмотришь за ним, за его здоровьем? Я не знаю, насколько он на самом деле опытен в подводных поисках, особенно на холоде, – а он считает, что неуязвим.

– Конечно присмотрю, ваше величество. И пожалуй, когда вернусь, можно будет заглянуть под вашу повязку. Не терпится проверить вашу силу и посмотреть, как подействовали мои снадобья.

– Я смогу месить хлеб, когда мы снимем повязку?

– Если степень заживления меня устроит, то да, сможете. Вы за этим сюда пришли, ваше величество? За разрешением месить хлеб?

Биттерблу присела на краешек кровати Мадлен, рядом с горой одеял, бумаг и одежды.

– Нет.

– Я так и подумала.

Биттерблу мысленно повторила вопрос несколько раз, прежде чем задать его вслух, волнуясь, как бы он не выставил ее сумасшедшей.

– Мадлен. Бывает ли так, чтобы человек резал себя, – сказала она, – нарочно?

Мадлен замерла, перестав копаться в вещах, и впилась взглядом в Биттерблу. Потом одним мощным движением отодвинула с кровати ворох вещей и села рядом с нею.

– Вы спрашиваете о себе, ваше величество, или о ком-то еще?

– Ты же знаешь, я бы не сделала с собой ничего подобного.

– Мне бы очень хотелось думать, что я это знаю, ваше величество, – сказала Мадлен и немного помолчала. Вид у нее стал весьма мрачный. – Нет пределов тому, как могут удивить, казалось бы, знакомые люди. Я не сумею объяснить вам причину такого поведения, ваше величество. Быть может, так они наказывают себя за что-то, чего не могут простить. Или это телесное выражение какого-то душевного страдания, ваше величество? Или, возможно, попытка ощутить потерянную волю к жизни.

– Не говори об этом так, будто это признак желания жить, – возмущенно прошептала Биттерблу.

Мадлен внимательно оглядела свои руки – большие, сильные и, как Биттерблу знала, бесконечно ласковые.

– Для меня облегчение, ваше величество, знать, что все ваши страдания не вызывают в вас тяги причинить себе боль.

– С чего мне себя резать? – взвилась Биттерблу. – С чего? Это же глупо. А любому, кто этим занимается, меня так и тянет дать пинка.

– Это, пожалуй, было бы лишнее, ваше величество.

Добравшись до своих покоев, Биттерблу вихрем влетела в спальню, захлопнула, даже заперла дверь, а потом принялась теребить косы, дергать повязку и платье; беззвучные слезы оставляли мокрые дорожки на щеках. Кто-то постучал в дверь.

– Уходите! – крикнула она, топая взад-вперед по комнате.

«Как мне ему помочь? Если заговорю с ним прямо, он будет все отрицать, а потом опять опустеет и рассыплется на осколки».

– Ваше величество, – послышался из-за двери голос Хильды. – Скажите, что с вами все хорошо, а не то я позову Банна и он высадит дверь.

Смеясь сквозь слезы, Биттерблу отыскала халат. Потом подошла к двери и распахнула ее:

– Хильда. – Та стояла на пороге, держа в руках ключ, отчего ее угроза показалась несколько голословной. – Прости мою грубость. Я… расстроилась.

– Хм. Что ж, поводов расстраиваться у вас предостаточно, ваше величество. Возьмите себя в руки и пойдемте в гостиную, прошу вас. Банн придумал, где мы можем спрятать вашего Сапфира, коли ситуация с короной дойдет до критической точки.

– Это Катса предложила, ваше величество, – объяснил Банн. – Как думаете, он согласится добровольно спрятаться в нашем убежище?

– Может быть, – сказала Биттерблу. – Я попытаюсь с ним поговорить. Что это за место?

– Крылатый мост.

– Крылатый мост? Разве это не людная часть города?

– Ему нужно будет взобраться на сам мост, ваше величество. Туда почти никто не поднимается. Притом ведь мост разводной, вы знали? На ближней стороне в башне оборудовано что-то вроде комнатки для того, кто будет управлять подъемным механизмом. Катса нашла ее, когда поехала к туннелю в первый раз, ибо ее путь лежал через мост, а той ночью у нее не было припасов, помните?

– Разве Крылатый мост не настолько высок, что под ним могли бы пройти три корабля с полным набором мачт, поставленные друг на друга, да еще бы место осталось?

– Можно сказать и так, – легко согласился Банн. – Едва ли механизм хоть раз приходилось задействовать. А это значит, что у нас есть башня, на которую никто и не взглянет. Она обставлена и функциональна, там есть кастрюли, сковородки, очаг и все прочее. Разве не в духе Лека посадить туда человека, которому нечего было бы делать? Похоже на его извращенную логику? Но сейчас башня пустует. По словам Катсы, все там покрыто многолетним слоем пыли. Катса выломала дверь, взяла нож и еще кое-какие мелочи, но остальное не тронула.

– Эта идея начинает мне нравиться, – сказала Биттерблу. – Сафу было бы полезно посидеть в промерзшей комнате, чихая и размышляя о своих проступках.

– Как бы там ни было, это лучше, чем прятать его в наших платяных шкафах, ваше величество. И оттуда проще будет вывезти его в Истилл.

Биттерблу вскинула брови:

– У вас, похоже, есть на него планы.

Банн пожал плечами:

– Конечно, мы в любом случае попытались бы ему помочь, ваше величество, ведь он ваш друг. Но он также может нам пригодиться.

– Думаю, если бы он решил бежать куда-нибудь, то предпочел бы Лионид.

– Мы не собираемся никуда тащить его насильно, ваше величество, – сказал Банн. – Человек, который не хочет с нами работать, для нас бесполезен. Он следует за своим чутьем. Это одна из причин, почему он нам приглянулся, но мы знаем, что это означает: он делает, что ему вздумается. Расскажите ему про мост, хорошо? Как-нибудь ночью я сам зайду убедиться, что башня подходит для наших целей. Иногда лучше всего прятаться на самом видном месте.

Тем вечером, вместо того чтобы заняться расшифровкой вышивки, Биттерблу спохватилась на полпути в галерею искусств. Она сама не поняла, зачем туда отправилась, да еще в халате и тапочках. Хильда и Банн легли спать, Гиддону хватало своих проблем. А у нее было смутное чувство, что ей хочется чьего-нибудь общества.

Но Хавы нигде не было.

– Хава? – позвала она раз-другой на случай, если та пряталась. Никто не отозвался.

В конце концов она очутилась у гобелена с изображением человека, на которого нападали разноцветные звери, впервые задаваясь вопросом: не была ли эта картинка когда-то реальностью?

Раздался щелчок, и гобелен, который она разглядывала, зашевелился и вздыбился. За ним точно был человек.

– Хава?

Но из-за гобелена, щурясь от света фонаря Биттерблу, появилась Лиса:

– Ваше величество!

– Лиса, откуда ты взялась?

– Сюда ведет винтовая лестница от самой библиотеки, ваше величество, – объяснила Лиса. – Я как раз сегодня попробовала по ней пройти. Мне Орник рассказал, ваше величество. Кажется, она проходит еще мимо покоев леди Катсы, и Совет иногда использует ее для собраний. Как думаете, мне когда-нибудь дозволят присутствовать на собрании Совета, ваше величество?

– Это будет решать принц По, – ровным тоном произнесла Биттерблу, – и другие члены Совета. Ты знакома с кем-нибудь из них, Лиса?

– С принцем По – нет, – ответила та и принялась перечислять остальных.

Биттерблу прислушивалась вполуха, потому что важен был только один По. Она пожалела, что не попросила его поболтать с Лисой до отъезда. А еще ее рассеянность объяснялась тем, что в голову пришло кое-что вовсе не связанное с этим разговором: перед мысленным взором промелькнули все по очереди тайные коридоры, скрытые за диковинными существами буйного окраса. Дверь на лестницу Лека за голубой лошадью у нее в гостиной. Потайной ход в библиотеку за изображением женщины с разметавшимися огненными волосами. Чудные пестрые насекомые на плитках ванной Катсы, а теперь – дверь в стене за этим холодящим кровь гобеленом.

– Ты уж меня прости, Лиса, – сказала Биттерблу, – но я совсем без сил. Мне пора в постель.

Потом она вернулась к себе и захватила ключи. Снова пройдя мимо стражей, спускаясь по нужной лестнице, минуя извилистый лабиринт, она старалась не спешить, говорила себе, что это чепуха, простая догадка, и слишком сильно на нее уповать – глупо.

Оказавшись в комнате, она подошла к крохотной сове на гобелене, приподняла угол огромного тяжелого полотнища и заползла под него.

Здесь царила полная темнота, и первую минуту она просто кашляла от пыли. Глаза слезились, нос чесался как сумасшедший, а Биттерблу, приплюснутая к стене и полузадушенная пыльным произведением искусства, спрашивала себя: чего, во имя пламени, она ожидает – что перед ней вдруг распахнется дверь? Засияет свет в конце туннеля? «Поводи руками, – подумала она. – По открыл дверь за ванной Катсы, нажав на плитку. Пощупай стену. Потянись вверх! Лек был выше тебя».

Ощупывая стену, но не чувствуя под пальцами ничего, кроме гладкого дерева, она впала в уныние, а еще слегка сконфузилась. Что, если бы какой-нибудь умный человек, чье мнение она ценит, вошел, увидел вздувшийся гобелен, поднял его и узрел, как королева в халате праздно ощупывает деревянную стену? Или, еще хуже, решил бы, что она – грабитель, и сразу стукнул, не поднимая гобелен? А что, если…

Палец зацепился за сучок в деревянной панели – очень высоко: она стояла на цыпочках, когда обнаружила его. Вытянувшись изо всех сил, Биттерблу нащупала углубление и протолкнула в него палец. Раздался щелчок, а следом – глухой скрежет. Перед ней в стене появилось отверстие.

Пришлось вылезти в комнату за лампой. Снова оказавшись под гобеленом, она подняла ее повыше. Лучи света выхватили из темноты каменную винтовую лестницу, ведущую вниз.

Биттерблу стиснула зубы и начала спускаться, жалея, что у нее нет свободной руки, чтобы держаться за стену. Наконец спираль колодца развернулась, превратившись в длинный каменный коридор. Продолжая путь, она поняла, что местами он изгибается и снова становится лестницей, ведущей вниз. Следить за тем, где она находится по отношению к покоям Лека, оказалось нелегко.

Под светом лампы на стене вспыхнул рисунок, и она остановилась, чтобы изучить его. Это была картина, написанная на камне. Картина изображала стаю волков – серебристого, золотого и нежнейшего розового цвета, – которые выли на серебряную луну.

Теперь-то она знала, что нельзя проходить мимо, не проверив. Биттерблу поставила лампу на пол, провела по камню ладонью, ища хоть какую-нибудь необычную деталь, и нащупала пальцем углубление с одной стороны картины. Форма отверстия показалась ей странной. Знакомой. Она коснулась его краев и поняла, что это замочная скважина.

Прерывисто дыша, Биттерблу вытащила из кармана халата связку ключей, отделила третий, вставила в замок и осторожно повернула. Раздался щелчок. Каменная стена перед ней подалась вперед.

Снова взяв лампу, Биттерблу втиснулась в неглубокую нишу-шкаф с низким потолком и полками на дальней стене. На полках стояли книги в кожаных переплетах. Она поставила лампу на пол. Вытянув книгу наугад, дрожа всем телом, Биттерблу опустилась на колени. Кожаный переплет оказался папкой, в которой лежали отдельные листы бумаги. Неловко раскрыв папку одной рукой и поднеся лист к свету, она увидела череду закорючек, странных петель, изгибов и черточек.

Ей вспомнился диковинный витиеватый почерк отца. Однажды она бросила похожие бумаги в огонь. Тогда у нее не получилось ничего прочесть. Теперь она поняла почему.

«Новые зашифрованные тайны, – подумала Биттерблу, размеренно дыша, переваривая новость. – Мой отец записывал свои тайны символами.

Пусть никто, кому Лек причинил боль, уже не может рассказать о том, что он сотворил, пусть никто не желает открывать мне секреты, которые заперли их в четырех стенах страданий, – быть может, это и не важно. Ибо Лек сам мне все расскажет. Его тайны расскажут мне, что такого он сделал, от чего мое королевство разлетелось на осколки. И я наконец пойму».

Часть четвертая

Мосты и перепутье

(Ноябрь и декабрь)

Глава тридцать третья

Тетрадей оказалось тридцать пять. Биттерблу нужна была помощь, и быстро; ей нужны были Хильда, Банн и Гиддон. И потому, заперев за собой все двери, она отправилась будить каждого по очереди.

На ее настойчивый стук трое сонных людей приблизились к трем дверям, выслушали путаные объяснения и пошли одеваться.

– Прошу, разыщите моего гвардейца Холта, – сказала она Банну, который стоял перед ней без рубашки, опершись о дверной косяк, с таким видом, будто бы свалился и уснул на полу, если бы она позволила. – Нужно, чтобы он помог нам убрать доски, которыми заколочена дверь в мою гостиную, и сделал это тихо, потому что тома надо перенести в мои покои так, чтобы никто не узнал, и, ради всего живого, поспешите!

Холт пришел с Хавой, ибо, когда Банн обнаружил его, Холт как раз навещал племянницу в галерее искусств. Биттерблу, Хава, Холт, Гиддон и Банн, неся с собою вереницу ламп, безмолвным ночным поисковым отрядом прокрались вниз по ступеням, в лабиринт. Скользя вдоль стены, они миновали все нужные повороты и очутились у двери покоев Лека.

Биттерблу забыла их предупредить. Отпирая дверь и заталкивая всех внутрь, она забыла предупредить Холта и Хаву, что комната полна скульптур Белламью. Хава, пораженная их видом, в замешательстве замерцала, превратившись в статую, потом снова в девушку.

– Он их испортил, – сказала она глухо и яростно, поднеся к одной из скульптур фонарь. – Вымазал в краске.

– Они все так же прекрасны, – прошептала Биттерблу. – Он пытался их испортить, но, мне кажется, у него не вышло, Хава. Посмотри на них подольше. С тетрадями мне твоя помощь не нужна – останься здесь и побудь среди них.

Холт стоял перед статуей девочки, у которой будто вырастали крылья и перья.

– Это ты, Хава, – сказал он. – Я помню.

– Твоя помощь мне понадобится, Холт, – заявила Биттерблу. – Идем со мной.

Напоследок Холт окинул комнату долгим взглядом, задержавшись на пустом каркасе кровати. Когда он наконец посмотрел на Биттерблу, ей стало слегка не по себе, ибо в его взгляде сквозило что-то зыбкое, чего ей вовсе не хотелось видеть в человеке, Одаренном силой и известным непредсказуемыми выходками.

– Холт? – сказала она, протягивая руку. – Пойдем со мной, прошу.

Холт взял ее за руку. Она отвела его, словно дитя, в дальний конец комнаты и вверх по ступеням, а там показала доски, прибитые к двери гостиной.

– Можешь оторвать их, но тихо, чтобы воины из монсийской стражи ничего не услышали?

– Да, ваше величество, – ответил он и, схватившись за доску, потянул ее так мягко, что гвозди выскользнули из стены, издав лишь еле слышный скрежет.

Удовлетворившись этим, Биттерблу оставила Холта за работой и поспешила вниз по лестнице к Гиддону и Банну; те ждали, чтобы она провела их под гобеленом и по туннелю к книгам Лека.

Когда они добрались до книжного чулана, Биттерблу послала Гиддона дальше по коридору – выяснить, куда тот ведет. Кто-то должен был этим заняться, а она не могла выдержать и мысли о том, чтобы расстаться с книгами. Потом они с Банном принялись носить тетради с полок в комнату Лека, складывая их в стопки на ковре. Приглушенные звуки говорили о том, что Холт по-прежнему отдирает доски от двери. Хава переходила от статуи к статуе, касалась их, стирала пыль и не произносила ни слова.

Когда вернулся Гиддон, Биттерблу была в чулане – тянулась за последними томами.

– Он очень длинный, ваше величество, – сказал он, – и заканчивается дверью. Я целую вечность искал рычаг, который ее открывает. Дверь выходит в тот же коридор в восточном крыле, откуда начинается туннель в восточный город, и скрыта она за гобеленом, как, кажется, и все остальные потайные ходы. Я видел этот гобелен только с изнанки, но, по-моему, там изображена огромная зеленая тигрица, вырывающая горло человеку. Я выглянул в коридор. Не думаю, что меня кто-то видел.

– Надеюсь, никто больше не связал тайные ходы с разноцветными зверями, – выдохнула Биттерблу. – Я так зла на По за то, что он этого не заметил.

– Вы несправедливы, ваше величество, – вставил Гиддон. – По не видит цветов, и вообще у него не было времени составлять карту вашего замка.

Теперь она разозлилась на себя:

– Совсем забыла про цвета. Вот я тупица.

Не успел Гиддон отреагировать на такое заявление, как их прервал раздавшийся вдали оглушительный треск. Они в тревоге уставились друг на друга.

– Вот, берите, – сказала Биттерблу и сунула ему бóльшую часть папок, а остальные бережно прижала к груди рукой.

Грохот продолжался; он доносился сверху, со стороны комнаты Лека. Гиддон и Биттерблу помчались по наклонному коридору.

В спальне Холт колотил рамой кровати о ковер, снова и снова, так что от нее отлетали куски.

– Дядя, – кричала Хава, стараясь вцепиться ему в руку, – перестань! Хватит!

Банн хотел схватить Хаву и оттащить, но всякий раз, когда она мимолетно превращалась во что-то, отпускал, со стоном стискивая голову в ладонях.

– Он ее погубил, – исступленно повторял Холт, раз за разом поднимая угол кровати и грохая им об пол. – Он ее погубил. Я позволил ему погубить мою сестру.

Каркас, который он с такой легкостью раскалывал, был огромным крепким сооружением. Обломки дерева летали по комнате, бились о статуи и поднимали клубы пыли. Хава упала, а он на нее даже не взглянул. Банн оттащил Хаву подальше от Холта, и она, рыдая, съежилась на полу.

– Он снял все доски с двери? – перекрикивая грохот, спросила Биттерблу у Банна. Тот кивнул, пытаясь отдышаться. – Тогда отнесите записи наверх, в мои покои, – приказала она Банну и Гиддону, – пока вся монсийская стража не высадила эту дверь, выясняя, что здесь за шум.

Потом она подошла к Хаве и изо всех сил прижала девушку к себе, зажмурясь, потому что Хава то и дело меняла форму, и от этого мутило.

– Мы ничего не можем сделать, – сказала ей Биттерблу. – Хава, нам нужно дать ему успокоиться самому.

– Когда все закончится, он будет клясть себя, – прохрипела Хава сквозь слезы. – Это самое ужасное. Когда он очнется и поймет, что сорвался, будет себя проклинать.

– Значит, нам надо держаться подальше, чтобы он не мог причинить нам вреда, – сказала Биттерблу, – и тогда мы сможем уверить его, что пострадала всего лишь старая кровать.

Стражники так и не появились. Вскоре от каркаса кровати остались одни щепки, и Холт в слезах опустился на пол. Когда он начал просить прощения и каяться, Хава с Биттерблу приблизились к нему и уселись рядом, стараясь ласковыми словами снять с него бремя вины.

Следующим утром Биттерблу вошла в библиотеку с тетрадью под мышкой и остановилась перед столом Помера.

– Ваш Дар читать и запоминать, – начала она, – действует и на символы, которых вы не понимаете, или только на буквы?

Помер сморщил нос так, что все лицо сморщилось.

– Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, ваше величество.

– О шифрах, – объяснила Биттерблу. – В книге шифров, которую уничтожил Лек, вы переписывали закодированный текст целыми страницами. Вам это удалось, потому что вы его понимали? Или вы можете запомнить последовательность букв, даже если они ничего для вас не значат?

– Это непростой вопрос. Если я могу сделать так, чтобы они значили хоть что-нибудь – даже если это просто чепуха, а не их истинное значение, – тогда да, до определенной степени… если текст не слишком длинный. Но что касается шифров из той книги, ваше величество, мне удалось их успешно переписать, потому что я все понял и запомнил переводы. Окажись они случайным набором букв или цифр, не имеющим смысла, пассажи такой длины запомнить было бы намного сложнее. К счастью, у меня есть некоторый талант к расшифровке текстов.

– Талант к расшифровке текстов, – рассеянно повторила Биттерблу, обращаясь больше к себе, чем к нему. – Вы смотрите на буквы и слова и видите в них структуру и смысл. Вот в чем суть вашего Дара.

– Что ж, более или менее, ваше величество. Обычно так и бывает.

– А если шифр написан символами, а не буквами?

– Буквы – тоже символы, ваше величество, – фыркнул Помер. – Всегда можно выучить новый набор.

Биттерблу подала ему папку и подождала, пока он ее откроет. На первой странице Помер озадаченно нахмурил брови. На второй у него отвисла челюсть. Он ошеломленно откинулся на спинку стула, посмотрел на Биттерблу и часто-часто заморгал.

– Где вы ее нашли? – спросил он хриплым, гортанным голосом.

– Вы знаете, что это?

– Это его рука, – прошептал Помер.

– Его рука! Как вы это поняли, когда тут нет ни одной знакомой буквы?

– У него был чудной почерк, ваше величество. Вы наверняка помните. Некоторые буквы он всегда писал странно. Иногда неотличимо от того, как выведены символы в этой книге. Видите?

Помер указал тонким пальцем на символ, похожий на «У» с хвостом наверху.

Лек и вправду всегда писал букву «У» с вот таким странным маленьким хвостиком в правом верхнем углу. Биттерблу его узнала и вдруг поняла, что интуитивно ощутила сходство сразу же, как заглянула в первую книгу.

– Конечно, – сказала она. – Как думаете, этот символ обозначает нашу «У»?

– Если да, то не слишком это хороший шифр.

– Этот шифр – ваше новое задание. Я пришла к вам только для того, чтобы попросить прочесть текст, в надежде, что вы сможете запомнить или даже скопировать его. Тогда, если вдруг записи пропадут, мы не лишимся их безвозвратно. Но теперь я вижу: вам под силу разгадать, что здесь написано. Это не простой подстановочный шифр, потому что символов в тексте тридцать два. Я посчитала. А томов всего – тридцать пять.

– Тридцать пять!

– Да.

Странные глаза Помера заблестели. Он притянул рукопись к себе и прижал к груди.

– Разгадайте шифр, – сказала Биттерблу. – Помер, умоляю вас. Быть может, без этих тетрадей я так никогда ничего и не пойму. Я тоже над ним поработаю и привлеку еще пару шпионов, которым лучше всех удаются шифры. Можете держать у себя столько томов, сколько захотите, но никто другой ни за что не должен их видеть. Понятно?

Помер безмолвно кивнул. Из-за стола показалась голова Касатика, который проснулся и сел у него на коленях. Клочковатый мех, как всегда, торчал в разные стороны, словно собственная шкурка была ему не впору. Биттерблу даже не знала, что он там лежал. Помер притянул Касатика к груди и крепко обнял, прижимая к себе и книгу, и кота так отчаянно, будто ожидал, что кто-то попытается их отобрать.

– Почему Лек оставил вас в живых? – тихо спросила Биттерблу.

– Потому что я был ему нужен, – ответил Помер. – Он не мог владеть знанием, если не знал, в чем оно заключается и где его найти. Я лгал ему, когда мог. Притворялся, что его Дар действует на меня лучше, чем на самом деле; что удавалось, сохранял; что удавалось, переписывал и прятал. Но всегда – слишком мало. – Голос его прервался. – Он надругался над этой библиотекой – и над всеми другими, – а я не мог его остановить. Когда ему казалось, что я лгу, он резал меня, а когда ловил на лжи, пытал моих кошек.

По лицу Помера скатилась слеза. Касатик запротестовал против столь крепкого объятия. И Биттерблу поняла, что мех может сидеть на зверьке неловко, если его кожа покрыта шрамами. А опыт – опутать человека коконом недружелюбия, если он слишком долго пробыл один среди ужаса и страданий.

Эти страдания ей облегчить было нечем. К тому же она не хотела пугать Помера демонстративными жестами. Но и уйти, ничем не выразив своего понимания, после всего, что он ей рассказал, она тоже не могла. Был ли из этой ситуации правильный выход? Или только тысяча неправильных?

Биттерблу обогнула стол и ласково положила руку ему на плечо. Услышав, как он судорожно вдохнул и выдохнул, она повиновалась поразительному инстинкту, наклонилась и поцеловала его в сухой лоб. Он еще раз глубоко вздохнул:

– Я разгадаю для вас этот шифр, ваше величество.

Теперь, когда за штурвалом в кабинете снова стоял Тиэль, бумаги впервые за долгие недели заскользили по столу Биттерблу гладким потоком.

– Наступил ноябрь, – сказала она ему, – и можно надеяться, что скоро от моего дяди придет совет, как лучше выплачивать возмещение людям, у которых воровал Лек. Я ведь писала ему в начале сентября, помнишь? С каким облегчением я этим займусь! Наконец-то почувствую, что действительно занята делом.

– Теоретически кости в реке наверняка остались от тел, выброшенных королем Леком, ваше величество, – отозвался Тиэль.

– Что? – изумленно встрепенулась Биттерблу. – Это как-то связано с возмещением?

– Нет, ваше величество, – ответил Тиэль. – Но народ расспрашивает о костях, и я подумал, не следует ли опубликовать заявление, объясняющее, что их выбрасывал в реку король Лек. Это положит конец домыслам, ваше величество, и позволит нам сосредоточиться на таких вопросах, как возмещение ущерба.

– Ясно. Но я бы подождала, пока Мадлен закончит выяснять обстоятельства, Тиэль. Мы все-таки пока точно не знаем, как кости туда попали.

– Конечно, ваше величество, – с безупречной деловитостью согласился Тиэль. – Я тем временем подготовлю заявление, чтобы его можно было обнародовать при первой необходимости.

– Тиэль, – сказала она, откладывая перо и поднимая на него взгляд. – Я бы предпочла, чтобы ты уделил время вопросу о том, кто поджигает здания и убивает людей в восточном городе, а не подготовке заявления, которого мы, возможно, никогда не опубликуем! Поскольку капитан Смитт в отъезде, – сказала она, стараясь не вкладывать в последнее слово уж слишком много яда, – выясни, кто теперь руководит расследованием. Я хочу получать ежедневные отчеты, точно так же как и раньше. И кстати, ты должен знать, что я перестала доверять монсийской страже. Если они хотят произвести на меня впечатление, им стоит найти хоть какие-нибудь объяснения, да такие, чтобы сошлись с ответами, которые приносят мои шпионы. И как можно скорее.

Конечно, ее собственные шпионы тоже никаких объяснений не находили. Ни у кого в городе не нашлось полезных сведений. Шпионы, посланные разузнать о людях из списка Тедди, вернулись ни с чем. Но монсийской страже знать об этом было незачем – как и Тиэлю.

Потом, через неделю после того, как Мадлен и Саф уехали в Сильверхарт, Биттерблу получила письмо, которое, возможно, проливало свет на вопрос, почему ее шпионы до сих пор не нашли ответов.

Первая часть письма была написана странным детским почерком Мадлен.

«Мы достали уже сотни костей. Тысячи, ваше величество. Ваш Сапфир с командой вытаскивают их быстрее, чем я успеваю считать. Боюсь, мне почти нечего о них рассказать, кроме самого основного. Большинство костей – небольшие. Я нашла фрагменты по крайней мере сорока семи разных черепов и попыталась собрать скелеты. Мы устроили импровизированную лабораторию в номерах местного трактира. Нам повезло, что хозяин интересуется наукой и историей. Едва ли любой трактирщик обрадуется, если его комнаты доверху набьют костями.

Сапфир пожелал написать вам пару слов. Говорит, ключ вы знаете».

Дальше следовал абзац, написанный самым неразборчивым почерком, какой Биттерблу когда-либо приходилось видеть. Настолько крючковатым, что она даже не сразу поняла, что текст и в самом деле зашифрован. На ум пришли два возможных ключа. Чтобы пощадить собственное сердце, сначала она попробовала обидный. «Лгунья». Он не подошел. Зато с помощью второго она получила вот такое письмо:

мудро было послать лионидскую стражу, должен поблагодарить. схватили человека с ножом, напал на меня в лагере, когда я вымок, замерз и был не в силах защищаться. бешеный, бредил, не мог назвать ни причины, ни имен тех, кто его нанял. карманы полны денег. вот как они работают. выбирают для своих делишек потерянные души, отчаявшихся людей, неразумных, кто не сможет опознать их, даже если захочет, так что выглядит как случайное бездумное нападение. поосторожней там, лучше почаще оглядываться. воины присматривают за лавкой?

«Воины присматривают за лавкой», – написала в ответ Биттерблу, воспользовавшись тем же шифром. Поколебалась, потом добавила: «Ты тоже поосторожнее в холодной воде, Саф».

Ключом было слово «Искра». Биттерблу не сумела отогнать робкую надежду на то, что ее простили.

Тем временем позабытое рукоделие Ашен так и лежало кучами по всему полу у нее в спальне, а под ними скрывались три книги Лека. Каждую свободную минуту она проводила, уткнувшись в них носом, замарывая бумагу клочок за клочком, вспоминая все методики расшифровок, о которых когда-либо читала… Или, по крайней мере, пытаясь. Ей никогда еще не приходилось этим заниматься. Биттерблу зашифровывала письма самыми сложными шифрами, какие только могла выдумать, и ей приятна была точность процесса, стремительная работа собственного разума. Но расшифровка – штука другая. Основные принципы она понимала, но, когда пыталась применить это понимание к символам Лека, все разваливалось. Местами ей удавалось найти закономерность. Попадались наборы из четырех, пяти или даже семи символов, которые всплывали то тут, то там в одном и том же порядке, – пожалуй, добрый знак. Повторения конкретной последовательности символов в любом зашифрованном тексте предполагали повторяющееся слово. Но эти повторения были чрезвычайно редки, что намекало на круговое использование более чем одного алфавита символов; не помогало и то, что число используемых символов не совпадало с числом букв алфавита. Чего не хватало? Если из алфавита что-то вычеркнули, то какую букву? И всегда ли это одна и та же буква, или меняется с каждым новым шифрованным алфавитом, чтобы затруднить разгадывание по частоте употребления? Или, может, какие-то символы вообще обозначают сочетания согласных, например «ТН» или «СТ»? От всего этого у Биттерблу начиналась мигрень.

Помер тоже не слишком продвинулся в расшифровке и был еще более сварлив и раздражителен, чем обычно.

– Кажется, я установила, что в тексте используется цикл из шести разных алфавитов, – как-то вечером сообщила ему Биттерблу. – Значит, можно предположить, что в ключе шесть букв.

– Я установил это давным-давно! – почти заорал он. – Не отвлекайте меня!

Иногда, глядя, как Тиэль снует по башне, Биттерблу спрашивала себя: почему на самом деле она скрыла от него записи Лека? Чего она больше боится? Его вмешательства? Или того, какой удар нанесут его хрупкой душе вести о тайных дневниках? Она так гневалась за то, что он защищал ее от правды, а теперь обнаружила, что и ее первым порывом стало то же самое.

Вернувшийся к работе Руд медленно шаркал по кабинету, часто и мелко дыша. А Дарби, наоборот, носился вверх и вниз по лестнице, швырялся бумагами и словами, вонял старым вином и наконец рухнул на пол перед столом Биттерблу.

Целителям, которые его осматривали, он бормотал непонятную чепуху. Пока его выносили из комнаты, застывший Тиэль пялился в окна. Словно не мог оторвать взгляда от чего-то, чего там на самом деле не было.

– Тиэль, – позвала Биттерблу, не зная, что сказать. – Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Сначала ей показалось, что Тиэль не расслышал. Потом он отвернулся от окна.

– Дар не позволяет Дарби спать так, как спим мы, ваше величество, – сказал он тихо. – Иногда единственный способ отключить разум для него – напиться до беспамятства.

– Должно же быть что-то, чем можно ему помочь, – произнесла Биттерблу. – Возможно, ему стоит заняться более спокойным ремеслом или вовсе уйти на покой.

– Работа его успокаивает, ваше величество, – сказал Тиэль. – Она всех нас успокаивает. Высшей добротой с вашей стороны будет позволить нам работать по-прежнему.

– Ладно, – согласилась она. – Хорошо.

Работа держала в узде и ее собственные мысли. Она его понимала.

Тем вечером она сидела на полу спальни с двумя шпионами, которые умели ловко разгадывать шифры. Дневники Лека лежали перед ними раскрытые, а они строили гипотезы, спорили, перебрасываясь усталыми и бессильными замечаниями. Биттерблу была слишком выжата, чтобы понять, что она выжата и не способна управиться с этой задачей.

Краем глаза она заметила, как дверной проем заполнился чем-то крупным, повернулась и обнаружила, что там, привалившись к косяку, стоит Гиддон. Банн, высунувшись из-за него, положил подбородок Гиддону на плечо.

– Не удастся ли убедить вас к нам присоединиться, ваше величество? – спросил Гиддон.

– А чем вы занимаетесь?

– Гостим, – ответил Гиддон, – в вашей гостиной. Обсуждаем Истилл. Жалуемся на Катсу и По.

– И на Раффина, – добавил Банн. – У нас там сметанный торт.

Торт, конечно, был аргументом, но в основном Биттерблу стало любопытно, что же такого может рассказать Банн, жалуясь на Раффина.

– Дело совсем не движется, – призналась она.

– Вот, а нам вы нужны, – сказал Гиддон.

Неуверенно перебирая ногами в тапочках, Биттерблу присоединилась к ним. Они двинулись по коридору.

– Если конкретно, нам нужно, чтобы вы легли лицом вверх на диван, – сказал Банн, когда они вошли в гостиную.

Это показалось Биттерблу подозрительным, но она подчинилась и была щедро вознаграждена, когда, появившись из ниоткуда, над нею нависла Хильда и хлопнула ей на живот тарелку с куском торта.

– К нам очень вовремя переметнулись кое-какие вражеские силы на юге Истилла… – начал Гиддон.

– Малиновая начинка восхитительна, – с жаром сказала Биттерблу, а потом уснула с полным ртом, зажав вилку в руке.

Глава тридцать четвертая

Мадлен и Саф отсутствовали почти две недели. Вернулись они по ноябрьскому снегу и доставили больше пяти тысяч костей, но почти не принесли ответов.

– Мне удалось собрать три-четыре относительно полных скелета, ваше величество, – рассказала Мадлен. – Но отдельных кусочков куда больше, и притом не хватает ни времени, ни места, чтобы разобраться, что, где и чье. Никаких следов огня я не нашла, зато нашла следы пилы. Полагаю, перед нами останки сотен людей, но ничего более точного сообщить не могу. Что скажете, если мы завтра снимем повязку?

– Скажу, что это первая хорошая новость за… – Биттерблу попыталась подсчитать в уме, но в конце концов сдалась. – За всю мою жизнь, – проворчала она.

Выйдя из лазарета и оказавшись на главном дворе, она столкнулась лицом к лицу с Сафом.

– Ой! – воскликнула она. – Привет.

– Привет, – повторил Саф, тоже застигнутый врасплох.

Он, судя по всему, готовился взобраться на платформу и подняться с Лисой на очередную кошмарную высоту, которой требовала сегодняшняя партия окон. Вид у него был здоровый – холодная река, похоже, не причинила ему вреда, а в том, как он держался с Биттерблу и глядел на нее, сквозило странное спокойствие. Словно утихла враждебность…

– Я хочу тебе кое-что показать, и еще у меня есть просьба, – сказала она. – Можешь в ближайший час зайти в библиотеку?

Саф легонько кивнул. Лиса за его спиной привязала к поясу веревку, будто не замечая их.

Помер хранил все записи Лека, над которыми Биттерблу в тот момент не трудилась, в низком шкафчике стола. Когда Биттерблу попросила один том на время, он отпер шкафчик и нетерпеливо протянул ей тетрадь.

Вскоре после этого в ее библиотечный уголок заглянул Саф. Он вскинул брови, и она подала книгу ему.

– Что это? – спросил он, листая страницы.

– Шифр, который мы не можем разгадать, – сказала она, – написанный рукою Лека. Мы нашли тридцать пять таких книг.

– По одной на каждый год его правления.

– Да, – подтвердила Биттерблу, старательно делая вид, что и сама уже это заметила. Как будто в реальности он не подал ей только что идею, которой нужно было поделиться с командой расшифровщиков.

Если каждый том совпадал с годом, нельзя ли найти сходство между соответствующими частями разных томов? Что, если в начале каждой книги упоминались слова, связанные с зимой?

– Я хочу, чтобы ты подержал книгу у себя, – сказала Биттерблу, – но береги ее, Саф. Не показывай никому, кроме Тедди, Тильды и Брен, никому не говори, а если ни у кого не возникнет полезных мыслей, сразу же верни ее мне. Не попадись с нею.

– Нет, – сказал Саф, покачав головой и вернув том Биттерблу. – После того, что случилось, я ее не возьму. Кто-нибудь узнает. На меня нападут, заберут ее – и вашей тайне конец.

Биттерблу легонько вздохнула:

– Пожалуй, с этим не поспоришь. Что ж, тогда, может, проглядишь сейчас, расскажешь остальным и дашь мне знать, что они скажут?

– Ладно, хорошо, – сказал он, – если вы считаете, что это поможет.

Он остриг волосы. Теперь они казались темнее, и часть вихров умильно торчала в разные стороны. Смущенная желанием Сафа быть полезным и осознанием того, что она на него пялится, Биттерблу отошла к гобелену, пока он пролистывал книгу. Печальные зеленые глаза женщины в белом успокаивали ее.

– Что за просьба? – окликнул Саф.

– Что? – переспросила она, стремительно оборачиваясь.

– Вы хотели мне что-то показать, – Саф указал на книгу, – и о чем-то попросить. Что бы это ни было, я согласен.

– Со… согласен? И не будешь со мной ругаться?

Он посмотрел ей в глаза долгим взглядом. В нем читалась откровенность, какой Биттерблу не видела с той ночи, когда он поцеловал ее, а потом заметил, как она плачет на кладбище, и решил, что это его вина. Казалось, он слегка смущен.

– Должно быть, холодная вода прочистила мне мозги, – сказал он. – Так что за просьба?

Она сглотнула ком в горле:

– Мои друзья нашли для тебя укрытие. Если дело с короной обернется плохо и тебе нужно будет спрятаться, ты поднимешься в башню на Крылатом мосту?

– Да.

– Это и есть моя просьба, – сказала она.

– Тогда я пошел дальше работать?

– Саф, – сказала она, – я не понимаю. Что это значит? Мы друзья?

Вопрос его озадачил. Он осторожно положил тетрадь на стол.

– Возможно, мы – что-то другое, – сказал он, – что-то, что еще не определилось.

– Я не понимаю.

– Наверное, в этом и суть, – произнес он безнадежно и взъерошил волосы. – Я вижу, что вел себя как ребенок. И снова ясно вижу вас. Но все равно ничего уже не будет как раньше. Мне пора идти, ваше величество, – сказал он, – если вы не возражаете.

Биттерблу не ответила, и он, развернувшись, вышел. Через какое-то время она вернулась к столу и попробовала впихнуть в себя еще немного текста про монархию и тиранию. Она прочла что-то про олигархию и еще что-то про диархию, но не запомнила ни слова.

Биттерблу казалось, что этот теперешний Саф ей совсем незнаком, а от нарочно упомянутого титула и вовсе накатило отчаяние.

На следующее утро за дверью спальни Биттерблу обнаружила Мадлен, бодро размахивающую пилой.

– Что-то эта картина мне доверия не внушает, Мадлен.

– Нам всего-то и нужно, что плоская поверхность, ваше величество, и все пройдет как по маслу.

– Мадлен?

– Да?

– Что случилось с Сафом в Сильверхарте?

– В каком смысле?

– Мы с ним вчера говорили, и мне почудилось, что он как-то переменился.

– А… – Мадлен задумалась. – Не могу сказать, ваше величество. Он держался тихо, мне и вправду показалось, что кости его отрезвили. Быть может, подтолкнули поразмыслить о том, кто вы такая, ваше величество, и с чем вам приходится жить.

– Что ж, возможно, – со вздохом согласилась Биттерблу. – Не пойти ли нам в ванную?

У изножья кровати, где Биттерблу вчера корпела над дневником Лека, этот дневник лежал раскрытый. Проходя мимо, Мадлен изумленно помедлила.

– Ты разбираешься в шифрах, Мадлен?

– В шифрах? – переспросила Мадлен.

На лице ее отразилось недоумение.

– Ни одной душе об этом не рассказывай – ни одной, понятно? Это шифр, написанный Леком, и мы выбиваемся из сил, пытаясь его разгадать.

– Вот как, – сказала Мадлен. – Шифр, значит.

– Да, – терпеливо кивнула Биттерблу. – Пока что не удалось выяснить значения ни единого символа.

– А-а-а… – протянула Мадлен, внимательнее приглядываясь к странице. – Понятно. Это шифр, и вы считаете, что каждый значок обозначает букву.

Биттерблу пришла к выводу, что Мадлен не слишком-то разбирается в шифрах.

– Может, возьмемся за дело? – спросила она.

– А сколько значков здесь используется, ваше величество?

– Тридцать два, – ответила Биттерблу. – Проходи вот сюда.

Освободиться от повязки было истинным наслаждением. Биттерблу снова могла коснуться руки. Почесать ее, потереть, начисто вымыть.

– Я никогда больше ничего себе не сломаю, – объявила она, пока Мадлен обучала ее новому комплексу упражнений. – Обожаю свою руку.

– Когда-нибудь на вас снова нападут, ваше величество, – строго сказала Мадлен. – Выполняйте упражнения усердно, чтобы быть сильной в день, когда это случится.

Позже, выходя из ванной, Биттерблу и Мадлен наткнулись на Лису, которая стояла у кровати и пялилась на зашифрованную книгу Лека. В руках у нее была простыня Ашен.

Биттерблу мгновенно приняла решение.

– Лиса, – сказала она любезным тоном. – Не сомневаюсь, тебе известно, что негоже трогать мои вещи в мое отсутствие. Положи на место и пойдем.

– Простите, ваше величество. – Лиса уронила простыню на пол, словно та занялась пламенем. – Мне ужасно стыдно. Понимаете, я не могла найти Хильду.

– Идем, – сказала Биттерблу.

– Дверь вашей спальни была открыта, ваше величество, – лихорадочно объяснялась Лиса, пока они шли. – Я услышала ваш голос и потому заглянула. Простыни лежали на полу, и на самой верхней была такая прелестная вышивка, что я подошла поглядеть поближе. Не смогла удержаться, ваше величество. Прошу прощения. Понимаете, мне нужно кое о чем вам отчитаться.

Биттерблу проводила Мадлен до двери, потом отвела Лису в гостиную.

– Что ж, – произнесла она спокойно. – О чем отчитаться? Ты нашла Грея?

– Нет, ваше величество. Но в комнатах историй становится все больше слухов о том, что корона у Грея и своровал ее Сапфир.

– Хм, – сказала Биттерблу.

Изображать озабоченность было совсем несложно, ибо ее тревога была искренней, хоть голова и кружилась от сотни других забот. Лиса, которая вечно оказывалась поблизости, когда происходило что-то важное. Лиса, которая знала множество секретов Биттерблу, но о которой сама Биттерблу не знала почти ничего. Где жила Лиса, когда уходила из замка? Что за горожане позволяли своей дочери работать в любое время дня и ночи, ходить с отмычками в кармане, втираться к людям в доверие и совать нос в чужие дела?

– Как ты стала замковой служанкой, Лиса, если не живешь в замке? – спросила Биттерблу.

– Мои родичи многие поколения обслуживают благородные семьи, ваше величество, – ответила Лиса, – и никогда не жили в домах своих покровителей. Таков уж наш обычай.

Когда Лиса ушла, Биттерблу отправилась на поиски Хильды. Та обнаружилась в собственной спальне – сидела в зеленом кресле и вязала.

– Хильда, как ты отнесешься к тому, чтобы отправить кого-нибудь последить за Лисой?

– Небо, ваше величество, – сказала Хильда, размеренно стуча спицами. – Неужели до этого дошло?

– Я просто… я ей не доверяю, Хильда.

– Но из-за чего?

Биттерблу помедлила.

– От нее у меня волосы на загривке дыбом встают.

На следующий день она была в королевской пекарне – упорно атаковала уставшей рукой комок теста – и вдруг, подняв глаза, обнаружила, что перед ней, подпрыгивая на месте от нетерпения, стоит Помер.

– Помер! – изумилась она. – Что, во имя небесной синевы…

Взгляд у него был дикий. С заткнутого за ухо пера на рубашку капали чернила, а в волосах застряла паутина.

– Я нашел книгу, – прошептал он.

Биттерблу вытерла руки и отвела его подальше от Анны и пекарей, которые старались не выглядеть уж слишком любопытными.

– Еще одну зашифрованную книгу? – спросила она тихо.

– Нет, – ответил Помер. – Я нашел совершенно новую книгу. Книгу, которая поможет нам разгадать шифр.

– Это книга шифров?

– Это самая чудесная книга в мире! – воскликнул он. – Я не знаю, откуда она взялась! Волшебная книга!

– Ладно, ладно, – сказала Биттерблу и утянула его за собой, чтобы их беседа потонула в кухонном гвалте; повела к дверям, пытаясь успокоить, заставить замолчать и не дать разразиться песней или пуститься в пляс.

О его рассудке она не беспокоилась – по крайней мере, не больше, чем о рассудке любого другого в этом замке. Биттерблу понимала, что книги бывают волшебными.

– Покажите мне эту книгу.

Книга оказалась большой, толстой и красной. И – великолепной!

– Понимаю, – выдохнула Биттерблу, листая ее.

Радость Помера передалась и ей.

– Нет, не понимаете, – возразил тот. – Это не то, что вам кажется.

Ей подумалось, эта книга – что-то вроде огромного подробного ключа, который рассказывал о значении каждого составленного из символов слова в записях Лека. Она решила так оттого, что в первой половине книги страница за страницей были выписаны привычные Биттерблу слова и за каждым следовало слово, написанное теми самыми символами.

Остальную часть книги составляла ровно та же информация, только наоборот: слова – из символов, а следом – настоящие слова, которые они обозначали. И что интересно, символьное написание было словно взято с потолка. Слово из шести букв, например «забота», могло расшифровываться тремя символами, а другое слово с теми же буквами «з», «а» и «б», например «забирать», имело со словом «забота» лишь один общий символ.

Любопытно было и то, что кто-то вообще настолько смело обошелся с шифром, создав подобную книгу. Шифр Лека было поистине невозможно разгадать – но лишь до тех пор, пока не найдешь эту книгу.

– Где вы ее взяли? – спросила Биттерблу; ее пронзил внезапный страх при мысли о пропаже книги – о пламени. О ворах. – Есть еще экземпляры?

– Это не ключ к его шифру, ваше величество, – сказал Помер. – Я знаю, что вы так решили, и вы ошибаетесь. Я пробовал. Не подходит.

– Но как же иначе? – изумилась Биттерблу. – Что это еще может быть?

– Это словарь для перевода нашего языка на совершенно другой и обратно, ваше величество.

– В каком смысле? – Биттерблу шлепнула том на стол рядом с Касатиком. Книга была громадная, руки устали, и накатывало раздражение.

– В том самом, ваше величество. Символы Лека – это буквы чужого языка. В этой книге собран лексикон двух языков: все слова нашего в ней переводятся на чужой, а все их слова – на наш. Вот, смотрите, – сказал он, открыв первую страницу, на которой были столбцами написаны все тридцать два символа. Рядом с каждым стояли буква или сочетание букв.

– Я предполагаю, что эта страница – руководство по произношению для носителей нашего языка, – сказал Помер. – На ней показано, как произносятся эти чужие буквы. Понимаете?

Совершенно другой язык. Сама идея казалась Биттерблу чуждой – настолько чуждой, что хотелось уверить себя, будто это личный язык Лека, который он придумал, чтобы шифровать записи. Вот только в прошлый раз, когда она решила, будто Лек что-то выдумал, в ее покои явилась Катса с крысиной шкуркой цвета глаз По.

– Если на востоке есть еще одна страна, – прошептала Биттерблу, – пожалуй, очень вероятно, что тамошние язык и письменность отличны от наших.

– Да, – сказал Помер, от волнения подпрыгивая на месте.

– Погодите-ка, – продолжила она, осознав еще кое-что. – Это не рукописная книга. Она отпечатана на станке.

– Да! – воскликнул Помер.

– Но… откуда же взялись литеры для этих символов?

– Не знаю! – воскликнул Помер. – Разве это не восхитительно? Я вломился в заброшенную замковую типографию, ваше величество, и перевернул там все вверх дном, но ничего не нашел!

Биттерблу даже не знала, что в замке была заброшенная типография.

– Вот, значит, откуда паутина, да?

– Я знаю, как будет «паутина» на этом языке, ваше величество! – воскликнул Помер и произнес слово, которое звучало словно название какого-нибудь экзотического десерта: «хопкуэпэйн».

– Что? Вы его уже выучили? Великие небеса! Вы прочли книгу и выучили целый язык. – Почувствовав, что ей нужно присесть, Биттерблу обошла вокруг стола и бухнулась на стул Помера. – Где вы нашли книгу?

– Она была вон на той полке. – Помер указал на стеллаж, расположенный прямо напротив его стола, шагах, должно быть, в пяти.

– Разве это не раздел математики?

– Именно так, ваше величество. И там сплошь тощие книжки с темными корешками, вот почему этот огромный красный том бросился мне в глаза.

– Но… когда…

– Книга появилась тут вчера ночью, ваше величество!

– Поразительно, – сказала Биттерблу. – Нужно выяснить, кто ее туда поставил. Я посоветуюсь с Хильдой. Но вы хотите сказать, что она не проливает свет на записи Лека?

– Если использовать ее как ключ, ваше величество, записи Лека остаются сплошной чепухой.

– А вы пробовали подставить вместо ключа руководство по произношению? Возможно, если символы произносить вслух, они будут звучать как наши слова.

– Да, пробовал, ваше величество, – сказал Помер, тоже огибая стол. Он опустился на колени и отпер низкий шкафчик ключом, который держал на шнурке на шее. Вынув наугад один из дневников Лека, он раскрыл его на середине и начал зачитывать. – «Уэйнг иж уги ждзлбй мжср эйф йпэйжджгнкио-ТИРЕ-кхф…»

– Ясно, – прервала его Биттерблу, – Помер, я вас поняла. А если записать эти жуткие звуки нашими буквами? Что, если так мы получим шифр, который можно будет разгадать?

– Я думаю, все куда проще, ваше величество, – сказал Помер. – Скорее всего, король Лек писал шифром на этом чужом языке.

Биттерблу поморгала.

– Так же, как мы – на своем.

– Именно, ваше величество. Полагаю, наши труды по определению шестибуквенного ключа все же были не напрасны.

– И… – Биттерблу со стоном уронила голову на стол, уткнувшись лицом в столешницу. – И это, вы считаете, проще? Чтобы разгадать шифр, нам нужно будет не только выучить другой язык, но еще и изучить его. Какие буквы используются в нем чаще всего, в каком соотношении к остальным? Какие слова обычно встречаются вместе? А что, если это окажется не шифр с циклом алфавитов и шестибуквенным ключом? Или если ключей больше одного? Как вообще можно угадать иноязычный ключ? И даже если нам удастся что-нибудь расшифровать, текст все равно будет на другом языке!

– Ваше величество, – торжественно произнес Помер, все так же стоя на коленях подле нее, – это будет самая сложная логическая задача, которая передо мной когда-либо вставала. И – самая важная.

Биттерблу подняла голову и заглянула ему в глаза. Все его существо сияло, и она внезапно поняла его; это стремление посвятить себя сложной, но важной работе было ей очень близко.

– Вы уже выучили язык? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Я едва начал. Процесс будет медленным и трудоемким.

– Для меня это чересчур, Помер. Я могу выучить кое-какие слова, но едва ли в расшифровке мой разум поспеет за вашим. Я не смогу помочь. И, ох, как же страшно, что вы в одиночку будете нести на себе такое бремя ответственности. Нельзя, чтобы столь важное дело полностью зависело от одного человека. Никто не должен узнать об этой работе, иначе вам будет грозить опасность. Есть ли что-нибудь, что вам нужно для облегчения задачи? Я это достану.

– Ваше величество, – сказал он, – вы дали мне все, чего я желал. О такой королеве мечтает любой библиотекарь.

Что ж, осталось только научиться быть королевой, о которой мечтают более практичные подданные.

Она наконец получила зашифрованное послание от дяди Рора, который с некоторым недовольством согласился взять в Монси щедрую часть лионидского флота.

«Мне это не нравится, Биттерблу, – писал он. – Ты же знаешь, я стараюсь не вмешиваться в дела пяти внутренних королевств. И тебе крайне настоятельно рекомендую поступать так же, поэтому меня вовсе не радует, что ты не оставила мне выбора, кроме как своим флотом обеспечить тебе защиту от их причуд. Когда я прибуду, мы об этом серьезно поговорим».

Двоюродный брат Скай приложил к его письму свое, как делал всегда, ибо восемнадцатые буквы каждого предложения в расшифровке послания Ская становились ключом к следующему письму Рора.

«Отец готов сделать для тебя почти все, что угодно, сестрица, но эта просьба определенно встала ему поперек горла. Я отправился на север с продолжительным визитом, просто чтобы отдохнуть от криков. Ты меня не на шутку впечатлила. Продолжай в том же духе. Нельзя, чтобы он на старости лет расслаблялся. Как поживает мой младший братец?»

Если Скай шутит, значит все не так уж страшно. К тому же Биттерблу с огромным облегчением обнаружила, что сумела повлиять на действия Рора, а ему хватило воли возмутиться. Это позволяло надеяться, что однажды между ними установится стабильный баланс сил – если все-таки удастся убедить его, что она теперь взрослая и иногда бывает права.

Ей и вправду казалось, что в некоторых отношениях он ведет себя неверно. Непричастность Лионида к делам пяти внутренних королевств была роскошью, обеспеченной островным расположением, но она считала, что такая позиция Рора, пожалуй, капельку двулична. Королева Монси – его племянница, сын – в числе предводителей Совета. Государство Рора – самое процветающее и справедливое из семи королевств. И во времена, когда свергаются монархи, а новорожденные правительства делают первые неверные шажки, Рор в перспективе мог бы послужить убедительным примером для остального мира.

Биттерблу тоже хотелось стать таким примером. Она мечтала создать государство, которому другие государства хотели бы подражать.

Как странно, что Рор ничего не упомянул о возмещении, ведь Биттерблу попросила у него совета еще прежде, чем послала письмо с просьбой взять флот. Быть может, письмо про флот так его рассердило, что о первом он забыл? Возможно… ей стоило начать без его советов. Пожалуй, она могла спланировать все и сама – с помощью тех немногих, кому доверяла. Если бы у Биттерблу были советники, писари, министры, которые слушали бы ее… Советники, которые не боялись бы собственной боли, не боялись незаживших ран королевства. Если бы ей больше не приходилось сражаться с теми, кто был избран ей помогать…

Что за странная сущность такая – королева. Иногда, особенно в те несколько минут в день, когда Мадлен позволяла ей месить тесто для хлеба, она ловила себя на мысли: «Если Лек родом из неизвестной страны на востоке, а моя мать – из Лионида, каким образом я оказалась верховной правительницей Монси? Без единой капли монсийской крови в жилах?» И все же Биттерблу не удавалось представить себя никем другим; даже мысленно она не могла отделить «себя» от «королевы». Все случилось так стремительно – за один-единственный полет кинжала. Биттерблу посмотрела в другой конец зала, на тело убитого отца, и мысль о том, кем она только что стала, пронзила ее насквозь. Она даже произнесла это вслух. «Я – королева Монси».

Если ей удастся найти правильных людей – людей, которым она смогла бы доверять, которые помогли бы ей, – приблизится ли она к тому, чтобы исполнить истинное предназначение королевы?

И что тогда? Монархия – это тирания. И Лек тому доказательство. Найдя верных помощников, можно ли будет изменить и это? Может ли королева своей королевской властью организовать правительство так, чтобы у ее подданных тоже была власть, чтобы они могли донести до нее свои нужды?

Замешивание теста чудесным образом помогало Биттерблу ощутить под ногами твердую землю. Так же действовало и брожение по замку, исследование все новых его уголков. Однажды ей понадобились свечи на прикроватный столик, и она сама отправилась к свечнику. Осознав, что ее гардероб стал стремительно пополняться платьями со штанинами, а с рукавов снова исчезли пуговицы, она попросила Хильду представить ее портным. Как-то раз Биттерблу из любопытства подкараулила мальчишку, который каждый вечер убирал со стола после ужина, – и пожалела, что не подошла к этому делу более вдумчиво, ибо это был вовсе не мальчишка. Он оказался юношей, поразительно красивым смуглой красотой. У него были прекрасные плечи и чарующе ловкие руки; а она ввалилась в комнату в ярко-красном халате и слишком больших для нее розовых тапочках, с растрепанным гнездом на голове и чернильной кляксой на носу.

Было приятно ощущать, как вокруг нее в замке бурлит жизнь. Пересекая огромный двор по морозу, который пробирал до костей, она видела Сафа на платформе и рабочих, очищающих стоки ото льда. Видела, как снег падает на стекло, а талая вода льется в фонтан. Среди ночи мужчины и женщины, стоя на коленях, натирали полы в коридорах мягкой тканью, а крыши у них над головами заваливало снегом. Она начала узнавать людей, мимо которых проходила. Они так и не разгадали тайну появления на полке красного словаря. Но, навещая Помера в библиотеке, Биттерблу учила новые буквы, наблюдала, как он рисует алфавитные таблицы и графики частоты употребления символов, и помогала ему делать подсчеты.

– Для своего языка у них есть название, которое мы перевели бы как «деллийский», ваше величество. А наш они – или, во всяком случае, Лек – именуют словом, более-менее похожим на «дарианский».

– «Деллийский» – это по фальшивому названию реки? «Делл»?

– Да, ваше величество.

– И «дарианский»? Наш язык называется «дарианским»?!

– Да.

Даже работа Мадлен по составлению скелетов, для которой потребовалось занять костями все лаборатории лазарета и одну палату, успокаивала Биттерблу. Во фрагментах жертв Лека скрывалась правда о том, что он творил, и Мадлен пыталась снова сделать их единым целым. Биттерблу это казалось данью уважения.

– Как рука, ваше величество? – спросила целительница, держа перед собою горсть ребер и сверля их взглядом так, словно они вот-вот могли заговорить.

– Лучше, – ответила Биттерблу. – И еще замешивание теста помогает найти почву под ногами.

– Прикосновение – очень мощная штука, ваше величество. – Слова Мадлен напомнили Биттерблу о том, что она и сама уже осознала.

Мадлен протянула ей ребра. Биттерблу приняла, чувствуя под ладонью их необычайную гладкость. Провела пальцем по выступающей полосе на одном ребре.

– Оно было сломано и зажило, ваше величество, – сказала Мадлен. – Ваша рука в месте перелома, наверное, выглядит примерно так же.

Биттерблу знала, что Мадлен права: в прикосновении к вещам есть сила. Держа эту когда-то сломанную кость, она ощутила боль, которую чувствовал ее владелец. Ощутила тоску по жизни, окончившейся слишком рано, и по телу, которое выбросили, словно оно ничего не значило. Ощутила собственную смерть, которая однажды придет. В этом чувстве была и острая печаль. Биттерблу не могла примириться с мыслью о смерти.

В пекарне, пока она стояла, склонившись над тестом, продавливая его и разминая до эластичности, перед нею забрезжила ясность в одном вопросе.

Как и Помер, Биттерблу была неравнодушна к трудной – невозможной – медленной – хлопотной работе. Она разберется, как стать королевой, – медленно, хлопотливо. В ее силах преобразить смысл фразы «быть королевой», и через это она преобразит все королевство.

А потом, однажды, в начале декабря, выжимая из усталых рук последние на сегодня движения, она подняла взгляд от пекарского стола. Перед нею стоял Помер. Вопросы были излишни. Она все поняла по его светящемуся лицу.

Глава тридцать пятая

В библиотеке Помер подал ей лист бумаги.

– Ключ – «ожалиг», – прочла Биттерблу, язык ее неловко спотыкался о непривычные звуки.

– Да, ваше величество.

– Что означает это слово?

– «Чудовище», ваше величество, или «тварь». Отклонение, монстр.

– Как он сам, – прошептала Биттерблу.

– Да, ваше величество. Как он сам.

– Верхняя строчка – обычный алфавит, – продолжала она. – Шесть следующих алфавитов начинались с шести букв, которыми пишется слово «ожалиг».

– Все так.

– Чтобы расшифровать первую букву первого слова в предложении, мы используем алфавит номер один. Для второй буквы – алфавит номер два, и так далее. На седьмой букве возвращаемся к алфавиту номер один.

– Да, ваше величество. Вы поняли правильно.

– Не сложновато ли для дневника, Помер? Я пользуюсь подобным методом шифрования в письмах к королю Рору, но мои письма коротки, и пишу я навскидку по одному или по два раза в месяц.

– Написать все это было бы не так уж трудно, ваше величество, зато пытаться перечитывать – сущий кошмар. И вправду, чересчур мудрёно – тем более что на деллийском языке, скорее всего, больше никто не говорил.

– Он ни в чем не знал меры, – сказала Биттерблу.

– Так, давайте возьмем первое предложение этой книги. – Помер притянул к себе ближайшую книгу и переписал первую строку:

– Если его расшифровать, получится…

Помер с Биттерблу вместе принялись строчить на Померовой промокашке. Закончив, сравнили результаты:

– Есть в словаре такие слова? – спросила Биттерблу.

– «Йа уинса кала афросашин онг кхо нэйж йа хантэйлэйн дас кхо нитэйт хот», – зачитал Помер. – Да, ваше величество. Это значит… – Он в задумчивости пожевал сжатыми губами. – «Зимний бал приближается, а у нас не хватает свечей». Окончания глаголов пришлось угадывать, ваше величество, и структура предложений у них отличается от нашей, но я полагаю, что перевод вышел верный.

Ведя пальцами по расшифрованным каракулям, Биттерблу шепотом повторила причудливые деллийские слова. Кое-где они звучали слегка похоже на ее родной язык: «уинса кала» – «зимний бал». Слова перекатывались на языке пузырьками – чарующие, словно само дыхание.

– Теперь, когда вы разгадали шифр, – сказала она, – может, вам попробовать запомнить все тридцать пять томов, прежде чем начать перевод?

– Для того чтобы запомнить такой объем текста, ваше величество, мне нужно будет, читая, попутно его расшифровывать. А раз уж я этим займусь, то могу сделать и перевод, чтобы он был у вас перед глазами.

– Надеюсь, не во всех тридцати пяти томах речь о припасах, которые нужно докупить к празднику.

– Я посвящу этому остаток дня, ваше величество, – предложил Помер, – а то, что получится, принесу вам.

Ближе к вечеру, когда она ужинала в обществе Хильды, Гиддона и Банна, он зашел к ней в гостиную.

– Помер, что с вами? – спросила Биттерблу, ибо он выглядел… в общем, он снова выглядел старым и несчастным, и сияние триумфа, окружавшее его днем, померкло.

Библиотекарь протянул ей тонкую стопку бумаг, завернутую в кусок кожи.

– Это для вас, ваше величество, – мрачно сказал он.

– О… – вздохнула Биттерблу. – Значит, там не списки покупок?

– Нет, ваше величество.

– Помер, мне так жаль. Вы ведь знаете, что не обязаны этого делать.

– Обязан, ваше величество, – сказал он, уже отвернувшись. – И вы тоже.

Мгновение спустя за ним закрылись внешние двери. Глядя на сверток в руках, она пожалела, что Помер ушел так скоро.

Что ж, это никогда не закончится, если она не переборет страх и не начнет. Биттерблу потянула за тесьму, откинула обложку и прочла первую строку:

«Маленькие девочки еще совершеннее, когда истекают кровью».

Она захлопнула книгу. Несколько мгновений просто сидела. А потом, посмотрев на всех своих друзей по очереди, попросила:

– Вы побудете со мной, пока я это читаю?

– Да, конечно, – последовал ответ.

Биттерблу отнесла бумаги на диван, села и принялась за чтение:

«Маленькие девочки еще совершеннее, когда истекают кровью. Они очень меня утешают, когда другие опыты проваливаются.

Я пытаюсь определить, являются ли глаза сосудом Дара. У меня есть те, кто умеет сражаться, и те, кто умеет читать мысли, и всего-то нужно, что поменять их глаза местами и посмотреть, изменился ли Дар. Но они постоянно мрут. С последними к тому же столько хлопот: они слишком часто понимают, что происходит. Нужно затыкать им рты и связывать, чтобы не успели поделиться этим пониманием с другими. Одаренных воинов-женщин не так много, и меня выводит из себя, что приходится вот так тратить их впустую. Мои целители говорят, все дело в потере крови. Говорят, нельзя одновременно проводить столько опытов на одном человеке. Но скажите мне, когда на столе у меня лежит женщина во всем своем совершенстве, как удержаться от опытов?

Иногда мне кажется, что я все делаю неправильно. Я не превратил это королевство в то, чем, знаю, оно может стать. Если бы мне позволили заниматься искусством, голова у меня не болела бы так, словно раскалывается надвое. Я хочу лишь окружить себя красотой, которой лишился, но моими художниками невозможно управлять так, как остальными. Я говорю им, что они хотят создать, и половина вовсе теряет талант. Вручают мне творения, которые иначе как мусором не назовешь, и стоят гордые и пустые, в полной уверенности, что создали шедевр. Остальные вообще не могут так работать, теряют рассудок и становятся для меня бесполезны. И есть еще очень немногие – один-два человека, – кто делает именно то, что я указываю, но наполняет работы каким-то гением, какой-то ужасной истиной, так что они выходят более прекрасными, чем я просил или представлял, и этим унижают меня.

Гэдд соткал гобелен, на котором чудовища убивают человека. Готов поклясться, человек этот – я. Гэдд говорит «нет». Но я знаю, чувствую это, когда смотрю на него. Как ему удалось? Белламью – это еще целое море проблем; она вовсе не слушает указаний. Я повелел ей сделать статую моей огненноволосой красавицы, и сначала все шло как надо, но потом статуя обернулась изображением Ашен, – изображением, в котором чересчур много силы и чувства. Она сваяла мою дочь, и, когда та смотрит на меня, я не могу отделаться от убеждения, что ей меня жаль. Да вдобавок Белламью беспрестанно лепит эти возмутительные превращения. Их работы – издевка над моими потугами. Но я не могу отвернуться, ибо они столь прекрасны.

Настал новый год. В этом году я подумаю о том, чтобы убить Гэдда. Новогодние празднества – пора размышлений, и ведь то, о чем я прошу, совсем несложно сделать. Но Белламью я пока убить не могу. В ее сознании кроется что-то, чего я желаю, а мои опыты показывают, что сознание не может жить без тела. Она лжет мне о чем-то. Я знаю это.

Непонятно как, но она нашла в себе силы мне лгать. И пока не осознаю природу этой лжи, я не смогу с ней разделаться.

Мои художники приносят мне больше горя, чем пользы.

Тяжело было выучить этот урок: величие требует страданий.

В преддверие зимнего бала слуги развешивают фонарики на потолочных балках двора. Когда я у них в голове, они бывают настолько глупы, что это невозможно выносить. Трое упали, потому что еле-еле закрепили концы веревочной лестницы. Двое умерли. Третий в больнице и, кажется, еще какое-то время протянет. Пожалуй, если он может двигаться, использую его в опытах вместе с другими».

Таковы были итоги работы, которую проделал Помер. Он писал аккуратно, копируя каждую фразу оригинала и переводя сразу под нею, чтобы Биттерблу смотрела на обе строки и при желании знакомилась с деллийским словарем.

За столом Банн и Хильда тихо обсуждали проблему фракций в Истилле – знать против простолюдинов. Гиддон, иногда вставляя замечания, капал по капле воды в наполненный стакан, чтобы посмотреть, от какой капли вода перельется через край. Банн с другого конца стола бросил фасолину. Та приземлилась точно Гиддону в стакан и вызвала потоп.

– Поверить не могу, что ты это сделал! – воскликнул Гиддон. – Дикарь.

– Никогда в жизни не встречала бóльших детей, чем вы двое, – пожурила их Хильда.

– Я ставил эксперимент, – сказал Гиддон. – Он кидался фасолью.

– Я проверял воздействие фасоли на воду, – парировал Банн.

– Это не эксперимент.

– Пожалуй, следом я проверю воздействие фасоли на твою прекрасную белую рубашку, – заявил Банн, угрожающе помахав новой фасолиной.

В этот миг оба заметили, что Биттерблу за ними наблюдает, и обернулись к ней, сияя задорными улыбками. Их беззаботное дурачество окатило ее, словно волна, смыв грязную, липкую панику, которую нагоняли слова Лека.

– Насколько все плохо? – спросил Гиддон.

– Не хочу портить вам веселье.

Он ответил взглядом, в котором читался мягкий укор. И потому Биттерблу сделала то, чего ей отчаянно хотелось: протянула дневник ему. Гиддон сел на диван подле нее и начал читать. После, опустившись в кресла рядом, прочли Банн и Хильда. Никто не был расположен к разговорам.

Наконец Биттерблу нарушила молчание:

– Что ж, так или иначе, это не отвечает на вопрос, почему кто-то в моем городе убивает искателей правды.

– Нет, – мрачно согласилась Хильда.

– Книга начинается с нового года, – продолжила Биттерблу. – Это подтверждает теорию Сафа о том, что каждая из них – летопись одного года правления Лека.

– Помер расшифровывает их не по порядку, ваше величество? – спросил Банн. – Если Белламью ваяет вас и королеву Ашен, значит Лек женат, вы уже родились и это рассказ о позднем периоде его правления.

– Я не уверена, что на них есть пометки, которые помогли бы все упорядочить по времени.

– Быть может, их будет проще читать, не наблюдая прогрессию его злодеяний, – тихо заметил Гиддон. – Как думаете, что скрывала Белламью?

– Не знаю, – призналась Биттерблу. – Может, прятала Хаву? Судя по всему, он особенно интересовался Одаренными – и девочками.

– Я боюсь, это для вас будет так же мучительно, как вышивка, ваше величество, – сказала Хильда.

На это Биттерблу тоже нечем было ответить. Гиддон сидел рядом с ней, откинув голову и закрыв глаза.

– Когда вы в последний раз выходили за стены замка, ваше величество? – спросил он, по-прежнему не шевелясь.

Биттерблу попыталась вспомнить:

– В ночь, когда та паршивка сломала мне руку.

– Получается, почти два месяца назад?

Да, именно. Два месяца назад; осознав это, Биттерблу слегка приуныла.

– На холме, который сообщается с валом западной стены замка, есть горка, – сказал Гиддон. – Вы знали?

– Горка? В каком смысле?

– Снег там ровный и сухой, ваше величество, – объяснил Гиддон, садясь прямо, – и люди катаются с нее на санях. В такое время там никого не будет. Полагаю, это место довольно неплохо освещено. Ваша боязнь высоты распространяется на горки?

– Откуда мне знать? Я никогда не каталась на санях!

– Вставай, Банн, – сказал Гиддон, хлопнув его по руке.

– Я не пойду кататься с горы в одиннадцать часов вечера, – категорично заявил Банн.

– Еще как пойдешь, – сказала Хильда со значением.

– Хильда, – засомневался Гиддон, – не то чтобы меня не радовало общество упирающегося Банна, но если, как ты, кажется, намекаешь, королеве неприлично посреди ночи кататься на санях с неженатым мужчиной, то каким образом ей прилично будет кататься с двумя?

– Все ей будет прилично, потому что я тоже пойду, – заявила Хильда. – И коли мне придется ради благопристойности на таком морозе участвовать в полуночных забавах, Банн будет страдать вместе со мной.

Так Биттерблу узнала, что катание на санях ночью в снегопад, когда с холма глядят ошарашенные стражники, а над землей стоит полнейшая тишина, – это истинное волшебство, которое крадет из груди воздух и до краев наполняет ее смехом.

На следующий вечер, когда Биттерблу снова ужинала с друзьями, к ней прибежала запыхавшаяся Хава.

– Прошу прощения, ваше величество, – начала она, пытаясь отдышаться. – Та, что называет себя Лисой, только что пришла в галерею искусств из тайного хода за гобеленом. Я спряталась, ваше величество, и проследила за ней до скульптурного зала. Она попыталась голыми руками поднять одну из статуй моей матери, ваше величество. У нее, конечно, ничего не получилось, и, когда она вышла из галереи, я последовала за ней. Она подошла почти к самым вашим покоям, ваше величество, потом спустилась по лестнице в лабиринт. А я побежала сюда.

Биттерблу вскочила из-за стола:

– То есть она сейчас в лабиринте?

– Да, ваше величество.

Биттерблу кинулась за ключами.

– Хава, – сказала она, вернувшись и подойдя к тайной двери, – прошу тебя, проскользни туда незаметно. Поскорее. Спрячься. Посмотри, не придет ли она. Не вмешивайся – только наблюдай за ней, хорошо? Попробуй понять, что она задумала. А мы будем есть, – скомандовала Биттерблу друзьям, – и говорить о пустяках. Обсуждать погоду и спрашивать друг у друга про здоровье.

– Хуже всего, что я уже не уверен, может ли Совет доверять Орнику, – хмуро сказал Банн, когда Хава ушла. – Орник с ней связан.

– Может быть, для вас это хуже всего. Для меня хуже всего, что она знает про Сафа и корону и знала с самого начала. Возможно, она знает еще и о шифре моей матери, и даже о дневниках отца.

– Знаете что? Нам нужна сигнальная проволока, – заметил Банн. – Надо натянуть ее на всех секретных лестницах, включая ту, по которой только что спустилась Хава, и тогда, если кто-то вздумает шпионить, мы будем в курсе. Я посмотрю, что можно придумать.

– Вот как? Что ж, а снегопад все продолжается, – сказал Гиддон, следуя указаниям Биттерблу про светскую беседу. – Как там твое зелье от дурноты, Банн, улучшилось ли с тех пор, как уехал Раффин?

– Все такое же тошнотное, – ответил Банн.

Через какое-то время во внутреннюю дверь постучалась Хава. Биттерблу ее впустила, и Хава доложила, что Лиса и вправду зашла в покои Лека.

– У нее появились новые отмычки, ваше величество, – сказала Хава. – Она приблизилась к статуе девочки – самой маленькой в комнате – и попыталась ее поднять. Удалось только сдвинуть, но, конечно, поднять она ее не сумела. Тогда она отпустила статую и довольно долго пялилась на нее. Она о чем-то думала, ваше величество. Потом покопалась в ванной комнате и в шкафу, взбежала по ступенькам и постояла, прижав ухо к двери вашей гостиной. А после – спустилась обратно и ушла.

– Кто она – воровка? Или лазутчица? Или и то и другое? Если она шпионит, то для кого? Хильда, за ней ведь следят, верно?

– Да, ваше величество. Но она каждый вечер уходит от хвоста в торговых доках. Она бежит по ним до Зимнего моста, потом забирается под них. Наши люди не рискуют лезть за ней под доки, ваше величество, ведь их могут там застать.

– Я за ней прослежу, ваше величество, – сказала Хава. – Позвольте мне пойти за ней. Я смогу залезть под доки незамеченной.

– Опасно, Хава, – засомневалась Биттерблу. – Под доками холодно и сыро. На дворе декабрь!

– Но я смогу, ваше величество, – не отступалась Хава. – Никто не умеет прятаться так, как я. Можно? Она облапала все до единой матушкины статуи.

– Да, – сказала Биттерблу, вспомнив те же самые руки на вышивке ее собственной матери. – Да, Хава, хорошо, но, прошу тебя, будь осторожна.

«Все, чего я желаю, – мирно жить среди искусства, архитектуры и медицины, но моя власть пообтрепалась по краям. Людей слишком много, я выбился из сил. В городе идет беспрерывное сопротивление. Каждый раз, стоит мне изловить чтеца мыслей, как всплывает новый. Слишком многое нужно стереть и слишком многое создать. Пожалуй, стеклянными потолками я доволен, но мосты слишком малы. Мосты над Крылатой рекой в Деллах точно были больше. Крылатая река царственней, чем моя. За это я ненавижу свою реку.

Мне пришлось убить садовника. Он всегда сам создавал чудовищ для двора, всегда делал их такими, как я просил, они выглядят и ведут себя словно живые, но, как ни крути, а все же они не живые, так ведь? Не настоящие.

Раз уж начал, заодно убил и Гэдда. Может, слишком рано? Его гобелены слишком печальны, и они тоже не настоящие – они даже сделаны не из меха чудовищ. Я никак не могу добиться, чтобы все вышло как надо. Не могу добиться совершенства, и мои собственные попытки мне отвратительны. Отвратительный шифр. Без него никак, и, казалось бы, он должен быть великолепен, но от него у меня болит голова. И от моей больницы тоже. Там слишком много людей. Я устаю решать, что им думать, чувствовать и делать.

Надо было остановиться на зверях в клетках. Они не понимают слов, и это их защищает. Когда я их режу, они кричат, ведь я не могу объяснить им, что это не больно. Они всегда-всегда знают, что я делаю. В их страхе есть чистота, и для меня это такое облегчение. Как хорошо оставаться с ними наедине.

Я чувствую эту чистоту, когда считаю ножи. И иногда в больнице тоже – когда позволяю пациентам чувствовать боль. Некоторые вопят так восхитительно. Их вопли звучат так, словно кричит сама кровь. Сводчатый потолок и сырость создают великолепную акустику. Черные стены блестят. Но вопли расстраивают остальных. Туман в их головах рассеивается, они понимают, что слышат, и помощники начинают понимать, что делают, и тогда мне приходится их наказывать, стыдить, внушать им ужас и трепет, внушать нужду во мне, пока они не забудут – все до единого; это куда труднее, чем постоянно поддерживать их слепоту.

Есть бесценные немногие, которых я оставляю для себя и врачую не в больнице. Такие всегда были. Одна из них – Белламью. Другая – Ашен. Я никому не позволяю этого видеть, если только не заставляю смотреть в наказание. Для Тиэля наказание – смотреть на меня с Ашен. Я не позволяю ему прикасаться к ней и иногда режу его. В те минуты, когда мы одни, в моих покоях, укрыты от всего мира, и я держу в руках ножи, совершенство на мгновение возвращается. Лишь на одно мгновение – покой. Уроки с моей девочкой тоже будут такими. С моей девочкой все будет идеально.

Возможно ли, что Белламью врала мне восемь лет?»

Биттерблу стала давать переводы друзьям, чтобы они прочли первыми и предупредили ее, если встретят упоминание о ее матери или о ней самой. Каждую ночь Помер приносил новые страницы. Иногда Биттерблу вовсе не могла заставить себя их читать. В такие вечера она просила Гиддона пересказать их вкратце, и он повиновался, садился подле нее на диване и рассказывал тихим голосом. Она выбрала для этого дела Гиддона – Хильда и Банн не могли пообещать, что не станут утаивать самые жуткие детали, а Гиддон обещал. Он говорил очень тихо, словно пытаясь сделать слова Лека более безобидными. Если честно, у него ничего не получалось, хотя Биттерблу приходилось признать, что говори он громче – было бы еще хуже. Она сидела и слушала, крепко обхватив себя руками за плечи. Ее била дрожь.

Она тревожилась за Помера, который видел эти слова первым и без всякой подготовки; корпел над ними по многу часов каждый день.

– Быть может, на этом этапе, – сказала ему Биттерблу, сама не до конца веря, что эти слова звучат из ее собственных уст, – нам достаточно знать, что он был жестоким человеком и творил безумные вещи. Возможно, подробности не так уж важны.

– Но это же история, ваше величество, – заметил Помер.

– Вовсе нет, – возразила Биттерблу. – Пока еще это никакая не история. Через сто лет станет. А пока – это наша собственная жизнь.

– Наша собственная жизнь для нас еще важнее, чем история, ваше величество. Разве вы не пытаетесь найти в этих книгах ответы на сегодняшние вопросы?

– Да, – вздохнула она. – Верно. Вы вправду готовы и дальше это читать?

– Ваше величество, – сказал Помер, отложив перо и пристально вглядевшись ей в лицо. – Я прожил во тьме тридцать пять лет. Тридцать пять лет я пытался понять, что он делает и почему. Для меня этот текст заполняет пробелы.

А для Биттерблу он пробелы создавал – пробелы в ее способности чувствовать. Огромные пустые пространства, где обитало что-то, чего она не могла переварить, ибо тогда узнала бы слишком много – или окончательно уверилась, что сходит с ума. Теперь, стоя в нижних кабинетах и наблюдая за суетой писарей и стражников, Дарби, Тиэля и Руда, она понимала слова Раннемуда, произнесенные однажды, когда она надавила слишком сильно. Стоит ли правда того, чтобы потерять рассудок?

– Я больше не хочу продолжать, – как-то вечером сказала Биттерблу Гиддону, все так же дрожа. – У вас чудесный голос, вы знаете? Еще немного, и я его возненавижу. Мне нужно либо читать слова Лека самой, либо слышать их от кого-нибудь еще, не от друга.

Гиддон помедлил, колеблясь:

– Я делаю это, потому что я ваш друг, ваше величество.

– Я знаю, – сказала Биттерблу. – Но это отвратительно, и я знаю, что вам тоже плохо, и мне не нравится, что у нас появился обычай каждый вечер делать вместе что-то отвратительное.

– Я не согласен, чтобы вы делали это в одиночку, – заявил Гиддон упрямо.

– Как удачно, что мне не нужно ваше разрешение.

– Сделайте перерыв, ваше величество. – Банн подошел и сел с другой стороны от нее. – Пожалуйста. Вместо мучительных ежедневных отрывков читайте лучше раз в неделю стопку потолще. Мы продолжим читать вместе с вами.

Мысль показалась ей заманчивой – пока не миновала неделя и не настала пора читать перевод за семь дней. Осилив две страницы, Биттерблу поняла, что больше не может.

– Хватит, – сказал Гиддон. – Просто перестаньте читать. А то вам станет дурно.

– Кажется, Лек предпочитал жертв женского пола. Потому что в дополнение к другим безумным опытам, которым они подвергались, он проводил опыты, связанные с беременностью и младенцами.

– Это чтение не для вас, – настаивал Гиддон. – А для кого-нибудь другого, кто не участвовал в событиях и кто сможет потом рассказать вам то, что дóлжно знать королеве. Это может делать Помер во время перевода.

– Кажется, он их насиловал, – продолжала Биттерблу, потерянная, застывшая, оглохшая ко всему, – всех в своей больнице. Кажется, он насиловал и мою мать.

Гиддон выдернул бумаги у нее из рук и бросил их в другой угол комнаты. Подскочив от этой неожиданной вспышки, Биттерблу вдруг увидела его так ясно, как не видела никогда раньше. Увидела, как он возвышается над нею, сжав губы, сверкая глазами, и поняла, что он в ярости. Очертания обрели четкость, комната вокруг нее заполнилась красками. Она услышала, как потрескивает пламя в очаге, как молчат за столом Банн и Хильда, наблюдая за нею, грустные, напряженные. В комнате пахло дровами. Биттерблу закуталась в одеяло, уже не чувствуя себя потерянной.

– Назовите меня по имени, – тихо попросила она Гиддона.

– Биттерблу, – сказал он так же тихо, – умоляю вас. Пожалуйста, перестаньте читать безумные бредни своего отца. Они губят ваше здоровье.

Она снова посмотрела на стол, откуда, притихнув, наблюдали Банн с Хильдой.

– Вы слишком мало едите, ваше величество, – сказала Хильда. – Вы потеряли аппетит, и, если позволите заметить, лорд Гиддон тоже.

– Что? – воскликнула она. – Гиддон, почему вы мне не сказали?

– А еще он просил у меня снадобья от головных болей, – вставил Банн.

– Перестаньте оба, – с досадой отрезал Гиддон. – Ваше величество, вы уже столько времени ходите с жутким загнанным взглядом. И вздрагиваете от каждой мелочи.

– Теперь я понимаю. Теперь я их всех понимаю. А я давила на них. Заставляла вспоминать.

– Вы не виноваты, – сказал Гиддон. – При королеве должны быть люди, которые не боятся необходимых вопросов.

– Я не знаю, что делать, – призналась она дрогнувшим голосом. – Я не знаю, что делать.

– Нужно установить критерии, – сказал Банн, – и сообщить их Померу. Как выбирать факты, которые вам нужно знать сейчас, чтобы утолить текущие нужды королевства, и только эти факты.

– Вы все мне поможете?

– Конечно поможем, – ответил Банн.

– Я уже разобралась, что это должны быть за критерии, – твердо кивнув, сообщила Хильда, и Гиддон от облегчения повалился на диван.

В процессе им пришлось немало поспорить, и эти споры успокаивали Биттерблу, потому что следовали логике, и мир вокруг снова становился плотным и реальным. После они отправились в библиотеку искать Помера. Бесконечный зимний снегопад, неторопливый и тихий, все продолжался. В главном дворе Биттерблу подняла лицо к стеклянным крышам. Снег невесомо планировал вниз. Ее коснулось горе. Коснулось самым краешком – горе столь необъятное, что она пока еще не могла принять его целиком.

Она притворится, что вознеслась в небеса над снежными облаками и глядит на Монси сверху, будто луна или звезды. Притворится, что наблюдает, как снегопад укутывает Монси, словно перевязь в ласковых руках Мадлен, чтобы под этим теплым, мягким покровом королевство начало исцеляться.

Глава тридцать шестая

Следующим утром Тиэль, стоя за своею конторкой, прямой и деловитый, пролистывал бумаги.

– Я больше не стану спрашивать тебя про правление Лека, – сказала ему Биттерблу.

Тиэль уставился на нее озадаченным взглядом:

– Не… не станете, ваше величество?

– Прости меня за все те минуты, когда я заставляла тебя вспоминать то, что ты хотел забыть. Я постараюсь, насколько это будет в моих силах, никогда больше этого не делать.

– Спасибо, ваше величество, – сказал он все так же озадаченно. – Но почему? Что случилось?

– Вместо этого я буду спрашивать других, – объяснила она. – Мне нужно найти нескольких новых советников, Тиэль, чтобы они помогли в делах, разбираться с которыми слишком болезненно для тех, кто работал с Леком. И пожалуй, я приглашу кое-кого из горожан, кто будет информировать меня о конкретных проблемах в городе и поможет разгадать хотя бы часть нынешних загадок.

Тиэль все пялился на нее, обеими руками стискивая перо. Вид у него почему-то сделался такой одинокий, такой несчастный.

– Тиэль! – спешно добавила она. – Ты, конечно, по-прежнему будешь моим первым советником. Но я нахожу, что мне требуется более широкий круг советов и идей, понимаешь?

– Конечно, я понимаю, ваше величество.

– Я как раз сейчас собираюсь кое с кем встретиться, – сказала она, поднимаясь с кресла, – в библиотеке. Я попросила их прийти. О, пожалуйста, Тиэль, – добавила Биттерблу. Ей захотелось к нему прикоснуться. – Не смотри на меня так. Я без тебя не справлюсь, честное слово, а ты разбиваешь мне сердце.

Тильда и Тедди, брат и сестра, стояли плечом к плечу в библиотечном алькове, неотрывно глядя на бесконечные ряды книг. Их лица светились благоговением.

– Брен осталась в лавке? – спросила Биттерблу.

– Мы решили, что неразумно бросать ее без присмотра, ваше величество, – сказала Тильда.

– А мои лионидские стражники?

– Один остался охранять Брен, ваше величество, а другой сопровождал нас.

– Мне неспокойно, когда они разлучаются, – сказала Биттерблу. – Я посмотрю, не удастся ли выделить вам еще одного-двух воинов. Какие вести вы принесли?

– Дурные, ваше величество, – мрачно проговорил Тедди. – Сегодня рано утром загорелась комната историй. Там было пусто, никто не пострадал, но никто и не видел, как начался пожар.

– Видимо, мы должны думать, что это случайность, – раздраженно сказала Биттерблу. – Совпадение. И естественно, ничего подобного в моем утреннем отчете не было. И я совершенно не знаю, что делать, – добавила она с ноткой отчаяния в голосе, – кроме как послать еще больше стражников патрулировать улицы. Вот только с тех пор, как исчез капитан Смитт, монсийская стража что-то подрастеряла мое доверие. Капитана, кстати, нет уже полтора месяца. Я то и дело получаю отчеты о его работе на заводах, но ни капли им не верю. Дарби говорит, они написаны рукою Смитта, вот только в последнее время мне и Дарби доверия не внушает. Ох! – Она потерла лоб. – Возможно, я просто-напросто спятила.

– Мы могли бы выяснить, правда ли капитан Смитт поехал на заводы, ваше величество, – предложила Тильда, толкнув брата локтем, – а, Тедди? Через свои знакомства?

Тедди просиял.

– Могли бы, – подтвердил он. – На это уйдет пара недель, но мы все сделаем, ваше величество.

– Спасибо вам, – сказала Биттерблу. – И вопрос на другую тему: кто-нибудь из вас умеет делать печатные литеры?

– Это любимое занятие Брен, ваше величество, – ответила Тильда.

Биттерблу вручила Тильде листок бумаги, на котором изобразила тридцать две буквы деллийского алфавита.

– Пожалуйста, попросите ее сделать литеры этих символов, – сказала Биттерблу.

Помер расшифровывал первую книгу мучительно медленно, а все эти разговоры о пожарах вызывали у Биттерблу острую тревогу. А если с остальными тридцатью четырьмя томами что-нибудь случится раньше, чем Помер до них дойдет?

– Дневники Лека нужно перепечатать, – объяснила она. – Никому не говорите.

Следующим утром Биттерблу вышла из спальни, потирая заспанные глаза.

В гостиной Хильда накрывала стол для завтрака.

– Только что заходила Хава, ваше величество, – сказала она, гремя тарелками. – Она оказалась удачливей прошлого хвоста и сумела проследить за Лисой до ее ночного логова.

– «Логово». – Биттерблу опустилась на колени перед очагом, впитывая его свет, и поправила меч на поясе. Нелегко было проснуться, когда снег валил без остановки, а солнце не добиралось до окон. – Недоброе слово. Знаешь, Хильда, я тут кое о чем поразмыслила. Логово Лисы, случаем, не напоминает пещеру?

– Да, ваше величество, – невесело ответила Хильда. – Лиса живет в пещере за рекой.

– А ведь Пугач и Грей тоже живут в пещере?

– Да. Любопытное совпадение, не так ли? Вход в пещеру Лисы – на дальней стороне Зимнего моста. Верите ли, чтобы попасть на мост, она забирается вверх по его опорам оттуда, где они начинаются под доками.

– Ох, зараза! Но почему просто не зайти на него, как все? Почему не переплыть реку на лодке?

– Можно лишь предположить, что ей приходила в голову возможность слежки, ваше величество. Заметить, как человек в темном платье взбирается среди ночи по опорам моста, нелегко – даже если мост сделан из зеркал. Как только Хава поняла, что Лиса делает, она, конечно, вернулась и взбежала на мост обычным путем, но Лиса оказалась проворней и слишком ее опередила. Она перешла мост, снова спустилась по опорам и, если Хава верно разглядела сверху, исчезла в рощице.

– Откуда тогда Хаве известно про логово?

– Она прокралась за следующим, кто перешел мост, ваше величество.

От голоса Хильды у Биттерблу упало сердце.

– И кто это был?

– Сапфир, ваше величество. Он провел Хаву до самых деревьев, а потом к торчащему куску скалы, который охраняли люди с мечами. Хава, конечно, не может знать наверняка, но ей показалось, что это пещера и что Лиса тоже направлялась туда.

– Скажи мне, что он туда не вошел. Скажи мне, что он не был с ними заодно все это время.

– Нет, ваше величество. Ваше величество! Дышите, – сказала Хильда, подходя к Биттерблу, опускаясь на колени и крепко стискивая ее ладони. – Сапфир не вошел и стражникам себя не выдал. Он, прячась, пошнырял у входа. Похоже, изучал местность.

Биттерблу на мгновение положила голову Хильде на плечо, глубоко вздохнув от облегчения:

– Хильда, прошу тебя, отведи его в укромное место, чтобы я могла с ним поговорить.

В полдень зашифрованная записка от Хильды сообщила Биттерблу, что Саф ожидает в ее покоях.

– И это, по-твоему, укромное место? – воскликнула Биттерблу, ворвавшись в гостиную. Хильда сидела за столом и спокойно обедала. Саф стоял перед диваном в куртке, шапке, перчатках и страховочном поясе, оббивая сапоги и излучая мороз. – Сколько народу его видело?

– Он влез в окно, ваше величество, – сказала Хильда. – Окно смотрит на сад и на реку, там сейчас никого нет.

Биттерблу увидела веревки и подошла к тому самому окну, чтобы взглянуть на платформу. Она и не замечала, насколько та узенькая. Доски раскачивались и колотились о стену замка.

Она сжала руки в кулаки:

– Где Лиса?

– В обед Лиса всегда исчезает, ваше величество, – ответил Саф.

– Почему ты уверен, что оттуда, куда она исчезает, не видно моих окон?

– Я не уверен, – пожал плечами Саф. – Учту это в будущем, что бы ни случилось дальше.

– А что, по-твоему, должно случиться дальше?

– Я надеялся, вы попросите меня спихнуть ее с лесов, ваше величество, – сказал он.

С каким облегчением она услышала, что он продолжает нахальничать, даже обращаясь к ней как к королеве. Его дерзость была знакомым клочком земли, на который можно крепко опереться ногами.

– Лиса – это Грей, – сказала она, – да? Моя сероглазая Одаренная, которая прислуживала мне и шпионила для меня, оказалась внучкой Пугач.

– Похоже, что так, ваше величество, – просто ответил Саф. – А еще ваша жуткая девчонка, которая умеет оборачиваться предметами, пожалуй, кое-чего не знает, несмотря на свои чудесные способности. Вчера ночью я нашел место, где, приложив ухо к земле, можно услышать, о чем говорят Пугач и Грей. Корона там, в пещере. Это точно. И если верить их разговору, куча других королевских трофеев тоже.

– Как ты узнал, что за тобой следит Хава?

Саф фыркнул.

– На Зимнем мосту сидела огромная горгулья, – объяснил он. – Зимний мост – зеркальный, он исчезает в небе, и нет на нем каменных горгулий. К тому же я знал, что вы послали за Лисой хвост. Я сам ее так и выслеживал. Садился вашему хвосту на хвост. Лиса постоянно пропадала под доками. Ваши шпионы сдавались, но я был упорней. Несколько ночей назад меня осенила удачная догадка, и я заметил Лису на мосту.

– Тебя видели, Саф? Звучит так, будто ты был не слишком осторожен.

– Не знаю, – ответил он. – Это не важно. Она мне не доверяет, и ей хватает ума не думать, будто я доверяю ей. Этим путем нам игру не выиграть.

Умолкнув, Биттерблу окинула Сафа долгим взглядом, всматриваясь в пурпурные глаза, мягкое выражение которых поразительно расходилось с его грубоватой натурой. Пытаясь понять его и с тревогой ощущая, что вовсе никогда и не понимала – кроме мгновений, когда прикасалась к нему.

– Значит, это игра, Саф? Каждый день болтаться на замковой стене с человеком, который способен разрушить твою жизнь? Следовать за ней по ночам, куда бы она ни пошла? Когда ты собирался мне рассказать?

– Как бы мне хотелось, чтоб ты перестала быть королевой, – проговорил он со странной, внезапной застенчивостью, – и пошла вместе со мной. Ты ведь знаешь, у тебя к моему ремеслу талант.

Биттерблу начисто лишилась дара речи. А вот Хильда подобным не страдала.

– Последи за языком, – процедила она, шагая к Сафу. Лицо ее сделалось темнее грозовой тучи. – Думай, как разговариваешь с королевой, парень, иначе покинешь эту комнату через то же окно, в которое влез, только куда быстрее. Пока что ты не принес ей ничего, кроме тягот.

– Так или иначе, – сказал Саф, опасливо поглядывая на Хильду, – сегодня ночью я собираюсь корону выкрасть.

Дыхание, которое Биттерблу сдерживала, разом вырвалось у нее из груди.

– Что?! Как?

– Главный вход в пещеру всегда охраняют три человека. Но я подозреваю, что туда есть еще один путь – один страж всегда сидит чуть поодаль от главного входа, в лощине, среди наваленных камней.

– Но, Саф, твои подозрения и твой план действий опираются только лишь на расположение стражи? Самого входа ты не видел?

– Они собираются вас шантажировать, – сказал Саф. – Хотят права самолично выбрать нового начальника тюрем, трех новых судей для Высокого суда и отряд монсийской стражи, которому будет поручено патрулировать восточный город. А иначе раззвонят, что у королевы была интрижка с лионидцем-простолюдином, который оказался вором и украл корону, когда ночевал у нее в покоях.

И снова Биттерблу потеряла дар речи. Наконец ей удалось сделать вдох.

– Это все моя вина, – сказала она. – Я позволила ей присутствовать при стольких важных событиях.

– Нет, я ей позволила, ваше величество, – тихо возразила Хильда. – Ведь это я ее сюда привела. Мне нравилось, что Дар делает ее бесстрашной, но не безрассудной. Она так ловко лазала по окнам и справлялась с другими хитрыми задачками, да и для разведки у нее был замечательный потенциал.

– Мне кажется, вы обе забываете, что она – мастер своего дела, – вставил Саф. – Она ведь втерлась к вам в доверие уже давным-давно, разве нет? Ее родичи обворовывали замок с незапамятных времен, и это они помогли ей подобраться так близко. А потом я и вовсе выполнил за них всю грязную работу, додумавшись украсть именно корону и вручить им на блюдечке. Вы же это понимаете? Я сделал ей такой подарок, которого ей самой никогда бы и не пришло в голову украсть. Готов поспорить, она знает каждый уголок вашего замка, каждый тайный переход. И наверняка с самого начала умела ориентироваться в лабиринте Лека. Ключи, которые я стащил у нее из кармана, были, наверное, семейной реликвией – держу пари, они у них с тех пор, как Лек умер и все в замке бросились растаскивать его вещи. Она – мастер, как и остальные в этой семейке, но она коварней их всех, потому как ничего не боится. Не уверен, что у нее вообще есть совесть.

– Это любопытно, – заметила Биттерблу. – Ты считаешь, для совести нужен страх?

– Я считаю, без короны они вас шантажировать не смогут. И потому собираюсь сегодня ночью ее украсть.

– Конечно же с помощью моей лионидской стражи.

– Нет, – заявил Саф категорично. – Если есть лишние воины, пошлите их в лавку. Я смогу все сделать по-тихому – в одиночку.

– Сколько людей охраняет пещеру, Саф? – рыкнула Биттерблу.

– Ладно, хорошо, – сдался он. – Я возьму с собой Тедди, Брен и Тильду. Мы знаем, как обстряпывать такие дела, и доверяем друг другу. Не путайтесь под ногами.

– Тедди, Брен и Тильда, – пробормотала Биттерблу. – Сплошь семейные подряды. Мне даже завидно.

– Вы с дядей правите половиной мира, – фыркнул Саф, а потом нырнул за кресло, услышав, как со скрипом открылись наружные двери.

– Это Гиддон, – объявила Биттерблу, когда тот появился на пороге.

Как только Саф вылез из-за кресла, лицо Гиддона приобрело нарочито отрешенное выражение.

– Я подожду, пока он уйдет, ваше величество, – сказал он.

– Ладненько, – с ехидством сказал Саф. – Тогда я эффектно удаляюсь со сцены. Может, дадите мне что-нибудь украсть на случай, если Лиса увидит, как я вылезаю из окна, и мне понадобится прикрытие?

Хильда чеканным шагом подошла к столу, схватила серебряную вилку, промаршировала к Сафу и впихнула ее ему в руки.

– Знаю, обычно улов у тебя побогаче, – сказала она угрюмо.

– Ладненько, – повторил Саф, принимая вилку. – Спасибо, Хильда, что так верите в меня.

– Саф… Будь осторожен.

– Не волнуйтесь, ваше величество, – сказал он, поймав взгляд Биттерблу и удержав его на мгновение. – Утром я верну вам корону. Обещаю.

Удаляясь со сцены, он впустил в комнату порыв холодного ветра. Когда окно за ним закрылось, Биттерблу подошла к очагу, надеясь впитать частичку тепла.

– Как у вас дела, Гиддон?

– Прошлой ночью Тиэль проходил по Крылатому мосту, ваше величество, – без предисловий сказал тот. – Нам это показалось странным, и мы решили вас предупредить.

Тихонько вздохнув, Биттерблу сжала пальцами переносицу:

– Тиэль на Крылатом мосту. Лиса, Хава и Саф – на Зимнем. Мой отец был бы так доволен популярностью своих мостов. А вы-то что делали на Крылатом мосту, Гиддон?

– Мы с Банном немного усовершенствовали убежище Сафа, ваше величество. И когда уже собирались уходить, мимо прошел Тиэль.

– Он вас видел?

– Не думаю, что он хоть что-то видел, – сказал Гиддон. – Он словно был в другом мире. Шел с дальнего берега реки, без лампы, так что мы вообще его не замечали, пока он не оказался у самого нашего окна. Проплыл, будто призрак, – мы даже подскочили. Мы проследили за ним, ваше величество. Он сошел по ступеням на улицу и направился в восточный город, но, увы, после этого мы его упустили.

Биттерблу потерла глаза ладонями, пряча лицо в уютной темноте.

– Кто-нибудь из вас двоих в курсе, знает ли Тиэль о Даре Хавы?

– Кажется, не знает, ваше величество, – ответила Хильда.

– Уверена, это все пустое, – сказала Биттерблу. – Наверняка он гуляет, чтобы развеять тоску. Но, быть может, стоит попросить ее разок за ним проследить.

– Хорошо, ваше величество. Если она согласится, пожалуй, лучше проверить. Предполагают, что Раннемуд спрыгнул с моста, а Тиэль немного хандрит.

– Ох, Хильда, – снова вздохнула Биттерблу. – Мне кажется, если это не простые прогулки, я этого не вынесу.

Той ночью измождение и тревога не давали сну даже коснуться Биттерблу. Она лежала на спине, вперив взгляд в черноту. И потирая руку, которая по-прежнему вызывала у нее восторг, – ноющая от усталости, но свободная от кошмарной повязки и наконец снова экипированная ножами.

В конце концов она зажгла свечу, чтобы видеть, как мерцают на потолке спальни золотые и алые звезды. Ей подумалось, что она устроила своеобразное бдение по Сафу. По Тедди, Тильде и Брен, в этот самый миг воровавшим корону. По Тиэлю, который бродил один среди ночи и так легко рассыпался на осколки. По друзьям, что были далеко, – Катсе, Раффину и По, которые, быть может, мерзли сейчас в подземных туннелях.

Когда по краям измождения начала наплывать дремота и стало ясно, что сон рядом, Биттерблу разрешила мыслям задержаться на том, чего уже давно себе не позволяла, – на образе себя-малышки в объятиях матери. В последнее время из-за дневников Лека касаться этого воспоминания было слишком печально. Но сегодня она себе разрешила – в честь Сафа. Ибо именно он той ночью, когда она спала на жестком полу печатной лавки, пожелал, чтобы она увидела во сне что-нибудь хорошее, например детишек. Саф прогнал ее кошмары.

Глава тридцать седьмая

Она проснулась и оделась в странном серо-зеленом дневном свете. Вокруг замка носился визжащий ветер.

В гостиной сидела Хава, придвинувшись к очагу так близко, как только могла – разве что не залезла в него. Она куталась в одеяла и пила что-то из дымящейся чашки.

– Боюсь, рассказ Хавы вас огорчит, ваше величество, – сказала Хильда. – Пожалуй, вам лучше сесть.

– Речь о Тиэле?

– Да. О Сапфире мы пока никаких новостей не слышали, – добавила Хильда, отвечая на настоящий вопрос Биттерблу.

– А когда…

– Лорд Гиддон ушел на всю ночь по другим делам, но пообещал без отчета не возвращаться.

– Ладно, – сказала Биттерблу, подошла к очагу и опустилась рядом с Хавой, поерзав, чтобы не сесть на собственный меч.

Она пыталась крепиться, почему-то точно зная, что сейчас ей разобьют сердце, но это было нелегко. Тревога одолевала.

– Рассказывай, Хава.

Хава упорно глядела в чашку.

– За Крылатым мостом, недалеко на западе, ваше величество, в земле есть черная пещера, укрытая под рекой. Там стоит какой-то… густой приторный дух, ваше величество, – сказала она, – а в дальнем углу есть… вроде как второе помещение… и там лежат кучи и кучи костей.

– Кости, – проговорила Биттерблу. – Снова кости.

«Его больница спрятана под рекою».

– Вчера ночью, в очень поздний час, Тиэль вышел из замка через ход, который начинается в восточном коридоре, – продолжала Хава. – Он миновал мост, углубился в пещеру и наполнил костями ящик. Потом понес ящик обратно, встал посреди моста и выбросил кости за перила. Затем вернулся и повторил то же самое еще дважды…

– Тиэль бросал кости в реку? – отрешенно повторила Биттерблу.

– Да. Постепенно к нему присоединились Дарби, Руд, два ваших писаря, судья Куалл и мой дядя.

– Твой дядя! – воскликнула Биттерблу, с изумлением глядя на Хаву. – Холт!

– Да, ваше величество. – В странных глазах Хавы горела боль. – Все они стали наполнять ящики костями и выбрасывать их в реку.

– Там была больница Лека, – сказала Биттерблу. – Они пытаются замести следы.

– Больница Лека? – спросила Хильда, появившись у локтя Биттерблу и всучив ей горячую чашку.

– Да. «Сырость и сводчатый потолок создают великолепную акустику».

– Ах да. – Хильда на мгновение прижала подбородок к груди. – В недавнем переводе был пассаж про запах в больнице. Он складывал тела там, вместо того чтобы сжигать или избавляться от них другим нормальным способом. Ему нравился запах и черви. Остальным, конечно, от этого становилось дурно.

– Тиэль был там, когда все это происходило, – прошептала Биттерблу. – Он все видел и теперь пытается прогнать воспоминания. И остальные тоже. О, какой же я была дурой.

– Это не все, ваше величество, – сказала Хава. – Я пошла за Тиэлем, Дарби и Рудом обратно в восточный город. В заброшенном доме они встретились с какими-то людьми, ваше величество. Последовал обмен. Ваши советники дали незнакомцам деньги, а те им – бумаги и небольшой мешочек. Они едва обменялись парой слов, ваше величество, но из мешочка кое-что выпало. Когда они ушли, я принялась искать.

Наружные двери со скрипом открылись, и Биттерблу вскочила. Она обожглась расплескавшимся кипятком, но ей было все равно. На пороге, заполнив собою весь проем, появился Гиддон и тут же нашел ее взглядом.

– Сапфир жив, его не поймали, – хмуро сообщил он.

Биттерблу снова осела на пол у очага.

– Но это еще не все, – сказала она, лихорадочно пытаясь разобраться. – Вы рассказали мне только хорошие вести, да? Его не поймали, но он прячется. Он жив, но ранен, и корона не у него. Он ранен, Гиддон?

– Не больше, чем обычно, ваше величество. На рассвете я видел, как он появился в торговых доках. Он шел с Зимнего моста – на вид сама безмятежность – и отправился на запад, в сторону замка. Прошел мимо меня – увидел – незаметно кивнул. Я начал закругляться с делами, чтобы приглядеть за ним. В доках было людно – на реке трудиться начинают спозаранку. Он прошел мимо кучки людей, загружавших товар на бриг; трое из них вдруг оторвались от работы и двинулись за ним. В общем, он ускорил шаг, и не успел я опомниться, как они уже бежали, и я тоже побежал; началась погоня, но я не сумел добраться до него раньше. Началась драка – ему доставалось больше всех, – но вдруг он вытащил из-за пазухи корону и поднял на вытянутых руках; было ясно как день, что это. Я почти добежал, – закончил Гиддон, – и тут он ее бросил.

– Бросил? – с надеждой повторила Биттерблу. – Вам?

– В реку, – сказал Гиддон, рухнул в кресло и потер лицо руками.

– В реку! – Потребовалось несколько мгновений, чтобы до нее дошел смысл этих слов. – Почему все так и норовят выкинуть свои проблемы в реку?

– Его побеждали, – ответил Гиддон. – Он вот-вот лишился бы короны. Чтобы не позволить Пугач и Лисе вами манипулировать, он бросил ее в реку, а потом сбежал.

– Уличив себя! – воскликнула Биттерблу. – Бросить корону в реку – это серьезное преступление?

– Куда серьезнее то, что у него вообще нашлось, что бросить в реку, – сказал Гиддон. – Один воин монсийской стражи – не говоря уже о толпе свидетелей – видел, как это случилось. Когда он прижал головорезов Пугач, они выдумали, будто преследовали и избили Сафа, потому как он выкрал то, что сам дал им несколько месяцев назад.

– Это не выдумка, это правда, – несчастным тоном заметила Биттерблу.

– Да, – согласился Гиддон. – Пожалуй, что так.

– Но… вы хотите сказать, они признались, что корона была у них и они пытались снова ею завладеть?

– Да. Они сами, для себя. Чтобы защитить Пугач и Лису, как вы понимаете, ваше величество, и не выдать лишнего. Теперь головорезы Пугач в темницах, но монсийская стража не успокоится, пока не поймает и Сафа тоже.

– Ее прихвостней повесят?

– Возможно, – сказал Гиддон. – Зависит от того, что ей удастся сделать. Если все же повесят, Пугач проследит, чтобы их семьи купались в деньгах и роскоши. Скорее всего, таков уговор.

– Я не допущу, чтобы Сафа повесили, – сказала Биттерблу. – Не допущу! Куда он побежал? Он в башне на мосту?

– Не знаю. Я задержался, чтобы посмотреть, чем все кончится. Проверим, когда стемнеет.

– Ждать целый день? Мы не узнаем до самой ночи?

– Потом я зашел в лавку, ваше величество. Его там, конечно, не было, зато были все остальные – и они понятия не имели, что он собирался выкрасть корону.

– Я его убью.

– У них хватало собственных проблем, – сказал Гиддон. – Ранним вечером, еще до ухода Сафа, в лавке случился пожар. Брен и двое ваших лионидских стражников наглотались дыма, ибо оказались там замурованы, пока тушили пламя.

– Что? – воскликнула Биттерблу. – Они целы?

– Все считают, что они скоро оправятся, ваше величество. Это Саф вытащил сестру из здания.

– Нужно послать туда Мадлен. Хильда, ты за этим проследишь? А что с лавкой, Гиддон?

– Лавка стоит. Но Тильда просила передать вам, что переписанные книги сгорели почти целиком, и литер вам они пока представить не могут. Брен весь день вчера трудилась над образцами, которые собиралась принести вам на утверждение, но их не найти на пепелище.

– А! – Хава со стуком поставила чашку на камни очага. – Ваше величество, – сказала она, сунув руку в карман, и что-то протянула Биттерблу. – Вот что выпало у них из мешочка.

Биттерблу взяла вещицу и внимательно пригляделась. В ее ладони лежала крохотная деревянная литера первой буквы деллийского алфавита.

Сомкнув пальцы, Биттерблу встала и отрешенно направилась к дверям.

Сквозь стеклянную крышу кабинета в башне странно светилось небо. По окнам бил снег.

Она вошла, и Тиэль обернулся, чтобы ее поприветствовать.

«Раннемуд замешан в чем-то ужасном… – сказал он ей однажды. – Я подумал, что если попытаюсь понять, почему он мог сотворить такое, то сумею привести его в чувство… Мне не приходит в голову иного объяснения, чем безумие…»

– Доброе утро, ваше величество.

У Биттерблу не было сил притворяться, не осталось никаких чувств, тело никак не могло усвоить то, что разум против воли уже начал осознавать.

– Раннемуд, Тиэль? – спросила она тихо. – Только Раннемуд?

– Что, ваше величество? – изумился Тиэль, застыв на месте и глядя на нее серо-стальными глазами. – О чем вы меня спрашиваете?

Как же Биттерблу устала от борьбы, от людей, которые смотрели ей прямо в глаза и лгали.

– Письмо, которое я написала дяде Рору про возмещение ущерба, Тиэль… Я поручила это письмо тебе. Ты отослал его или бросил в огонь?

– Конечно же отослал, ваше величество!

– Он его не получил.

– Иногда письма теряются в море, ваше величество.

– Да, – сказала Биттерблу. – И дома загораются сами по себе, а преступники убивают друг друга на улицах без причины.

Замешательство Тиэля переросло в какую-то загнанную тревогу. Он продолжал неотрывно глядеть на нее, и она читала в его лице эту тревогу – а еще ужас.

– Ваше величество, – осторожно спросил он, – что произошло?

– А чего ты ждал, Тиэль?

В это мгновение дверь толкнул Дарби и подал Тиэлю записку. Тот бросил на нее рассеянный взгляд, замер, перечитал, уже внимательней.

– Ваше величество, – сказал он. Голос его звучал все более и более озадаченно. – Сегодня утром, на заре, в торговых доках видели, как тот молодой лионидец – Сапфир Бёрч – бежал с вашей короной в руках, а потом бросил ее в реку.

– Чепуха, – произнесла Биттерблу ровным тоном. – В эту самую минуту корона находится в моих покоях.

Брови Тиэля недоверчиво сдвинулись к переносице.

– Вы уверены, ваше величество?

– Конечно уверена. Я только что оттуда. Реку обыскивали?

– Да, ваше величество…

– Но короны не нашли?

– Нет, ваше величество.

– И не найдут, – сказала Биттерблу, – потому что она у меня в гостиной. Должно быть, он бросил в реку что-то другое. Ты прекрасно знаешь, что он мой друг и друг принца По. Он ни за что не стал бы бросать мою корону в реку.

Никогда еще Тиэль не выглядел настолько ошарашенным. Дарби рядом с ним оценивающе сузил желто-зеленые глаза.

– Если он украл корону, ваше величество, – сказал он, – наказанием за такое преступление была бы виселица.

– А вас бы это устроило, Дарби? – спросила Биттерблу. – Это решило бы ваши проблемы?

– Прошу прощения, ваше величество? – оскорбленно запыхтел Дарби.

– Нет, уверен, ее величество права, – вставил Тиэль, неловко нащупывая почву под ногами. – Ее друг никогда бы так не поступил. Без сомнения, кто-то ошибся.

– Кто-то жестоко ошибся, – сказала Биттерблу. – Пожалуй, мне лучше вернуться к себе в покои.

В нижних кабинетах она помедлила, вглядываясь то в одно лицо, то в другое. Руд. Ее писари, ее стражники. Холт. Она вспомнила, как Тедди лежал в переулке с ножом в животе, – Тедди, который всего лишь хотел, чтобы люди умели читать. Вспомнила, как Саф спасался от головорезов, как его несправедливо обвинили в убийстве. Представила, как на него, мокрого и дрожащего после ныряния за костями, надвигается человек с ножом. Как бьется Брен, пытаясь спасти печатную лавку от пламени.

Ее прогрессивное правительство.

«Но ведь Тиэль спас мне жизнь. Холт спас мне жизнь. Это невозможно. Я что-то не так поняла. Хава лжет о том, что видела».

Сидящий за столом Руд поднял голову и встретился с ней взглядом. И вдруг Биттерблу вспомнила про литеру, которую все еще стискивала в кулаке. Она взяла ее двумя пальцами и показала Руду.

Тот озадаченно прищурился. А потом, поняв, обмяк на стуле. Из глаз его полились слезы.

Биттерблу развернулась и кинулась бежать.

Ей нужна была Хильда, нужны были Гиддон и Банн, но, когда она добралась до гостиной, их там не было. На столе лежали новые переводы и отчет, выведенный аккуратным почерком Помера. Сейчас это была последняя вещь на земле, которую ей хотелось видеть.

Биттерблу выбежала в переднюю, пронеслась по коридору и ворвалась в покои Хильды, но там ее тоже не оказалось. Возвращаясь, она на мгновение остановилась, влетела в собственную спальню и подбежала к сундуку матери. Рухнув подле него на колени и стискивая края крышки, заставила сердце задержаться на слове, которым назывался поступок Тиэля.

Предательство.

«Мама, – подумала она. – Я не понимаю. Как мог Тиэль оказаться таким лжецом, ведь ты любила его и доверяла ему? Ведь он помог нам сбежать? Ведь он был так добр и ласков со мною и обещал никогда больше не лгать? Я не понимаю, что происходит. Как это возможно?»

Наружные двери со скрипом открылись.

– Хильда? – прошептала Биттерблу. – Хильда? – повторила она, придав голосу силы.

Ответа не было. Когда она поднялась и двинулась к двери спальни, до ее слуха из гостиной донесся странный звук. Глухой стук металла о ковер. Биттерблу поспешила в переднюю и остановилась как вкопанная: из гостиной выбежал Тиэль. Увидев ее, он тоже остановился. В руках Тиэль стискивал кипу бумаг, одичавший взгляд был полон боли и стыда. Он вперил взгляд в ее лицо.

Биттерблу замерла:

– Как давно ты мне лжешь?

Тиэль ответил едва слышно:

– С тех пор, как вы стали королевой.

У нее вырвался вскрик.

– Ты ничем не лучше моего отца! Я тебя ненавижу. Ты растоптал мое сердце.

– Биттерблу, – сказал он. – Простите меня за то, что я сделал и что еще собирался сделать.

А потом распахнул двери и исчез.

Глава тридцать восьмая

Она бросилась в гостиную. Фальшивая корона валялась на ковре, а переводы Помера пропали.

Биттерблу метнулась в переднюю и распахнула наружные двери. В конце коридора вдруг развернулась, пробежала мимо изумленных лионидских стражников и принялась молотить в дверь Гиддона. Снова и снова. Тот появился на пороге – растрепанный, босой и явно лишь наполовину проснувшийся.

– Прошу вас, пойдите в библиотеку и убедитесь, что Помер цел и невредим!

– Хорошо, – пробормотал он сонным, недоуменным голосом.

– Если увидите Тиэля, – продолжала она, – задержите его и не отпускайте. Он узнал про дневники, случилась тысяча вещей, и, мне кажется, он собирается сделать что-то страшное, Гиддон, только я не знаю, что именно.

С этими словами она бросилась бежать.

– Где Тиэль? – воскликнула Биттерблу, добравшись до нижних кабинетов.

Все до единого в комнате уставились на нее:

– Мы думали, он с вами, ваше величество. Он сказал, что зайдет к вам что-то обсудить.

– Он приходил, но ушел. Я не знаю, куда он направился и что собирается делать. Если придет сюда, прошу вас, не отпускайте его. Хорошо? – Она повернулась к Холту, который сидел на стуле у двери и смотрел на нее отсутствующим взглядом.

Биттерблу схватила его за руку.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Холт, не дай ему уйти.

– Не дам, ваше величество, – ответил Холт.

Биттерблу убежала из канцелярии. Спокойнее ей не стало.

Следом она отправилась в комнату Тиэля, но у себя его тоже не было.

Когда она добралась до главного двора, холод ударил ее, словно клинок. В библиотеку и обратно сновали пожарные.

Биттерблу бросилась за ними, пробежала сквозь дым и увидела на полу Гиддона, склонившегося над телом Помера.

– Помер! – крикнула она, подбегая к ним и бросаясь на колени. Меч звякнул об пол. – Помер!

– Он жив, – сказал Гиддон.

Дрожа от облегчения, Биттерблу обняла бесчувственного библиотекаря, поцеловала в щеку:

– Как он?

– У него шишка на голове и ладони расцарапаны, но это, кажется, все. Вам не дурно? Огонь погасили, но дым пока еще густой.

– Где Тиэль?

– Когда я появился, его здесь уже не было, ваше величество, – сказал Гиддон. – Стол горел, а Помер лежал за ним на полу, и я оттащил его подальше. Потом побежал во двор, позвал пожарных и отобрал у какого-то бедняги плащ, чтобы прибить пламя. Ваше величество, – добавил он, – мне очень жаль, но большая часть дневников уничтожена.

– Это не важно, – сказала Биттебрлу. – Вы спасли Помера.

И тут она наконец посмотрела на Гиддона и вскрикнула, ибо его скулу рассекали рваные порезы.

– Пустяки, ваше величество, это все кот, – сказал он. – Забился под горящий стол. Глупое создание…

Тут Биттерблу кинулась обнимать Гиддона:

– Вы спасли Касатика!

– Как будто да, – пробормотал Гиддон, весь в саже и крови, держа в охапке рыдающую королеву. – Все целы. Ш-ш-ш, будет вам.

– Можете остаться с Помером и присмотреть за ним?

– Куда вы уходите?

– Я должна найти Тиэля.

– Ваше величество, Тиэль опасен. Пошлите монсийских воинов.

– Я не доверяю монсийским воинам. Я никому не доверяю, кроме нас. Он меня не тронет, Гиддон.

– Вы этого не знаете.

– Знаю.

– Возьмите лионидскую стражу, – сказал Гиддон, серьезно глядя в глаза. – Обещаете мне, что возьмете лионидскую стражу?

– Нет, – ответила она. – Но я обещаю, что Тиэль меня не тронет.

Она взяла лицо Гиддона в ладони, потянула к себе и поцеловала его в лоб, как до того Помера. А потом побежала.

Откуда она это знала, Биттерблу не смогла бы сказать. Но она знала. Что-то в ее сердце, скрытое под болью предательства, – что-то более глубокое и важное – подсказало ей. Страх подсказал, куда пошел Тиэль.

Ей все же хватило дальновидности, пролетев под опускной решеткой, на подъемном мосту остановиться перед изумленным лионидским стражником, который не возвышался над нею башней, как другие, и потребовать у него плащ.

– Ваше величество, – увещевал он, стряхивая его с плеч и помогая ей одеться, – не надо бы вам выходить. Снегопад разыгрался, будет метель.

– Тогда отдай мне и шапку с рукавицами, – сказала она, – а сам иди греться. Тиэль здесь проходил?

– Нет, ваше величество, – ответил воин.

Значит, пошел по туннелю. Натянув шапку и рукавицы, Биттерблу побежала на восток.

Пешеходная лестница, поднимавшаяся на Крылатый мост, шла вдоль его массивной каменной опоры. Лестница была без перил, открытая ветру, который никак не мог определиться с направлением, и окутанная плотной тенью сгустившихся туч.

В свежем снегу на ступенях отпечатались крупные следы.

Биттерблу покопалась под слишком просторным плащом и вынула из ножен меч, чувствуя себя сильнее с ним в ладони. Подняла ногу и поставила ее в первый след Тиэля. Потом в следующий, и так снова и снова.

С вершины лестницы ей открылась вся ширь моста, сиявшая голубым и белым. Истошно вопил ветер.

– Я не боюсь высоты! – крикнула она ветру в ответ.

Прокричав эту ложь, Биттерблу словно высвободила в душе скрытый запас смелости и потому сделала это снова. Ветер вопил, пытаясь заглушить ее слова.

Сквозь пелену падающего снега на мосту виднелся человек – далеко впереди. Мост представлял собой узкий скользкий мраморный холм, который ей предстояло одолеть, чтобы добраться до Тиэля.

Тиэль стоял у края моста. Вдруг он схватился обеими руками за парапет, и вот Биттерблу уже бежала с мечом в руке, крича, хотя ее невозможно было расслышать. Сугробы под ее ногами сменились упругим деревянным настилом; глухо стучали шаги, снег прилипал к подошвам, а Тиэль закинул ногу на парапет. Она рванулась изо всех сил, добежала до него, схватила за руку и дернула назад. Потеряв равновесие, он с изумленным вскриком соскользнул обратно на мост.

Протиснувшись между Тиэлем и перилами, Биттерблу уткнула кончик меча ему под горло, не заботясь о том, как бессмысленно угрожать мечом человеку, который только что пытался себя убить.

– Нет, – сказала она. – Тиэль, нет!

– Почему вы здесь?! – воскликнул он. По лицу его струились слезы. Он был без плаща и трясся от холода. Мокрый снег примял ему волосы, и от этого черты лица проступали резко, словно у живого скелета. – Почему я никак не могу вас уберечь? Вы не должны были это видеть!

– Хватит, Тиэль. Что ты делаешь? Тиэль! Я не всерьез это говорила! Я тебя прощаю!

Он стал отступать по мосту, преследуемый острием ее клинка, пока не уткнулся спиной в перила на другой стороне.

– Вы не можете меня простить, – сказал он. – Тому, что я сотворил, нет прощения. Вы ведь прочли его слова? Вы знаете, что он заставлял нас делать, разве нет?

– Он заставлял вас лечить людей, чтобы мучить их дальше. Заставлял смотреть, как он их режет и насилует. Вы в этом не виноваты, Тиэль!

– Нет! – Глаза у него округлились. – Нет, это он смотрел. А резали и насиловали мы. Детей! – воскликнул он. – Маленьких девочек! Я все время вижу их лица!

Биттерблу окатило такой волной слабости, что все тело словно парализовало.

– Как? – выдавила она, разом осознав истину до конца. – Тиэль! Лек заставлял вас их мучить?

– Я был его любимцем, – в исступлении продолжал Тиэль. – Первым среди всех. Я получал удовольствие, когда он мне приказывал. И до сих пор его чувствую, когда вижу их лица!

– Тиэль, он тебя вынуждал. Ты был его орудием!

– Я был трусом, – прокричал он отчаянно, пересиливая ветер. – Трусом!

– Но это не твоя вина! Тиэль. Он украл у тебя волю!

– Это я убил Раннемуда… вы ведь уже поняли, да? Столкнул с этого моста, чтобы он больше вас не тронул. Я стольких убил. Я пытался положить конец воспоминаниям, мне нужно было, чтобы они исчезли, но их становится все больше и больше, и все сложнее их контролировать. Я вовсе не хотел, чтобы они так разрослись. Не думал, что придется столько лгать. Все это должно было закончиться. Но оно не кончается!

– Тиэль, нет ничего такого, что нельзя было бы простить!

– Есть, – покачал головой он, стряхивая слезы со щек. – Я пытался, ваше величество. Я пытался, но не заживает.

– Тиэль! – Биттерблу уже рыдала. – Прошу тебя. Позволь мне помочь. Пожалуйста, пожалуйста, отойди от перил.

– Вы сильная, – сказал он. – Вы все исправите; вы истинная королева, как ваша матушка. Я стоял здесь, пока она горела. Когда он поджег ее тело на Чудовищном мосту, я стоял вот здесь и смотрел. Я почтил ее уход. И правильно, что моего не почтит никто, – добавил он, оборачиваясь к перилам.

– Нет. Тиэль, нет! – воскликнула она, вцепляясь в него, отбрасывая бесполезный меч, желая, чтобы какая-то ее частичка, чтобы сам дух, сама душа ее потянулась наружу и обвила его, остановила, удержала на мосту. Спасла своей любовью.

«Перестань вырываться, Тиэль. Хватит со мной бороться. Нет, останься, останься со мной! Ты не умрешь».

Он разжал пальцы Биттерблу и толкнул ее так сильно, что она упала на землю.

– Береги себя, Биттерблу. И будь свободна, – сказал он.

А потом схватился за парапет, подтянулся и полетел через край.

Глава тридцать девятая

Она лежала на мосту, высоко над стремительным потоком.

Быть может, он обманул ее. Быть может, ушел, пока у нее были закрыты глаза, передумал и вернулся домой.

Нет. Это не обман. Биттерблу не закрывала глаз. Она все видела.

Было необходимо как можно скорее убраться с этого моста. Это она знала точно. Но идти не могла, ибо мост был слишком высоко в воздухе, чтобы по нему ходить. А что, если остаться здесь? Цепляясь за воспоминания о холодной горе, о том, как Катса делилась с ней своим жаром, о руках Катсы, которые надежно удерживали ее на земле?

Ползти, можно ползти. Если не можешь идти, нет ничего стыдного в том, чтобы ползти. Это ей кто-то сказал однажды. Кто-то…

– Эй.

Голос, донесшийся сверху, показался знакомым.

– Эй, ты что там делаешь? Ты ранена?

Владелец голоса трогал ее руками, отряхивая налетевший снег.

– Эй, встать можешь?

Она покачала головой.

– А говорить? Искра, это от высоты?

Да. Нет. Она покачала головой.

– Ты меня пугаешь, – сказал он. – Давно ты тут? Давай я тебя подниму.

– Нет, – кое-как выдавила Биттерблу, потому что тогда она оказалась бы слишком высоко.

– Может, скажешь мне, сколько будет четыреста семьдесят шесть помножить на четыреста семьдесят семь, а?

И пока она пыталась сосчитать, отчаянно цепляясь за него, Саф подхватил ее на руки, не забыв меч, и понес в разводную башню.

Внутри было тепло. Горели жаровни. Он опустил ее на стул, но она все держала его за руку.

– Искра, – сказал он, стоя перед ней на коленях, снимая с нее рукавицы и шапку, ощупывая руки и лицо, – ты ведь не от холода дрожишь, и у меня ощущение, будто тут нечто большее, чем твоя боязнь высоты. В прошлый раз, хоть тебе было страшно, твой язык не забывал меня костерить.

Биттерблу сжимала его руку так сильно, что ей казалось, пальцы вот-вот сломаются. А потом он притянул ее к себе другой рукой и обнял, и тогда она с той же силой стиснула его за пояс, обнимая в ответ. Ее колотило.

– Скажи мне, что случилось, – попросил он.

Она попыталась. Честно попыталась. Но не смогла.

– Шепни на ухо, – сказал он.

Потянувшись, Биттерблу кончиком носа коснулась его теплого уха, а на губе ощутила успокаивающую твердость золотой сережки-гвоздика. Два слова. Нужно всего два слова, и он поймет.

– Тиэль, – шепнула она. – Спрыгнул.

В ответ он застыл, затем – выдохнул, а следом – еще крепче обнял. Потом последовала возня: они поднялись, повернулись, и вот уже он сидел в кресле, а она – у него на коленях, и он держал ее в кольце своих рук, пока она не перестала дрожать всем телом.

Биттерблу проснулась оттого, что Саф укладывал ее на одеяла на полу.

– Останься со мною, – сказала она. – Не уходи.

Он лег подле нее и обнял. Она уснула.

На этот раз она проснулась от приглушенных голосов. Ласковых касаний. Над ней склонялись люди в запорошенных снегом плащах.

– С ней все будет хорошо, – пообещал Раффин.

Саф сказал что-то про снег.

– Может, вам стоит остаться здесь, – заметил он.

Раздался голос По: что-то про лошадей, про то, что опасно привлекать внимание. Голос По! Это По обнимал ее, осыпал лицо поцелуями.

– Береги ее, – сказал он. – Я приду за ней к основанию моста, когда утихнет буря.

А потом она снова осталась наедине с Сафом.

– По? – окликнула она, растерянно обернувшись.

– Он тут был, – ответил Саф.

– Саф. – Биттерблу разглядела его лицо в полумраке. – Ты меня прощаешь?

– Ш-ш-ш. – Саф погладил ее по волосам, по рассыпавшимся косам. – Да, ваше величество. Уже давно простил.

– О чем ты плачешь?

– О тысяче вещей.

Она вытерла слезы с его лица и уснула.

Ее разбудил кошмар. Чувство падения. Ашен, она сама, кости, все и всё вокруг – падали. Она проснулась, крича и барахтаясь в одеялах, и с изумлением, а потом со скорбью поняла, что с нею Саф, что это он держит ее и утешает. Ибо на этот раз она в самом деле проснулась, и вместе с узнаванием Сафа на нее нахлынула вся остальная правда реального мира. Биттерблу притянула его к себе, чтобы оттолкнуть их, прижалась к нему. Ощутила все его тело, лежащее вплотную к ней, его руки. Услышала слова, которые он шептал ей, позволила им заполнить свой слух, омыть кожу. Поцеловала его. Когда Саф ответил на поцелуй, поцеловала снова.

– Ты уверена, что хочешь? – прошептал он, когда стало ясно, к чему все идет. – Уверена, что уверена?

– Да, – шепнула она. – А ты?

Это привело ее в чувство. Ибо Саф напомнил ей о доверии, о ее способности утешать и о готовности быть любимой. Так что потом, когда на Биттерблу снова обрушилась боль, свежая и безжалостная, у нее были силы выдержать ее и был друг, который обнимал ее, пока она рыдала.

Она плакала о той частичке своей души, которая держалась за Тиэля и упала в воду вместе с ним, о части себя, которую он оторвал, когда прыгнул. Плакала о том, что не сумела спасти его. И горше всего – о том, какая у него была жизнь.

– Хватит кошмаров, – прошептал Саф. – Пусть тебе приснится что-нибудь, что тебя утешит.

– Мне хочется думать, что хоть иногда он был счастлив.

– Искра, я уверен, что был.

Перед глазами возникла комната Тиэля, голая и неуютная.

– Я ни разу не видела его счастливым. И не знаю ничего, что бы его радовало.

– Кого он любил?

От этого вопроса у нее перехватило дыхание.

– Мою мать, – прошептала она, – и меня.

– Пусть тебе снится эта любовь.

Ей приснилась собственная свадьба. Человека, чьей супругой она стала, Биттерблу не видела – он вообще во сне не появлялся, – и ей было все равно. Важнее всего была музыка, которую играли все до единого инструменты в замке; от нее всем было радостно, а Биттерблу танцевала с матерью и Тиэлем.

Когда ее разбудило урчание в животе, было раннее утро. В глаза лился свет, но поначалу сон еще обволакивал ее странным уютным коконом. А потом нахлынули воспоминания. Все тело болело от борьбы с Тиэлем, оттого, что он оттолкнул ее, от рыданий, утраты, от Сафа. Снег перестал падать, и в трех крохотных круглых окошках сияло голубое небо. Саф спал рядом с ней.

Спящий, он выглядел так невинно, и это казалось несправедливым. Свежий синяк вокруг глаза и фиолетовые следы, проступившие под лионидскими узорами на руках, тоже были несправедливы. Во вчерашнем тусклом свете она синяков не заметила, и он уж точно ничем их не выдал.

Каким преданным и ласковым был с ней Саф, хотя она даже не просила об этом. Любовь была для него столь же естественна, как и гнев, теплота – столь же естественна, как безрассудство, а еще она обнаружила в нем нежность, которой вовсе не ожидала. Можно ли любить человека, которого не понимаешь?

Его веки, задрожав, открылись, глаза блеснули мягким пурпуром. Увидев ее, он улыбнулся.

«Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее, – сказал он ей той ночью в лавке, – например, детишки».

Так и случилось.

«Пусть тебе снится эта любовь».

– Саф? – позвала она.

– Что?

– Кажется, я знаю, в чем твой Дар.

Вот в чем штука со снами. Сны по своей природе столь чудны и оставляют за собою такую дымку нереальности, что разве заметишь, если они поведут себя странно?

Насылать сны – прекрасный Дар для человека с упрямым нравом и доброй душой. Так она ему и сказала, пока надевала ножи, а он пытался убедить ее остаться еще чуть-чуть.

– Нам надо поэкспериментировать, – говорил Саф. – Надо проверить, правда ли это. Смогу я наслать на тебя сон, только подумав об этом, без единого слова? Смогу внушить тебе что-нибудь очень подробное, чтоб, например, тебе приснился Тедди в розовых чулках и с уткой под мышкой? У меня тут еда есть, если что. Ты наверняка жутко голодная. Останься и поешь что-нибудь.

– Я не стану тратить еду, которая тебе еще понадобится, – сказала Биттерблу, надевая платье, – и обо мне будут тревожиться, Саф.

– Как думаешь, я смог бы наслать на тебя плохой сон?

– У меня нет в этом ни малейших сомнений. Теперь, когда на улице светло, ты ведь останешься в комнате, правда?

– Моя сестра нездорова.

– Я знаю. Мне сказали, с ней все будет хорошо. Я послала туда Мадлен. И пришлю к тебе вестника, как только мы что-нибудь узнаем, обещаю. Ты же понимаешь, что тебе нужно остаться здесь, да? И не станешь рисковать?

– Похоже, мне придется тут сидеть, пока крыша от скуки не поедет, – вздохнул Саф, а потом откинул одеяла и потянулся за одеждой.

– Погоди, – сказала Биттерблу.

– Что? – спросил он, сверкнув глазами. – Что еще…

Она никогда не видела обнаженного мужчины, и ей стало любопытно. Биттерблу решила, что вселенная достаточно ей задолжала и не обеднеет, если потратить несколько минут – всего несколько минут – на утоление этого любопытства. Она подошла к нему и опустилась на колени. Это его разом заткнуло.

– Я подарю тебе сон, – прошептал он. – Чудесный сон. И не расскажу какой.

– Экспериментируем? – спросила Биттерблу, улыбаясь уголком губ.

– Экспериментируем, Искра.

Она догадывалась, что идти по мосту будет ужасно, и быстро подтолкнула себя к середине, как можно дальше от краев. Ночью ветер утих, и нападало много снега, чему она только радовалась. Пробиваясь через сугробы, Биттерблу отвлеклась от того, где находится.

Помогало и то, что она знала: Саф наблюдает за ней с башни и, если она остановится, запаникует или упадет, тут же, среди бела дня, примчится помогать. Нужно было скрывать от него панику и продвигаться вперед.

Да, раз уж она все равно паниковала, оставалось только двигаться вперед.

Спустя целую жизнь Биттерблу поравнялась со ступенями, и вот тут ей уже стало все равно, видит ее Саф или нет. Опустившись на четвереньки, она приблизилась к лестнице и оценила положение. Ступени покрывал косой, неровный слой снега. Внизу стоял человек; его лицо и волосы были скрыты капюшоном. Он откинул капюшон. По.

Биттерблу уселась на верхней ступеньке и заплакала.

Он забрался к ней, сел рядом с внешнего края и обнял. Каким облегчением было ничего не говорить и не объяснять. Она вспомнила, и он все понял.

– Солнышко, ты не виновата.

«Не надо, По. Просто… не надо».

– Хорошо. Мне так жаль.

Вместо слов утешения он молча снял с нее шапку, собрал распущенные волосы и снова надел так, чтобы их не было видно. Поднял ей воротник и натянул шапку еще ниже. Держался с внешнего края, пока они спускались, и крепко обнимал ее одной рукою, а потом повел по пустым переулкам к узкой двери в стене.

За дверью был очень длинный, очень темный и сырой туннель.

Наконец они прошли его до конца и остановились перед новой дверью, из-под которой сочился свет.

– Погоди-ка немного, – сказал По. – Пока что там слишком людно.

– Мы сейчас окажемся в восточном коридоре? – спросила Биттерблу.

– Да, и проберемся к тайному ходу, который ведет в покои твоего отца.

– А почему тайком?

– Чтобы все думали, что ты вернулась в замок вчера, рассказала нам о Тиэле и с тех пор не выходила из своих покоев.

– Чтобы никто не вспомнил о существовании разводной башни?

– Да.

– И не задумался, откуда вы узнали про Тиэля?

– Да.

– Ты уже всем рассказал?

– Да.

«О, спасибо. Спасибо, что снял с меня эту обязанность».

– Ладно, – сказал По. – Давай-ка поторопимся.

В коридоре – ослепительно светло. Они перешли его, за гобеленом с зеленой тигрицей открыли следующую дверь и снова оказались во мраке. Петляя по коридору, поднимались без лампы, и По предупреждал ее, когда на пути встречались ступени.

Наконец они выбарахтались из-под еще одного тяжелого гобелена в комнату Лека. Едва передвигая ноги, она поднялась по лестнице. Наверху По постучал. В замке отчетливо скрежетнул ключ. Когда дверь отворилась, Биттерблу упала в объятия Хильды.

Глава сороковая

Пакетики с водяным пасленом лежали в шкафу в ванной комнате. Она и представить себе не могла, что, впервые принимая эти травы, будет чувствовать себя такой… потерянной.

Выйдя обратно в коридор, Биттерблу поплелась к дверям.

– Вам не помешают ванна и завтрак, ваше величество, прежде чем вы предстанете перед слугами, – мягко сказала Хильда. – Нарядитесь в свежее платье и начните с чистого листа.

– Не бывает в жизни «чистого листа», – проговорила она отрешенно.

– Вам не нужно повидать Мадлен, ваше величество?

Биттерблу хотелось повидать Мадлен, но – нужно? Нет.

– Не думаю.

– Давайте я ее позову на всякий случай, хорошо, ваше величество?

И вот Хильда с Мадлен уложили ее в ванну, чтобы отскрести пот и грязь, помогли вымыть волосы, забрали грязное платье и принесли свежую, чистую одежду. Мадлен тихонько болтала, и ее привычный странный говор удерживал Биттерблу в реальности. Интересно, остались ли у нее на теле следы ночи, проведенной с Сафом, видят ли их Хильда и Мадлен? Следы борьбы с Тиэлем? Не важно, главное, чтобы никто не задавал вопросов. У Биттерблу было смутное чувство, что вопросы разобьют ее скорлупу на мелкие осколки.

– Как там Брен и мои стражи? – спросила она.

– Пока что им очень тошно, – сказала Мадлен, – но это все пройдет. Ближе к вечеру я еще схожу к Брен.

– Я обещала Сафу новости.

– Лорд Гиддон проведает Сапфира после заката, ваше величество, – успокоила ее Хильда. – И передаст все новости, какие у нас есть.

– А с Помером все хорошо?

– Помер в тяжелой хандре, – ответила Мадлен. – Но в остальном идет на поправку.

Биттерблу не ожидала, что от завтрака ей станет хоть сколько-нибудь лучше. И когда стало, впервые ощутила незнакомую доселе вину. Почему она с такой легкостью поправляется, почему сытная трапеза столь приятна желудку? Как посмела она хотеть жить, когда Тиэль хочет умереть?

Лионидские стражники в лазарете, казалось, были признательны ей за визит и за благодарность.

Помер сидел в постели, опираясь на подушки, с наискось перевязанной головой.

– Столько книг, – простонал он. – Утеряны. Невозвратимо. Ваше величество, Мадлен говорит, мне нельзя работать, пока не перестанет болеть голова, но я считаю, что она болит от безделья.

– Звучит неправдоподобно, Помер, – ласково сказала Биттерблу, – учитывая, что вас по ней стукнули. Но я понимаю, о чем вы. Над чем вам хочется поработать?

– Над оставшимися дневниками, ваше величество, – с жаром ответил он. – Тот, которым я занимался, пережил пожар, и лорд Гиддон сказал, что уцелела еще стопка книг. Они хранятся у него. Я умираю от желания их увидеть, ваше величество. Я был так близок к тому, чтобы разобраться. Мне кажется, наиболее странные и диковинные из его нововведений в замке и городе были попыткой воплотить здесь другой мир, ваше величество. Вероятно, мир, из которого явились он и та цветная крыса. Полагаю, он пытался превратить наш мир в тот. А еще, полагаю, это мог быть край замечательных целительских достижений – вот почему он был так одержим своей безумной больницей.

– Помер, – сказала она тихо, – когда вы читали о его больнице, у вас, случайно, не возникало впечатления, что мучил жертв не он, а его слуги? Что чаще всего он стоял в стороне и смотрел?

Помер сощурился.

– Это бы кое-что объяснило, ваше величество, – начал он, и его глаза снова широко распахнулись. – Иногда он говорит, что кого-то из жертв «оставляет для себя». Это могло бы означать, что остальных он делил с другими мучителями?

– Мучители тоже были жертвами.

– Да, конечно, ваше величество. На самом деле он даже отмечает «мгновения, когда его помощники начинают осознавать, что делают». До сей минуты мне не приходило в голову, ваше величество, – угрюмо добавил Помер, – кого он имел в виду и что конкретно они делали.

При напоминании о помощниках Биттерблу хмуро поднялась, набираясь решимости:

– Мне пора идти.

– Ваше величество, – сказал он, – могу я попросить вас по пути сделать еще кое-что?

– Да?

– Вы… – Он поколебался. – По сравнению с остальными вашими заботами это покажется блажью.

– Помер, – сказала она, – вы мой библиотекарь. Если я могу сделать что-нибудь, что принесет вам утешение, только скажите.

– В общем, я держу под столом пиалу с водой для Касатика, ваше величество. Она, несомненно, пуста, если не пропала вовсе. Мое исчезновение его обескуражит, понимаете? Ему покажется, что я его бросил. Он отлично умеет прокормиться библиотечными мышами, но за порог библиотеки не ступает и не сможет отыскать воды. Он очень уважает воду, ваше величество.

Касатик и вправду уважал воду.

От Померова стола остался лишь полуразваленный, почерневший остов. Пол выглядел кошмарно. Пиала – зеленая, как монсийские долины, – лежала вверх дном чуть поодаль. Биттерблу вынесла ее из библиотеки в главный двор и дрожа подошла к бассейну с фонтаном. Наполненная пиала стала такой холодной, что обжигала пальцы.

В библиотеке Биттерблу немного поразмыслила, потом опустилась на колени за распотрошенным столом и поставила воду в углу. Ей не хотелось приманивать Касатика к вонючему пепелищу, но она рассудила, что если он привык пить воду там, то, скорее всего, туда и придет ее искать.

Послышалось знакомое недовольное кошачье ворчание. Заглянув под стол, она заметила сгусток тьмы, который предупреждающе щелкнул хвостом.

Биттерблу с опаской протянула к коту руку, но только наполовину, чтобы он мог решить, подойти к ней или проигнорировать. Касатик предпочел броситься в атаку. Взвыв, он стремительно ударил ее лапой, а потом снова отступил.

Биттерблу отдернула окровавленную ладонь и прижала к груди, закусив губу, чтобы не вскрикнуть. Она не винила его – знала, что он чувствует.

У канцелярии на лестнице ее перехватил По.

– Я тебе нужен? – спросил он. – Хочешь, чтоб я – или кто-нибудь еще – вошел туда с тобой?

Стоя под взглядом его необыкновенных светящихся глаз, Биттерблу обдумала вопрос.

– Ты будешь мне нужен, – сказала она, – в ближайшие несколько дней, и не единожды. В будущем я тоже надеюсь на твое содействие. Мне понадобится помощь в делах суда, правительства и всего Монси, но мне нужно будет твое безраздельное внимание – чтобы ты не отвлекался на истиллскую революцию. Как только дела в Истилле устаканятся, я бы хотела, чтобы ты ненадолго вернулся. Ты согласен?

– Да, – сказал он. – Обещаю.

– А сейчас, думаю, я должна действовать сама. Хотя и понятия не имею, что им сказать. Понятия не имею, что делать.

По задумался, наклонив голову.

– И Тиэль, и Раннемуд мертвы, сестра. А они всегда были главными. Твоим слугам понадобится новый предводитель.

Когда она ступила в нижние кабинеты, воцарилась тишина. Все обернулись к ней. Биттерблу попыталась думать о них как о людях, которым нужен новый предводитель.

Что, как ни странно, оказалось несложно. Ее поразило, насколько ясно эта необходимость читалась в их лицах и взглядах. О, они нуждались во многом, ибо глядели на нее неотрывно, словно потерянные, онемев от растерянности – и от стыда.

– Господа, – начала она спокойным тоном, – сколькие из вас были вовлечены в систематическое замалчивание истины о правлении Лека? В убийства искателей правды?

Никто не ответил, и многие опустили глаза.

– Есть здесь такие, кто не был никоим образом вовлечен?

И снова никто не ответил.

– Хорошо. – У нее слегка сбилось дыхание. – Следующий вопрос. Скольких из вас Лек заставлял совершать зверства над людьми?

И снова все посмотрели на нее. Биттерблу была поражена. У нее возникали опасения, что этот вопрос их сломает. Но они смотрели ей в лицо – почти с надеждой, – и, отвечая на их взгляды, она наконец увидела. Увидела правду, которая стояла за немотой, скрывалась в глубине этих мертвых глаз.

– Вы не виноваты, – сказала она. – Вы не виноваты, и теперь все кончено. Больше никто не пострадает. Вы меня слышите? Никто не тронет больше ни одной живой души.

По лицу Руда текли слезы. К ней подошел Холт, бухнулся на колени, взял ее ладонь и расплакался.

– Холт, – сказала она, наклонясь к нему. – Холт, я тебя прощаю.

По комнате пролетел вздох, словно безмолвный вопрос: «Заслужил ли и я прощение?» Биттерблу ощутила, что этот вопрос исходил от каждого, и помедлила, судорожно пытаясь найти ответ. Она не могла просто приговорить всех виновных здесь к заключению в темницах и забыть обо всем, ведь это никак не помогло бы истинной беде, которая таилась у них в сердцах. Не могла отстранить их от работы и выгнать вон, потому что, оставшись наедине с собой, они, пожалуй, продолжали бы вредить другим, а некоторые – и себе. «Нельзя, чтобы кто-то еще наложил на себя руки, – подумала она. – Но нельзя и оставить все как есть, сказать, чтобы они продолжали работу, – ведь я не могу им доверять».

Ей всегда казалось, что королева – это человек, который занимается масштабными задачами. Что ее обязанность – придумать, как повысить уровень грамотности в городе и замке. Открыть Высокий суд для исков о возмещении ущерба со всех уголков королевства. Предоставить Совету штаб-квартиру, пока тот помогает гражданам Истилла свергнуть несправедливого короля, и разобраться с тем, что Катса найдет в конце туннеля. А когда явится Рор с кораблями, решить, какой флот требуется Монси – и может ли королевство его себе позволить.

«Но не менее важно, – подумала она, – отогреть этих людей, замороженных моим отцом, и рука об руку пройти с ними через всю боль исцеления.

Как же мне уследить за благом стольких людей?»

Вслух она сказала вот что:

– Нам придется очень потрудиться и очень многое исправить. Я разделю вас на команды и каждой команде дам по одному пункту из списка задач. Во всех командах будут и новички, монсийцы, не связанные с нынешним правительством. Вы будете отчитываться им точно так же, как они – вам, и работать с ними плечом к плечу. Как вы понимаете, я собираюсь привлечь новые силы потому, что не доверяю вам. – Она помолчала, чтобы необходимый крошечный укол дошел до каждого.

«Они нуждаются в моем доверии, без него они не смогут быть сильными».

– Но у каждого из вас теперь есть возможность вернуть мое доверие. Я не буду требовать от вас снова вспоминать о злодействах короля Лека. Я поручу это другим, тем, кто не пострадал от него напрямую. Я никому не позволю обвинять или преследовать вас за то, что вы в прошлом совершили по принуждению. Я также прощаю вас от своего лица за преступления, совершенные с тех пор, – добавила она. – Но это не значит, что вас простят другие, а эти люди имеют такое же право на правосудие, как и вы. Грядут тяжелые времена. Вы это понимаете?

На нее глядели охваченные смятением лица. Кое-кто кивнул.

– Я буду помогать каждому из вас справиться, как только смогу, – продолжала Биттерблу. – Если дойдет до суда, дам показания в вашу пользу. Ибо я понимаю, что приказы отдавали лишь немногие и что вас долгие годы, а некоторых – десятилетия, приучал к послушанию мой отец. Быть может, кто-то из вас вовсе не умеет решать за себя. Вы в этом не виноваты.

И еще одно. Я сказала, что не заставлю вас вновь обращаться ко временам правления короля Лека, и сдержу слово. Но есть люди – и их немало, – которые видят в этом важность. Есть люди, которым это необходимо, чтобы оправиться. Я не стану осуждать никого за то, каким способом он решит залечивать душевные раны, но запрещаю мешать чужому исцелению. Я понимаю, их действия мешают вам. Понимаю, в чем загвоздка. Но я не потерплю, чтобы вы добавляли к преступлениям Лека новые преступления. Любой, кто продолжит заглушать голоса горожан, потеряет мою поддержку окончательно и бесповоротно. Вы меня поняли?

Биттерблу заглянула в глаза каждому, ища подтверждения. Она понять не могла, как умудрилась работать с этими людьми столько лет и не замечать того, что в их лицах скрыто от нее; ей стало стыдно. А теперь они полагались на нее. Она читала это в их глазах; и они не знали, что все сказанное – лишь пустая болтовня. У политики разделения на команды, о которой она говорила, нет ни фундамента, ни плана, ничего, кроме слов. Пустых слов. С таким же успехом она могла бы сказать, что им всем вместе предстоит построить замок из воздуха.

Что ж. С чего-то ведь надо начинать. Выказать доверие, быть может, даже важнее, чем доверять взаправду.

– Холт, – сказала она.

– Да, ваше величество, – отозвался он хрипло.

– Холт, посмотри мне в глаза. У меня есть дело для тебя и для любых воинов из королевской гвардии, кого ты сам выберешь.

Это заставило его поднять взгляд.

– Я на все готов, ваше величество.

Биттерблу кивнула.

– По ту сторону Зимнего моста есть пещера, – сказала она. – Твоя племянница знает, как ее найти. Это логово воровки, известной под именем Пугач, и ее внучки Грей, которую ты, возможно, знаешь как мою служанку Лису. Я хочу, чтобы сегодня ночью, когда Пугач и Грей будут там, вы штурмовали пещеру, схватили их и их стражу и арестовали все имущество, которое там находится. Обсуди это с Гиддоном, – посоветовала она, ибо именно ему было поручено сообщаться с Сафом. – У него есть источник информации о пещере. Он сможет рассказать, как она охраняется и где расположены входы.

– Спасибо, ваше величество, – сказал Холт. По лицу его катились слезы. – Благодарю вас, что доверили мне это.

Следом Биттерблу перевела взгляд на двух оставшихся советников, Руда и Дарби, и поняла, что сейчас сделает собственное положение еще чуть более отчаянным.

– Пойдемте со мною наверх, – сказала она.

– Садитесь.

Дарби и Руд обреченно осели на стулья. Руд по-прежнему плакал, а с трясущегося Дарби лил пот. Они тоже по-своему скорбели, и Биттерблу было горько оттого, что она собиралась сделать.

– Как я говорила внизу, полагаю, что отдавали приказы лишь немногие. Вы же были среди этих немногих, да?

Они промолчали. Биттерблу начинала слегка уставать оттого, что ей не отвечают.

– Вы с самого начала все подстроили, да? Политика прогрессивного мышления на самом деле означала замалчивание прошлого. Данжол, прежде чем я его убила, успел намекнуть, что хартии выдавались городам, дабы я не углублялась в выяснение правды о тамошних событиях. Я его высмеяла, но их предназначение и правда было в этом, не так ли? Замять прошлое и притвориться, что можно начать с чистого листа. Для того же служила и полная амнистия за все преступления, совершенные во времена Лека. И безграмотность в школах: ведь информацию легче контролировать, когда люди не умеют читать. И что самое ужасное, вы устраняли каждого, кто боролся против вас. Так? Господа? Я описала всю картину? Отвечайте мне, – приказала она резко.

– Да, ваше величество, – прошептал Руд. – А еще заваливали вас бумагами, чтобы привязать к башне и не оставить времени и сил на любопытство.

Биттерблу уставилась на него в изумлении.

– Вы расскажете мне, как все было устроено, – сказала она, – и кто еще участвовал, за исключением людей из нижних кабинетов. И кто стоял во главе.

– Мы, ваше величество, – снова прошептал Руд. – Ваши четверо советников. Мы отдавали приказы. Но активно участвовали многие другие.

– Вина Тиэля и Раннемуда тяжелее, чем наша, – вставил Дарби. – Это была их идея. Ваше величество, вы сказали, что простили нас. Сказали, что будете свидетельствовать в нашу пользу, если дойдет до суда. Но теперь вы так сердитесь.

– Дарби! – воскликнула она возмущенно. – Конечно я сержусь! Вы врали и манипулировали мной! Близкие мне люди едва не погибли от рук убийц! Моя подруга прикована к постели, потому что вы пытались сжечь ее лавку!

– Мы не хотели причинять ей вреда, – отчаянно сказал Руд. – Она печатала книги и учила людей читать. У нее там были бумаги и какие-то странные литеры… Мы испугались, растерялись.

– И потому все подожгли? Это тоже часть вашего политического курса? Уничтожать то, чего не понимаете?

Они молчали. У обоих был такой вид, словно их мысли витали где-то далеко.

– А капитан Смитт? – рявкнула она. – Есть шанс, что я его еще увижу?

– Он хотел сказать вам правду, ваше величество, – прошептал Руд. – Ему было очень тяжко врать вам в лицо. Тиэль посчитал, что он стал опасен для всего дела, понимаете?

– Как вы могли так жестоко относиться к людям? – спросила она в ярости.

– Это проще, чем вы думаете, ваше величество, – сказал Руд. – Всего-то и нужно, что поменьше думать и избегать чувств. А когда все же подумаешь или почувствуешь, напомнить себе, что небрежное отношение к людям – это все, на что ты годишься.

Тридцать пять лет. Биттерблу сомневалась, что хоть когда-нибудь в своей жизни сможет представить, каково им пришлось. Как нечестно, что спустя почти десятилетие после смерти Лек все еще убивал людей. Все еще терзал тех, кого терзал при жизни; и они совершали ужасные поступки, чтобы скрыть ужасные поступки, которые уже совершили.

– А что Айвен? – спросила она. – Спятивший конструктор? Что случилось с ним?

– Раннемуд решил, что он привлекает слишком много внимания к себе и, соответственно, к ситуации в городе, ваше величество, – прошептал Руд. – Даже вы жаловались на его некомпетентность.

– А Данжол?

Руд охнул и набрал воздуха в грудь:

– Мы не знаем, как так приключилось с Данжолом, ваше величество. У Лека была горстка близких приятелей, которые наведывались в больницу; Данжол был одним из них. Об этом мы, конечно, знали, но не подозревали, что он обезумел и собирался похитить вас ради денег. После Тиэль очень стыдился, потому что Данжол заранее спросил его, как высоко ваше правительство вас оценивает, ваше величество. Вспомнив об этом, Тиэль понял, что ему, пожалуй, следовало догадаться о цели вопроса.

– Данжол собирался продать меня вам?

– Мы так полагаем, ваше величество. Ни одна другая сторона в мире не заплатила бы столько за то, чтобы вернуть вас.

– Но как вы можете так говорить, – воскликнула Биттерблу, – когда вы приложили все усилия, чтобы сделать меня бесполезной?

– Вы бы не были бесполезны, ваше величество, – сказал Руд, – нам только нужно было стереть все, что случилось! Вы были нашей надеждой! Возможно, нам следовало держать Данжола поближе и чаще вовлекать его в борьбу с сопротивлением. Мы могли бы сделать его судьей или министром. Быть может, тогда он не потерял бы рассудка.

– Звучит маловероятно, – сказала Биттерблу. – В ваших рассуждениях нет ни одного разумного слова. Я правильно думала, что Раннемуд был самым вменяемым из всех вас; по крайней мере, он понимал, что ваш план не удастся, пока я жива. Я буду говорить на суде в вашу пользу, – продолжила она. – Я расскажу о травме, которую нанес вам Лек, и о том, как Тиэль и Раннемуд могли на вас давить. Я сделаю все, что могу, и не допущу, чтобы с вами обошлись несправедливо. Но, – добавила она, – вы оба понимаете, что в вашем случае нет никаких «если». Вы оба обязаны предстать перед судом. Погибли люди. Меня саму едва не задушили.

– Это все Раннемуд, – лихорадочно воскликнул Дарби. – Он зашел слишком далеко.

– Вы все зашли слишком далеко. Дарби, опомнитесь. Вы все зашли слишком далеко, и вы знаете, что я не могу отпустить вас на свободу. Как это будет выглядеть? Королева защищает советников, которые организовывали убийства невинных монсийцев и использовали для своих козней все уровни ее правительства? Вас посадят в темницы, как и всех, кто активно участвовал в убийствах. Вы будете оставаться в заключении, пока я не найду людей, которым можно доверить расследование ваших преступлений, и судей, способных отнестись к делу беспристрастно и учесть все, что вам пришлось вытерпеть. Если вас признают невиновными и вернут мне, я отнесусь к решению суда с почтением. Но сама вам прощения даровать не стану.

Руд, тяжело дыша, прятал лицо в ладонях.

– Не знаю, как мы все оказались в этой западне, – прошептал он. – Не могу понять. Я до сих пор не в силах осознать, что случилось.

Биттерблу ощутила, что слова, вертевшиеся на языке, породило что-то глубинное, пустое, недоброе и глупое, и все же она вытолкнула их наружу.

– А теперь я хочу, чтобы вы оба записали для меня, как работала вся система, что делалось и кто еще участвовал. Руд, оставайтесь здесь, за моим столом, – приказала она, протягивая ему бумагу и перо. – Дарби, – позвала Биттерблу, указывая на конторку Тиэля. – Расположитесь вон там. Позаботьтесь, чтобы отчеты совпадали.

Ей не доставляло никакого удовольствия столь явно выказывать свое недоверие. Не было никакой радости в том, чтобы лишать себя двух людей, на которых опиралась вся работа в канцелярии. И как ужасно было отсылать их в темницы. Ведь у одного была семья и – укрытая где-то глубоко внутри – нежная душа, а другой не мог даже искать утешения у сна.

Когда они закончили, Биттерблу приказала воинам королевской гвардии препроводить их в темницы.

После этого она послала за Гиддоном.

– Ваше величество, – сказал он с порога, – вы неважно выглядите. Биттерблу! – Гиддон в два шага пересек комнату и, упав на колени подле нее, положил руки ей на плечи.

– Не касайтесь меня, – сказала она, зажмурившись и стиснув зубы, – иначе я сорвусь, а им нельзя видеть, как я теряю голову.

– Держитесь за меня и дышите размеренно. Вы не теряете голову, на вас просто обрушилась огромная тяжесть. Расскажите мне, в чем дело.

– Я столкнулась… – начала она и умолкла. Накрыла его ладони своими и сделала медленный вдох. – Я столкнулась с прямо-таки катастрофической нехваткой персонала. Дарби и Руда только что увели в темницы, а вы поглядите, сколько работы.

Она указала на стол, на бумаги, исписанные торопливыми каракулями Дарби и Руда. В гонениях на искателей правды участвовали четверо из восьми судей ее Высокого суда – приговаривали невинных и тех, кого требовалось заставить замолчать. Как и Смитт, естественно, и начальник темниц. А еще министр по дорогам и картам, министр по налогам, самые разные лорды и командир монсийской стражи в Монпорте. Закрывать на это глаза научилось такое множество монсийских стражников, что Руд и Дарби не сумели даже перечислить их по именам. И конечно, были низшие из низших, преступники и пропащие горожане, которых подкупом или угрозами вынуждали приводить жестокие приказы в исполнение.

– Согласен, – сказал Гиддон. – Все плохо. Но в королевстве полно народу. Сейчас вам кажется, что вы остались одна, но вы соберете команду, и притом великолепную. Вы знали, что Хильда весь день составляет списки?

– Гиддон. – Она подавила слегка истеричный смешок. – Мне кажется, что я одна, потому что я на самом деле одна. Меня все постоянно предают и постоянно бросают.

И вдруг оказалось уже не страшно потерять контроль на две полуобморочные минуты, уткнувшись Гиддону в плечо, потому что с ним безопасно, он никому не расскажет и у него так хорошо получаются крепкие, надежные объятия.

Когда дыхание у Биттерблу выровнялось и она сумела наконец вытереть глаза и нос платком, который Гиддон ей дал, а не его рубашкой, она поблагодарила его.

– Я в вашем распоряжении. Только скажите, что мне для вас сделать.

– Вы могли бы уделить мне два часа, Гиддон? Сейчас?

Он взглянул на часы:

– У меня есть три часа – до двух пополудни.

– Раффин, Банн и По… надо полагать, они заняты?

– Да, ваше величество, но ради вас отложат дела.

– Нет, не стоит. Сможете собрать Тедди, Мадлен и Хаву и привести их сюда вместе с Хильдой?

– Конечно.

– И попросите Хильду захватить списки, и собственный тоже начинайте составлять.

– Я знаю немало порядочных монсийцев, которые могут быть вам полезны.

– Поэтому я вас и позвала. В последние несколько месяцев, пока я тыкалась туда-сюда и портила все, что можно, вы знакомились с моим народом и королевством.

– Ваше величество, будьте к себе справедливы. Я сам плел заговор, а вы в это время были жертвой заговора. Планировать дело куда легче, чем распутывать то, что планируют против тебя, уж поверьте. А отныне вам предстоит заниматься именно этим.

Его слова успокаивали. Но когда Гиддон ушел, верить им стало труднее.

Он вернулся с Тедди, Мадлен, Хавой и Хильдой раньше, чем она ожидала. Тедди выглядел растрепанным, а еще то и дело потирал штаны сзади.

– Быстро вы добрались. – Биттерблу жестом пригласила их садиться. – С тобой все нормально, Тедди?

– Лорд Гиддон посадил меня на лошадь, ваше величество, – ответил тот. – До сих пор мне как-то не приходилось бывать в седле.

– Тедди, – сказал Гиддон, – повторяю, я больше не лорд. Все будто сговорились не помнить об этом.

– У меня задницу свело, – мрачно объявил Тедди.

Биттерблу не могла этого объяснить, но в окружении верных людей ей снова почудилось, что все не так безнадежно. Возможно, они напомнили ей о мире за стенами замка, где жизнь мало-помалу двигалась своим чередом и у Тедди сводило пятую точку – даже несмотря на то что Тиэль прыгнул с моста.

– Ваше величество, – обратилась Хильда, – к концу этой беседы все ваши тревоги развеются.

Это уже было смешно. Все, о чем Биттерблу волновалась, снова нахлынуло разом.

– Есть тысяча вещей, которых эта беседа не изменит, – сказала она.

– Я имела в виду, ваше величество, – объяснила Хильда мягче, – никто из нас не сомневается, что вы сумеете скроить ладное правительство.

– Ну, – начала Биттерблу, пытаясь в это поверить, – у меня есть несколько идей, так что можно приступить к обсуждению. Мадлен и Хава, – сказала она, – я не ожидаю от вас четкой позиции по поводу того, как должно функционировать мое правительство, – если, конечно, вы сами не захотите высказаться. Я попросила вас присоединиться, потому что вы входите в небольшой круг людей, которым я доверяю, и потому что вам обеим пришлось повстречаться и, возможно, поработать с множеством людей. А мне нужны люди. Мне ничто так не нужно, как люди. И если вы можете кого-то мне рекомендовать, я с радостью к вам прислушаюсь.

Еще, – продолжала она, стараясь не показать, как ей неловко высказывать эти идеи вслух, – я хотела бы учредить несколько новых министерств, чтобы у нас были отдельные институты для работы над проблемами, которые до того прискорбно игнорировались. Я хочу с нуля построить министерство образования. Потом у нас должно быть министерство исторических записей, но, если мы хотим продолжать искать правду о том, что произошло, нужно быть готовыми двигаться с осторожностью и бережно обходиться с информацией. Нам нужно подробно обсудить, как лучше всего действовать, согласны? А что вы все скажете о министерстве душевного благополучия? – спросила она. – Бывает вообще такое понятие? И как насчет организации по возмещению ущерба?

Биттерблу говорила, ее друзья слушали и вставляли свои предложения, и она начала набрасывать схемы. Это действовало успокаивающе: слова, стрелки, ячейки облекали идеи в плоть. «Раньше у меня был лишь один листок бумаги с коротким списком всего, чего я не знала, – подумалось ей. – Уморительно о нем даже вспоминать, ведь все королевство – это и есть карта того, чего я не знаю. В натуральную величину».

– Стоит ли опросить каждого служащего из нижних кабинетов и узнать, каковы их интересы и умения?

– Да, ваше величество, – ответила Хильда. – Сейчас?

– Почему бы и нет?

– Прошу простить меня, ваше величество, – сказал Гиддон, – но я должен идти.

Взгляд Биттерблу изумленно метнулся к часам; не верилось, что его свободное время уже истекло.

– Куда вы, Гиддон?

Тот робко покосился на Хильду.

– Гиддон? – теперь уже с подозрением повторила Биттерблу.

– На задание Совета, – заверила Хильда. – Это никак не связано с монсийцами, ваше величество.

– Гиддон, – укорила его Биттерблу, – я вам всегда говорю правду.

– Я и не врал! – возразил он. – Я ни слова не сказал. – И, поскольку она продолжила сверлить его взглядом, добавил: – Я расскажу вам позже. Возможно.

– Эта ваша система, по которой вы всегда говорите лорду Гиддону правду… – заметила ей Хильда. – Быть может, вам стоит подумать о том, чтобы распространить ее и на других?

– Я не лорд! – запротестовал Гиддон.

– Нельзя ли нам… – Биттерблу начала терять нить разговора. – Гиддон, по пути пришлите сюда кого-нибудь из моих писарей или стражников, хорошо? Любого, кто, по-вашему, сгодится для собеседования.

И они начали беседовать с воинами и конторщиками, а Биттерблу обнаружила, что идеи множатся столь стремительно, что их все не уложить на бумаге. Идеи росли во всех направлениях и измерениях; они сами словно превращались в скульптуру или замок.

А потом все покинули ее, возвратясь к своим делам, и она снова осталась наедине с пустотою и неверием.

Раффин, Банн и По явились к ужину, но опоздали. Биттерблу тихонько сидела за столом, покачиваясь на волнах их шутливой перепалки. «Самое большое удовольствие для Хильды – пилить молодежь, – подумала она. – Особенно красивых юношей».

Потом появился Гиддон с вестями о Сафе.

– Он лезет на стенку со скуки и тревожится о сестре. Но я получил от него отличное описание пещеры Пугач для Холта, ваше величество.

– Когда Пугач и Лису арестуют, – тихо произнесла Биттерблу, впервые за вечер вступив в беседу, – как думаете, сможем мы выпустить Сафа из башни? Пожалуй, зависит от того, какие показания они дадут. Я пока еще не чувствую, что монсийская стража у меня под контролем. – «Мне бы дышалось намного легче, будь корона у меня». – Как выполнено задание Совета, Гиддон?

– Я убедил заехавшего сюда шпиона короля Тигпена не возвращаться в Истилл.

– И как же вы это сделали? – спросила Биттерблу.

– Э-э-э… Ну… скажем так, я организовал ему круиз в Лионид.

Слова Гиддона были встречены ревом одобрения.

– Молодец, – сказал Банн, похлопав его по спине.

– А он хотел туда поехать? – уточнила Биттерблу, сама понимая, что вопрос бессмысленный.

– В Лионид хотят все! – воскликнул По.

– Пригодилась настойка от тошноты? – спросил Раффин, от восторга так сильно стуча кулаком по столу, что серебро дребезжало.

Гиддон кивнул; все поднялись с мест и устроили ему овацию.

Биттерблу незаметно переместилась на диван. Время было позднее, но как могла она остаться сейчас одна в темной спальне? Как посмотреть в лицо своему одинокому, дрожащему «я»?

Раз нельзя уснуть в чьих-нибудь объятиях, решила Биттерблу, она утешится голосами друзей. Пусть они обволокут ее, словно руки Сафа, словно руки Катсы, когда они спали в укрытых снегом горах. Катса. Как же болезненно она скучала по Катсе. Как остро иногда ощущалось присутствие или отсутствие человека. Сегодня она сразилась бы с По за объятия Катсы.

Конечно, она позабыла, что может увидеть сон.

Ей снилось, будто она гуляла по крышам Биттерблуона. Она шла по замковой крыше. Шла по краю парапета на стеклянном потолке своей башни, откуда видела все и сразу: дома в ее городе, мосты, людей, которые пытались быть сильными. Ее грело солнце, овевал ветерок, боли не было, и она не боялась стоять на вершине мира.

Глава сорок первая

Наутро ее ожидало известие, что Дарби повесился в темнице.

На пороге своей спальни Биттерблу в ночной сорочке боролась с Хильдой, которая пыталась ее удержать. Она кричала, на чем свет стоит кляла Дарби, кляла монсийскую стражу, которая это допустила. Дикая, обезумевшая в своем горе так, что Хильда наконец не на шутку перепугалась, перестала ее сдерживать и просто стояла, умолкнув и сжав губы в тонкую линию. Явился По, и Биттерблу принялась орать на него; а он обнял ее, хотя она дралась и пиналась. Когда потянулась за ножом, он перехватил ее руку. Обнял крепче, увлек на пол и скрючился с ней в дверном проеме, заставив замереть.

– Ненавижу тебя! И его тоже. Ненавижу их всех! – кричала Биттерблу, а потом наконец, истерзав голос до предела, сдалась и разрыдалась. – Это я виновата, – всхлипнула она в объятиях По. – Я виновата.

– Нет, – сказал он, тоже в слезах. – Это было его решение.

– Это из-за того, что я отправила его в темницу.

– Нет, – снова сказал По. – Биттерблу, подумай о том, что ты говоришь. Дарби убил себя не потому, что ты отправила его в темницу.

– Они такие хрупкие. Я этого не вынесу. Если они вбили себе это в голову, их уже никак не остановишь. Угрозы не помогают. Мне стоило быть мягче. Надо было оставить его на работе.

– Биттерблу, – повторил По, – это не ты сделала.

– Это сделал Лек, – добавила Хильда, опустившись на колени рядом. – И до сих пор делает.

– Прости, что я на тебя накричала, – прошептала ей Биттерблу.

– Это ничего, милая моя, – сказала Хильда, гладя ее по волосам. И у Биттерблу защемило сердце при мысли об одиночестве Дарби, у которого не было таких друзей, не было никого, кто обнял бы его и поделился своею силой.

– Кто-нибудь, приведите ко мне Руда, – сказала она.

Как только ее бывший советник, сгорбившись, переступил порог, понукаемый монсийскими стражниками, Биттерблу спросила его:

– Руд, вы думаете о самоубийстве?

– Вы всегда были прямолинейны, ваше величество, – сказал он печально. – Это одно из качеств, которые я в вас ценю. Да, время от времени подобное приходит мне в голову. Но меня всегда останавливает мысль о том, какую боль я причиню внукам. Они будут совсем сбиты с толку.

– Понятно, – протянула Биттерблу, обдумывая его слова. – А что вы скажете насчет домашнего ареста?

– Ваше величество. – Он вгляделся ей в лицо и сморгнул слезы. – Вы и вправду мне это позволите?

– Отныне вы – под домашним арестом. Не покидайте покоев своей семьи, Руд. Если вам что-нибудь понадобится, пошлите мне весточку, и я приду.

Этим утром в темнице Биттерблу сидел еще один человек, которого она хотела увидеть, ибо Холт справился с заданием. Лиса и Пугач оказались за решеткой, – более того, Биттерблу вернули немало вещей, о пропаже которых она даже не подозревала. Украшения, хранившиеся в материнском сундуке. Книжка с картинками, которую она давным-давно положила на полку у себя в гостиной, – Лекова книга истин с изображениями ножей, скульптур и трупа Одаренного, в которой Биттерблу теперь видела извращенную логику. Множество прекрасных мечей и кинжалов, которые, как оказалось, за последние месяцы пропали из кузницы. Бедный Орник. Правда о Лисе, наверное, разбила ему сердце.

Конечно, она не собиралась звать Лису к себе. Дорога в покои Биттерблу ей была закрыта навсегда. Вместо этого Лису доставили в башню, в кабинет, в сопровождении двух воинов монсийской стражи.

Красота Лисы от всего произошедшего ничуть не потускнела: волосы и лицо были все так же поразительно хороши, серые глаза разного оттенка сияли по-прежнему ярко. Но, увидев Биттерблу, она оскалилась:

– Вам не связать пропажу короны ни со мной, ни с моей бабкой, ясно? У вас нет никаких доказательств. Нас не повесят.

В ее голосе звучала издевка, и Биттерблу молча наблюдала. Как невероятно странно было видеть человека столь переменившимся. Неужели Лиса впервые показала ей свое истинное лицо?

– Думаешь, я хочу, чтобы тебя повесили? – спросила она. – За презренное воровство, да притом не особенно умелое? Не забывай, что твой главный трофей тебе отдали прямо в руки.

– Моя семья воровала задолго до того, как твоя стала править, – выплюнула Лиса. – Нет в нас ничего презренного.

– Ты имеешь в виду моего отца, – спокойно заметила Биттерблу, – и забываешь о моих родичах по матери. Кстати, воины, проверьте – у нее должно быть при себе кольцо.

Меньше чем через минуту, после короткой, безобразной потасовки, Лиса отдала кольцо, скрытое под рукавом на запястье. Один из стражей, потирая ушибленную голень, куда пленница его пнула, передал шнурок Биттерблу. На нем висело точное подобие кольца Ашен, изготовленного в честь дочери, которое носили все шпионы Биттерблу: золотое, с инкрустацией из серых камней.

Биттерблу стиснула его в кулаке и почувствовала, как что-то встало на место. Ибо у Лисы не было никакого права касаться частички Ашен.

– Можете уводить, – сказала Биттерблу стражам. – Это все, чего я хотела.

Писари, которые до того едва ли хоть раз видели ее кабинет, сегодня сновали по ступеням, доставляя отчеты. Всякий раз, снова оставаясь одна, Биттерблу сидела, обхватив голову руками, пытаясь ослабить тугие косы. Ее накрывало ощущением необъятности задачи. С какого краю начать? Серьезное беспокойство вызывала монсийская стража из-за своей численности и масштабов; то была огромная сеть, которая раскинулась по всему королевству, и от нее зависела безопасность подданных Биттерблу.

– Фроггатт, – сказала она, когда тот в очередной раз вошел в кабинет. – Как мне научить всех думать головой, решать за себя и снова стать настоящими людьми?

Писарь покусал губу, отрешенно глядя в окно. Он был моложе остальных и, как говорили, недавно женился. Ей вспомнилось: однажды она видела, как он улыбается.

– Могу я говорить откровенно, ваше величество?

– Конечно, всегда.

– На первое время, ваше величество, разрешите нам продолжать повиноваться. Но давайте нам приказы, которые не совестно выполнять, ваше величество, – добавил он, поворачиваясь к ней и заливаясь краской. – Просите от нас благородных поступков, чтобы исполнение вашей воли давало нам повод для гордости.

Что ж, значит, По верно говорил. Им нужен новый предводитель.

После этого Биттерблу пошла в галерею искусств. Она искала Хаву, хотя и сама не знала почему. Ей чудилось в страхе Хавы что-то такое, к чему она хотела быть ближе, потому что инстинктивно понимала. А еще в желании спрятаться, обернуться во что-то, чем на самом деле не являешься.

В галерее поубавилось пыли; горели лампы. Видимо, Хава пыталась сделать ее пригодной для жизни. Биттерблу привыкла, что, когда Хава прячется в поле зрения, перед глазами как будто мерцает, но сегодня в галерее не видно было никакого мерцания. Биттерблу уселась на полу среди статуй в зале скульптур и стала разглядывать превращения.

Чуть погодя Хава сама нашла ее там.

– Ваше величество, что случилось? – спросила она.

Биттерблу всмотрелась в невзрачное лицо девушки, в ее странные медный и красный глаза…

– Я хочу превратиться в то, чем не являюсь, Хава. Как ты, как статуи твоей матушки.

Хава прошла к окнам, перед которыми стояли скульптуры, – к окнам, выходившим на главный внутренний двор.

– Я остаюсь собой, ваше величество, – сказала она. – Вам лишь кажется, что я становлюсь чем-то другим. И это только раз за разом подтверждает, кто я на самом деле. Притворщица.

– Я тоже притворщица, – проговорила Биттерблу тихо. – Вот сейчас я притворяюсь главой Монси.

– Хм, – сказала Хава, поджав губы и глядя в окно. – И статуи моей матери тоже не о том, как люди превращаются во что-то другое, ваше величество. Вовсе нет. Она умела видеть в людях истину и показывать ее в скульптурах. Вам это никогда не приходило в голову?

– Ты хочешь сказать, что я и в самом деле замок, – сухо спросила Биттерблу, – а ты – птица?

– Я научилась улетать, – сказала Хава, – если можно так выразиться, как только ко мне приближались. Единственный человек, с которым я бывала собой, – это моя матушка. Даже дядя еще недавно не знал, что я жива. Так мы с ней прятали меня от Лека, ваше величество. Она притворилась, что я умерла, а дальше, стоило ему или кому угодно при дворе приблизиться ко мне, я пряталась, используя свой Дар. Я улетела, – закончила она просто, – и Лек так и не узнал, что это мой Дар вдохновил ее скульптуры.

Взгляд Биттерблу замер на лице Хавы; ей вдруг кое-что пришло в голову. С тревогой, внимательней изучая ее черты, она спросила:

– Хава, кто твой отец?

Та, казалось, не услышала.

– Ваше величество, – сказала она каким-то странным тоном, – кто это там, во дворе?

– Где?

– Вон там. – Хава, прижав нос к окну, указала пальцем.

Голос ее звучал так же благоговейно, как голос Тедди, когда он говорил о книгах.

Опасливо присоединившись к ней у окна, Биттерблу посмотрела вниз и увидела нечто, пролившее бальзам ей на душу: в саду целовались Катса и По.

– Катса, – радостно выдохнула Биттерблу.

– Нет же, там, за леди Катсой, – нетерпеливо сказала Хава.

За Катсой обнаружилась плотная группа людей, которых Биттерблу определенно никогда раньше не видела. На краю группы стояла женщина – пожилая женщина, опиравшаяся на мужчину помоложе. На плечах у нее была пушистая светло-коричневая шуба, на голове – меховая шапка того же оттенка. В тот же миг она подняла голову и отыскала глаза Биттерблу в высоком окне галереи.

Биттерблу нужно было увидеть ее волосы.

Словно по волшебству, женщина сняла шапку, и пряди заструились по плечам – алые, золотые и розовые с прожилками серебряных нитей.

То была женщина с гобелена в библиотеке, и Биттерблу сама не поняла, отчего плачет.

Глава сорок вторая

Их родина, лежащая к востоку от восточных гор, называлась Деллы, и они пришли с миром. Вот только некоторые родились к северу от Делл, в стране под названием Пиккия, у которой иногда бывали раздоры с Деллами, но сейчас они жили в мире – или нет? Уложить все в голове удавалось с трудом: Катса объясняла кое-как, а никто из них не был особенно сведущ в монсийском языке. Биттерблу знала, на каком языке они, скорее всего, говорят, но единственными словами, которые ей запомнились, были «паутина» и «чудовище». А еще из глаз у нее почему-то все так же сочились слезы.

– Помер, – сказала она. – Кто-нибудь, приведите Помера. Катса, помолчи минутку, – попросила Биттерблу.

Ей нужна была тишина, потому что во дворе происходило что-то странное. Голоса, потребность разобраться в бардаке и непрестанная болтовня – все это мешало сосредоточиться.

Все умолкли и теперь просто стояли, ожидая.

Биттерблу не могла оторвать взгляда от женщины с гобелена. И «странность» исходила именно от нее – это Биттерблу уже поняла. Гостья влияла на сам воздух, на ощущения Биттерблу. Она попыталась дышать свободно, попыталась стряхнуть наваждение. Увидеть незнакомку по частям, не допуская в свой разум… ее необычайное целое. Кожа у нее была темной, глаза – зелеными, а волосы… Биттерблу понимала, что не так с ее волосами, ибо видела ту крысиную шкурку, но шкурка не была живой, настоящей женщиной, и от шкурки не было такого ощущения, словно все тело поет.

Воздух пропитался чуждой энергией.

– Что вы с нами делаете? – прошептала Биттерблу женщине.

– Она тебя понимает, Биттерблу, – сказала Катса, – хотя не говорит на нашем языке. И может ответить, но сделает это только с твоего позволения, ибо отвечает она мысленно. Тебе покажется, что она у тебя в голове.

Биттерблу охнула и отшатнулась:

– Нет. Ни за что.

– Она только общается, Биттерблу, – успокаивающе сказала Катса. – Она не крадет мысли и не изменяет их.

– Но могла бы, если бы захотела. – Ибо Биттерблу читала рассказы отца о женщине с такими волосами и с таким ядовитым разумом.

Двор у нее за спиной заполнялся слугами, конторщиками, воинами; там были и Гиддон с Банном и Раффином, и Хильда, и Хава… Пекарша Анна, кузнец Орник, садовница Диан. Фроггатт, Холт. Прибывали все новые и новые люди, и все они с восхищенным удивлением глядели на женщину, от которой словно исходило сияние.

– Она не хочет менять твоих мыслей, Биттерблу, – сказала Катса, – и ничьих не хочет. А твои, говорит, и не смогла бы, потому что у тебя крепкий, сильный разум, неподвластный ее вмешательству.

– У меня есть опыт, – тихо процедила Биттерблу. – Как действует ее сила? Я хочу четко знать, как она действует.

Вмешался По.

– Светлячок, – начал он, и тон его намекал на то, что она, пожалуй, ведет себя невежливо. – Я тебя понимаю, но, быть может, стоит сперва поприветствовать их и увести с мороза? Они проделали долгий путь, чтобы встретиться с тобой. Им, наверное, хотелось бы посмотреть свои покои.

Биттерблу прокляла слезы, которые все еще текли по щекам.

– Возможно, ты забыл события последних дней, По, – сказала она прямо. – Меня печалит, что приходится вести себя невежливо, и я прошу извинить меня за грубость. Но, Катса, ты привела женщину, которая умеет управлять чужими мыслями, в замок, полный людей, особенно уязвимых перед ее силой. Ты погляди вокруг! – Она обвела жестом двор, куда продолжали набиваться зеваки. – Думаешь, им полезно стоять тут и бездумно на нее пялиться? Может, и так, – горько добавила она. – Если она и вправду пришла с миром, возможно, она сумеет стать для них божеством и не позволит больше никому убить себя.

– Убить себя? – огорошенно переспросила Катса.

– Я в ответе за этих людей, – сказала Биттерблу. – И ей не быть моей гостьей, пока я не пойму, кто она и как действует ее сила.

Чтобы поговорить, все отправились в библиотеку: Биттерблу, ее друзья из Совета, деллийцы и пиккийцы, – подальше от любопытных глаз и опустевших, плененных разумов. Проходя мимо останков стола, Биттерблу вспомнила, что Помер в лазарете.

Незнакомцы, казалось, не удивились и не возмутились ее скудному гостеприимству. Но когда она провела их в свой альков, они замерли, выпучив глаза, уставились на гобелен и начали перешептываться словами, звучание которых было Биттерблу знакомо, но понять их она не могла. Женщина воскликнула что-то, потом схватила за руку своего спутника и жестом велела ему что-то сказать или сделать. Тот шагнул к Биттерблу, поклонился и заговорил с сильным, но все же приятным акцентом.

– Королева Биттерблу, – начал он. – Прошу, прости мой… плохой язык… но леди Бир помнит это… – Чужестранец указал на гобелен. – Ей хочется… – И он растерянно замолчал.

Негромко вмешалась Катса:

– Биттерблу, она говорит, что когда-то очень давно Лек похитил ее и убил ее друга. Ей кажется, здесь изображено похищение, потому что он дал ей как раз такую шубу и они проходили по белому лесу. Потом она сбежала и сразилась с ним. Когда они боролись, он провалился в трещину в земле, а потом, видимо, пошел по туннелю, который привел его в Монси. Ей хочется сказать тебе, как она сожалеет, что он нашел обратный путь и принес столько мучений твоему народу. Деллы узнали о существовании семи королевств только пятнадцать лет назад, и единственные туннели, о которых им до сих пор было известно, вели на дальний восток Истилла. Так что они довольно долго не слышали о проблемах Монси. Она сожалеет, что позволила Леку вернуться и не помогла Монси одолеть его.

Странно было слушать, как Катса переводит. Она постоянно замолкала, делая долгие паузы, которые давали Биттерблу время поглазеть, подивиться и поизумляться особенно ярким деталям ее рассказа. Которые Катса затем дополняла еще более поразительными деталями.

– Что значит «вернуться»? – спросила Биттерблу.

Катса поморщилась:

– Леди Файер[2] не совсем понимает, о чем ты спрашиваешь.

– Она сказала, что туннель привел его «обратно» в Монси. Что она позволила ему «вернуться». Значит, Лек не родился в Деллах? Она уверена, что он был монсийцем?

– А! – поняла Катса и помедлила, прежде чем ответить. – Лек не родился в Деллах. Она не знает, был ли он монсийцем, знает только, что явился из семи королевств. В Деллах нет Одаренных, – добавила Катса уже от себя. – Мое появление вызвало тот еще ажиотаж, скажу я тебе.

«Я принадлежу семи королевствам, – подумала Биттерблу. – Полностью. Посмею ли я надеяться, что во мне течет монсийская кровь? А эта женщина, эта странная, дивная женщина… Мой отец убил ее друга. Они узнали о семи королевствах пятнадцать лет назад?»

– Этот человек назвал ее леди Бир, – сказала Биттерблу. – А ты называешь леди Файер, Катса.

– «Бир» по-деллийски значит «пламя», – раздался за спиною Биттерблу усталый и знакомый голос. – Бэ-И-Эр, «бир» в нашем алфавите, ваше величество.

Резко развернувшись, Биттерблу оказалась лицом к лицу со своим библиотекарем. Тот кренился вбок, словно корабль с пробитым бортом. В руках он держал обугленные останки деллийского словаря. У книги не хватало куска, страницы съежились, а красная обложка почти совсем почернела.

– Помер! – воскликнула она. – Как хорошо, что вы смогли к нам присоединиться. Не знаю даже… – Она так безнадежно запуталась. – Пожалуй, нам всем следует назвать свои имена и присесть, – предложила Биттерблу.

Последовали знакомства и рукопожатия, со стола убрали книги, отыскали и кое-как втиснули дополнительные стулья. Имена почти тут же забылись, потому что всего и так было слишком много. Группа состояла из девяти путешественников: трех исследователей, четырех воинов, целителя и дамы, которая служила послом, а также молчаливым переводчиком и попросила Биттерблу обращаться к ней по имени. Кожа у большинства гостей была темнее, чем у самых загорелых лионидцев, каких Биттебрлу приходилось видеть, только двое были бледнее, а еще один – тот, что пытался переводить, – совсем светлокож, прямо как Мадлен. Волосы и глаза у них тоже были самых разных оттенков – но оттенков обычных, если не считать леди Файер. И все же можно было уловить в их облике… – в линии челюсти? или в выражениях лиц?.. – что-то, несомненно, общее. Биттерблу подумалось: интересно, видят ли они какое-нибудь столь же явное сходство, когда смотрят на нее и ее друзей?

– Я все равно не понимаю до конца, – сказала она. – Ничего не понимаю.

Леди Файер что-то сказала, и светлокожий попытался объяснить ее слова своим странным, приятным говором.

– Горы всегда были слишком высоки, – сказал он. – Мы слышали… истории, но не могли пройти через или… – Он сделал жест рукой.

– Под, – угадал По.

– Да. Не могли пройти под. Пятнадцать лет назад… – И он снова растерянно умолк.

– Оползень, – закончил за него По. – Открыл туннель. И теперь истории больше не будут просто историями.

– По, – сказала Биттерблу.

Ей было не по себе оттого, что он публично демонстрирует свои способности, хотя она и знала: По притворяется, будто это леди Файер мысленно с ним разговаривает. Да? Или она и вправду мысленно с ним разговаривает, и если так, то знает ли леди Файер про По? Но ведь это же сделает ее в тысячу раз опаснее? Или… Биттерблу схватилась за лоб. Что, если она, сидя тут и думая обо всем этом, раскрыла леди Файер его тайну?

По дотянулся до Биттерблу за спиной Катсы и положил ладонь ей на плечо.

– Выдохни, сестра, – сказал он. – У тебя была вереница поистине кошмарных дней. Но мне кажется, ты увидишь, что это добрая весть, если дашь себе время с ней свыкнуться.

«Я помню, как мы все сидели в кругу на полу библиотеки, – подумала она. – Тогда мир был намного меньше – и все равно слишком велик.

Каждый новый день отнимает у меня все силы».

Бледнокожий снова пытался что-то сказать – о том, как им всем жаль, что они явились в столь кошмарное время. Биттерблу подняла взгляд и всмотрелась в говорящего, пытаясь кое-что понять.

– В звуке вашего голоса, – сказала она, – есть что-то знакомое.

– Да, ваше величество, – сухо согласился Помер. – Возможно, это оттого, что его говор, пусть и более яркий, идентичен говору вашей целительницы Мадлен.

«Мадлен, – подумала Биттерблу, уставясь на чужеземца. – Да, странно, что он говорит как Мадлен. И странно, что он светлокожий, с янтарными глазами, как у Мадлен. И…

Мадлен, моя Одаренная целительница.

В Деллах нет Одаренных.

Но у Мадлен только один глаз».

Вот так всего за мгновение один из якорей, которые помогали Биттерблу твердо стоять на земле, обернулся вдруг совершенно незнакомым человеком.

– Ой, – сказала Биттерблу тупо. – О небо. – Она подумала о завалах книг в комнате Мадлен и нашла ответ еще на один вопрос. – Помер, Мадлен увидела дневники Лека на моей кровати, а потом у вас на полке появился словарь. Словарь принадлежит Мадлен.

– Да, ваше величество, – подтвердил Помер.

– Она говорила, что родом из восточного Истилла, – сказала Биттерблу. – Приведите ее. Кто-нибудь, приведите ее.

– Позвольте мне, ваше величество, – произнесла Хильда убийственным тоном.

Биттерблу подумала, что ей не хотелось бы сейчас оказаться на месте Мадлен.

Хильда резко встала и удалилась, а Биттерблу обвела гостей пристальным взглядом. Вид у них сделался слегка трусоватый.

– Леди Файер просит прощения, Биттерблу, – сказала Катса. – Она говорит, что быть пойманным на шпионаже стыдно, но, к сожалению, не шпионить невозможно, как ты, без сомнения, понимаешь.

– Я понимаю, что у мира, с которым они якобы пришли, вырисовывается любопытное определение, – проговорила Биттерблу. – Это они заставили Мадлен выколоть себе глаз?

– Нет, – пылко сказала леди Файер.

– Они бы на такое не пошли, – добавила Катса. – Мадлен лишилась глаза ребенком – экспериментировала с жидкостями и каким-то порошком, а он взорвался. Это позволило ей выдать себя за местную.

– Но как у нее получается так хорошо лечить? Неужели все целители в Деллах настолько искусны?

Катса перевела.

– Целительское мастерство там очень развито, Биттерблу. В Деллах растут травы, которых у нас нет; особенно богат ими запад, откуда Мадлен родом, и науке отводится очень важное место. Чтобы все не раскрылось, Мадлен во время ее пребывания здесь снабжали лучшими деллийскими снадобьями.

«Наука, – подумала Биттерблу. – Настоящая наука. Как бы мне хотелось, чтобы и мое королевство так же продвинулось вперед – свободное от безумств и заблуждений». Ее вдруг охватила нежность к По и дурацкому бумажному планеру, ведь его идея основывалась на реальности.

Когда Мадлен появилась в алькове, сначала она подошла к леди Файер и поцеловала ей руку, прошептав что-то на их языке. Потом обогнула стол и упала перед Биттерблу на колени.

– Ваше величество, – глухо выдавила она, склонив голову. – Надеюсь, вы простите меня за обман. Мне он пришелся совсем не по душе. Каждая секунда притворства была мне противна, и я надеюсь, что вы позволите мне остаться вашей целительницей.

В тот миг перед Биттерблу забрезжило понимание того, что человек может лгать и вместе с тем говорить правду. Да, ее, можно сказать, дурачили. Но забота Мадлен о теле – и о сердце – Биттерблу была искренней.

– Мадлен, – сказала она, – ты меня успокоила. Я уже готовилась к тому, что потеряю тебя.

Они возобновили беседу. Представления Биттерблу о мире еще никогда сразу настолько не расширялись, и у нее чуточку кружилась голова.

Гости рассказали, каково им было обнаружить на западе огромный новый мир. Деллы повидали войну, и тамошний король не желал новых раздоров. Потому, обнаружив земли семи королевств, в которых большая часть правителей грызлась друг с другом, деллийцы предпочли исследовать их тайно, а не объявлять тут же о своем существовании.

Восток они изучали тоже.

– У пиккийцев имеется мощный флот, – объясняла Катса, – и Деллы тоже постепенно укрепляют позиции на море. Они исследуют свое побережье и прилегающие воды, Биттерблу.

У них были с собой карты. Коренастая, крепкая на вид женщина по имени Мидья, как могла, постаралась их объяснить. На картах раскинулись обширные земли и моря, а к северу – непроходимые льды.

– Мидья – прославленная исследовательница-мореходша, Биттерблу, – сказала Катса.

– Тогда откуда же она родом – из Пиккии или из Делл?

– Мать Мидьи – из Делл, а отец был пиккийцем, – ответила Катса. – Номинально она деллийка, потому что там родилась. Как мне говорили, у них очень часты смешанные браки. Особенно в последние десятилетия.

Смешанные. Биттерблу обвела взглядом людей, собравшихся вокруг стола в ее библиотечном алькове. Монсийцы, миддландцы, лионидец, деллийцы, пиккийцы. Одаренные… и леди Файер, верного слова для которой она не знала.

– Леди Файер – из тех, кого называют «чудовище», – сказала Катса тихо.

– Чудовище, – повторила Биттерблу. – «Ожалиг».

Все до единого деллийцы за столом вскинули головы и вытаращились на нее.

– Прошу прощения, – сказала Биттебрлу, вставая и отходя от стола.

Она заставила себя удалиться на приличное расстояние. Нашла темное местечко за стеллажом и уселась на ковер в углу.

Ей было известно, что последует дальше. Явится По – или пошлет кого-нибудь, кого сочтет подходящим. Но это не поможет, потому что такого человека нет. Среди живых, по крайней мере. Ей не хотелось ни плакать на чьем-то плече, ни выслушивать ободряющие речи. А хотелось вырваться из этого мира, оказаться на лугу среди полевых цветов или в лесу среди белых деревьев и ничего не знать об ужасах, которые творятся вокруг нее. О, быть девчонкой-булочницей, дочерью швеи! Если бы только вернуть эту мечту. Если бы только она стала правдой.

Кто-то наконец явился. Леди Файер. Биттерблу удивилась выбору По. Но потом, взглянув на нее, подумала, что, возможно, леди Файер звала она сама.

Файер опустилась перед ней на колени. И Биттерблу вдруг испугалась, отчаянно испугалась этой красивой пожилой женщины со скрипучими суставами, одетой в светло-коричневую шубу. Испугалась невозможных волос, рассыпанных по плечам; испугалась того, как сильно хотелось посмотреть в лицо незнакомки и увидеть собственную мать. Внезапно ей стало ясно, что Файер заворожила Биттерблу с самого первого мгновения именно поэтому: любовь, охватывавшая ее при взгляде на лицо Файер, была любовью, которую она когда-то испытывала к матери. И это было неправильно. Ее мать заслужила эту любовь; она страдала, боролась и погибла за нее. А этой женщине потребовалось только войти во двор.

– Вы одурманили меня лживыми чувствами к себе, – прошептала Биттерблу. – Вот в чем ваша сила.

И вдруг услышала голос в собственной голове. С ней говорили не словами, но она понимала все.

«Твои чувства истинны, – произнесла Файер. – Но они не ко мне».

– Я чувствую их к вам!

«Приглядись внимательнее, Биттерблу. Твоя любовь неистова, и ты несешь на себе королевскую долю печали. Когда я рядом, мое присутствие захлестывает тебя, но я – лишь мелодия, Биттерблу, или гобелен, или скульптура. Я взбудораживаю твои чувства, но испытываешь ты их не ко мне».

По лицу Биттерблу снова покатились слезы, и Файер предложила ей свой пушистый коричневый рукав. Вжавшись лицом в его мягкость, позволив себе утонуть в ней, Биттерблу на мгновение стала одним целым с этим странным существом, которое явилось, когда она позвала, и ответило добротой на ее холодность.

– Если бы вы захотели, – прошептала Биттерблу, – вы могли бы проникнуть в мой разум и увидеть все, что там есть. И украсть его, и поменять на что угодно. Так ведь?

«Да, – ответила Файер. – Хотя с тобой было бы нелегко, ибо ты сильна. Ты этого не знаешь, но твой недружелюбный прием нас очень к тебе расположил, Биттерблу. Мы и надеялись, что ты будешь сильной».

– Вы говорите, что не хотите отнимать у нас разум. Ни у меня, ни у моего народа.

«Я здесь не за этим», – сказала Файер.

– А вы сделаете для меня кое-что, если я попрошу?

«Зависит от того, о чем попросишь».

– Матушка сказала, что мне хватит сил. – По коже Биттерблу побежали мурашки. – Мне было десять лет, нас преследовал Лек, и мама встала передо мной на колени посреди поля, прямо в снег. И дала мне нож, и сказала, что мне хватит сил пережить грядущее. Сказала, что у меня сердце и разум королевы. – Биттерблу спрятала лицо от Файер, всего на миг, потому что это было тяжело. Говорить правду вслух было тяжело. – Я хочу, чтобы у меня были сердце и разум королевы, – прошептала она. – Больше всего на свете хочу. Но я просто притворяюсь. У меня не выходит найти в себе это чувство.

Файер задумчиво поглядела на нее:

«Ты хочешь, чтобы я его поискала».

– Я лишь хочу знать, – сказала Биттерблу. – Знать, что оно там есть. Это было бы для меня великим утешением.

«Я уже сейчас могу сказать, что оно там есть».

– Правда? – прошептала Биттерблу.

«Королева Биттерблу, – сказала Файер, – позволь мне поделиться с тобой ощущением твоей силы».

Файер захватила ее разум, и Биттерблу будто оказалась у себя в спальне, истерзанная рыданиями и скорбью.

– Я что-то не чувствую особенной силы, – призналась она.

«Погоди, – сказала Файер, все так же стоя рядом с нею на коленях посреди библиотеки. – Будь терпеливей».

Она сидела у себя в спальне, истерзанная рыданиями и скорбью. Она была напугана и уверена, что не справится с тем, что ждет впереди. Она стыдилась своих ошибок. Она была совсем маленькой, и ей надоело, что ее бросают. Она гневалась на людей, которые всё уходили, уходили и уходили. Тосковала по человеку на мосту, который сначала предал, а потом покинул ее, и по юноше на том же мосту, который – она отчего-то это знала – будет следующим, кто ее покинет.

Потом что-то в комнате начало меняться. Сами чувства не изменились, но Биттерблу словно заключила их в себе. Она была больше чем чувства, она держала чувства в объятиях, ласково нашептывала им слова утешения. Она была самой спальней. Комната дышала, золото стен светилось жизнью, алые и золотые звезды на потолке были настоящими. Она была больше, чем комната; она была коридором, гостиной и комнатой Хильды. Хильда сидела у себя, усталая, обеспокоенная; пальцы, державшие вязанье, крутил ревматизм, и Биттерблу обняла, утешила и ее тоже, облегчила боль в руках. И продолжила расти. Она была коридорами, что шли вокруг покоев, и обнимала лионидских стражников, охраняющих ее дверь. Она была кабинетами и башней, она заключила в объятия всех слуг, всех, кто был сломлен, напуган и одинок. Она была нижними этажами, и маленькими двориками, и главным двором, и библиотекой, где собралось столько ее друзей, где очутились люди из совсем других краев. Узнать, что на свете существует еще одна страна, – это же изумительно! И люди, явившиеся оттуда, сидели у нее в библиотеке, и Биттерблу была так велика, что сумела вместить в себя это изумление до конца. И среди прочих обнять и своих друзей, ощутить всю сложность того, что они чувствуют друг к другу – Катса и По, Катса и Гиддон, Раффин и Банн, Гиддон и По. Всю сложность ее собственных чувств. Она была главным двором, где шумела вода и на стекла падал снег. Она была галереей искусств, где пряталась Хава и где творения Белламью стояли памятником чему-то, что оказалось сильнее жестокости ее отца. Она была кухней, в которой с неумолчным гулом кипела работа, и конюшнями, где зимнее солнце полировало дерево, а кони фыркали, откидывая гривы с глаз, и залами, где упражнялись в боевом мастерстве взмокшие воины, и оружейной, и кузницей, и двором ремесленников, где трудились мастера, – и всех этих людей она держала в объятиях. Она была землей, стенами и мостами, где прятался Сапфир и где Тиэль разбил ей сердце.

Она увидела себя на снегу посреди моста – крохотную, плачущую, сломленную. Она чувствовала всех до единого в замке и в городе. И каждого из них она могла обнять, каждого утешить. Она была огромной и мудрой; она искрилась от любви. Она потянулась к крошечной фигурке на мосту и заключила в объятия ее разбитое сердце.

Часть пятая

Министерство историй и правды

(Конец декабря и январь)

Глава сорок третья

В мире, где так не хватало четкости и ясности, поистине успокаивало составление списка задач, требующих выполнения. Как и последующий выбор: кому какую задачу можно доверить. Она радовалась, когда знакомилась с кем-то, и наконец понимала, почему Хильда, Тедди или Гиддон рекомендовали именно этого человека. Отрадно было обсудить с ним задачу и, уходя, чувствовать, что ее выполнение не окажется в числе пяти самых безнадежных начинаний на свете. Они чисто технически не могли все попасть в это число, ибо задач было гораздо больше пяти.

Хава удивила Биттерблу парой-тройкой на редкость уместных рекомендаций. Начальницей над темницами, к примеру, назначили женщину, которую Хава видела за работой в серебряных доках, – монсийскую Одаренную по имени Голди. Та выросла на лионидском корабле и управляла впоследствии флотской тюрьмой в Рорионе. Вернувшись в Монси после смерти Лека, она обнаружила, что в монсийскую стражу женщин не берут – вообще ни на какие посты, не говоря уже о командовании тюрьмами. Даром Голди было не что иное, как пение.

– Моя начальница темниц – певчая птица, – бормотала Биттерблу себе под нос, сидя за столом. – Нелепость какая-то.

Но то, что в монсийскую стражу не брали женщин, казалось ей не менее нелепым. Пришлось смириться с первым, чтобы изменить второе. И перемена была в самом деле захватывающая. Здесь ее советчиками стали деллийцы, ибо в их войске женщины служили уже несколько десятилетий.

– Теперь, когда ты сделала деллийцев союзниками, Биттерблу, я чуточку меньше волнуюсь из-за всей этой заварухи с Истиллом, – сказал По, лежавший у Биттерблу на диване. – По крайней мере, в том, что касается угрозы нападения. У них нешуточная военная мощь. Если возникнут проблемы, они тебя поддержат.

– Выходит, ты отказался от мысли, что на меня могут напасть в любой момент?

– Нет, – ответил он. – Существование Совета ставит тебя под угрозу.

– Я – королева, По, – возразила Биттерблу. – Я никогда не буду в безопасности. К тому же Деллы не желают вмешиваться в наши распри.

– Раньше Деллы притворялись, что их не существует. Теперь они ведут себя как соседи. И ты очаровала даму, что читает мысли, а это дело нелегкое.

– Не может это быть так уж сложно, если Катса умудрилась очаровать тебя.

– Ты что, не считаешь меня очаровательной? – спросила Катса с пола, где лениво сидела, опираясь спиной о диван. – Подвинься, – сказала она По, пихая его ноги.

– Эй! – возмутился он. – Неужели так сложно попросить по-хорошему?

– Я тебя уже не меньше десяти секунд по-хорошему прошу, а ты меня игнорируешь. Подвинься. Я хочу сесть.

По демонстративно заерзал, а потом вдруг шлепнулся с дивана и придавил ее.

– Ну, как обычно, – буркнула Биттерблу, когда они принялись бороться на ковре.

– Файер – невестка короля и мачеха командующей деллийскими войсками, Биттерблу, – крикнул По. Катса вжала его лицом в ковер. – Ее дружба очень ценна!

– Я все слышу, – заметила Биттерблу. – Незачем так орать.

– Я ору, потому что мне больно! – раздалось откуда-то из-под дивана.

– Как-то не идет у меня письмо, – рассеянно призналась Биттерблу. – Что можно написать пожилому королю чужой страны, когда у тебя в королевстве все вверх дном и ты только-только узнала, что он существует?

– Скажи ему, что надеешься приехать с визитом! – проорал По, который сумел непонятным образом одержать верх и теперь восседал на Катсе, пытаясь прижать ее плечи к земле.

Биттерблу вздохнула:

– Пожалуй, стоит спросить у него совета. Катса, ты с ним встречалась. Каков он тебе показался?

Теперь уже Катса безмятежно сидела на животе побежденного противника.

– Хорош собою, – ответила она.

По застонал.

– Настолько хорош, чтобы сделать из него отбивную или только с лестницы спустить?

– Ему семьдесят шесть лет, я бы не стала спускать его с лестницы, – возмутилась Катса.

– Что ж, видно, мне остается только предвкушать, – произнес По. – Однажды…

– Я и тебя никогда с лестницы не спускала, – сказала Катса, заходясь смехом.

– Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься.

– Даже не шути так. Не смешно.

– Ох, тигрица.

И вот они уже обнимались. Биттерблу оставалось только закатить глаза и продолжить в одиночку сражаться с письмом деллийскому королю Нэшу.

– Я повидала немало королей, Биттерблу, – сказала Катса. – У этого есть совесть, и у его окружения тоже. Пятнадцать лет они незаметно наблюдали за нами, ожидая, сумеем ли мы слепить из себя хоть что-нибудь цивилизованное, вместо того чтобы пытаться нас захватить. По праву. Напиши, что хотела бы его навестить. И в просьбе о совете тоже нет ничего неуместного. Я никогда еще так не радовалась, – добавила она со вздохом.

– Чему?

– Я никогда еще так не радовалась, как в тот день, когда поняла, что это незнакомое королевство не любит заводить распри, и что на троне у них сидит не осел, и что соседняя Пиккия – такая же мирная страна. Это меняет баланс сил во всем мире.

Одним из плюсов путешествия по туннелю было то, что погода в нем не имела значения. Деллийцы могли вернуться зимой или подождать, пока зима закончится, но Файер однажды призналась Биттерблу: «Я скучаю по своему мужу».

Та попыталась представить себе человека, который мог бы быть мужем Файер.

– Ваш муж такой же, как вы?

Файер улыбнулась: «Такой же старый».

– Как его зовут?

«Бриган».

– А как давно вы женаты?

«Сорок восемь лет», – ответила Файер.

Они брели по саду за замком, потому что Биттерблу захотелось показать Файер статую своей матери работы Белламью – полную силы и чувства женщину-львицу. Но вдруг Биттерблу замерла, обняв себя за плечи, не заботясь о том, что в сапоги просачивается снег.

«Что случилось, милая?» – спросила Файер, останавливаясь рядом.

– В первый раз в жизни я услышала о супругах, которые пробыли вместе так долго и ни один не умер и не оказался подлецом, – ответила она. – И мне радостно.

На руке Файер недоставало двух пальцев; заметив это, Биттерблу перепугалась. «Это сделал не твой отец», – заверила ее Файер, а потом спросила, хочет ли она услышать подробности их печальной истории.

Так Биттерблу узнала, что сорок девять лет назад Деллы были королевством без определенных границ, королевством, оправлявшимся от великого зла. Совсем как Монси.

«Мой отец тоже был чудовищем», – сказала Файер.

– В смысле, как вы? – спросила Биттерблу.

«Да, чудовищем, как я, – кивнула Файер, – в деллийском смысле. Он был красавцем с серебряными волосами и могучим разумом. Но он был чудовищем и в том смысле, в каком вы здесь обычно используете это слово. Он был кошмаром, как твой отец. Его сила уничтожала людей. Он погубил нашего короля и разрушил королевство. Вот почему я явилась к тебе, Биттерблу».

– Потому что ваш отец разрушил королевство? – растерялась Биттерблу.

«Потому что, когда я про тебя услышала, – терпеливо объяснила Файер, – мое сердце устремилось к тебе. Мне показалось, я знаю, что ты пережила и что тебе еще предстоит пережить».

Биттерблу поняла.

– Вы приехали, просто чтобы утешить меня? – спросила он едва слышно.

«Я уже не девушка, Биттерблу, – улыбнулась Файер. – И проделала весь этот путь не ради прогулки. Давай я тебе расскажу».

И Биттерблу снова обхватила себя руками за плечи, ибо прошлое королевства Деллы было поистине печальным, но еще оно давало надежду, показывая, чем может стать Монси через сорок девять лет. И кем может стать она сама.

Файер сказала Биттерблу еще кое-что обнадеживающее. Она научила ее слову «Имкерр». То было первое, истинное имя Лека.

С этими сведениями Биттерблу отправилась прямиком в библиотеку.

– Помер! – позвала она. – У нас есть записи о родившихся в год, когда родился Лек, по семи королевствам? Можете поискать в них имя, которое звучит как «Имкерр»?

– Имя, которое звучит как «Имкерр», – повторил Помер, уставясь на нее из-за нового стола, усыпанного ворохом вонючих, обожженных листов бумаги.

– Леди Файер говорит, Лек рассказал ей, что до того, как он назвался Леком, его звали Имкерр.

– Она услышала это имя почти пятьдесят лет назад, – желчно сказал Помер, – ни разу не видела его на бумаге, да притом оно наверняка чуждо ее родному языку, и передала его вам мысленно полвека спустя. А я, значит, должен вспомнить каждый случай, когда похожие имена встречаются во всех доступных мне записях о новорожденных за нужный год со всех семи королевств, ради крошечной возможности, что имя верное и нужная запись существует?

– Я знаю, что вы рады не меньше моего, – сказала Биттерблу.

Уголок рта у Помера дрогнул.

– Дайте мне время подумать, ваше величество.

«Когда ты к нам приедешь, – сказала Файер, – тебе станет ясно, как именно Лек пытался создать здесь вторые Деллы. Надеюсь, это тебя не огорчит. Наше королевство прекрасно, и мне бы не хотелось, чтобы его красота причинила тебе боль».

Они стояли в кабинете Биттерблу и глядели на мосты.

– Мне кажется, – сосредоточенно поразмыслив, ответила Биттерблу, – если ваша родина похожа на мою, мне там понравится. Лек был… тем, кем был. Но ему каким-то образом удалось сделать этот замок прекрасным и странным, и здесь есть вещи, которые мне не хотелось бы менять. Он ненароком наполнил его искусством, которое говорит правду, – сказала она. – И я даже начала ценить бессмысленность этих мостов. Для их существования нет никаких причин. Разве только то, что они – памятник правде обо всем случившемся. Да еще то, что они прекрасны.

Биттерблу смотрела и смотрела перед собой, и ее целиком поглотил Крылатый мост, похожий на парящую бело-голубую птицу. Чудовищный мост, где сгорело тело ее матери. Зимний мост, мерцающий зеркалами, в которых отражалось серое зимнее небо.

– Пожалуй, этих причин довольно, – добавила она.

«Мы скоро пустимся в обратный путь, – сказала Файер. – Я верно понимаю, ты хочешь отправить с нами небольшой эскорт?»

– Да. Хильда помогает мне отобрать людей. Большую их часть я не знаю, Файер. Мне жаль, что я не могу послать кого-то, с кем знакома ближе. Мои друзья поглощены ситуацией в Истилле и нашим собственным кризисом, и, боюсь, мои слуги сейчас слишком уязвимы, чтобы я могла отправить их с вами.

Трудно было описать воздействие, которое Файер оказывала на конторщиков и стражей Биттерблу – или вообще на особо пустоглазых подданных. Некоторые впадали в состояние глубокого покоя, другие приходили в исступление, и она не знала, что лучше. Ее народу предстояло потренироваться, чтобы уверенно чувствовать себя в собственном разуме.

«Одного из тех, кто попросился с нами, мне кажется, ты хорошо знаешь», – сказала Файер.

– Кто же это?

«Матрос. Хочет помочь в исследовании восточных морей. Насколько я понимаю, у него здесь были проблемы с законом, Биттерблу?»

Биттерблу вздохнула, пытаясь совладать с нахлынувшей печалью. Осваиваясь с неизбежностью такого исхода.

– Должно быть, вы о Сапфире. Да. Сапфир украл у меня корону.

Файер помедлила, глядя на стоящую у окна Биттерблу. Хрупкую, безмолвную.

«Почему он украл у тебя корону?»

– Потому что, – прошептала Биттерблу, – он любил меня, а я сделала ему больно.

«Мы с радостью его примем», – ласково сказала Файер.

– Берегите его.

«Конечно».

– Он умеет насылать добрые сны, – добавила Биттерблу.

«Добрые сны? Наяву?»

– Нет, обычные ночные сны. Это его Дар. Он может сделать так, чтобы вам приснилось что-нибудь совершенно замечательное и приятное.

«Что ж, – сказала Файер. – Быть может, я всю свою жизнь ждала встречи с твоим вором».

Глава сорок четвертая

Январским утром, за день до отъезда деллийцев, Биттерблу читала свежий Померов отчет о переводе записей Лека.

«Ваше величество, – писал он, – я считаю, что том, над которым я все это время работал, относится к последнему году правления Лека и является самым поздним его дневником. В отрывке, который я только что перевел, он все-таки убивает Белламью, что уже довольно давно угрожал сделать».

Фроггатт ввел кого-то в кабинет, и Биттерблу даже не подняла головы, боковым зрением отметив, что гость похож на По. Но тут он усмехнулся.

Она вскинула взгляд:

– Скай!

– Ты решила, что я – это он, – с ухмылкой сказал сероглазый брат По.

Биттерблу вскочила из-за стола и подошла к нему:

– Я так рада тебя видеть! Почему мне никто не сказал, что вы причалили? Где твой отец?

Скай заключил ее в объятия.

– Я сам решил стать гонцом, – ответил он. – Чудесно выглядишь, сестрица. Отец в Монпорте – с половиной лионидского флота.

– А, точно. Совсем забыла.

Одна бровь Ская взлетела вверх, а ухмылка стала еще шире.

– Ты забыла, что попросила моего отца прихватить флот?

– Нет-нет. Просто здесь… много всего случилось. Вы прибыли как раз вовремя, чтобы познакомиться с деллийцами, пока они не уехали.

– С кем?

– С деллийцами. Они живут в королевстве на востоке, за горами.

– Биттерблу, – нерешительно произнес Скай, – ты в своем уме?

Она взяла его под руку.

– Давай найдем По, и я все тебе расскажу.

Наблюдать за встречей По и Ская было одно удовольствие. Биттерблу не смогла бы объяснить, почему у нее сердце запело, когда она увидела, как целуются и обнимаются братья, но от этого зрелища ей вдруг показалось, что мир не безнадежен. Встретились они в покоях Катсы, где Катса, По и Гиддон держали совет о ситуации в Истилле. Когда со всеми приветствиями и объяснениями было покончено, По положил руку Скаю на плечо и увел в соседнюю комнату. Дверь закрылась.

Катса проследила за ними взглядом, а потом, нервно скрестив руки на груди, пнула кресло.

Понаблюдав еще некоторое время за избиением мебели, стен и пола, Гиддон сказал ей:

– Скай любит По. И не перестанет от этого его любить.

Катса повернулась к Гиддону со слезами на глазах:

– Он будет очень злиться.

– Но со временем перестанет.

– Точно? Иногда люди не перестают.

– В самом деле? Разумные люди? Надеюсь, это неправда.

Катса посмотрела на него странным взглядом, но ничего не ответила. Только продолжила стискивать руки на груди и пинать все, что попадалось под ноги.

Биттерблу не хотела уходить, но пришлось; она условилась встретиться с Тедди в башне. Нужно было спросить, не хочет ли он работать в ее только что созданном министерстве образования в должности официального советника – представителя горожан. На полставки, естественно. Она ни за что не стала бы отрывать его от любимого дела.

Монсийская стража пока что пребывала в слишком большом раздрае, чтобы приставать к Биттерблу с вопросами о пропаже короны. Поэтому Сафу позволили вернуться домой, хотя она все еще тревожилась. Короны-то у нее не было, ибо она лежала на дне реки и тому имелись свидетели. Сейчас, когда Биттерблу изо всех сил пыталась восстановить в Высоком суде хоть какую-то справедливость, ей вовсе не хотелось лгать или искать фальшивые доказательства наличия короны, которой она не могла предъявить.

С Сафом они не виделись с той самой ночи на мосту. Утром он уезжал вместе с деллийцами. И потому сразу после заката Биттерблу сквозь засыпанный снегом город побежала в печатную лавку.

На стук ответил Тедди – ухмыльнулся, поклонился и пошел звать Сафа. Она дрожа ждала в лавке. Переднюю стену и часть потолка, куда пришелся основной удар пламени, забили грубо обструганными досками, между которыми свободно проходил воздух. В комнате было очень холодно и пахло гарью; бóльшая часть мебели исчезла.

Саф тихо вошел и стоял, держа руки в карманах, не говоря ни слова. Во взглядах, которые он бросал на нее, читалась робость.

– Ты завтра уезжаешь? – сказала она.

– Да.

– Саф, мне нужно тебя кое о чем спросить.

– О чем?

Она заставила себя не отводить взгляда от его ласковых глаз.

– Если бы не эта переделка с короной, ты бы все равно уехал?

Его взгляд стал еще мягче.

– Да.

Она знала ответ до того, как спросила. Но услышать его все равно было больно.

– Моя очередь, – сказал он. – Ты перестала бы ради меня быть королевой?

– Конечно нет.

– Ну вот, мы оба задали друг другу один и тот же вопрос.

– Вовсе нет.

– Один и тот же, – повторил он. – Ты попросила меня остаться, а я попросил тебя пойти со мной.

Обдумывая это, она подошла ближе и потянулась к руке Сафа. Он вложил свою ладонь в ее, и несколько мгновений Биттерблу играла его кольцами, остро ощущая тепло его кожи в промерзшей комнате. Потом, повинуясь порыву, поцеловала его – просто чтобы посмотреть, что случится. Случилось то, что он начал целовать ее в ответ. По лицу Биттерблу текли слезы.

– Это было первое, что ты сказал о себе, – прошептала она. – Что ты уйдешь.

– Я хотел уйти раньше, – прошептал он в ответ. – Собирался, когда начались проблемы с короной, хотел убраться, пока цел. Но не смог. Не смог, потому что мы были в ссоре.

– Я рада, что ты остался.

– Сон удался?

– Я иду по вершине мира, и мне не страшно, – сказала она. – Это был чудесный сон, Саф.

– Скажи, какого бы еще сна тебе хотелось?

Ей хотелось тысячу разных снов.

– Покажи мне сон, в котором мы расстаемся друзьями.

– Это явь, – сказал он.

Когда Биттерблу вернулась в замок, было уже поздно. Поднявшись в свои покои, она задумчиво повертела в руках фальшивую корону. Потом разыскала Катсу.

– Вы с По могли бы сделать кое-что для меня? У меня очень необычная просьба.

Позже за ней зашел Гиддон.

– Получилось? – спросила Биттерблу, пока они вместе добирались до покоев Катсы.

– Еще как.

– И все целы?

– Пусть вид По вас не тревожит. Синяк под глазом оставила не река, а Скай.

– О нет. Где Скай? Мне с ним поговорить?

Гиддон потер бороду.

– Решил присоединиться к экспедиции в Деллы, – ответил он. – В качестве лионидского посла.

– Что? Он уезжает? Он же только-только сюда добрался!

– Думаю, у него разбито сердце, – сказал Гиддон, – под стать разбитому лицу По.

– Хорошо бы все перестали колотить По, – прошептала Биттерблу.

– Э-э-э, да уж. Надеюсь, Скай действует по моему методу. Стукнуть По, отправиться в долгое путешествие, остыть, вернуться и помириться.

– По крайней мере, корона у нас.

По сидел на постели в спальне Катсы, промокший насквозь, закутанный в одеяла и похожий на самый жалкий в мире клубок водорослей. Катса стояла посреди комнаты, стряхивая воду с волос и выжимая одежду на ковер тончайшей работы с таким видом, будто только что выиграла соревнования по плаванию. Из соседней комнаты слышался голос Банна – он набирал ванну. Раффин сидел за обеденным столом и пытался оттереть с короны Биттерблу ил, поливая ее таинственным зельем из фиала, а потом протирая чем-то, что сильно смахивало на носок Катсы.

– Где вы оставили фальшивую корону? – спросила Биттерблу.

– Намного ближе к берегу, – ответила Катса. – Утром выловим ее демонстративно и с фанфарами.

И Саф сможет покинуть Монси с незапятнанным именем. Биттерблу не знала наверняка, считалось ли преступлением продать на черном рынке поддельную корону, выкрасть ее обратно, а потом бросить в реку, но звучало это не слишком серьезно. И уж точно не тянуло на государственную измену. Однажды Саф сможет вернуться, и его не повесят.

Скай зашел к ней в кабинет всего лишь этим утром, но казалось, что миновала вечность. Каждый день был таким – полным до краев, – и ближе к ночи она из последних сил добиралась до кровати.

Когда явился Скай, Биттерблу читала отчет Помера. Тем вечером, лежа в постели, она наконец взялась за него снова.

«Он все-таки убивает Белламью, что уже довольно давно угрожал сделать. Убивает, потому что застает ее в момент неосторожности с ребенком, который, как она говорила, умер много лет назад. Дитя исчезло из комнаты, едва он попытался его схватить, ваше величество, и это неудивительно, поскольку остается предполагать, что это дитя – Хава. Белламью отказывается ее выдавать. Вне себя от гнева из-за лжи о ребенке, Лек уводит Белламью в больницу, убивает гораздо более изобретательно, чем других, затем идет к себе в покои и пытается испортить ее работы краской. Многие дни и недели он ищет девочку, но не может найти, и одновременно с этим растет его желание остаться наедине с вами. Он начинает писать о том, как вылепит из вас идеальную королеву, и о том, что вы с Ашен становитесь все более нелюбезны. Пишет об удовольствии, какое доставляют ему предвкушение и необходимость быть терпеливым.

Все это – интимные и болезненные подробности, ваше величество, и в другой раз я не стал бы обременять вас ими, вот только, если посмотреть на них разом, проявляется важный скрытый смысл. И я решил, что вы хотели бы о нем знать. Если вы помните, ваше величество, Белламью и королева Ашен входили в число жертв, которых Лек, по его словам, „оставлял для себя“. И его интерес к этой девочке весьма примечателен, вы не находите?»

Примечателен – да. Но не удивителен. Биттерблу и сама уже начала задумываться. А однажды даже спросила об этом Хаву, вот только их прервали.

Биттерблу выбралась из постели и отыскала халат.

Они сидели на полу в галерее искусств, и Биттерблу пыталась унять страхи Хавы.

– Я не хотела, чтобы вы знали, ваше величество, – шептала та. – Я ни одной душе не рассказывала. И никогда бы не рассказала.

– Тебе не следует больше так меня называть, – тоже шепотом отозвалась Биттерблу.

– Прошу вас, позвольте мне! Мне так страшно, что еще кто-нибудь узнает. Страшно, что вы или кто-нибудь еще, кто угодно, начнет считать меня вашей наследницей. Я скорее умру, чем стану королевой!

– Мы изобретем какой-нибудь закон, Хава, обещаю, ты никогда не станешь королевой.

– Я бы не смогла, ваше величество. – Голос ее дрожал от паники. – Клянусь, не смогла бы!

– Хава, – сказала Биттерблу, взяв ее руку и крепко пожав. – Клянусь тебе, ты не будешь королевой.

– Я не хочу, чтобы со мной обращались как с принцессой, ваше величество. Я бы не вынесла, если бы надо мной все суетились. Я хочу жить в галерее искусств, где меня никто не видит. Я… – По лицу Хавы струились слезы. – Ваше величество, надеюсь, вы понимаете, что я вовсе не хочу вас обидеть. Ради вас я готова буквально на что угодно. Просто…

– Это очень большая перемена, и все движется слишком быстро, – сказала Биттерблу.

– Да, ваше величество, – всхлипнула Хава и на миг обернулась статуей. Потом вновь превратилась в рыдающую девушку. – Мне пришлось бы уйти! – воскликнула она. – Мне пришлось бы прятаться вечно.

– Тогда мы никому не скажем, – пообещала Биттерблу. – Хорошо? Помер поклянется молчать. Мы будем разбираться, что все это значит, постепенно, хорошо? Я ни к чему тебя не принуждаю, ты сама решишь, чего хочешь, и, может быть, мы никогда никому и не расскажем. Ты ведь понимаешь, что нам не нужно ничего менять? Просто теперь мы знаем. Хава? – Биттерблу успокоила дыхание, сдерживая себя, чтобы не обвить ее руками. – Хава, прошу тебя, – добавила она, – пожалуйста. Не уходи.

Хава еще немножко поплакала, уткнувшись лицом в ладонь Биттерблу.

– Если честно, мне совсем не хочется вас покидать, ваше величество. Я останусь.

Снова оказавшись в постели, Биттерблу попыталась погрузиться в дрему. Утром нужно было рано вставать – предстояли проводы деллийских и пиккийских гостей. Нужно было разыскать Ская и потолковать с ним; ее ждал очередной день, переполненный собраниями и решениями. Но сон не шел. В груди у нее мерцало слово, которое она не решалась произнести вслух.

Наконец Биттерблу осмелилась – всего разок – прошептать…

«Сестра».

– Как думаешь, они показывают деллийское время? – двумя днями позже спросил По, лениво развалившийся поперек кресла Биттерблу. На пальце он покачивал Сафовы часы с пятнадцатью делениями и время от времени пробовал удержать их на кончике носа. – Какая прелестная вещица. Работа ее механизма меня успокаивает.

Саф подарил ему часы на прощание – и в благодарность за то, что По спас его от петли.

– Не странный ли способ отсчитывать время? – засомневалась Биттерблу. – Четверть часа длилась бы двенадцать с половиной минут. И между прочим, это краденое имущество.

– Но разве вам не кажется, что Лек все делал ради этого? – сказал По. – Чтобы было как в Деллах?

– Возможно, это очередная его провальная имитация, – согласился Гиддон.

– Гиддон, что вы собираетесь делать после Истилла? – спросила Биттерблу.

– Ну… – Он умолк, по лицу пробежала тень.

Биттерблу знала, куда Гиддон хотел бы отправиться после Истилла. Получится ли у Совета это организовать? Да и хороша ли идея – ехать и смотреть на что-то, чего больше нет? С другой стороны, разве человеческому сердцу это объяснишь?

– Полагаю, зависит от того, где я буду нужен, – сказал он наконец.

– Если вы нигде срочно не понадобитесь, или если появится несколько вариантов, или если, быть может, надумаете съездить в Деллы, – не согласитесь ли сначала ненадолго вернуться сюда?

– Да, – без колебаний ответил Гиддон. – Если меня не потребуют срочно куда-то еще, я вернусь и побуду, сколько смогу.

– Я рада, – тихо сказала Биттерблу. – Спасибо вам.

Настала пора ее друзьям уезжать. Через несколько дней они отправлялись в Истилл, и на этот раз все было уже всерьез. Революционеры и кое-кто из знати согласились объединить силы, застать короля врасплох и изменить жизнь всего истиллского народа. Появление дядиного флота на юге и странных новых друзей на востоке утешало. Она знала, ей придется проявить терпение, подождать и посмотреть, что будет. И еще знала: нужно верить в друзей и не зацикливаться на мысли о том, что они идут на войну. Банн, ее верный партнер по тренировкам. По, который всегда перегружал себя делами, а теперь еще и терзался оттого, что потерял брата. Катса, которая не вынесет, если что-то случится с По. Гиддон. Биттерблу поразило, как быстро на глаза навернулись слезы при мысли, что Гиддон покинет ее.

Раффин остался в Монси как координатор, что для Биттерблу было бальзамом на душу, хоть он и взял за обычай подолгу молчать и угрюмо пялиться на горшки с растениями. Тем утром она нашла его в саду за замком – он стоял на коленях в снегу и обрезал засохшие многолетники.

– Вы знали, – сказал он, подняв на нее внимательный взгляд, – что нандерцы решили обойтись без короля?

– Что? – переспросила она. – Совсем без короля?

– Да. Все вопросы будет и дальше голосованием решать комитет представителей знати. И соберут еще один комитет с равными полномочиями – из людей, избранных народом.

– В смысле, вроде… аристократическо-демократической республики? – спросила Биттерблу, выцепив в памяти термин из книги про монархию и тиранию.

– Да, в этом духе.

– Как любопытно. А вы знали, что в Деллах мужчинам разрешается брать в супруги мужчин, а женщинам – женщин? Мне Файер рассказала.

– Хм, – протянул он, а потом тихо и пристально вгляделся в нее. – В самом деле?

– Да. А сам король женат на женщине, в жилах которой нет ни капли благородной крови.

Несколько мгновений Раффин молча ковырял в снегу палкой. Биттерблу, воспользовавшись моментом, подошла к скульптуре Белламью и заглянула в полные жизни глаза матери. Поглаживая шаль, которая обнимала ей шею, и собираясь с силами.

– В Миддландах к такому не привыкли, – наконец произнес Раффин.

– Не привыкли, – согласилась Биттерблу. – Зато в Миддландах привыкли к тому, что король поступает, как ему вздумается.

Раффин выпрямился – в коленях тихо щелкнуло – и подошел к ней.

– Мой отец в добром здравии, – сказал он.

– Ох, Раффин… Можно я вас обниму?

Прощаться было тяжело.

– Как думаешь, По, может, мне писать тебе письма вышивкой, когда ты уезжаешь, чтобы ты читал их пальцами? – спросила Биттерблу.

Тот ухмыльнулся:

– Когда совсем туго, Катса, бывает, выцарапывает мне записки на деревянной дощечке. Но разве тебе не пришлось бы для этого обучиться вышиванию?

– Это да, – согласилась Биттерблу, улыбаясь в ответ и обнимая его.

– Я вернусь. Я обещал, помнишь?

– Я тоже вернусь, – сказала Катса. – Пора мне снова давать тут уроки, Биттерблу.

Катса долго не выпускала ее из объятий, и Биттерблу наконец поняла, что так будет всегда. Катса возвращалась и уходила. Но объятие было настоящим – и долгим, пускай и не бесконечным. Возвращение было не менее настоящим, чем уход, и всегда – обещанным. И ей придется довольствоваться этим.

Вечером, когда все отбыли, она пошла в галерею искусств, потому что ей стало одиноко.

А Хава отвела Биттерблу в ту часть замка, где она еще не бывала. Они уселись на верхней ступеньке лестницы, что спускалась в темницу, и слушали, как Голди поет узникам колыбельную.

Глава сорок пятая

В гавани Монпорта, приведя с собою грозный флот ради ее прихоти, Биттерблу ожидал дядя и король. Нужно было отправляться его встречать.

Накануне отъезда она сидела в кабинете, размышляя. Тридцать из тридцати пяти дневников Лека погибли в пожаре, который устроил Тиэль. Теперь, в ужасе от одной мысли об огне, Помер пытался прочесть, расшифровать и запомнить пять уцелевших дневников одним лихорадочным рывком. Биттерблу понимала масштабы такой катастрофической потери информации. Но не могла заставить себя печалиться. Слишком велико было облегчение. Она подумала, что, быть может, однажды ей все же захочется прочесть пять оставшихся дневников отца. Пять – не такое уж неподъемно кошмарное число. Быть может, она одолеет их когда-нибудь – через годы, укутавшись в одеяла у камина, в чьих-то крепких объятиях. Но не сейчас.

Она попросила Хильду спрятать простыни матери. Их она тоже отложила на другой день, когда глядеть на них будет не так больно. Возможно, настанет пора, когда они будут вызывать лишь воспоминания о боли, а не саму боль. К тому же для того, чтобы помнить, они ей не требовались. У нее был материн сундук и все, что в нем хранилось: шали Ашен и статуя Белламью – и собственная скорбь.

Новые простыни были гладкими, без всяких узоров. Ощутив их мягкое касание, без шероховатых выпуклостей вышивки по краям, Биттерблу вздрогнула; ее затопило облегчение – показалось, что теперь раны в разуме и сердце наконец начнут затягиваться.

«Главное для моего королевства, – подумала она, – найти равновесие между знанием и исцелением».

Писари и стражи взяли в привычку приходить к ней на исповедь. Начал это Холт, который однажды явился в кабинет Биттерблу со словами:

– Ваше величество, если вы готовы меня простить, мне бы хотелось, чтобы вы знали, за что прощаете.

Признание давалось Холту нелегко. Он убивал заключенных в темницах по приказу Тиэля и Раннемуда. А ужасы, которые вынуждал его творить Лек, у него даже не выходило облечь в слова. Мысли путались, язык заплетался; он стоял перед Биттерблу на коленях, стиснув руки и понурив голову.

– Я вправду хочу вам рассказать, ваше величество, – выдавил он наконец. – Но не могу.

Биттерблу не знала, как помочь подданным, которые пытались что-то высказать, но не могли. Она решила, что о таком, пожалуй, стоит спросить По – он лучше других чувствовал, что принесет человеку пользу, – или Файер.

– Я помогу тебе найти слова, Холт, – сказала она. – Обещаю, что не брошу тебя разбираться в одиночку. Будь со мной терпелив, и я буду терпелива с тобой, хорошо?

Ей оставалось создать лишь еще одно министерство. Из всех ее институтов именно с этим нужно было обращаться осторожнее всего. Она решила, что никому не станет его навязывать, но сделает широко известным. Это будет министерство для тех, чью боль удастся облегчить и, возможно, даже унять, озвучив и задокументировав все, через что им пришлось пройти. У него будет собственное место в замке, библиотека для хранения записей, министр и другие служащие, которых помогут ей выбрать друзья. Часть служащих будет выезжать к людям, не имеющим возможности явиться в город. Это будет тихая гавань, где можно снять с себя бремя и поделиться воспоминаниями, пока они не исчезли. Оно будет называться министерством историй и правды – и поможет ее королевству исцелиться.

– Ваше величество?

Солнце садилось, тихо шел снег. Биттерблу подняла взгляд от стола на знакомое, сухое и усталое лицо Помера:

– Как вы, Помер?

– Ваше величество, пятьдесят девять лет назад в поместье на реке на севере Монси у лесника по имени Ларч и его жены Микры, умершей родами, родился мальчик по имени Иммикер.

– Пятьдесят девять. Возраст верный. Это он?

– Не знаю, ваше величество. Возможно. Мне нужно проглядеть еще несколько записей о других людях с тем же именем.

– Значит ли это, что я все-таки монсийка?

– Некоторые детали совпадают, ваше величество, и мы можем изучить вопрос тщательней. Но я не представляю, как можно с абсолютной точностью доказать, что это он. И в любом случае, – твердо добавил Помер, – не понимаю, как можно сомневаться в том, что вы – монсийка. Вы ведь наша королева, так?

Помер бросил на стол тонкую стопку бумаг, резко развернулся на пятках и вышел.

Биттерблу со вздохом потерла шею, а потом подтянула бумаги Помера к себе.

«Я завершил перевод первого дневника, ваше величество. Это, как и предполагалось, последние сделанные им записи. Дневник завершается смертью вашей матушки и последующим обыском леса в поисках вас. Также в конце подробно описывается, как ваш отец наказал Тиэля, ваше величество, поскольку в тот день, когда вы с матушкой сбежали, у Лека, кажется, пропал один из ножей. Лек решил, что Тиэль украл его и передал вашей матушке. От подробностей я вас избавляю».

Биттерблу, сидя за столом, обняла себя за плечи. Ей вдруг почудилось, что она оказалась совсем одна очень высоко в небе. Воспоминание распахнулось, словно дверь, ведущая из тьмы на свет. Тиэль ворвался в покои Ашен, где та в безумной спешке связывала простыни и спускала в окно. Биттерблу трясло от страха – она понимала, что они собираются сделать.

По лицу Тиэля струились слезы и кровь.

– Бегите, – велел он, бросаясь к Ашен и подавая ей длинный нож – длиннее предплечья Биттерблу. – Нужно уходить сейчас же. – Он обнял Ашен, решительно повторил: – Сейчас! – потом упал на колени перед Биттерблу. Притянул к себе и унял ее дрожь крепким объятием. – Не бойся, – сказал Тиэль. – Твоя матушка защитит тебя, Биттерблу. Верь тому, что она говорит, слышишь? Верь каждому ее слову. Идите и берегите себя. – А потом поцеловал ее в лоб и выбежал из комнаты.

Биттерблу отыскала чистый лист бумаги и записала воспоминание, чтобы сохранить его, ибо то была часть ее истории.

Кто есть кто в мире, каким мы его знаем

ПОВЕРХНОСТНЫЙ, ПРОИЗВОЛЬНЫЙ И КРАЙНЕ СОМНИТЕЛЬНОЙ ЦЕННОСТИ СПИСОК

Составитель – Помер, хранитель королевской библиотеки Монси, который хотел бы упомянуть, что ему некогда заниматься подобным вздором.

ВНИМАНИЕ! НИЖЕСЛЕДУЮЩАЯ ПЕРЕПИСЬ ЯВЛЯЕТСЯ НЕПОЛНЫМ НАБРОСКОМ. ЛЕТОПИСЕЦ ОБЯЗАН ВЫПОЛНЯТЬ ПРИКАЗЫ И МОЖЕТ РАБОТАТЬ ТОЛЬКО С ИМЕЮЩИМИСЯ ДАННЫМИ.

Айвен (Монси) – конструктор, приближенный короля Лека. Построил три городских моста.

Анна (Монси) – главная пекарша на замковой кухне. Значение для целей данной переписи спорное.

Ашен (Лионид, Монси) – принцесса Лионида по рождению, затем королева Монси, ныне покойная. Сестра лионидского короля Рора. Мать королевы Биттерблу, правительницы Монси. Убита собственным мужем – королем Леком. Ваш покорный слуга-летописец помнит ее доброй, высокообразованной дамой, попавшей в безвыходную ситуацию. Следует отметить, что она спасла жизнь королеве Биттерблу.

Банн (Миддланды) – аптекарь и предполагаемый лидер Совета. Частый спутник Раффина, принца Миддландов.

Белламью (Монси) – скульпторша, особая любимица короля Лека, им же и убитая. Завершила, насколько нам известно, от пятидесяти до пятидесяти пяти скульптур, изображающих превращения. Сестра Холта и мать Хавы.

Бирн (Вестер) – король Вестера. Презренный негодяй.

Биттерблу (Монси) – королева Монси и превосходная нанимательница вашего покорного слуги. Дочь короля Лека и королевы Ашен. Племянница короля Рора и королевы Киновари – правителей Лионида. Несомненно, замечательнейшая из правящих сегодня в известном мире монархов, хотя следует отметить, что даже замечательные монархи на удивление часто тратят впустую время своих библиотекарей.

Брен (Монси) – учительница и печатница из восточного города; сестра Сапфира Бёрча. Ее семья играла важную роль в движении сопротивления. В настоящее время оказывает помощь в восстановлении библиотечного собрания замка. Исполнительна, аккуратна и крайне ответственна – в отличие от брата, на которого очень похожа внешне.

Гиддон (Миддланды) – бывший миддландский лорд, ныне лишенный титула. Предполагаемый лидер Совета и частый спутник лионидского принца По. Следует отметить, что он спас жизнь вашему покорному слуге.

Голди (Монси, Лионид, Монси) – новая начальница темниц королевы Биттерблу. В прошлом начальница флотской тюрьмы Рориона в Лиониде. Дар: пение.

Грелла (Монси) – легендарный монсийский исследователь и горовосходитель. Вел высокопарные и раздутые записи о своих приключениях; погиб на перевале, носящем его имя.

Гэдд (Монси): приближенный короля Лека, ткач, автор декоративных гобеленов. Убит королем Леком.

Данжол (Монси) – лорд из Центрального Монси, заговорщик, человек сомнительного душевного здравия. Дар: глумление над собственным лицом, которое ваш покорный слуга-летописец предпочитает не вспоминать и не описывать.

Дарби (Монси) – советник королевы Биттерблу в годы, последовавшие за смертью короля Лека. Дар: не нуждается во сне.

Джасс (Монси) – поваренок, имеет спорное значение для целей данной переписи. Дар: способность определять (по виду и запаху), какое блюдо будет наиболее подходящим для конкретного человека.

Диан (Монси) – главная садовница королевы Биттерблу. Значение для целей данной переписи спорное.

Драуден (Нандер) – король Нандера, ныне низложенный. Невыносимый мерзавец.

Имкерр (неизвестно) – первое имя человека, который позже стал королем Леком, правителем Монси. Родился где-то в семи королевствах. См. «Иммикер» и «Лек».

Иммикер (Монси) – ребенок, родившийся в Монси в год, когда, как мы полагаем, родился король Лек. Возможно, тот самый Имкерр, который, повзрослев, стал королем Леком, хотя ваш покорный слуга не имеет прямых тому доказательств.

Касатик (Монси) – кот чудеснейшего нрава.

Катса (Миддланды) – миддландская дама, изгнанная и лишенная наследства своим дядей Рандой, королем Миддландов, хотя это, кажется, не мешает ей появляться в королевстве когда заблагорассудится. Предполагаемая глава Совета и его основательница. Двоюродная сестра принца Миддландов Раффина. Признанная дама сердца лионидского принца По. Убила короля Лека. Дар: выживание, включая замечательное мастерство во всех видах борьбы.

Куалл (Монси) – монсийский лорд и судья Высокого суда в период, последовавший за смертью короля Лека.

Ларч (Монси) – отец Иммикера; следовательно, возможный отец короля Лека.

Лек (неизвестно, Деллы, Монси) – король Монси на протяжении тридцати пяти лет; бездушный садист-психопат. Муж королевы Ашен и отец королевы Биттерблу. Убит леди Катсой из Миддландов. Дар: умение внушать ложь.

Лиса (Монси, Лионид, Монси) – замковая служанка в период, последовавший за смертью короля Лека. Дар: бесстрашие.

Мадлен (Деллы, Монси) – деллийская шпионка, которая выдала себя за Одаренную целительницу, дабы проникнуть в Монси.

Мергон (Сандер) – король Сандера. Гнусный злодей.

Мидья (Деллы) – знаменитая деллийская мореходша и исследовательница. Мать – деллийка, отец – пиккиец. Любопытный факт: родилась в деллийской тюрьме.

Микра (Монси) – мать Иммикера; следовательно, возможная мать короля Лека.

Нэшделл (Деллы) – король Деллов. Деверь леди Файер. Насколько известно вашему покорному слуге, хороший человек.

Олл (Миддланды) – предполагаемый лидер Совета. Лишен звания капитана королем Рандой, правителем Миддландов.

Орник (Монси) – мастер королевской кузницы. Значение для целей данной переписи спорное.

Пайпер (Монси) – монсийский лорд, служит судьей в Высоком суде.

Первоцвет Грандемалион (Лионид) – лионидский принц, известный под именем По. Предполагаемый лидер Совета. Седьмой сын короля Рора и королевы Киновари, правителей Лионида, и двоюродный брат королевы Биттерблу. Признанный кавалер леди Катсы из Миддландов. Дар: рукопашный бой (по его словам). Ладит с кошками.

По – см. «Первоцвет Грандемалион».

Помéр (Монси) (с ударением на «е») – ваш покорный слуга-летописец и хранитель королевской библиотеки Монси. Дар: скорочтение и запоминание абсолютно всего прочитанного.

Пугач (Монси) – личность, обладающая дурной славой, глава черного рынка.

Ранда (Миддланды) – король Миддландов. Ничего особенно хорошего о нем сказать нельзя.

Раннемуд (Монси) – советник королевы Биттерблу в период, последовавший за смертью короля Лека; брат Руда.

Раффин (Миддланды) – принц Миддландов, единственный сын и наследник короля Ранды. Аптекарь и предполагаемый лидер Совета. Двоюродный брат леди Катсы.

Рор (Лионид) – король Лионида. Отец принца По и принца Ская, дядя королевы Биттерблу. Предположительно, не подлец, в отличие от других королей.

Руд (Монси) – советник королевы Биттерблу в период, последовавший за смертью короля Лека; брат Раннемуда.

Сапфир Бёрч (Монси, Лионид, Монси) – монсийский простолюдин, выросший на лионидском корабле и ныне считающий себя лионидцем; брат Брен. Его семья играла важную роль в движении сопротивления. Смутьян и расточитель энергии ее величества. Значение для целей данной переписи спорное. Дар: ее величество знает, но вашему покорному слуге она его природу не раскрывала.

Скай (Лионид) – лионидский принц и шестой сын короля Рора и королевы Киновари. Брат принца По и двоюродный брат королевы Биттерблу.

Смитт (Монси) – капитан монсийской стражи в период, последовавший за смертью короля Лека.

Теддрен (Монси) – более известен как Тедди. Печатник и учитель из восточного города; брат Тильды. Его семья играла важную роль в движении сопротивления. Советник министерства образования. В настоящее время оказывает помощь в восстановлении библиотечного собрания замка. Отменный юноша, пусть и немного витает в облаках.

Тигпен (Истилл) – король Истилла, пока что. Жестокий разбойник.

Тильда (Монси) – печатница и учительница из восточного города; сестра Теддрена. Ее семья играла важную роль в движении сопротивления. В настоящее время оказывает помощь в восстановлении библиотечного собрания замка и заброшенной типографии замка – с рвением и воодушевляющей увлеченностью.

Тиэль (Монси) – советник королевы Биттерблу в период, последовавший за смертью короля Лека.

Файер (Деллы) (деллийское произношение приблизительное) («Бир») – дама из королевства Деллы, относится к тем, кого в Деллах называют чудовищами. Оказывает на людей весьма настораживающее влияние.

Фроггатт (Монси) – королевский писарь.

Хава (Монси) – дочь Белламью, племянница Холта. Дар: маскировка.

Хильда (Миддланды, Монси) – домоправительница, камеристка королевы Биттерблу и начальница ее шпионов. В прошлом камеристка леди Катсы из Миддландов. Женщина похвального достоинства, пусть и весьма категоричная.

Холт (Монси) – воин из личной гвардии королевы. Брат Белламью и дядя Хавы. Дар: физическая сила.

Некоторые пункты списка на данный момент остаются прискорбно неполными, поскольку ожидают финальной версии официального отчета ее величества. Летописец не может быть привлечен к ответственности за ошибки или неточности, допущенные по вине или запросу иных лиц, каковых неточностей, без всякого сомнения, в тексте великое множество.

Благодарности

Спасибо моему редактору Кэти Доусон за практическую помощь, поддающуюся количественному выражению, и особенно за то, что помогла мне выбраться из болота первого черновика и прийти ко второму, с которым уже можно было работать. Спасибо также за ее любовь к книге, неизменную поддержку и просто-напросто терпение. Я знаю, как мне повезло.

Спасибо Фэй Бендер, моему агенту и ярой защитнице, за то, что всегда была рядом. Без нее я ни за что не сумела бы сберечь душевное спокойствие, работая над этой книгой.

Спасибо моему первому кругу читателей: Кэтрин Кашор, Дороти Кашор и Саре Прайнис; и второму кругу читателей: Деборе Каплан, Дж. Д. Полу и Ребекке Рабинович. Спасибо за неоценимую помощь и потрясающую отзывчивость.

Примечание для тех, кто прочтет сначала благодарности, а потом уже – книгу: сейчас будет куча спойлеров. Продолжайте на свой страх и риск!

Спасибо доктору Лэнсу Нейтану, лингвисту, который создал не только мой прекрасный деллийский алфавит, но и достоверный деллийский язык, который мог бы в изоляции развиться из того же протоязыка, в каком берет начало дарианский. Еще Лэнс помог тем, что зашифровал для меня слова Лека. (Любители шифров узнают в методе, который я выбрала для дневников Лека, шифр Виженера.) Кроме того, Лэнс объяснил мне, как ориентироваться в лабиринтах (вместе с Деборой Каплан) и как определять время по часам с пятнадцатью делениями, так что спасибо и за это тоже!

Спасибо бывшему физику Дж. Д. Полу, который отвечал на бесконечный поток вопросов о По и оптике, помогая мне понять, умеет ли По различать цвета и чувствовать смену дня и ночи. Спасибо Ребекке Рабинович и Деборе Каплан, которые, прочтя позднюю версию «Биттерблу», давали мне советы о По, социальной ситуации инвалидов и о том, можно ли как-то исправить последствия того, что я сделала способности По настолько мощными, что к концу «Одаренной» они компенсировали его слепоту. (Я тогда не думала о моральной стороне вопроса. До меня слишком поздно дошло, что По стал инвалидом, а потом я дала ему волшебное лекарство от его проблем со здоровьем – тем самым как бы показав, что он не может, имея ограниченные физические возможности, оставаться цельной личностью. Теперь я понимаю, что чудесное исцеление – это избитый прием, который встречается в фэнтези и фантастике слишком часто и вредит людям с ограниченными возможностями. Во всех подобных несовершенствах книги виновата я и только я одна.)

Спасибо моей сестре Дороти Кашор, которая нарисовала прекрасные символы для зашифрованной вышивки Ашен, с полной невозмутимостью выслушивая странные указания вроде: «Сделай их полионидискей!» Спасибо моей матери Недде Кашор, которая в качестве эксперимента вышивала мне некоторые символы, хотя я отказывалась объяснить ей, зачем об этом прошу.

Спасибо доктору Майклу Джейкобсону за то, что отвечал на вопросы об ожогах. Спасибо моему дяде, доктору Уолтеру Уиллинганцу, за то, что отвечал на вопросы о ножевых ранениях, глазных яблоках и о том, полезно ли месить тесто, чтобы разработать сломанную руку. (Ответ: да!)

Спасибо Казу Стауфферу из школы воздушной гимнастики «Бинтаун», который показал мне, что к чему (в буквальном смысле, что к чему крепится), и помог разобраться, как Данжол собирался привести в исполнение свой коварный план похищения из башни.

Спасибо Келли Дроуни и Мелиссе Мерфи за ответы на подозрительные вопросы о том, что происходит с трупами в пещерах и костями в реке.

Самые разные люди время от времени очень любезно отвечали на вопросы по конкретным темам или по моей просьбе высказывали свое мнение. Некоторые из них, включая первых и вторых читателей, уже были здесь упомянуты в иной связи; кто-то и не раз! Главными среди тех, кого я еще не называла, являются Сара Миллер (которая помогла мне со сценой про По в зале суда) и Марк Московитц (который помог с часами, маскировкой лодки и множеством других вещей). Спасибо!

Любые ошибки в книге – мои.

Спасибо Дэниз Джойс за ее мудрость и советы.

Спасибо Лори Хорник и Дону Вайсбергу за терпение и поддержку, а Натали Соуза – за прекрасную обложку для книги в редакции «Dial». Спасибо Дженни Келли за прекрасное внутреннее оформление. Большое спасибо всем остальным в команде издательства «Penguin», кто так усердно трудился над тем, чтобы подготовить «Биттерблу» к печати и явить ее свету. Спасибо также издателям, агентам и редакторам по всему миру, которые превращают деловую часть моей работы в сплошное удовольствие.

Поскольку у меня, кажется, появилось обыкновение повторяться – и поскольку они этого заслуживают больше всего, – еще раз спасибо моим редактору и агенту.

И наконец, как всегда, спасибо моей семье.

Примечания

1

Gray – серый (англ.).

2

Fire – огонь (англ.).

Content

Кристина Кашор
Сердце королевы

Пролог

Часть первая Истории и ложь (Почти девять лет спустя, август)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая Загадки и бардак (Сентябрь)

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть третья Ключи и шифр (Конец сентября и октябрь)

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Часть четвертая Мосты и перепутье (Ноябрь и декабрь)

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Часть пятая Министерство историй и правды (Конец декабря и январь)

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Кто есть кто в мире, каким мы его знаем

Благодарности

Примечания