Линг Татьяна

Святослав Загорский. Закон Севера [Publisher: SelfPub]

Благодарности

To my beloved husband, my mum and wonderful family, without you this book would have never been written.

И вам, читатели, что поддерживали и помогали, в особенности Владиславу М., Миле Фоминой, Наталье С., а также своему бессменному редактору Клэр Вирго. Отдельное спасибо хочу выразить Владиславу Т. как знатоку истории, твои советы помогли более реалистично изобразить этот мир.

Глава первая

– Стал быть, отмутузила стража лекарку, а она через три дня издохла! – Хорвач, первый сплетник на селе, после бойкой торговли рассказывал небылицы, что привёз с большого тракта.

Его карман приятно оттягивали серебряники, а пузо, набитое варёной репой да свиными шкварками, благодарно урчало. Пена от крутой медовухи текла по немытой густой бороде, подёрнутой сединой, и оседала на старом зипуне, доставшемся от старшего брата, которого болезнь унесла четыре года назад.

– И шо? – рыгнув, Ладимир, здоровенный детина, прищурился. Ох, не нравился ему Хорвач, а и чего бы нравился, если у того язык – длинное помело. Любил торгаш приукрасить, особливо враками и всякими выдумками, чего кузнец, в силу прямолинейной натуры, не терпел.

– А то, – недовольно зыркнул на него рассказчик, – лекарку эту обвинили в том, что она местного князя в могилу свела! И не травками-муравками, а самым чёрным колдовством!

Толпа слушателей на этих словах охнула.

– Вот брешешь! – не преминул вклиниться кузнец. – Старого князя подранок в охоте на рог поставил, с тех пор рана та и гнила! – Ладимир оглянулся, посматривая на селян, но, не встретив ни одного одобрительного взгляда, махнул рукой. Чего с них взять – темнота.

Далёкое село, где у самой кромки непролазного леса и вырос трактир, прославилось тем, что здесь выращивали знатную на весь край пшеницу да овёс. Приготовления к зиме закончились, урожай собрали, делать особо нечего, поэтому народу набилось в злачное заведение сегодня порядком. Нравилось людям слушать россказни Хорвача холодными вечерами.

– Я-то и помолчать могу, – обиделся торгаш, делано отворачиваясь к огню, что, весело потрескивая, отгонял хмурость за окном. Сумерки спустились на Домну, сначала красным окрасив деревянные стены питейного заведения, а потом выпустив гулять по ним причудливые тени. Именно они заставляли суеверных придвинуться друг к дружке поближе.

– Что ты, Хорвач! – Хозяин кабака Гусак с улыбкой поставил на стол рассказчику новую порцию медовухи, а на Ладимира недобро покосился. Когда торговец приезжал с тракта, то у Гусака прибыль многократно вырастала. Кузнец же, хоть и был зажиточным селянином, так просто свои серебряники никому не отдавал. Заказывал мало, засиживался долго и проку от него, по мнению хозяина, чуть, о чем Гусак осторожно намекнул, кивая на уже давно опустевший кубок Ладимира. – А кому не нравится, так я не неволю…

Кузнец промолчал и хмуро отказался от добавки, но и покидать трактир не торопился, видимо, и ему интересно стало, чем же этот рассказ закончится.

– Так вот, – разом подобревший от подаренного напитка Хорвач продолжил, – стражники закопали лекарку за воротами кладбища, потому как священник наотрез отказался её отпевать. Знамо дело, князя-то сгубила диавольскими силами!

Толпа шумно выдохнула и, предчувствуя интересное, дружно набрала побольше воздуха, как перед глубоким нырком в холодную горную речку, что лилась шумным потоком рядышком с лесом.

Рассказчик тем временем продолжал:

– На следующий день служивые пришли воткнуть подготовленную гробовщиком табличку с именем, чтобы вся округа знала, кто там схоронен. – Тут Хорвач прищурился и, спрятав лукавую улыбку в усах, отпил из деревянного кубка.

Соседи со столов заворожённо потянулись к нему.

– И? – не выдержал кто-то из гостей.

– А могила-то пуста! – выдохнул на высокой ноте Хорвач, с удовольствием отмечая, как брякнулась у кухарки и разбилась тарелка, как всплеснула руками дочь конюха, Феодосия, пряча испуганное лицо в ладони, и лишь кузнец смачно сплюнул на пол.

Потом поднялся такой гул, что понять в нем что-то было сложно. На Хорвача посыпались вопросы; кто был глух на ухо, просил соседа повторить, о чем только говорили, и так по кругу. Ладимир того слышать более не хотел. Бесновался оттого, что верят этому брехуну. Ну как может быть пуста могила с хладным трупом? Враки все это. Не могут мертвецы ходить, словно живые!

Ладимир бочком пробрался к выходу, натягивая тулуп. Плотно захлопнул дверь за собою, отрезая себя от гама кабака и глупых односельчан. Затянулся свежим, без примеси еды воздухом, хмуро посмотрел на безлунное небо. Только кое-где рваные тучи позволяли подмигивать одиноким звёздам. Взгляд кузнеца двинулся ниже, охватывая макушки дубков да осин, что можно было разглядеть возле куцей ограды подворья. Поздняя осень дождями сорвала всю пожухлую листву с деревьев, оголяя скелеты. Ночью ударяли заморозки, а поутру лужи сковывала тонкая корочка льда. Со дня на день ожидали снега.

Слева в конюшне скрипнула дверь. Кузнец насторожился. Оглянулся, но народ, занятый Хорвачом, и не подумывал уходить, даже если бы приспичило по малой нужде. Уж очень нравились поздние посиделки за чаркой у Гусака. Надо сказать, кухня у него отменная и медовуха пенная, да такая крепкая, что после того, как переберёшь её, домой приходилось добираться ползком.

Тем временем кузнец зашёл в конюшню. Осмотрелся. Малая одинокая лампадка, что висела у самого входа, освещала парочку тощих кобыл хозяина. Лошади спокойно жевали овёс и сонно обмахивались хвостами.

В тёмном углу, где горой навалили солому, показалось движение. Кузнец двинулся вперёд. Может, кого и напугали бы истории с пустыми могилами, пропавшими трупами, только не Ладимира. Мужчина, больше похожий на медведя, уверенно шёл вперёд, пока сапоги не вступили на сухую траву. Тут в углу никого не было. Странно. Услышав шорох уже позади себя, в последнюю минуту он резко развернулся и еле успел подхватить прыгнувшую ему на шею женщину.

– Ладик, – прошептала она, утыкаясь кузнецу сначала в бороду, а потом в губы. – Фу. – Скривилась, потому как пахло от Ладимира медовухой да крепким потом.

– Чай, от муженька твоего и похлеще несёт, Аксинья? – не обиделся кузнец, намекая женщине на Гусака, от которого всегда стоял дух еды, чеснока да лука.

– Не знаю я, сокол мой, – с придыханием ответила Аксинья. Кузнец уже шарил под её одеждой. – Я с ним давно не сплю по причине мужской немощи.

Кузнец хмыкнул, толкая девицу на сеновал. Та, встав на карачки, задрала грубо окрашенные юбки. Голый толстый зад явился перед Ладимиром во всей красе, и он, не мешкая, освободил себя от штанов. Намотав густую косу на руку, полюбовник оттянул голову женщины назад и прошептал ей на ухо:

– Скучала?

– Скажешь ещё. – Аксинья потёрлась о колючую бороду и толкнулась назад, вынуждая его поторопиться. Она чувствовала желание Ладимира, что упиралось в истосковавшееся по мужчине тело.

Ладимир не спешил. Отпустив косу, рванул верхнюю рубашку женщины, с удовольствием отмечая, как тяжёлая грудь упала в ладони. Он грубо помял её в ручищах и толкнулся, срывая всхлип у Аксиньи. Блаженно закрыл глаза, ощущая нежную кожу и свежий запах.

Звук бьющихся друг о друга тел возбуждал, торопил к сладкому исходу. Громко охала под кузнецом взмыленная изменщица, пока муж обслуживал гостей заведения.

– Ладимирушка, – стонала она, – любимый.

Кузнец повалился рядом, утягивая возлюбленную на себя. Подобрав юбки, Аксинья поменяла позицию, запрыгнув на мужчину. Грудь теперь ритмично подскакивала у кузнеца перед лицом, и он жадно ловил то один, то другой сосок. Сколько времени продолжалось их копошение, они не ведали, отдаваясь животной страсти в конюшне. Но вот женщина вскрикнула и затихла. Через какое-то время мужчина, вздрогнув, замер сам.

Аксинья без сил упала на широкую грудь. Слушала, как сильно мужское сердце толкает кровь. Благодарно поцеловала взмокшего кузнеца и, подняв глаза, вознесла молитву Богородице о том, чтобы сегодня понести от любимого Ладимира. И пусть, что дите будет мужу не родное, и пусть будет бита, зато с ребёночком. А что ещё бабе для счастья надо, коли с личной жизнью не заладилось? Правильно, своё дитятко. С голубыми глазами, как у кузнеца, с широкой грудью, сильными руками и длинными ногами. Всем был складен Ладимир. Не выглядел кузнец как простой селянин, больше походил на богатыря и силой мужской не обделён. Вот уже снова шарил под одёжами, а она ещё и от первого раза не отошла.

Гусак посватался за молодую девку из соседнего села, будучи старым вдовцом. Родители, позарившись на барыши, легко согласились отдать Аксинью за нелюбимого, и слезы дивчины не остановили жестокосердного батюшку. Благо вскоре тот помер, упился и сгинул на холоде. Так, видать, Бог рассудил – наказать нерадивого отца за корысть и нелюбовь к младшей дочери.

А кузнец, тем временем задрав ноги бабы к себе на плечи, сызнова пристроился к Аксинье, и только когда она опять начала постанывать да охать, вдруг остановился, закрывая женщине рот.

– Тише! – цыкнул он.

Крик, не Аксиньи, а чей-то на улице, разорвал мирную тишину села. Оглушил, заставляя съёжиться от страха. Кузнец вскочил и подтянул штаны. Изменница же метнулась в сторону, испугавшись, что кто-то застукал их на сеновале, а потом замерла, когда истошный женский вопль повторился вновь. Что-то происходило прямо за дверью сарая. Поэтому, поправив рубашку да одёрнув наряд, Аксинья уже спешила следом за Ладимиром из конюшни. И замерла, заметив, что посредине двора, раскинув руки, как птица крылья, лежала Феодосия.

Кузнец подбежал к девушке, потрогал дочь конюха, подумав сначала, что та перебрала и упала, в темноте не разобрав дороги, но резко отдёрнул руку, когда дотронулся до чего-то липкого да тёплого, как парное молоко. Это, казалось, разлилось по всему телу девушки, пропитав одежду насквозь.

Горло Феодосии было разорвано, а в глазах застыл ужас. Это Ладимир смог рассмотреть, когда над головой его засветили лампады, что вынесли гуляющие в таверне. Простой люд, услышав крик, тоже выбежал на улицу, вооружившись кто ножами, кто вилами, а кто успел прихватить топор. Места-то дикие, рядом лес густой: то волки, то медведи могли забрести, хотя последние, после летнего сезона наетые, уже залегли в спячку.

– Душегуб! – закричала кухарка.

Кузнец и не понял, что это баба на него орала. Только когда его схватили, дошло: люди заметили его у тела девушки, в крови, так она его быстро заляпала.

– Вы чего? – Ладимир тряхнул рукой, и два мужика, что изо всех сил удерживали его, отлетели в сторону.

Гусак, выставив перед собой вилы, угрожающе тыкнул в грудь кузнеца и выкрикнул:

– Не глупи, Ладимир! Мы все видели, как ты склонился над Феодосией! Чего ты тут один делал?

Кузнец мельком посмотрел на Аксинью. Заметив его взгляд, та испуганно скользнула в тень, спряталась за спину мужа.

– Ведите к воеводе, – обречённо выдохнул и опустил голову Ладимир, ни словом, ни взглядом не выдавая любовницу, – пущай он рассудит.

Глава вторая

Воевода кряхтел. Мучившая болями подагра не давала ни спать, ни сидеть, ни есть. Пальцы страшно опухли и вывернулись, походя на сухие корни дерева. Он уже не мог держать меч, как раньше, да и в седле забыл, когда последний раз сидел. Твердислав Чермный уже замечал тень смерти у порога. Чувствовал её приближающееся дыхание. Все чаще воевода задумывался о добровольной отставке, но жадность не позволяла уйти с должности, тем более что на тракте все налажено.

Чермный многим промышлял: получал взятки от торгашей, когда те вели мену некими товарами, закрывал глаза, что иногда перевозили баб и продавали их туземцам в неволю. Последнее особливо каралось, но тащили не местных, а краденых красавиц из далёкого северного поселения. То дикое племя, хоть и признавало волю князя на территории, держалось обособлено от его народа. Молились духам леса, а христианские храмы обходили стороной. Северяне самостоятельно справлялись с бедами, и у них был свой голова, отвечавший за все. Сложностей Твердиславу не доставляли, ну окромя нечастных стычек с охотниками за пушнину. Худо-бедно мирно существовали. И тут неожиданная напасть. Убийства. Да не одно. Напуганный расправами люд стал искать виновных. Потащили к воеводе то ярых пьяниц, то людей поопаснее, а иногда притаскивали и самих северян, требуя от Твердислава скорой расплаты над убивцем. И поди ж ты разберись, за что требуют наказать: то ли за настоящее лиходейство, то ли из-за личной обиды – что северяне в добыче лучшие охотники.

А пуще всего воевода тревожился не от убийств. Люд всегда губил друг друга, то от пьянки, то за золото, то от ревности. Но душегубства, начавшиеся месяцев шесть назад, разволновали простой народ и были настолько жестокими да загадочными, что молва о трупах, лишённых крови, растерзанных в разных уголках вверенного ему края, наконец достигла ушей князя. Ярый пьяница и игрок взял да потащился прямо на тракт к воеводе и так не вовремя.

Старый князь любил женщин и охоту. Последнее его и сгубило, когда тот наведался к Чермному с проверкой, хотя поговаривали, что если бы не подранок, то сгинул бы князь от сифилиса. Но о мёртвых или ничего, или… Тут воевода перекрестился и прикрикнул:

– Ивашка!

Молодой отпрыск осьмнадцати лет, что прислуживал Твердиславу, мгновенно откликнулся, вбегая в светлицу. Детина был слабоват умом, но настолько добросердечен и услужлив, что сызмальства прижился у воеводского дома.

– Слушаю, воевода-батюшка, – и ойкнул, получив подзатыльник. Твердислав страсть как не любил, что Ивашка называл его батюшкой, от этой дурной привычки поговаривали глупые кухонные бабы, что служка внебрачный сын воеводы.

– Почта есть?

– Есть, батю… господин, – сразу же исправился паренёк, неуклюже вытирая вечно текущий нос рукавом. – Токмо доставили.

– Так неси скорее. – Воевода охнул, кое-как поднимаясь на ноги с кровати, что по причине болезни давно расположилась в рабочей комнате, где он, ограниченный в перемещениях ел, работал и принимал частных гостей.

Нижнее одеяние воеводы, похожее на бабскую ночную рубаху, воткнулось между старческих ягодиц и неприятно тянуло. Уставший от боли и постоянного дискомфорта Твердислав, раздражённо дёрнул тряпицу через голову да ещё раз отвесил тумака Ивашке, придавая тому скорости.

– Одежду тащи! – рявкнул он служке во след.

Воевода голым прошлёпал к умывальнику. Кряхтя, как столетний дуб, ополоснулся холодной водой, растёрся полотенцем и, шмякнув его об пол, подошёл к письменному столу. Поднял первый донос, что лежал поверх стопки бумаг, коих было на том столе превеликое множество. Вчитался в корявые каракули тюремщика, бубня себе под нос:

– Кузнец, доселе не замеченный в темных делах… пойман над телом… Труп Феодосии, дочери конюха… село Домна. – Воевода покопался в памяти, вспоминая расположение дальнего поселения и кто ему оттуда знаком, выудил несколько имён, поставив зарубку вызвать к себе на дознание в ближайшее время, и развернулся тогда, когда услужливый Ивашка принёс чистую одежду.

– А где письмо?

Ивашка достал из-за пазухи жёлтую бумажку с печатью сургучовой:

– Вот, батюшка, – и тут же получил звонкую оплеуху.

Твердислав теребил клочок бумаги, дожидаясь, пока его принарядят. От расчёсывания отмахнулся, нервно срывая печать. Вчитался в мелкие строчки, да как только смысл дошёл до сознания, то заплясали буквы перед глазами. Схватился за сердце, так худо ему стало.

– Зови Никиту Головомоя! – тяжело проговорил Твердислав, с помощью служки добираясь до кресла. – Скажи, пусть поторопится! Наследный князь с проверкой едет! И Марфу, и Софью зови, срочно!

Ивашка кивнул курчавой головой и скрылся, по ходу выкрикивая распоряжение воеводы. А Чермный, покрывшись холодным липким потом, повернулся к лику святых, расположенных в углу и перекрестился.

– Прости боже, все наши прегрешения, защити мя грешного… – наскоро прочитал он молитву и крепко задумался, что же ему делать.

Глава третья

– У, шельмец! – выругался служивый, с трудом удерживая вёрткого пацана за шкирку. Тот шипел дикой кошкой и исцарапал солдату не только руки, но и лицо. Места неприятно саднили, и молодой мужчина едва держался, чтобы не врезать пойманному возле княжеского обоза воришку.

– Отпусти! – грубо скомандовал ему голос.

Солдат подобрался и развернулся к нахалу, но сбледнул, как только понял, кто перед ним стоит. Тяжёлый взгляд пригвоздил ругающихся, даже паренёк перестал дёргаться, верно уразумев притвориться ветошью.

– Я тут… а энто вот, воровать, значит, князь… – Рядовой торопливо поклонился и больно толкнул мальца, чтобы тот следовал его примеру.

Воришка качнулся от тумака, но устоял, да ещё и поклонился в землю перед хозяином края, поддерживая свой живот – все же успел пару раз огреть его сторожевой. Тощие руки испачканы землёй, грязная тряпица, служившая одеждой, в нескольких местах подрана. Да он весь был в земле, как крот. Даже в волосах виднелись комья грязи, голова вся в колтунах. Не подросток, а чисто леший из леса вышел.

Злой взгляд из-под черных бровей внимательно рассматривал князя. Никогда в своей жизни не видев настолько красивого и статного мужчину, грязнуля засмотрелся, глупо открыв при этом рот.

Князь в прорезь железного шлема в свою очередь осматривал воришку и подмечал то, чего не видели остальные. Только вот одного глаза у князя не было, покалечили в первом сражении, когда по глупости молодецкой сбили в бою с коня копьём. Древко неудачно отломилось да и снесло око. Думали тогда, погиб молодой князь. Тяжёлый урок вынес для себя Святослав Загорский, а сколько их было после – и не сосчитать. А когда батька его умер, призвала землица род продлить да порядок в исконных краях навести, то отпустил его светлый князь Московский Игорь с тайным наказом, а громко объявил, что, дескать, отправляется пусть верный княжич домой с обещанием в скором времени народить таких же верных сыновей, чтобы те вернулись в столицу служить пуще предков их.

– Отмыть, – после недолгого молчания произнёс князь и прошёл мимо, звеня кольчугой, что переливалась в закатном солнце золотой чешуёй, но вдруг остановился и что-то шепнул служивому, тенью следовавшему за князем с его малолетства да выполняющим важные поручения.

Коренастый мужичок, одетый на манер княжича в добротные доспехи, потребовал позвать баб, что плелись за обозами и готовили военным еду на костре, им и наказал отмыть воришку и строго-настрого запретил того колотить али ещё как воспитывать и не допытывать, не расспрашивать, пока не накормят похлёбкой, так как Святослав сам все выведает по своему усмотрению.

Как только Трофим выдал оставшиеся распоряжения, то поторопился к княжескому шатру. Вечерело, и морозец стал пощипывать его седые усы. Воин по привычке обошёл шатёр несколько раз да проверил выставленных дозорных, дабы убедиться, что вокруг стоят проверенные воины, и только после этого вошёл в тепло.

Загорский уже снял кольчугу и в кожаных штанах да теплом кафтане стоял над столом, на котором расположилась карта его края. Тусклые лампадки, что висели над столешницей, освещали кусочек места, к которому они направлялись с частью войска.

– Смотри, Трофим, здесь река Язва берет своё начало и уходит на туземщину. – Святослав ткнул пальцем в место на карте, показывая разросшийся до размера города старый тракт. – Здесь и встанет новая крепость.

Кроме этого места, в общем-то, пройти чужому войску по родной земле было негде. Окружённое лесами да болотами гиблыми с одной стороны и бурной Язвой с другой, место действительно казалось удобным для укрепления границы.

Трофим довольно хмыкнул.

– Значится, так и будет, князь.

Старый вояка скинул с себя шлем, но остался в кольчуге. Доспехи хоть и весили два пуда, но за столько лет, проведённых в военных походах да дальних кампаниях, стали для Трофима как вторая кожа. Силой Трофим дорожил, потому как целью жизни сделал защиту князя от подлого удара в спину или пущенной на поле брани стрелы, и коршуном следил за его безопасностью. Правда, последнее время переживал, что года его силы катились к закату, но пока бьётся сердце, он не оставит своего Святослава, будет верным княжьим мужем и первым советником при нем.

Услышав на улице потасовку да бабское кудахтанье, вояка выскочил и цыкнул на кухарку, что волокла упиравшегося мальца. Тут Трофим глянул на воришку и присвистнул. Ошибочно принятый за паренька, уж шибко был худ, немощен да мал ростом, стоял, виновато понурив голову. Теперь Трофим сам увидел то, что не заметил с первого взгляда.

– Так ты девка! – хмыкнул княжий муж и отпустил шебутную бабу подальше от княжеской палатки. Отвернув полог, Трофим кивнул девушке, чтобы та входила. Переминаясь с ноги на ногу, она долго не решалась войти, но студёный ветер да темень на улице помогли принять решение быстрее, и она проскользнула в палаты. Трофим встал снаружи, не забывая внимательно прислушиваться к разговору внутри.

Князь мельком взглянул на вошедшего. Карту и важные письмена он успел убрать и теперь разбирал грамоты, полученные его батюшкой накануне гибели.

– Как кличут? – спросил Святослав, на мгновение задержавшись на темно-карих глазах. Он отметил, что лицом та бела и приятна. Черты лица пропорциональные, но острые, и она вообще вся угловатая. Не спасали даже широкие женские одёжи, выданные добротными прислужницами. Темные волосы бабы уложили ей на простой манер – заплели в две малые косички.

Девушка не ответила, лишь опасливо зыркала на князя исподлобья.

Святослав повторил вопрос. Девушка продолжала молчать. Это раздражало, он подошёл к непослушной ближе и, взяв за подбородок, заставил поднять глаза от пола.

– Ты знаешь, кто я? – уточнил князь.

Она легонько мотнула головой, мол, знаю.

– Зовут тебя как?

Девка неожиданно выкинула сухую ручонку вперёд к его повреждённому глазу. Святослав успел увернуть голову, не дав коснуться. Девушка замерла – махать руками перед воином сомнительная затея, – но руку не убрала, продолжая удерживать её рядом с лицом Святослава. Когда князь понял, что девушка злого умысла не держит, то позволил тонкой руке прогуляться по шраму рассечённой брови, по уродливо сросшимся векам и пучку золотых ресниц, что продолжали расти на несуществующем глазу.

Святослав не прятал уродства под тряпку, не закрывал от любопытных. Шрам во многом помогал раскусывать людей. По тому, отвернётся ли от него собеседник, скривит ли лицо или будет прямо продолжать смотреть на него, можно многое выведать.

Тем временем рука прикоснулась к губам, тут она легонько открыла и закрыла свой рот.

– Немая? – догадался князь.

Тряхнула отрицательно головой. И сделала режущее движение ладонью.

– Это они тебя так? – Святослав тоже провёл ручищей возле синяка, что отливал зелёным разводом на скуле. Теперь, когда её отмыли, то заметно стало таких отметин много по телу да лицу, а шея явно повидала удушающую верёвку, и она ответила знаком:

– «Да».

– Может, грамоту знаешь? Да сможешь изложить все на листке? – на всякий случай спросил князь.

– «Нет».

Святослав зашёл с другого бока.

– C тракта бежишь?

– «Да».

– Преступница? – Князь намекал, что отсечение языка могло случиться за оговор человека. Огромные глаза, мигом наполнившиеся слезами, подсказали: стоящая перед ним не походит на преступницу, но кто его знает. – Будешь Алёной, пока не выясню твоё настоящее имя. Отдохни. Завтра в дорогу на тракт, покажешь обидчиков своих.

Алена метнулась к князю в ноги.

– «Нет! Нет! Нет!» – трясла она князя за руку. Целовала её.

Святослав не любил мокрого дела бабского страшно, поэтому стряхнул девушку и резко выдохнул:

– Ступай!

Глава четвертая

В голове Любавы приговором звучали слова князя, только нельзя на тракт возвращаться. Правда, и не Любава она теперь вовсе, а Алена. Нет более той улыбчивой доброй дивчины, которой она была. Навсегда заморозила себе сердце Любава, не станет боле помогать людям и тайны о лечебных травах, что бабка передала, унесёт в могилу. Да и не пригодились знания Алени-Любавы. Не нужны оказались! Так что, ей-богу, унесёт она с собой секреты не только свои, но и чужие, в которые втянули её не по доброй воле.

Недолго размышляла Алена, порешила, когда вывел её из шатра угрюмый Трофим, что ей с князем не по пути. Хоть и добрым Святослав оказался, накормил воришку, напоил, отмыл, распорядился одёжу выделить, но вот за то, от чего она бежит с тракта, не простит Святослав Загорский. Не сможет!

Девушка тихо сидела в уголке возле обозов с бабами, а потом, когда те наконец то уснули, тихонько выскользнула. Прошла мимо вояк, что сидели возле костра да грели друг друга похабными разговорами. Незаметно проскользнула мимо охранников по периметру, стороживших покой уснувших. Она уже хотела порадоваться, что незаметно ото всех ушла.

– Куды? – Алену схватил тот же рядовой. Его за пойманного мальчишку наказали дальним дозором ночью стоять, а ей опять не повезло ему попасться.

Алена постаралась выдернуть рукав, но служивый держал крепко. Мужик поозирался, проверяя, нет ли кого поблизости, и со всей молодецкой дури треснул девушке под дых, отчего у неё в глазах замельтешило и дух напрочь выбило. Пока Алена пыталась вспомнить, как дышать, дозорный оттащил её подальше от обоза, которому его приставили, в лесок. Бросил на холодную пожухлую траву.

– Сейчас ты своё получишь, шельма! – пообещал он, сбрасывая одёжу.

Девушка ужом завертелась, когда вонючий служака начал больно лапать за маленькие груди. Губы обмарал слюнями. Алена не выдержала, укусила, за что сразу получила кулаком по лицу. Голова откинулась, ударилась о замёрзшую землю. Пелена накрыла глаза и стучала внутри. Ещё немного – и она потеряет сознание. В полубреду старалась остановить мужика.

– Тощая сучка! – Глаза его яростно горели. Дозорный не особо обращал внимания на слабые попытки защитить девичью честь, наоборот, это даже пришлось ему по нраву. – Норовистая кобылка попалась, посмотрим на тебя в скачках!

Мужик удобно расположился между ног и с блаженным выдохом ткнулся девушке в промежность, про себя отмечая, что девица досталась ему неопытная. Алена, глухо взвизгнув, постаралась достать до глаз. Отмахнувшись, как от назойливой мухи, дозорный собрал её руки над головой, больно сжал, чтобы та прекратила дёргаться. Солдат хорошо понял, что девка кричать особливо не будет.

– Хорошо-о-то как, – тихо стонал мужик не останавливаясь. Как складно обернулось для сторожевого наказание. Не думал, не гадал он, что так сладко пройдёт ночь. Девушка перестала трепыхаться, только подвывала, пока дозорный наращивал темп и слюнявил ей шею.

Алене казалось, что это никогда не кончится. Взмолилась она о смерти своей скорой, о проклятии на род насильника. Мужик дёрнулся, захрипел. И на лицо девушки полилось что-то горячее. Следом обмякший дозорный повалился набок. И только тогда увидела она, что в башке солдата, раскроив надвое черепушку, торчит топор, а рядом возвышается Трофим.

– Жива? – Княжий муж отвёл взгляд от запачканных ног и промежности, что Алена старалась поспешно закрыть. Он протянул руку, чтобы помочь, но девушка ударила по ней, а потом, когда не смогла сама подняться на ноги, приняла крепкую руку вояки, встала.

Луна показала Алене на поясе у Трофима кинжал, она выхватила его и упала с ним на дозорного. Со всей силы вогнала сталь в тело насильника. Ещё и ещё, ещё и ещё. Чувствовала, как режет отточенный нож кожу, противно втыкается в кости.

Трофим не останавливал. Ждал, пока злоба и обида выйдут. Знал, что так будет легче, и отобрал ножичек, когда Алена, повалившись рядом с телом, сначала завыла, как раненый зверь, а потом начала смеяться. Ох, и жуткий смех у неё был. Все душу перевернул разом.

– Пойдём, милая, пойдём, – успокаивал Трофим, пока нёс девушку в палату к князю. – Все пройдёт. Залечим мы твои раны. Все позабудешь, как дурной сон.

Да только девушка знала, что не позабудет позора до конца жизни.

Глава пятая

– Князь. – Воевода поклонился в пол и скривился от боли, прошившей тело. Бравые воины верхом на мастистых конях заполонили внутренний двор.

Собаки, всегда гулявшие свободно, а сегодня подвязанные в псарню, устроили гам да шум. Дворовые девки тащили из дома водицы да свежеиспечённый каравай с солью. Стременные подхватывали под уздцы, помогали гостям увести и расположить коней.

Ивашка по знаку старика помог Чермному вернуться в стоячее положение. Твердислава злила суматоха, вызванная неожиданным приездом князя. Ладони нервно чесались, а спина покрылась противными пупырышками, как у ощипанной курицы.

– Воевода. – Святослав спешился с коня.

Твердислав приметил не столько дороговизну одёж ратников, сколько кольчугу и оружие, отмеченное следами боев и вмятинами. Опытный воевода признал – перед ним хорошо слаженное войско. Даже покойный князь не мог похвастаться таким доходом. А странно это, ведь батюшка Загорского, по его знаниям, совсем разорил казну, и сыну навряд ли досталась и треть наследства, а счетоводы наверняка последнее со складов увели после панихиды. М-да, покумекать надобно здесь, откуда у князя такая денежная поддержка.

– Прими, князь-батюшка, хлеба да соли. – Воевода протянул каравай, взятый у девки, что глупо лыбилась на Святослава да на горделивых мужчин, стоявших за его спиной. Её, непутёвую, сразу захотелось стукнуть по башке, как Ивашку, но при князе такое делать не с руки.

– Добро, воевода, добро, – приветствовал Загорский, рукой касаясь груди, показывая, что и он рад встрече от чистого сердца.

– Прошу в гости. – Воевода похромал в палаты первым, открывая двери князю, указывая дорогу и кланяясь, как последний раб. За Святославом следовали воины и хмурый седой служивый, что меча своего, как остальные, не оставил за дверями дома. Воевода отметил такое поведение возмущённым взглядом, но сразу отвернулся, когда Трофим зыркнул в его сторону. Зарубку в памяти своей поставил выведать, кто таков княжий муж, что даже супротив заведённого гостеприимства, так оскорбил дом воеводы Чермного.

Посредине просторной светлицы под образами стоял накрытый стол.

– Стал быть знал, воевода, кто к тебе едет? – пряча улыбку в усы, спросил Святослав. Он перекрестился перед иконой и уселся во главе стола. – Вот и щука свежая, и икра красная, даже поросей малых успел заготовить…

– Знал, батюшка, знал, – не стал отпираться воевода, снова кланяясь перед тем, как спросить разрешения усесться за стол напротив Загорского. – Позволь, князюшка, пока мы пир пировать не засели, представить тебе жену Марфу да дочку Софью.

Из боковой малой двери в светлицу шагнули две женщины в домотканых, расшитых красной нитью сарафанах. Первая, уже седая, но статная Марфа, со светлыми, прозрачными глазами, как воды реки Язвы по весне, поклонилась, как надобно, а вторая, похожая на неё как две капли молодая, с рыжей длинной косой, набелённым лицом, в жемчугах на шее и руках от испуга зарделась ещё сильнее и поклон забыла оказать, чем вызвала одобрительные усмешки от лиц мужского пола.

Князь кивнул, приглашающим жестом указал на место подле воеводы.

Софья, мельком взглянув на своего батюшку и дождавшись одобрения, присела да потупила взор, как велено традицией: ей весь вечер ни пить, ни есть нельзя. Девка на выданье, а тут столько молодцев в тракт нагрянуло разом.

– Красива дочь твоя, – добро отметил Святослав, поднимая чарку, – вся в мать!

Марфа улыбнулась князю уставшими глазами, было видно, женщина готовила пир и наверняка несколько ночей не спала, подготавливая дом к приёму важных гостей.

Прежде чем выпить, Святослав показал чарку Трофиму, и тот, посыпав какого-то порошка, вернул напиток. На удивлённый взгляд Твердислава, что замер с кружкой домашнего вина, князь объяснил:

– Ты прости, воевода, но велел мне светлый князь особливо остерегаться врагов его, что могут и в кубок яда закинуть, и стрелу в дороге пустить.

– Неужто же… – Воевода всплеснул руками, а женщины за столом побледнели от такого страшного заявления.

– Да, Твердислав, напали на нас. Видимо, не ты один знал, что князь в тракт большой собрался. – Загорский внимательно следил за мимикой Чермного, отмечая про себя, где у того потом покрылся лоб, а где сидит воевода расслабленно и уплетает квашеную капусту.

На этих словах Чермный шумно пропихнул слюну в глотку. Тяжело прошло, пересохло горло, как только осознал воевода, что только что сообщил ему Святослав, а князь тем временем, отхлебнув из чарки, отломил хлеба.

– А что, воевода, у тебя лихого народа много шатается?

– Так то ж, бывает, – Старик пожал плечами и отломил куриную ножку от тушки. Накануне аппетит пропал, а тут, видать, от нервов проснулся в нем голод. – А где его нет? Поди, и в Московии вашей такое случается?

– Случается… – согласился Святослав, но не успокоился ответом Твердислава. – А что, говорят душегуб объявился в крае страшный? Режет люд, то там, то здесь.

Воевода потел больше и больше, утёрся отороченным мехом рукавом. Надо же, все утро его морозило, а тут разжарило, как в печи. Непростой князь. Кажись, последний раз он видел его, когда забрал Святослава светлый князь прислуживать наследнику лет в двенадцать. Тогда самого воеводу только назначили на важную должность, и он кинулся переделывать все под себя, махая мечом направо да налево, пока не прогнулись местные купцы да торгаши, да лихоимцы под его рукой. А теперича вон оно как поворачивается, князь хочет сказать, что не справляется воевода со своими обязанностями.

– Так того душегуба уже поймали, в темной держат. К казни готовился, да пришлось остановить то дело, дабы встретить князя достойно у себя на тракте!

Теперь была очередь удивиться князю.

– Хорошо, воевода, хорошо. Увидеть сам хочу этого душегуба, – порадовался Святослав, кивая кому-то за спиной у воеводы.

– Добро, батюшка, посмотришь на страшилу этого.

– А что, и с погубителем моего отца справился?

Воеводе поплохело.

– Приезжал ваш батюшка к нам на охоту. Каждую осень у нас погостить останавливался, а тут напасть такая, зверь лютый. Кольнул того сильно. Но ваш батюшка здоровенный оказался, боролся с болезнью неделю. А когда хуже ему стало, да наши врачеватели не могли ничего сделать, то сказали вызвать лекарку, что родом была из северного села. Но и та не сдюжила, хоть и травы у неё сильные, о которых наши врачеватели и слыхом не слыхивали. Решил Бог прибрать к рукам старого князя, по всему видно, хорошего человека к себе призвал. – Тут старик пустил слезу, Святославу даже на мгновение показалось, что воевода действительно расстроен кончиной отца.

Твердислав замолчал.

– Земля ему пухом! – поднял чарку Загорский, сильно сомневаясь в последних словах воеводы. Хорошее домашнее вино, отметил про себя князь. От долгого перехода он утомился, и хмель ударил в голову и ноги, разливая приятное тепло по телу.

Чермный так же молча выпил чарку.

– Не переживай воевода, – вдруг улыбнулся Святослав. – Не затем я приехал, чтобы тебя в смерти батюшки винить, все под богом ходим. И не для того, чтобы учить, как тебе воеводить на месте, чай, тут ты меня сможешь многому научить. Но есть мне тебе важное поручение, что сослужишь ты ещё не только своему хозяину, но и самому светлому князю.

– Дай бог, князюшка! Не жалея живота! – Воевода вздохнул с облегчением. Но как чувствовало нутро, рано обрадовался тому, что Святослав не разбирался в смерти старого князя да убийствах, молвой разошедшихся по краю.

И понял это значительно позже, оставшись с князем да его смурным мужиком Трофимом. Святослав поведал, что на тракте светлый князь задумал крепость ставить. Не обносить высоким частоколом, как строились обычно города, что широко разрастались, а возводить стены высотой боле восемьсот саженей! С вышками да бойницами для отстрела. Готовилась ли к войне матушка-земля, про то князь не сказал, но убедил, что воеводе нечего переживать.

– Казну составим со счетоводом, князь, да передадим вам для выдела на строительство! – хмыкнул Твердислав, рассматривая рисунки архитектурные, что привёз с собой князь, прикидывая, сколько туда добавить своего интереса. Воевода возрадовался: так не только на безбедную старость хватит, да ещё и внукам останется. Потому что такую крепость задумал князь, что ранее Чермный только на картинках и видал. Но просчитался.

– Воевода, надобно использовать казну не только моего батюшки, но и большого тракта, что с сегодняшнего дня будет величаться Пересеченск, так как в этом месте Язва из двух истоков объединяется и несёт свои воды в край туземный… – Князь продолжал что-то говорить, а воевода так и замер, поражённый изъяснением Святослава.

– Прости, князь, – прокашлялся Твердислав, прерывая речь хозяина. – Но денег таких тракт не держит, хоть и величается Большим. Так больше это огромный рынок с купеческими домами да крестьянскими наделами. Люд здесь простой, налоги малые.

Святослав оглядел воеводскую горницу.

– А здесь ли умер мой батюшка? – неожиданно вернулся к старой теме князь.

Воевода не ответил, только низко склонился.

– Верно. – Посему было видно, что князь явно намекает воеводе, что знает что-то большее и готов вроде на мировую со стариком, но границы желает поставить жёсткие. – Свои покои предоставил. Все, что сам имел!

– Вот и хорошо. Того, что имеешь, хватит! А коли кончится, то я добавлю. – Загорский темнил про участие светлого князя в строительстве крепости и давал понять, что выбора у воеводы не так много, придётся крутиться или отвечать за смерть старого князя, за невесть откуда взявшегося душегуба.

Твердислав в бессилии сжал и разжал кулаки. Закрыл глаза и, проморгавшись, осторожно ответил:

– Сделаю, князь, все чин по чину, предоставлю счётные ведомости и казну, что хранятся в тракте, а там уже ты сам примешь решение, сколько добавить, а сколько на нужды народу оставить. Зимы здесь лютые, и надобно ещё закупить у северян мороженого мяса да солений на всякий случай.

– За продовольствие не переживай, воевода, привёз я тебе для зимовки товаров да еды. Не дам своему люду голодать. Всем хватит! Обоза жди через два дня, так как вырвался я вперёд. Подготовь холодные склады да открой зерновые, чтобы посмотрел я, достаточно ли муки на хлеба заготовил. Не трогай северян! Без нужды они нам пока. Сами охоту да добычу вести будем. Мои вояки работы не боятся, да и холопов я за собой привёл. – Князь поднялся, на этом, попрощавшись с воеводой, и шатающейся походкой пошёл в выделенные для гостя покои.

Ивашка, гордый, что сопровождает самого Загорского в опочивальню, без устали болтал, как рад повидать молодого князя, что впервые узрел такую красивую кольчугу. Сказывал, как сурьезно готовились к приезду светлого гостя. Князь между делом поинтересовался, что поручили самому Ивашке, а кому вверили самое ответственное.

– Ну-у, – протянул парнишка, утерев текущий от простуды нос, – все важные задания всегда у Никиты Головомоя! Но и я, я тоже важный! Вот, письмена сам таскаю!

Князь поблагодарил, кинул серебряную монетку на сладости и зашёл в покои. Знатные хоромы выделил князю воевода. Широкие окна, большая кровать, стол, да свечи горели. Свежее белье. Соленья, мясо вяленое да вино стояли на белоснежной скатерти.

Трофим часть свечей тут же загасил, чтобы снаружи не позволить любопытным рассмотреть князя.

– Поразузнай про этого Никиту, Трофим! – тихо шепнул Святослав.

Княжий муж опосля вышел на улицу совершить обычный обход, проверить расположение отряда да как с конями стременные воеводы управились.

Глава шестая

– Марфа, уходи, мне с дочерью поговорить надобно! – Воевода бесцеремонно вторгся на женскую половину дома.

Женщины вышивали до поздней ночи, и Чермный отметил, как зарделась дочь: явно обсуждали князя да мужиков, что приехали с ним заодно. Одно слово, бабы, чего с них взять! Жена послушно поклонилась и вышла, оставляя отца наедине с Софьей.

– Пойдёшь сегодня к князю! – без предисловий объявил Твердислав и старательно уводил взгляд от единственной кровинки.

– Но батюшка! – Та схватилась за сердце и склонилась над столом, такое постыдство предлагал собственный отец.

– Полно, полно, – погладил он по волосам расплакавшуюся дочь. – Ежели князь будет доволен, то, возможно, батюшка твой не только сохранит свою голову, но и состояние и почёт. Так что постарайся, доченька. Порадуй князя.

На выходе из палаты Марфа схватила его за руку. Впилась ногтями так, что воевода скривился от боли. Жена мстительно смотрела в глаза супругу. Значит, стояла подле двери, подслушивала. Твердислав кое-как сдержался, чтобы не отпустить кулак на лицо гордой красавицы.

– Пусти! – прорычал Чермный. Как у жены получилось остаться непокорённой, воевода не знал, но ломал её он знатно. В военном походе отвоевав девку, предварительно вырезав всю семью, Твердислав не мог надышаться этой воинственной бабой с невероятными глазами.

А после родов охладел и боле с ней не ложился, отпустило.

Жена к мужу не просилась, так они и держали нейтралитет, но вот опять стычка! Первая за восемнадцать лет с рождения дочери.

– Пусти, – прошипел воевода, и ярость начала расти в его груди. Он поднял свободную руку и, раскрыв клешней, положил на белое лицо жены, отодвигая женщину дальше от себя, как чумную собаку.

Марфа опомнилась, выпустила рукав и поторопилась к дочери в светлицу, откуда доносился тихий плач. А разъярённый зверь, вселившийся от пережитого в Чермного, требовал разрядки.

– Батюшка. – Ивашка радостно суетился у молчаливого воеводы, готовя его ко сну. Снял тому штаны, рубаху и надел ночную. – Князь-то какой статный, жалко, глаза нет, а так всем вышел. И говорил со мной. – Воевода насторожился и внимательно посмотрел на служку, что собрал грязную одежду и теперь занялся больными ногами, намазывая их вонючей мазью, такой, что глаза горели.

– О чем? – подсказал Твердислав, прищурившись. Ивашка не заметил подвоха, да и рассказал, о чем князь спрашивал и что он ему отвечал. Благоразумно умолчал парень только о серебрянике, полученном от Святослава.

– Подлец, – прошипел воевода, прыгнув на мальчишку сверху. – Я те что говорил, собака безродная? – Парню прилетело тумаков, и он, закрывши руками голову, заголосил:

– Батюшка-а-а, – за что снова схлопотал по шее и повалился в ноги.

Воевода стянул штаны со служки и отвесил по заднице звонких шлепков.

– Не бейте! Батюшка, не бейте! – выл Ивашка, стараясь прикрыть срамное оголённое место, но воевода остановился и не бил уже.

Парень затих, стараясь оглянуться через плечо на Твердислава, но снова получил оплеуху, уже не такую, как раньше, только чтобы отвернулся. А Чермный тем временем раздвинул тощий зад, и тут холопа опалила такая боль, что он и закричать не смог. Какого угодно наказания мог ожидать Ивашка, но не такого! Парень забыл, как дышать. Закаменел от грубости, горел от срамных воеводских вздохов и боялся, боялся хоть как-то рассердить Чермного больше, не смея даже пошелохнуться.

Закончивши с наказанием, воевода погнал прислужника прочь, строго-настрого наказав молчать как рыба, иначе повторит адскую муку. В штанах было мокро и болело так, что Ивашка забрался в дальний угол на кухне, да там и притих до самого утра, беззвучно глотая слезы, пока не забылся беспокойным сном.

Глава седьмая

Святослав склонился над маленькой запиской, которую хотел отправить с утренним голубем. Она была засекречена тайными письменами, придуманными с княжичем, когда они детьми дружили при дворе, где за князьями был великий пригляд дядек и нянек, а секреты они могли доверить токмо друг другу. Княжич со Святославом выросли, а смешливый детский язык пригодился в военных походах и сослужил им не раз.

В дверь поскреблись, и сначала Святослав подумал, что это мышь али крыса шебуршится в углу, но когда звук повторился, отпёр. На пороге стояла босая Софья, потупив взор. Коса расплетена, и огненный волос палантином закрывал женскую спину ниже задницы. Лицо девицы горело соблазнительным румянцем, а от неё самой пахло луговыми травами. Князь вздохнул, понимая, зачем пришла красавица.

– Иди спать, Софья. – Святослав попытался закрыть дверь, но рука девушки удержала её.

– Не гони меня, князь. Я не могу вернуться в свою опочивальню.

Князь подождал, пока с гордо поднятой головой дочь воеводы зайдёт в комнату. Посмотрел на лёгкую летнюю рубаху, надетую на девичий стан, что не скрывала округлую грудь с большими темными сосками да курчавость внизу. Тяжело вздохнул.

– Ложись в кровать, мне надобно поработать. – Князь кивнул в сторону не разобранной постели.

Софья забралась под одеяло и замерла там. Святослав какое-то время читал записи, донесения, что имели отношения к хозяйственной деятельности, а также рекомендации московских строителей по выбору и обработке древесины для возведения крепостных стен.

Когда кровать прогнулась под тяжестью князя, Софья съёжилась и замерла не дыша. Ждала. Но через десять минут Святослав захрапел, будто не было у него красной девицы под боком. Дочь воеводы поворочалась, сон не шёл. Так переволновалась, а тут на тебе, не захотел её князь. И вроде радоваться надо, что и пальцем не тронул, но в глубине души засела в девице обида, что не по нраву пришлась. Что поутру батюшке сказать? Ведь наказ его не выполнила.

Ей виделись и травы, и лесок, и речка, и мягкая улыбка князя, что склонялся над ней для горячего поцелуя. Она засмотрелась в его единственный глаз. Уродство портило красивое лицо Святослава, но потом она обратила внимание на зелёную листву в единственном оке, его прямой длинный нос, золотые кудри волос и небольшую бороду. Сильные руки, волнительный разворот плеч почти в сажень, и только губы князя подкрались к её оголённой груди, как Софья подскочила на кровати, сгоняя наваждение ото сна, что разбередил и сердце, и чувства.

Светлица встретила её залитым солнцем и пустыми углами. Пыль взмывала вверх. Оседал неприятный осадок на сердце при воспоминании о вчерашней обиде. Надо будет тятьке что-то сказать, да сначала у мамки спросить, как лучше поступить.

В это время князь уже гремел металлом во дворе, разминая молодецкую силу. От вчерашнего хмеля в голове гудело, и на вечер запланировали баню. Переодевшись после утреннего разбега, они вышли на берег и по рекомендации воеводы проехали в лесок, оценить качество дерева.

– Ну что, княже? – спросил Чермный, встретив князя, когда тот возвратился с долгой прогулки.

– Добро, добро, воевода. Хороший лес. – Князь спешился, Трофим уже был рядом, чтобы принять коня да осмотреть двор, чтобы приметить черных в мехах мужика за спиной воеводы.

– Позволь представить тебе Никиту Головомоя. – Чёрный, как сам черт, кожа темнее обычного и такие же кудри на голове, Никита низко поклонился Святославу, загодя сняв головной убор.

Трофим со Святославом переглянулись. Знамо в эти дни за Никитой будет установлен служка для пригляду.

– Он приехал, чтобы взять обещанное северянам на заготовку пушнины, мяса да рыбы, – пояснил воевода. – Но о том давай говорить ещё.

Святослав ни слова не проронил, лишь быстро зашёл в светлицу, где праздновали накануне, хотя кипело у молодца. Непрост воевода, ох непрост. Никак не отвяжется от князя. Поперёк приказа так и норовит пойти. Тяжело с ним придётся, опасаться такого надо, мало кто до его лет доживает на такой должности, а этот вот сидит крепко, да чувствует князь и сообщников везде имеет, не только в его городе, среди отцовской стражи. Та, видать, и напела воеводе о неожиданном приезде Загорского. То с тем он позже разберётся.

Налили чарки, Трофим по обыкновению проверил, что вкушает князь. Воевода в этот раз даже не обращал внимания, терпеливо ждал, пока закончат со странным обрядом. А как только налили князю борща, да разносолов поставили на стол, то заговорил.

– Я, князь, прости меня старика, хотел бы ещё раз тебя поразмыслить не отказывать северянам в оплате. – Тут воевода стрельнул глазами в Загорского, ожидая гневную речь, но Святослав молчал, внимательно слушая рассказчика. Твердислав следом продолжил, осторожно ступая словами, чтобы не возмутить беспокойства князя и иметь возможность договорить до конца: – Ты, княже, я смотрю, сильный. Бравы твои воины да в бою горячие. Может, и армия за спиной в городе твоём стоит, обученная да готовая выступить. А ежели снять охрану с крепости твоей? …

Тут воевода помолчал, давая князю ещё раз оценить собственные силы. Ведь знал, что сосед Загорского, князь Чубанский, своей волостью по самой кромке княжеской крепости стоял и давно посматривал на луга старого князя, даже сватал за того дочь, чтобы выдел себе какой обеспечить, но не успел. А теперь, когда новый князь будет в городе стоять, ему только военным походом идти, и не посмотрит он на светлого князя, найдёт повод. Знамо, князь основное войско снимать с города не намерен, иначе пришёл бы сюда с ним сразу. Так кумекал воевода, когда не сомкнул очей своих всю ночь, размышляя, как при новой власти ему в рост пойти.

Чермный подождал немного, пожевал кончик седых усов и продолжил:

– Стал быть, армия твоя большая, коли туземцы пойдут – отобьёмся. А ежели разом и туземцы, и сосед нагрянет, а тут северяне? Народ смурной, нашим обычаям незнаком. Горделивый люд, кое-где наглый и все время поперёк власти идёт. Но живём мы с ними мирно и за то покупаем по хорошей цене пушнину, мясо да рыбу, коли они в добыче лучше нашего крестьянского лежебоки, который полгода в поле работает, а остальное время любит на печи бока греть да баб жмакать.

Воевода перевёл дух, заметил, что князь в голове уже сообразил и теперь с интересом слушает Чермного, и воодушевился.

– Ежели мы выполним соглашение, выплатим им за подготовку к лютым зимам нашим, да окромя люд северный попросим помощь оказать, им-то это только на руку. Нет любви у них с чужаками, давние счёты, черт сломит почему, да только повелось то ещё со времён, когда эти земли вашим прадедом не были завоёваны. Они только рады будут, что встанет крепость, и подсобят на заготовке леса по приемлемой цене. Всю зиму отработают с нами. А там ты, княже, решишь, захочешь ли на следующую зиму с тем головой дружбу водить али сам справишься. За это время успеешь осмотреться. Моё дело малое, я выполню любое твоё распоряжение, вот и Никиту отправлю к северному голове с твоим ответом. Но хотел бы сказать, что, ежели с северянами мир не закрепить, то с голоду можем опухнуть в следующем году. Все дальние села, что зерно нам несут, лежат в аккурат с границей их лесов, да и в кольчуге по болотам да по кочкам не побегаешь. Так что, княже, ты подумай, а потом Никите скажем, какой ответ везти в северный край.

– Добро, воевода! – не сразу ответил князь. – Благодарствую за науку твою да опыт большой. Завтра ответ тебе дам. А сейчас пойдём в баню бока погреем.

Глава восьмая

Софья секретно наблюдала из-за угла, как князь выбегал и прыгал с высокого бережка в Яузу с разбега. Покраснела, когда увидела его во всей силе молодецкой. Большим князь оказался не только в плечах. Красив Загорский, и повреждённое лицо не портило его мужскую стать. Она даже как-то пообвыкнулась с уродством и перестала его совершенно замечать.

Святослав, проплыв туда и обратно, развернулся к берегу, приметил, как мелькнули за углом девичьи юбки, ухмыльнулся и воротился к раскалённой печке. Всю хвору вышибала баня из тела, напряжение, давала наслаждение не токмо стану, но оздоравливала и дух.

Разозлился князь до воеводы, что старик хитро поменял дело, как ему захотелось, но решил позволить Твердиславу пока вертеть делишки у него под носом, раньше выучив науку, что враг должен быть не только рядом, но стать учителем, чтобы познать глубоко сильные стороны да выведать, какие слабости есть у того. Не стал князь тянуть Чермному с ответом до утра и ещё до бани разрешил отправить Никиту до племенного головы с оплатой. Да просил, чтобы выяснили, сколько северян могут помочь лес валить да сколько это станется для княжьей казны. Поэтому воевода даже стал улыбаться князю, чего раньше не замечалось, а когда засоловел от пива пенного, что пили в бане, то отпросился пойти в опочивальню, так как не уснул накануне до полуночи, в мыслях волнуясь, как там гости расположились. Князь ещё подумал, что не о гостях переживал Чермный, а гадости планировал, и с лёгким сердцем отправил проворного старикашку отдохнуть. Рассудив, что пока тот спит, то можно, по крайней мере, не ждать появлений новых подлянок.

Когда князь вернулся распаренный да намытый в свою светлицу, по лицу Трофима понял: там его дожидаются. Софья, как и вчера, стояла посредине комнаты в рубахе. Только теперь в княжеской рубахе, большой для неё. Оголённые крутые бедра, грудь, что хорошо была видна в разрезе, предназначенном для широкого мужского стана, и тот же взгляд. Словно она, как и её отец, испытывали князя на прочность.

Святослав шумно втянул воздух и свёл брови, зараз шагнул через комнату к девушке. Та не смутилась, продолжая прямо смотреть на князя. Лишь раз не выдержав, опустила взгляд, заметив, что налилось мужской силы у князя.

Святослав откинул волосы девушки назад, медленно снял рубаху, разглядывая нагую красавицу. Провёл рукой по шее, по груди, наслаждаясь мягкостью изгибов. Коснулся курчавых волос и пальцем повёл дальше, чувствуя, как задрожала девушка. Понял князь, что по нраву пришёлся дочери воеводы. Не отшатнулась от смелой ласки Софья, только румянец на щеках стал сильнее.

Святослав надавил на плечи, опуская дочь воеводы на колени, продолжая цепко наблюдать за неуверенностью движений. Откинул полотенце, что опоясывало его. И тронул выпирающей частью тела губы девушки. Та, поколебавшись, разомкнула их, впуская князя. Хоть оно и противоречило девичьей натуре, но назад дороги нет. А то, что князь такими извращениями страдал, так то, наверное, в их Московии и не такое принято, а у Софьи наказ от отца строгий – порадовать князя. Хотя и стал этот наказ для неё через стыд столь интересный. Сердце зашлось и стучало в ушах, разгоняя кровь и заставляя девушку желать доселе неведанных вещей. А особливо, чтобы Святослав её срамно трогал.

Князь заметил, как рука девушки метнулась вниз, понял: ей тоже тоскливо и томления тела невыносимы стали для красавицы, поднял с колен. Забросил на кровать, да не давая опомниться, накрыл своим телом, теперь захватывая в плен губы, что дарили ему радость минуты назад, и завладел девушкой, заставляя ту вскрикнуть от боли да от испуга.

Смелой оказалась Софья, хоть впервые легла с мужчиной, и от этого князь стал нежнее с девушкой, называя ласковыми словами да целуя её в грудь, плечи. Не торопясь побыстрее получить мужское удовольствие да забыться в дремоте, услаждал её до тех пор, пока не забилась она в руках его птицей да, крича в голос имя князя, не притихла, поражённая силой чувств, страшно влюбляясь в ту секунду в этого мужчину. Только опосля закончил и князь, но семя подарил Софьи не в лоно, а заставил снова лобызать интимное место.

Уснули они крепко, сплетя ноги и руки.

Глава девятая

Никита прислушался. Тёмный лес в этот раз молчал. Только слышно было, как тревожит верхушки старых елей непокорный ветер, как завывает в дуплах, превращаясь в страшный вой. Конь его тоже навострил уши и повёл из стороны в сторону, будто чуя близкого хищника. Мужчина дёрнул поводья, заставляя животное следовать за ним далее. Как чувствовал, что не надо выходить на ночь глядя в долгую дорогу до северян.

Места глухие. Лихие люди часто прятались на болотах, подальше от власти да от преследования за грязные дела. Обычно не боявшийся ни человека, ни зверя Никита напрягся, следуя внутреннему чутью, вынул из ножен укороченный меч. В лесу обычным военным не с руки, замаха хорошего не получится, а этот малый и нож отобьёт, и пузо от верха до низа пропорет, да ещё топор с собой, не токмо чтобы рубить сучья на растопку огня, а и кинуть в кого с разгону.

Сейчас при Головомое в мешках находилась половина казны всего тракта. И задумал же воевода заварушку с князем. Ходил Никита всегда один, чтобы не привлекать внимания к тому, что везёт. За время, проведённое в таких переходах, случалось всякое, но никогда Никита своего не отдал, выполнял наказ воеводы до конца, а то, что при этом погибал иногда народ, мало волновало слугу.

Волосы на затылке встали дыбом, и конь его, груженный с боков, заржал, видимо, разделяя чувства правой руки воеводы. Никита прислушался, смотрел в одну сторону, догадываясь нутром, откуда исходит угроза. Потом повёл глазами по округе и почувствовал передвижение стороннего наблюдателя. Хрустнула недалеко ветка, как раз позади того места, откуда он шёл. Никита с обнажённым мечом чуть присел, готовый в любую секунду наброситься на случайного хищника. Но минуту-другую стоял. Тишина все давила и давила. А потом страх сняло, будто обошла Головомоя стороной великая погибель, и легче стало дышаться.

Первой приметой опустил голову конь, пытаясь в замёрзшей земле отыскать живую травинку и пожевать. Гукнула сова, как знак, возвращая обычное движение леса. Никита, не решаясь далее испытывать судьбу, поторопился и к утру вышел к северному поселению.

Речка Язва шумно журчала, перекатывая камни, перетирая друг о друга, превращая их в красивые по форме кругляши. С противоположного берега доносились крики людей, занятых приготовлениями ко дню, лаяли собаки. В тумане, таком же холодном, как и сама река, сложно было рассмотреть дома северян.

Сколько домов у племени в деревне, Никите знать не позволили, запуская только к дому головы да гостиному двору, что стоял возле края берега речки, которая разделяла его и северян. Он дождался, пока к нему выйдет плоская лодка.

Мужик перевязал глаза коню, чтобы тот не взбрыкнул да не прыгнул в воду, и перевёл гружёного вороного на плот. Хмурый северянин в волчьих мехах поприветствовал его, и они тронулись в деревню.

А на той стороне его уже встречал голова, именуемый Ярёмой Злым, его старшим сыном Бурым да названной дочерью Осинкой. Никита уважал гордое племя, что особняком держалось от основного населения и хранило свой древний уклад. Охотники и рыболовы знатно выделывали кожу, меха и были отменными лесными воинами да следопытами.

Женщин у них держали за равных, а детей воспитывали общиной, не деля на своих и чужих, поэтому была ли Осинка родной дочерью Ярёмы или приёмной, того Никита не знал, но был тайно влюблён в кареглазую красавицу. Та взаимностью не отвечала, а по их закону нельзя склонять женщину насильно к браку, иначе Никита давно бы украл её.

Головомой хотел переманить Осинку к себе на большой тракт, рассказывал о просторных светлых избах, красивых нарядных платьях, да та только смеялась, отвечая, как можно на тряпку да камни цветные променять свободу. Так и остался Никита ни с чем, залечивая сердечную рану случайными связями с местными девками посговорчивее.

Обнявшись, голова пригласил Никиту в землянку без окон, если не считать дырку сверху, куда уходил дым от огня, что разводили прямо в середине одной комнаты. Там, расположившись на полу, Никита без предисловий передал два мешка серебра, которые не считая северяне скинули в углу, как мусор. Особого волнений о цацках не испытывал этот народ, но вот с удовольствием расплачивались с местными за муку да закупали кузнецкие изделия, ножи, топоры да наконечники для стрел. Никита, памятуя наказ хозяина, рассказал Ярёме про князя Святослава, что задумал на реке строить крепость.

Голова, пока мужик вёл беседу, раскурил костяную трубку, в которую они вкладывали травы, что знали только северяне, одурманивая себя, и передал её гостю.

– Так ты хочешь, чтобы я назвал цену к той, что князь озвучит, и ту часть передал воеводе? – уточнил голова, понимая, к чему вёл Никита.

– Воевода надеется, что в честь долгой дружбы…

– Ничего не говори про дружбу, воевода через реку пропускает торговлю нашими женщинами! А вид делает, что не имеет с работорговцами дел общих! – Тут Никите крыть было нечем, и он замолчал, предпочитая затянуться из трубки местным зельем. Медовуху али пиво северяне не пили, но вот как продирала трава самого Головомоя, так лучше бы они пили. Хмель не вызывал таких странных видений, которые он испытывал каждый раз, раскуривая трубку с головой.

Через несколько минут, а может, и часов, кто же разберёт, сколь прошло, Ярема ответил согласием.

– Спросить ещё хотел, – добавил Никита, разглядывая Осинку, что сидела в мужских портках, нагло раздвинув ноги, да окидывала Головомоя хитрым взглядом. – Не было чего этой ночью?

Бурый схватился за такой же короткий меч, как у Никиты. И только то, что Осинка да Злой свисли у него на руках, спасло Головомоя от гибели.

– Ты…. Шо… Знаешь?.. – Бурый тяжело изъяснялся на общем языке, оттого понять его было сложно. Слово взяла Осинка, перебив мужика.

– Ночью прирезали у нас двоих дозорных, одной из них была возлюбленная Бурого!

– Опять чужеземцы? – предположил Никита. Язык заплетался, а у девушки неожиданно ожили и поползли волосы вверх, он поморгал, понимая, что такого случаться не может взаправду.

Осинка покачала головой, чужеземцы ходили до них только с одним: красть женщин. И если наплывали, то вырезали полдеревни разом, уводя в полон тех, кто не успел спрятаться в лесу.

– Чужеземцы тут ни причём, они металлом режут. А тут… раны на шее рваные, как от зверя, и что хуже всего – крови в телах убитых нет совсем, словно те испиты досуха.

Живот Никиты перевернулся, значит, отвёл его бог от великой беды. Он рассказал голове о том, что испытал ночью, да и не стал утаивать про убийства, что давно случаются в его краю.

– Так ты же говоришь, что убийцу поймали?

– Я так тоже думал, что поймали, только получается, что их двое? – Никита с трудом собирал мысли, для него привычнее выполнять приказы, но долгое общение с воеводой научило думать да размышлять наперёд. Поэтому он взял время на обдумывание, что же тут произошло.

– Скорее всего, что взяли вы снова не того! – поддела Осинка, гладя Бурого по голове. У здоровяка в глазах стояли слезы, и по поведению можно было заметить, что он наяву благодаря траве видит живую возлюбленную перед собою. Разговаривает с ней. В общем, жутко это все было для Головомоя. Они ещё какое-то время сидели рядом с Бурым, чтобы тот пришёл в себя, и только потом Никиту повели в гостевой дом, где уже постелили постель, да предложили еду. Голова остался со своими детьми один.

– Осинка, – подытожил Ярема. – Ты пойдёшь искать мести.

Бурый вскочил, в полубреду выкрикивая:

– Я пойду! Пойду!

– Нет, – отрезал голова. – Ты направишься в горы. К деду за помощью. Время забыть разногласия между северными народами. Скажи ему готовиться к войне! Не просто так появился здесь князь, намечается что-то!

Бурый пригорюнился, пряча скупые мужские слезы в кулаки.

Никиту, наконец, отпустило, и голова перестала дурно кружиться. Отведав мяса, он расположился спать и почти заснул, когда почувствовал, как к щеке прикоснулась холодная рука. Открыл глаза и обрадовался, увидев, что к нему пришла Осинка. Только северяне могли так передвигаться в лесу, что их не замечали даже звери, а дивчина эта была лучшей из лучших следопытов.

– Ты возьмёшь меня с собой, – проговорила она, скидывая портки да меховой зипун. Рассматривая тоненькую женщину, представшую во всей красе, мужик подивился, как точно описывает гибкий стан имя северянки. Не помня себя от радости, Никита кивнул, в ту минуту согласившись бы продать даже черту душу. – Говорить с князем буду. – Головомой тряхнул головой, останавливая возбуждение, когда к нему пробился смысл условий.

Заметив переменившегося в лице Никиту, Осинка успокаивающе заявила:

– Я иду за убийцей, а ты мне будешь кровный помощник и друг, а он, – она кивнула на Бурого, что хмурым стоял на входе в землянку, – станет тебе отныне братом.

Договорив это, северянка стянула штаны с Никиты, что как вкопанный застыл и боялся пошевелиться, задумавшись, а не травяной ли это морок и ему причудилось. Но прикосновение губами доказали: с ним это действительно происходит! Только одно его опечалило на мгновение перед тем, как оседлала его Осинка: Бурый поцеловал девушку совершенно не по-сестрински, в губы. И не ушёл, как только они стали потеть от движения тел, а, наоборот, сняв шубу, присоединился, лаская Осинку со спины.

– Ему сегодня требуется утешение, – приголубливая Бурого, пояснила Осинка, целуя поочерёдно то Бурого, то Никиту, и впервые в своей жизни Головомой любился втроём.

Глава десятая

Уже который день воевода просыпался в хорошем настроении, его даже не раздражал Ивашка, что с кислым лицом прислуживал. В глазах холопа потух этот радостный свет, с лица сошла идиотски раздражающая улыбка, и Чермному это принесло удовлетворение. Ещё не раз он ловил парня ночью в темных углах да заставлял целовать острие, награждая сильными тумаками, если парень по неопытности задевал телеса воеводы случайно зубами. Ещё не раз проводил наказание для служки со словами, что наука требует повторений.

И если Ивашка чах день ото дня, круто изменилась у него судьбинушка, то Чермный, наоборот, весь подобрался. Случаем воротилась позабытая человеческая радость, когда хотел отпороть холопа за длинный язык. Ярость неожиданно для воеводы пробудило сокрытое, стыдливое. Казалось, вернулось к Твердиславу не только регулярное мужское желание, но и молодость, а болезнь, мучившая в последнее время, отошла на задний план.

Теперь он иногда сопровождал князя в его ежедневных выездах верхом. Святослав тоже расположился к воеводе. Интересовался о жизни тракта, историями самого Чермного. Спрашивал совета. И, слава богу, не справлялся пока ни о душегубе, что все ещё сидел в темнице, ни обстоятельствами смерти его отца, уделяя время только строительству да заготовкам к зиме.

Дочке Софье воевода пожаловал перстень с красным камнем, добытым им при набеге на татарского хана. Долго выклянчивала его дочь, когда малой была, а теперь заслужила. Прислуга говорила, что князь призывает Софью каждый раз, и уж чего он там такого делает, что кричит она от сладострастия в голос ночами, воевода догадывался. Но про то слуги молчали и притязаний али сплетен не вели, потому как знали: ежели кто сболтнёт про девку, что живёт с мужчиной во грехе, так сам на верёвке болтаться будет в назидание остальным.

Князь тоже пребывал щедрым до его дочери и, когда привезли пушнину от северян, скупил столько соболя, что справили Софье шубу, да такую, что и у светлой княгини не сыскать.

Северный голова оказал содействие, и Никита ездил к ним ещё раз: внести плату рабочим, что уже махали топорами да выкладывали срубленный лес вдоль реки, чтобы по весне начать стройку.

Так, за разговорами дошли они до села Домны, что с перевода древнего языка означало «рожь». Бескрайние поля успели покрыться глубоким снегом. Здесь было гораздо холоднее, чем в Пересеченском тракте. Остановились они в известном кабаке.

Завидев знатных гостей, Гусак сначала побледнел, всплеснул руками, перекрестился и позвал домашних, чтобы быстрее вышли встречать светлых князя да воеводу. Слух о том, что в кабаке Гусака сидит князь, за мгновение раздуло по селу, и вот уже во всех окна виднелись зеваки из тех, кому внутри места не хватило али не пустили, так как рожей не вышли.

Тут же сидел знатный болтун Хорвач, заводя сказку страшильную про лекарку, что сгубила старого князя да после смерти восстала из могилы и теперь, как вурдалак, рыщет в поисках крови свежей.

– Как взвоет лекарка, как накинется на мужика… – Глаза Хорвача вращались бешено, показывая на соседе, как вурдалачиха обрушилась на запозднившегося с кабака мужа.

– Ты чего, воевода, так побледнел? – спросил Чермного Святослав. – Оказывается, батюшку моего лекарка сгубила, а не зверь лесной?

Воевода странно крякнул да перекрестился:

– Сплетни да враки, придуманные людом темным, чтобы себя долгой зимней ночью радовать страшными историями! – только успел заметить Твердислав, как нехорошо блеснул глаз князя.

На стол перед князем выставляли простую еду: кашу, солёные рыбьи хвосты, медовуху да крупные головки лука. Молодая баба с фингалом под глазом, что отливал фиолетовым, тяжело посмотрела на воеводу и заметила, как бы между делом:

– Может, и враки, только невиновного человека до сих пор в темнице держат! – Нижняя губа затряслась, и она поспешила на кухню, съёжившись под взглядом мужа, что коршуном наблюдал за женой.

– Это про какого невиновного та девка говорит? – уточнил князь. Крепкий напиток поднял кровь, и тепло разливалось по замёрзшим в сапогах пальцам. Ещё предстояла дорога домой, и князь поскорее хотел добраться назад да согреть себя в жарких объятиях Софьи. Попривык он к ней.

– В темной невиновные не сидят! – заметил воевода и отпил из чарки.

– Так то здесь же, на этом дворе кузнец Феодосию зарезал! Ик… – В разговор бесцеремонно вклинился случайный зевака, который настолько захмелел, что наверняка не понимал, перед кем случаем открыл свой рот.

Князь хотел было уточнить что-то, как вдруг входная дверь со стуком отворилась, и, впуская белые клубы дыма, в кабак шагнула девица, одетая в серые меха. Непривычная одежда, короткий меч да боевой топорик, что виднелись на подпояси, удивили князя, а более всего глаза. Темно-карие, внимательные, пронизывающие до самого сердца, и взгляд острый, цепкий, пробирающий до нутра.

Святослав замер, да весь кабак перестал дышать, разглядывая экую невидаль – бабу, наряженную в мужскую одёжу да при оружии. Никита, прежде чем мысль посетила его голову, подскочил перед девушкой и преградил дорогу.

– Осинка, я же говорил! – прошипел так тихо, что только она его да и слышала. – Нельзя тебе князю являться!

Девушка не ответила, но резко выкинула коленку вперёд и стукнула Головомоя по слабому месту так, что тот, зажавши его руками, согнулся в три погибели. А она прошагала прямо и, встав перед столом князя, смело и дерзко уставилась на мужчин. Трофим хмыкнул на такое поведение и незаметно двинулся чуть ближе, чтобы успеть словить выкинутый меч али нож за князя, убивать такую наглую красавицу было бы жалко.

Разделял его думы и Святослав, которого прошибло молнией, и в груди так спёрло, что он и дышать забыл, настолько поразила его странная девушка. То, что перед ними северянка, Загорский понял по отделке на одежде и манере носить странные короткие меха невиданных ранее животных. По слухам, эти твари водились далеко на севере, с огромными зубами, но совершенно без лап, так как жили в солёной холодной воде. Местные жители сказывали ещё, что такие одёжи могли согреть даже в самый лютый мороз. Святослав отпил медовухи. Не дожидаясь пока ей дозволят, Осинка уселась напротив князя.

– Хозяин, мне воды принеси, – громко проговорила она, никто в кабаке не шевельнулся. Девушка развернулась к Святославу, дёрнула вопросительно бровью и неожиданно улыбнулась, показав белоснежные ровные зубы.

– Неси, хозяин, чего только не попросит! – Загорскому самому стало интересно, чем закончится неожиданная встреча, и он втайне уже мечтал узнать, какова эта баба на вкус.

После «добра» от Святослава кабак заговорил, задвигался, и вроде заведение стало жить привычной жизнью, но невидимо внимание все равно было приковано к девушке. Никита тем временем, зло сверкая исподлобья, присел рядом с воеводой, едва касаясь локтём северянки.

После расставания он уговорил её начать с того края, где впервые произошла трагедия и был обескровлен лесник. Осинка крутилась по кровавому следу, и Никита надеялся, что у северянки поиск займёт чуть больше времени, а там он придумает, как организовать обещанную встречу с князем, но девка распорядилась по-своему. А пуще всего он боялся, что воевода догадается: северянка пришла сюда по невольной наводке самого Головомоя.

Когда принесли выпить да снеди местной, северянка только покривилась, отставляя репу, зато от рыбы с луком не отказалась. Пока она ела да пил князь, они и словом не обмолвились, продолжая играть друг с другом в гляделки.

Первым не выдержал воевода, он совершенно не понимал, что происходит. А ещё его раздражало, что Никита не шелохнулся, чтобы увести эту наглую бабу вон, хотя помнил, что слуга его никогда обид не прощал и вольностей никому до сего дня не позволял.

– Чего тебе надобно, северянка?

– Осинка я, добрый воевода, назначенная от головы Злого, – подсказала ему девушка, пялясь на князя. – Привела меня сюда кровная месть.

На этих словах в кабаке снова воцарилось молчание.

– Вурдалака вашего выслеживаю, – подробнее пояснила она, когда заметила, что Трофим опустил руку на свой топор.

Воевода опять крякнул.

– Так он в темнице сидит, пойманный, как месяц!

– Тогда почему опосля его задержания, – тут Осинка наконец повернулась и зло посмотрела на воеводу, – тела бескровные продолжают на землю падать? Не далее, как позавчера в Уличе девушку возле колодца обнаружили.

Простой люд кабака сначала охнул, а потом начал гудеть, как потревоженный улей.

– А от князя нашего чего хочешь? – Воевода возненавидел эту девку в ту же секунду, как она впялилась в него глазами, а смешливо изогнутая бровь да кривая улыбка словно говорили, что знает она все грешки, что водятся за воеводой с самого его рождения. Тогда Твердислав зарок себе дал, что на совести неизвестного убивца прибавится ещё одной смертушки. Главное в этом деле, чтобы голова Ярёма ничего про участие воеводы не узнал.

– Разрешение поговорить с тем, кто в темнице сидит! – Осинка более не смотрела на Твердислава. – Позволишь, князь?

– Нет! – Святослав был не против, но строптивицу хотелось урезонить.

Осинка откинулась назад, по-новому посматривая на мужчину, разочарование скользило в каждом её движении.

– Я предлагаю объединить наши усилия… – объяснил свой отказ князь. – Ежели поищем вместе, так то быстрее будет?

Осинка улыбнулась, вызывая невольно улыбку и у самого Загорского, подняла кубок с водой и звонко выкрикнула.

– За князя!

Местный люд, казалось, этого и ждал. Понравилась разыгранная перед глазами сцена. И Хорвач тут же завёл новую сказку про то, как князь да гордая северянка ходили в лес за вурдалаком. Конечно же, она была с пошлыми шуточками, но со счастливым концом, видно, люди обрадовались, что теперь на защиту им встали такие сильные воины.

Пока князь да воевода прощались с хозяином да платили за ужин, Осинка выскользнула из кабака якобы по малой надобности. Миновала нужник, проверяя шедшую тонкой верёвкой дорогу в лес, потом осмотрела конюшню. А когда выходила, то наткнулась на женщину с избитым лицом. Та поманила Осинку к себе, озираясь на двери кабака. Северянка шагнула вослед бабе за тёмный угол.

– Аксинья я, – представилась женщина с полными слез глазами. – Ты пойдёшь на встречу с кузнецом, что сидит в темнице. Передай, что Аксинья его любит и ждёт возврата!

– А ты с чего решила, что он невиновен? Ведь его поймали, говорят, когда он горло девушке резал?

Аксинья в страхе закрыла рот Осинке рукой.

– Не было такого! В конюшне в это время он был! Со мной! – Женщина погладила живот, а у Осинки поднялись от удивления брови вверх. – Токмо мне про это говорить никому нельзя, иначе муж убьёт, ежели опозорю его на весь край! Я и так плачу за это каждый божий день тумаками да побоями!

– Какой же позор, коли ты чадо ждёшь? Разве это важно от кого, если ребёнок от любви рождён?

Аксинья печально улыбнулась.

– Передай ему, что люблю его!

– Хорошо, – согласилась Осинка, – передам, коли свижусь.

Она как ни в чем не бывало вышла из угла сарая и вскочила на серого коня. Князь уже гарцевал на выезде.

Пошёл снег, огромными хлопьями опускаясь на дорогу, ведущую к тракту, и Святослав чувствовал приближение бурана. Резкие порывы ветра налетали неожиданно, заметая снежинки в вихри.

– Поторапливайтесь! – скомандовал в путь Святослав, посматривая на горизонт, заволочённый тучами. Воеводу поместили на лёгкие сани, что с радостью за золотой передал Гусак, запрягли их тройкой, править встал Никита.

Мимо князя пронеслась Осинка, выкрикнув:

– Не успеем! Накроет до Пересеченска!

Мужики торопили коней, переходя на рысь, потом в галоп. Как и сказала северянка, накрыло их даже раньше.

Глава одиннадцатая

Взмыленные лошади. Нёсшиеся в белой пелене всадники. Перекрикивания и неожиданно долетевший до уха вой. Кто-то крикнул:

– Волки! – Это воевода справа и слева обнаружил нагонявшую стаю.

Один волк прыгнул на коня стражника, но тот пнул его сапогом. Взвизг. Лошадь испуганно заржала и бросилась пуще прежнего вперёд, ломая стройный ряд и внося сумятицу. Всаднику чудом удалось удержаться в седле.

С тем волки разом переключились на сани, что шли тяжелее лёгких конных, отбивая добычу от остального отряда. Твердислав привстал в санях и, размахивая длинным хлыстом, начал кричать да эгегекать. И пока Никита погонял тройку, Чермный хлестал по бокам, стараясь достать свору. Злая да большая, видать, стая попалась, раз рискнула напасть на семерых.

Осинка обернулась, когда заметила, что крик воеводский отстал. Достала короткий меч и, крутанувшись, поворотилась к саням, успешно растаптывая одного зверя, готового сигануть к Чермному.

Конь лютовал, стараясь зубами достать ещё одного волка. Девушка оборачивалась, разглядывая в буране шкуры преследователей. Тут горло ей ошпарила боль. Хлыст воеводы, что окутался вокруг шеи, сдёрнул её с седла, стаскивая как кутёнка вниз. Осинка кубарем покатилась в снег, пропадая в снежной пучине. Твердислав удовлетворённо хмыкнул про себя, продолжая как ни в чем ни бывало хлестать направо да налево.

– Осинка? – сквозь гомон ветра донёсся до воеводы гневный голос князя. Они с Трофимом срезали волков с другой стороны и не сразу обнаружили, что новая попутчица пропала.

– Слетела! – проорал воевода, продолжая работать руками. – Князь, ты куда?

А в Святослава черт вселился. Загорский рванул назад, крича, как сумасшедший, следом за ним летел агукая Трофим. Лошадка Осинки проскочила мимо князя, чуть не сбивая, вся в крови, задело её, наверное, волчьим зубом, не иначе. Мысли, что это может быть кровь девушки, Святослав старательно укрыл. Мужики вглядывались в темноту, что оканчивалась сразу после белой стены снежинок. Рык услышали справа, направили коней, заприметив тоненькую фигурку на фоне белоснежного покрывала. Осинка против пятерых ощерившихся волков. Князь не раздумывал.

– Держись! – заорал Святослав, влетая в свору, что готова была уже наброситься на девушку. Увидев бешеного коня, одним глазом наблюдая, чтобы волки не задели со спины, Осинка вцепилась в протянутую руку князя, неловко усаживаясь ему за спину. Трофим прикрывал отступление, влетев следом, отвлекая волков на себя.

Загорский, улучив же момент, направил коня к зимнику. Выбравшись из глубокого снега, восстановил скорость, через минуту рядом скакал и Трофим. Святослав с удовольствием отметил, как жмётся к нему Осинка, порадовался, что удалось спасти красавицу.

«Моя будет!» – решил тогда Святослав.

Они быстро догнали всадников и продолжили бег. Голодная стая, потеряв нескольких волков, наконец, отпустила их, но страх продолжал гнать путников до самого Пересеченска.

Как только они заехали во двор, переполошенный диким лаем собак да короткими командами разогретых мужиков, домашние сразу догадались: случилось что-то. По коротким фразам поняли, напали на князя в дороге волки. Путники спешились, передали поводья да поторопились в горячую хату.

Как бы между делом Осинка глянула на воеводу. Твердислав перекрестился, надевая непроницаемую маску, и, спасаясь от проклятий черноглазой, поспешил к столу.

Перепуганные бабы суетились, разбили тарелку да разлили впопыхах медовуху, пока накрывали на стол, только на это никто не обратил внимания. Домашние хотели удостовериться, что мужики их в целости да сохранности вернулись. И успокоились только тогда, когда, умывшись да снявши верхние одежды, все расселись по столам, наливая хмельной напиток.

Осинка сидела тихо, поглядывая на воеводу. Многому ей надо научиться у этих людей; поняла она, что здесь каждый друг другу зверь, а не брат, как у неё дома. За глупость такую чуть не поплатилась своей шкурой. Если бы не князь… Она перевела взгляд на него. Святослав успевал ответить на шутку и нет-нет, да и посматривал на ставшую незаметной гостью.

Мужики радовались, что ушли от смерти, неожиданно повстречавшей их на дороге. Радовался и воевода, как ни в чем не бывало заливая в свою толстую глотку настойку. А Осинка наблюдала и примечала. Злило девушку, что обязана теперь князю одну жизнь.

Софья, перепуганная, что могло случиться с князем, сразу и не заприметила чужачку в мужских одёжах. Только уже значительно поздно ночью, по обыкновению проскальзывая в опочивальню князя, приметила, что, занимаясь любовью, князь был рассеян да не смотрел более на Соню, взяв её, как собаку, с заду, и задерживать в постели тоже не стал, сославшись на то, что надобно ему с бумагами поработать.

Тогда и осенило девку, тут нечисто, резко мужчина может перемениться только в одном случае – другая баба.

Глава двенадцатая

Ладимир сидел уже незнамо сколько в вонючей темнице. И даже не догадывался, почему бог все ещё не лишил его жизни на дыбе. Ведь признал его воевода виновным, даже в очи ни разу не посмотрев. А потому, не веря в справедливость, кузнец доживал остатки никчёмной жизни, каждый день ожидая, что тот будет последним.

Кузнец вспоминал, как малым пацаном ходил рыбачить с дедом, и тот азарт, с каким вытаскивал покрытого гладкими чешуйками карасика. Отчётливо вспоминались и морщинки на лице отца. А позже смерть родителя, тяжёлый затхлый воздух от тела, которое раньше дышало, жило и могло любить. Были в этом странность и неприятие мира: вот ты жив и вот уже нет тебя, словно и не жил вовсе.

Кузнец вспоминал ночи с веснушчатой девчушкой Сенькой, что после вышла замуж за его лучшего друга да уехала в другую деревню. И, конечно, жаркую Аксинью, что стала ему тайной радостью. Много вспоминал Ладимир, но одного не разумел: ничего в жизни дурного никому не делал, за что бог его так покарал? Не мог взять в толк, и было у него от этого глубокое потрясение и переосмысливание.

За это время волосы у мужика на голове и лице отросли, и он стал похож на настоящего медведя. Другие лихачи, что сидели с ним в клетке с одним окном, из которого дул студёный воздух, старались рядом не сидеть, наслышанные о бесчинствах кузнеца, о том, что кровь тот любил пить. Ладимир же ни с кем дружбы не водил, на грубость отвечал крепким тумаком и отсиживался в углу, хмуро посматривая на сокамерников.

– Вставай, душегуб! – окрикнул Ладимира стражник, внешне мало чем отличающийся запахом да видом от тех, кто сидел по камерам, и стукнул кулаком по решётке.

– Куда это меня? – устало поинтересовался кузнец, тяжело поднимаясь с пола.

– На дыбу, – хихикнул стражник и тут же подавился смехом от холодного взгляда «медведя». – Ну, ты это… Иди, говорить с тобой будут. Сам князь в тюрьму пожаловал! А там уже решат твою судьбу по поступкам твоим, а то жрёшь на халяву да бездельничаешь!

Завели кузнеца в комнату, что пахла чуть лучше, чем та, в которой он сидел. Напротив расположился за деревянным столом, судя по одеждам князь, подле его спины седой мужик, которого ранее не видел, да Никита Головомой, что при его первом появлении на тракте под конвоем вышибал признания крепким кулаком. В комнате присутствовала ещё странная девица в мужицком одеянии. Она стояла особняком, сложивши руки на груди, и словно не с мужиками тут, а сама по себе.

– Ты убил дочь конюха? – не стал юлить вокруг да около князь, глядя единственным здоровым глазом.

– Нет, князюшка! – Ладимир, как было приучено, поклонился хозяину.

– А кто тогда?

– Того не ведаю, вышел я на улицу, когда Феодосия уже мёртвой лежала.

– Заметил ли ты следы вокруг тела? – вклинилась девушка, вызывая недовольство у мужчин.

Она подошла к Ладимиру и заглянула в глаза. Подивился кузнец, что девушка так интимно в его пространство вклинилась, словно и не боялась его. Ладимир к такому привычен не был поведению, а посему понял, что она не местная и черт-те знает, что в голове у себя хранит. Отступил на шаг и задумался, представляя перед внутренним взором картину, что засела в него в памяти на всю жизнь. И ведь много раз кузнец её прокручивал, стараясь понять, кто же убивец.

– Бледная холодная кожа, хотя кричала живой с минуту назад, покойники-то медленнее остывают. – Это он ещё с детства знал. Ладимир провёл рукой по заросшей густой бородой шее. – Рваная, широкой полосой рана на шее, раскромсанная неровно по краям. Открытые глаза, да руки раскинуты широко, вот так. – Кузнец развёл руки, как Феодосия, и довершил вставшую как наяву картинку.

Нахмурился, силясь рассмотреть хоть что-то, что могло его спасти, подсказать, кто же убийца, да только зря.

– Но вот следов там было слишком много. Хорвач как раз вернулся с большого тракта и рассказывал всякое, потому народа в кабак набежало, считай, все село! Чужаки ежели и были в Домне, то того я не заметил. Да и в округе тихо было. – Ладимир махнул рукой, понимая, что и не обратил он тогда особого внимания на росчерки земли возле Феодосии, вздохнул. – Вешать будете али на дыбу поднимете?

Князь аж кашлянул от неожиданности.

– Почему ты так решил?

– Так то, – Ладимир почесал в засаленной голове, – воевода на следующий день судил меня и вроде как к публичной казни готовили, да потом отчего-то отложили.

– Воевода… – многозначительно протянула Осинка и направилась на выход. Перед тем как выйти, задержалась и бросила невзначай: – Аксинья, с которой ты кувыркался в конюшне, пока Феодосию убивали, просила передать тебе, что любит и ждёт, когда ты домой воротишься!

Северный народ простой, неведом им стыд, когда мужика ловят с мужней бабой, то, что кузнец покраснел, было не очень заметно из-за грязи, налипшей на лице, но по сконфуженной позе князь понял: Ладимира пора отпускать.

– Почему молчал? – строго спросил Святослав. – Только расследование в тупик поставил! Ведь уверил всех, что это ты вурдалак местный!

– Так я-то что? Молчал из-за Аксиньи, ей потом не простит народ. – Ладимир ещё ниже опустил голову.

Князь уверился: перед ним не только честный, но и справедливый человек. Таких, как этот медведь, один на тысячу, поставил полюбовницу выше самого себя, хотя смерть ему грозила! Святослав поднялся со стула да приказал отпустить.

– Я спросить хотел, раз такое дело, – осмелел кузнец. – Можливо мне остаться на строительстве крепости, в тюрьме давно слухи ходят, что работёнка есть. Мне возврат в Домну заказан. А до этого времени отплатить добром, чем смогу, князь. Я и коней подковать могу, мечи да ножи вострые делаю. А ежели металлу достану хорошего, так и кольчугу, как на вас, смастерю!

Людей не случайно судьба сталкивает, не случайно и в сложных ситуациях, а потому Загорский ответил:

– Трофим, пристрой кузнеца, да проверь, как он меч держит, хорошие люди на службе всегда сгодятся!

Святослав в тюрьме боле не задерживался и не увидел, как Ладимир в ноги поклонился ему и заверил в верности до последнего вздоха. Не видел он и скупые слезы, потому как второй раз случилось у кузнеца просветление, что помимо дурных вещей в жизни случается и хорошее.

С лёгкой руки подарил князь Ладимиру не только жизнь, но и цель в ней: служить верой и правдой князю да бороться с силами темными, что люд простой губят. И одним из таких дурных кузнец назначил Никиту Головомоя. Служивый воеводы бочком прошёл мимо Ладимира и поторопился известить Твердислава, что нужен им новый душегуб, иначе в сёлах самосуд начнётся.

– Осинка, постой. – Князь догнал девицу, когда та направлялась присмотреть себе нового коня.

– Куда собралась?

– Возьму коня да дальше поеду. Ловить убийцу. – Осинка пожала плечами.

– Одна?

Северянка улыбнулась.

– Ты чего хотел, князь?

А Святослав знал, готов ради неё все сделать, только чтобы задержать возле.

– Помочь тебе хочу.

– Поехали вместе, коли хочешь, только воеводу с собой не бери. – Осинка улыбнулась ещё раз, и улыбка эта отразилась в улыбке князя.

– Хорошо, дай несколько дней на сборы.

Глава тринадцатая

Она не думала, что сможет это когда-нибудь пережить. Выла волком, хотела покончить с собой, прыгнув с крутого бережку, который они встретили по дороге. Стояла, смотрела вниз, на вострые серые камни, но не дал шаг сделать вездесущий Трофим. Схватил сзади, прижимая к себе, и зашептал на ухо:

– Ты чего удумала? Разве из-за одного гада стоит жизнь терять? Душу свою губить?

И Алена плакала в могучих руках седовласого мужчины. Трофим много чего в жизни повидал, но не трогало оно его, а в сердце уже тогда что-то шевельнулось, вздрогнуло, сбивая привычное движение в грудной клетке. Хоть Трофим и не ожидал, что под закат жизни встретит девушку, которая заставит его чувствовать себя мальчишкой.

Княжий муж спокойно переживал томления отсутствия женщин, где терпел, где руками помогал, а иногда не брезговал и продажной бабой. С возрастом становилось все легче и легче, а теперь… Теперь ему нравилось незаметно рассматривать, как Алена склоняет голову, как откидывает волосы или помогает кухарить бабам при обозе.

В лагере он невидимо приглядывал за девушкой. Первые дни после возвращения на большой тракт заметно наполнили Алену ужасом. Девушка боялась встречи со своими мучителями и в какой-то момент подумала, что это неизбежно произойдёт. Но Святослав принял решение пока спрятать беглянку. И то сталось, что навалилось на князя все разом. И строительство, и северяне, и убийства по краю.

Не успевал, и по всему Алену определили подальше от дома воеводы да незаметно наблюдали за ней. Трофим выделил смышлёного солдата, чтобы девка в обиду не попала.

Князь, как только понял, что снасильничал его дозорный, сразу взял на себя ответственность за судьбу девицы. Святослав даже обещал женить, да только вот Алене от этой мысли тошно становилось.

Днями девушка закрывала лицо, чтобы не узнали на тракте, да тенью ходила по городу, закупала по привычке травки всякие, сборы да инструменты лекарские. Трофим заприметил это и чем мог по мере сил помогал, по возможности ночевал в дальней хатке, когда отпускал его князь.

Но после того как вернулись они с Домны, то поняли: лекарка, о которой сказы по краю шли, и есть та самая бежавшая Алена. Трофим наказ принял от князя поговорить с девицей, выяснить все подробно про кончину батюшки его. Для этого взял княжий муж Алену на прогулку.

Девушка тихо шла рядом. Вот они миновали шумный рынок. Вот вышли за частокол. Алена несколько раз поглядывала на Трофима, по всему замечая место, куда её ведут. Погост по обычаю ставили возле дорог, недалеко от леса. От снега могилки казались маленькими домиками, занесённые снегом. Виднелись одинокие протоптанные тропинки, а с краю – вырытые свежие ямы, ожидавшие новых поселенцев.

Трофим заметил, как тряслась девушка, чем ближе они подходили к месту кладбищенскому, где определено было самоубийц закапывать. А когда подвёл Трофим Алену к табличке, на которой значилось Любава-лекарка, немая всхлипнула, осела в сугроб, не замечая стужи. Да, тут она и умерла, здесь лежит Любава, а Алена – вот она, обесчещенная, но живая! Платит за грехи Любавы.

– Твоя могила? – кивнул Трофим строго, хотя сердце его сжималось, как хотелось сжать её в руках своих, да встряхнуть, вскрикнуть: «Что же ты наделала?» – но вслух строго сказал: – Ты должна рассказать мне все, без утайки!

Когда они вернулись с тяжёлой прогулки домой, Алена взяла бумагу. Обмакнула перо в чернила. И начала. Алена нарисовала мужчину, даже, скорее, верно подмеченные приметы в нем. Вот и большая родинка над губой, да седой чуб.

– Воевода Чермный? – уточнил Трофим.

«Да». – головой.

Потом Алена нарисовала мужчину и начеркала в одежде.

– Никита Головомой? – догадался Трофим по черным мехам о прислужнике воеводы.

«Да». – Тут Алена показала, что Никита отрезал ей язык и, стукнув себя кулаком, она легла на стол, закрыв глаза.

– Он тебя и схоронил? А потом?

Алена схватила себя за шею, показывая, как закопали ещё в землицу, а она ползла наверх, задыхаясь от грязи, забившей уши, рот, нос. Да потом и побежала подальше от большого тракта да погубивцев.

– Хорошо, а теперь расскажи мне главное! Про старого князя.

Алена указала на воеводу, потом перевела пальцем на себя и полились слезы, она закивала.

– «Да, да, да»!

Трофим озвучил, хотя волосы на теле его встали дыбом от осознания чудовищности поступка Алени:

– Ты убила по приказу воеводы?

– «Да». – И слезы полились пуще прежнего.

– Скажи, князь бы выжил, ежели не твоя помощь? – Трофим сжал зубы, как подумал, что придётся ему все это князю рассказать. А промолчать не имел права. Погубит он её, нельзя убивца в живых оставлять. Следом закрыл глаза, когда Алена честно пожала плечами. Может, и выжил бы старый князь.

– Ты знаешь, я должен князю правду передать?

– «Да». – лёгкий кивок.

– Ты знаешь, что тебя казнят?

– «Да». – ещё один.

Трофим зло стукнул по столу так, что подпрыгнули посуда и сама лекарка. Мужик схватил девушку за плечи, чем напугал её ещё больше. Долго смотрел Алене в глаза, а потом не выдержал и поцеловал, больно сминая мягкие губы. Сходя с ума, через одежду целуя маленькие груди, вдыхал аромат волос девушки.

Засунул руку под юбки.

– Ты же понимаешь, что князя убила? – Он сжал ей волосы на затылке, заставляя посмотреть ему в глаза.

Кивнула.

– Князя! – Трофим подсадил девушку на стол, сметая все, что на нем лежало. Звон посуды, а следом на звук забежал служивый и, заметив, что творится, быстро удалился за дверь, оставшись незамеченным для обоих.

– Никому ты более этого не покажешь! – Задрал юбки, трясся, как юнец, но и остановиться не мог, не хотел. – Я сам разберусь! Что скажу, то подтвердишь! Поняла?! – Он встряхнул её ещё раз, убедившись, что до девушки дошло.

Алена снова кивнула, Трофим подался вперёд и застонал. Всхлипнула и девушка, принимая своё спасение. А княжий муж не мог остановиться, ведь понимал, что погибель его Алена, и не мог дышать от этого и с тем временем хотел большего. Вколачивался сильнее и отчаяннее, словно хоронил себя Трофим, а перед смертью только одно его держало: вот эта сводящая с ума девушка, с запахом манящим, с шёлковыми губами, с которых срывал вздох и стон собственный сквозь шум. И отчаяние, что следом заполняло его, ведь предавал он все, во что верил. И в поцелуях смешивались слезы не только Аленины, но и его.

Ждали до вечера. Тогда князь и явился, переодевшись в простого служивого, чтобы не заметили его отсутствия.

– В общем, воевода её позвал, когда поздно было, а потом про себя испужался, да и выставил Алену виноватой.

Святослав, не мигая, в упор смотрел на Алену. Девица то краснела, то бледнела, посматривая на Трофима. Да и сам служивый заметно нервничал.

– Все так? – Желваки на лице князя ходили ходуном.

– «Да». – Алена отводила взгляд, а глаза были полны слез.

– Хорошо. Скажи, воевода в смерти отца моего виновен?

Алена заученно пожала плечами.

Святослав, словно в него черт вселился, вылетел из дома, с силой хлопнув дверью. Трофим поторопился за ним.

– Княже! – тихо окрикнул он, догоняя Святослава.

Князь развернулся на месте и ударил служивого в плечо. Трофим не ожидал и отступил. Внутри Загорского же бушевала буря. Святослав все понял, да и что не понять, ведь охранник все поведал ему про Алену и Трофима, да и ежели бы тот промолчал, по поведению девицы, по непривычному взгляду Трофима понял бы все. С разным сталкивался Святослав в своей жизни, особливо при дворе светлого князья, где клубок змей закручен похлеще, чем в Пересеченске.

– Не было нужды у воеводы убивать лекарку, что не спасла умирающего отца, Трофим! Токмо ежели она подельница его! И Чермный убрал девку как ненужного свидетеля, да ещё и язык отрезал! – объяснил негодование князь, не давая оправдаться служаке. Святослав со злостью выплюнул. – Тебя старшим оставляю! Ухожу в поход один! Возьму с собой кузнеца, подготовь одёжу ему да оружие. – И столько было обиды в его взгляде, бессилия и злости, что Трофим опустил голову. Святослав же поднял руки, запрещая и слово молвить. – С тобой позже, сейчас боюсь, могу зла понаделать.

– А Алена, князь? Как же? – Сердце Трофима рвалось в груди: как же князя без присмотра да на непроверенных людей оставлять, да с северянкой. Не успели они познакомиться, а Святослав уже свой бок под волков подставил.

– Сказал же, опосля решу. – И оставил своего верного слугу одного выть на луну.

Глава четырнадцатая

Князь смурной пил медовуху, выходил из бани занырнуть в студёную речку. Трезвел. Снова садился в парную. Потом пил и опять нырял в воды ледяные. Поднял голову. Холодные звезды не мигая смотрели на него. Святослав стоял голый, под богом, один, как, впрочем, и каждая душа, что приходит в этот мир. Одинешенек.

– Ты вымылся наконец? – неожиданно справа подала голос Осинка, ей надоело ждать, пока князь наконец покинет баню.

– Заходи и мойся, коли хочешь. – Хмель немного вытравил злость Святослава, заставляя того ещё раз подумать над тем, что сделал Трофим.

Тем временем северянка пожала плечами да зашла внутрь.

Девица скинула одежду, вымылась, легла погреться на полку. Традиции разогревать шатры, чтобы вытравить всю худобу, присутствовала и у северян, и сейчас Осинка нежилась, позволяя горячему пару расслабить уставшие мышцы. Когда князь воротился, она подвинулась и села, нисколько не стесняясь наготы ни своей, ни князя.

– Готов завтра выступить? – И если Осинка спокойно сидела в парной, слегка прикрыв глаза, то Святослав с удовольствием рассматривал плавные изгибы девушки.

– Готов, но поеду не как князь, а как посыльный от воеводы, с грамотами. Смотри не сболтни чего в пути.

Осинка ухмыльнулась, как могла только она, нагло, с вызовом. Святослав залюбовался, как стекает капелька воды по упругой груди к крошечному розовому соску и капает вниз. Шумно сглотнул, мечтая повторить языком путь капли. Протянул руку и потянул девушку на себя. Северянка была неглупой.

– Ты свободный? – спросила она, прежде чем придвинуться ближе.

Князь кивнул, мало обращая внимания, что там говорила Осинка. Жадно прильнул к груди. Осинка легонько стукнула князя в плечо и повторила вопрос.

– Ты свободный? – Святослав как зверь, у которого пытаются отнять добычу, взревел и припал к губам северянки, не слушая, о чем его спрашивала Осинка. Наконец, он получал то, о чем грезил вот уже несколько дней, подминая под себя женщину. Софья была непохожа на Осинку, хоть и казалась гордой, на деле чувствовалось это наносным, выученным и невзаправдашним.

Дух непокорности северянки витал всюду, в прикосновениях, когда Осинка выскользала из рук, заставляя князя целовать укромное место. В том, как выгибалась дугой, как могла укусить и тут же искупить боль острым наслаждением. Северянка отвечала на заигрывания с той же страстью, что и князь. Он брал её губами, пальцами, руками, и её губы и руки и пальцы были повсюду у Святослава.

У Загорского голова закружилась, когда наконец он овладел девушкой. А Осинка, цепляясь за золотые вихры князя, ценила и опыт его, и силу. И было в этом единение равных – и радости, и заботы, и любви, и нежности, и запретов не было, и предвзятости.

Пьяные от страсти они наконец покинули баню. Князь на руках отнёс северянку к себе в светлицу. Всю ночь Святослав не мог насытиться Осинкой, жадно припав к ней, как страждущий к роднику. Он выпивал её до дна, оставляя и себя опустошённым. С северянкой было легко. Она чувствовала его в постели, предугадывая, а иногда Святославу казалось, что он уже не понимает, его ли это желание или её. Все смешалось, закружилось и встретило ранний рассвет утренним пересвистом птичек, что устроили песни под окном, словно весна вернулась в его край.

Глава пятнадцатая

– А как вы женитесь? – Князя забавляли странные обычаи, которыми делилась Осинка, пока они собирались в поход.

Святослав надевал простые одежды, по уставу должные для служивого.

– Мы находим свободного мужчину и живём с ним, покуда есть чувства. – Осинка подпоясалась.

Князь поймал северянку, пока она натягивала рубаху и запуталась головой в одеждах, расцеловал сначала одну грудь, а потом другую и целовал губы, когда Осинка все же смогла шутливо отбиться от ласки, что мешала снарядиться.

Они бы ещё долго целовались, если не осторожный стук в дверь. Князь пока раздумывал, открывать или снова взять эту женщину прямо на полу, продолжал расспрос:

– А дети как же, а наследство?

Осинка залилась переливистым смехом, и Святослав улыбнулся против воли, так нравилось ему все в этой северянке, и даже то, что он не понимал в ней.

– У нас все просто, Святослав, о детях заботится вся деревня. Снаряжают хорошим оружием, передают знания. Учим охоте да выслеживанию добычи, хорошей драке. Выделке мехов да кожи. А потом, ежели хочет северянин стать богаче всех в деревне или сильнее, или доказать какую ещё способность, то красуется не папенькими успехами да деньгами, а силой своей да умениями: сколько добудет пушнины, сколько мяса заготовит, как жарко будет любиться, да детей сытно кормить, а при необходимости и сколько врагов на кол посадит.

Подивился князь, где-то завидуя незамысловатости уклада северян, что не переживали те за простой люд крестьянский, о том наступит, ли во вверенных сёлах да городах голод. Не пойдёт ли войной сосед. О жалованье служивых да о планах светлого князя, что отягчали порой думы сильнее собственных.

Настойчивый стук не прекращался. Святослав отворил дверь. Из-под его руки вынырнула и встала посередь светлицы рыжая красавица, с длинной косой, в соболиных мехах. Девица гневно сверкнула очами, окидывая презрением Осинку.

– Не люба я тебе, князь, боле? – задала вопрос Софья подбоченившись.

Святослав не успел ничего ответить, чувствуя себя последним дурнем в собственном краю. Лицо северянки перекосило.

– Так ты несвободен, князь? – Осинка поторопилась уйти, чеканя шаг да гремя оружием. – Хорошо же своё слово держишь, – прошипела она так тихо, только чтобы Святослав и услышал.

Хотя, чему ей удивляться, ежели его воевода так поступает – нападает со спины, то что ожидать от его головы.

– Осинка!.. – Но спина мелькнула в зеве двери и растворилась.

Софья посторонилась, пока северянка уходила, а князь и не остановил даже, понимая: бесполезно оправдываться. Загорский, чем сильнее отдалялся от него звук шагов да звон оружия северянки, тем более наливался гневом, посматривая на Софью, у которой лицо сменилось с горделивого на заискивающее, стоило Осинке покинуть светлицу.

– Ты как посмела явиться? – Руки князь сложил на груди. – Я тебя звал? Как смела ты прийти да вести себя, будто ты княгиня, жена моя?

Софья не ожидала такого поворота, когда летела утром к князю в светлицу по науськиванию служек, что прознали, кто ночь кувыркался со Святославом. Бежала она справедливость восстановить да мужчину своего вернуть. А вона как оно вышло. А как же их чувства?

– Разве не мила я тебе, князюшка? – растерянно спросила она.

– Ты скажи ещё, что люб я тебе был! – поддел Святослав. – Тятька тебя в постель ко мне толкал до моего приезда, когда ты и видеть меня не видывала, тогда твоя любовь уже проснулась? Или опосля, после нашего разговора, когда над воеводской головой меч навис? Или не его зарок выполняла, когда стонала подо мной?

Софья, широко открыв рот да глаза, смотрела на князя, а тот продолжал выговаривать, и, главное, лучше бы уж стукнул он её, чем вот так, даже голоса не поднял, а правдой горькой душу резал пуще ножа вострого.

– Ещё раз тебя увижу подле себя без моего на то позволения, – пригрозил князь, – пожалеешь.

Соня разрыдалась, а князь схватив меч обоюдоострый, вылетел во двор, грозно выкрикивая указания по сбору. И слуги бежали от разъярённого Святослава, с ног сбиваясь, выполняли приказы спешно и верно гадали, что так разозлило доселе спокойного Загорского.

Выехали, не дожидаясь горячего завтрака, потому как аппетита не было ни у кого. Памятуя о волках, решили передвигаться днём, выезжая засветло.

Князь сидел подбоченившись, в простых одёжах, не выделяясь ничем от остальных путников, даже оружие сменил. На груди у него лежала грамота, вверенная воеводой. Осинка горделиво гарцевала на новом коне, даже голову не поворачивая на князя. С ними ехал и кузнец. Ладимир ловил губами снежинки да радовался, что остался жив, все наказы Трофима держал про себя в голове, заранее наученный, что пищу до того, как князь есть начнёт, надобно пробовать да проверять. Никита Головомой тяжело поглядывая на Осинку, чувствуя себя поганым должником, мечтая освободить томления чресл между ног горделивой и непокорной женщины, замыкал строй.

Так вышла группа следопытов, что шли с наказом от воеводы, с повеления князя Загорского за душегубом неизвестным, и все сельские головы должны были знать, что Иван Колымский, одноглазый начальник воеводской стражи, имеет силу законную, судебную и карательную в одном лице, и чтобы препятствий тому не чинили и оберегали, как если бы приехал сам воевода дела княжеские вершить.

Глава шестнадцатая

На постой к ночи встали в трактире, что стоял особняком возле небольшого села. Кабак да постоялый двор этот расположился прямо на дороге, и много путников заходило и покидало заведение. Ближе к полуночи встал там и торговый народ. Парень, что походил на знакомого Хорвача, стал байки да легенды рассказывать, а как завёл он разговор про вурдалачиху, так узнали следопыты, куда им далее путь держать.

– В деревне Ражи, что по зимнику справа стоит в десяти вёрстах отседова, – тихо говоривши, ведал молодой купец с красной рожей, – возле тамошнего кабака паренька прирезали, прямо как есть, когда сел он справлять нужду. Даже не побрезговала, кровопийца! Такой поганой смертью парень пал. Вот в трупной матом крыли, когда отмывать тело пришлось, да, видно, так и бросили, потому как на панихиде смрад стоял страшный!

Ладимир скривился и сплюнул на пол. Вот как есть его необъяснимая ненависть к Хорвачу передалась и на этого сплетника. Развернулся кузнец к столу своим подельникам.

– И когда же это остановится? И, главное, везде плут успевает! И ни разу не попался. А вы заметили, что режет эта пакость люд возле кабаков да постоялых дворов, где народа ну просто уйма? – покачал головой кузнец. – Это что же получается, он токмо душегубством денно и нощно занимается? Может, и правда вурдалак? Никакому человеку такое не по силам.

Осинка подала недовольный звук и, отхлебнув воды, произнесла, поглядывая на Святослава, что посадил себе на колени пышнотелую кухарку да мацал её так, что тёмные соски нет-нет, да и вываливались из разреза рубашки на потеху публике:

– За свою жизнь я была на дальнем севере и на юге, в краю туземном. Видела разные способы умерщвления, но никогда, никогда это не совершали мифические чудища или призываемые боги. А убивец, всегда оказывалось, имел отношение к роду человеческому. Знамо, ищем мы человека и, что скорее всего, мужчину!

– Да, возможно, северянина, – отчего-то сказал князь. Святослав хватил лишка сегодня с выпивкой, так как хотел позабыть бабу, что сидела перед ним, холодно сверкая глазами, словно и не было между ними ничего! Одно слово – северянка холодная, что сугроб за окном.

Осинка на провокацию не ответила, понимая: задирает её князь, за место этого подняла свою кружку повыше.

– За тебя, Иван Колымский, за светлую голову! – и, скривившись, отпила из чашки.

Князь на это поцеловал взасос бабу, продолжая поглядывать на Осинку.

Северянка поднялась, делать более за столом нечего, мужики начнут напиваться до поросячьего визга, и начнётся свара либо повальное извержение желудков и мочевых пузырей, дай бог, на улице.

Осинка быстро поднялась на второй этаж, где они сняли одну комнату на четверых, потому что другие заняты. В малой комнате горела лампадка и было тепло. Северянка не успела лечь, как в дверь саданули. На пороге стоял пошатывавшийся князь. Его с бока подпирала та же кухарка, одна грудь которой все же вывалилась, и женщина уже её и не прятала более, устала, видать, это делать.

– Что северянка, тебя и это не пронимает? Настолько ты холодная?

Осинка улыбнулась, скрипнув зубами, да только так, чтобы она одна об этом и знала.

– А чего мне убиваться по чужому мужу? Чай, не сотрешься. – Боле говорить она не стала, лишь захлопнула дверь перед вытянувшимся лицом князя.

Мужчина ожидал не такого отпора, хоть и предполагал, что Осинка упряма. А вот скажи она, что злится, что хоть что-то к нему испытывает, не эту корку льда, все по-другому бы повернулось. И главное, повод какой глупый нашла все разрушить!

– Ну что, красавица, раз здесь занято, тогда пойдём в конюшню. – И князь, ущипнув бабу за зад, поторопил её заняться важным делом.

Кухарка лобызала князя, удобно расположившись на сеновале, а Святослав, не получая ожидаемого удовлетворения телесного, злился. Ему хотелось, чтобы это Осинка его ласкала, чтобы это она садилась на него сверху, заставляя сердце колотить грудь изнутри.

– Ой. – Пьяный Ладимир, по случайности забредший на сношавшихся, отпрянул, а Святослав воспользовался этой заминкой и снял с себя охающую бабу.

– Ладимир, ты это, присоединяйся, а я пойду. Не оставлять же бабу одинокой, а я тут… Перепил. – Князь быстро подпоясался и пошатывающейся походкой направился к выходу.

Кухарка, видя это дело, была не против поменять не сдюжившего её мужика на более здорового Ладимира. Кузнец и сам был не прочь несказанно подвернувшейся радости после пустого времени в темнице.

Когда князь вернулся в комнату, которую они занимали, Осинка уже спала. Ещё раз подивился Святослав силе духа и упорству северянки. В углу хмуро сидел Никита. О причине его дурного настроения Святослав гадать не стал.

Глава семнадцатая

Они путешествовали две недели, все время запаздывая, обнаруживая панихиду законченной или очередное истерзанное тело в трупной, находя иногда, что душегуб убивал не только поодиночке, но мог вырезать к разу несколько человек. Однажды они даже разделились. Осинка с Никитой последовали в одну сторону, а князь с кузнецом в другую, оттого, что не могли следопыты понять по противоречивым слухам, где произошла трагедия. Тогда даже решили, что орудует не один человек, а сразу несколько.

Держа страшную обиду на князя, Осинка легла с Никитой, о чем сразу пожалела, так как у Головомоя окончательно снесло голову от страсти. Князь понял это, когда заметил светившиеся радостью глаза чёрного мужика да желание угодить девушке: то тронуть ее по голове, то прикоснуться к спине.

Замкнулся Святослав, игнорируя разговоры с Осинкой, когда та к нему обращалась. Загорский ревновал так, что готов был прирезать Никиту, и это не добавляло скорости их расследованию, а только досадовало всех, разделяя, а не объединяя взгляды на поимку убийцы.

Случалось им натыкаться и на желавших сбросить свои грехи на частые убийства. На что Иван-князь вершил суд быстрый да на расправу скорый, рубил головы в назидание остальным.

– И что, вурдалака видел? – вопрошал воеводский начальник.

– Да! – кивал обормот, которого задержали над мёртвой девушкой.

Святослав зло взирал на подозреваемого, который глядел огромными водянистыми глазами, словно и не виновен ни в чем не был.

Тут с белоснежными от мороза ресницами в дознавательную вбежала Осинка. Она наклонилась к князю и быстро что-то ему прошептала. Обормот при этом старательно напрягал органы слуха, но разобрать ничего не смог.

– И как выглядел этот вурдалак? – Святослав кивнул и, сложив руки на груди, продолжил допрос.

– С глазищами красными! С зубами! – крестился перед ним мужичонка.

– Никита, – подозвал князь Головомоя. – Развяжи ему язык, да так, чтобы он сам во всем признался, а потом перед людом выстави. Пусть голова сам его судьбу решает.

Тот кивнул и потащил упиравшегося обормота в пустую комнату, через какое-то время тишину разрезал крик, такой противный да истошный, словно порося резали. Скривились оба: Осинка и князь.

По всему выяснили они, что девушку зарезал мужичонка из-за ревности. Не получил взаимности и чикнул, когда узнал о скорой свадьбе. Да только не разумел селянин, что порезы разные у него и душегуба оказались. Отличало, что измахрачен у бедняжки был весь живот да лицо, а шея супротив была не тронута.

По личной просьбе Ладимира князю пришлось разбираться, ведь убивца поймали над телом девушки ночные бригады, в которые сколачивались мужики, чтобы охранять своих жён да детей. Кузнец хотел разобраться, а вдруг и того случайно обвинили, как его. Оказалось, нет.

– Выйдем? – позвал князь северянку.

– Выйдем, – согласилась Осинка, за столько времени они устали. Обида, если и осталась, так то долгими переходами и делами важными была задвинута далеко, на ее место выступили усталость и желание поскорее закончить это дело.

Выйдя из темноты дознавательной, князь с северянкой очутились на залитом солнце дворе, а здесь от сверкавшего снега глазам становилось больно. Похрустывая сапогами, дошли до места, где встали на ночлег. Махонькая да тёплая изба на окраине деревушки пахла свежей смолой да купленными пирогами.

– Спросить тебя хотел…

– Говори, – выдохнула Осинка, когда они уже вошли в пустую комнату. Ей пришлось сегодня побегать по деревне, выведывая сплетни да особливо проверяя, каким из них можно верить, а каким нет, так что ноги гудели.

– Ты долго будешь на меня злиться?

Северянка подняла брови, не ожидала, что после её мести с Никитой гордый князь захочет вернуться к ней с расспросами.

– Ты же хочешь меня! – заявил князь, подходя к ней ближе. – Я же вижу, как смотришь на меня! И ты видишь, как смотрю на тебя я!

– Пустое. – Осинка попыталась разорвать расстояние между ними, но Святослав сгрёб её ручищами, оторвал от пола, упёр в стенку да поцеловал, как обжёг. Дёрнулась северянка, но ей не позволили и слова сказать, тулуп раскрыл-разорвал Загорский, как голодный набросился на неё, и голод его отдавался в ней самой.

Она стукнула его в грудь, возвращая обиды и невыплаканные слезы. Обиду за то, что соврал, за то, что супротив северному обычаю не сказал, что занятым оказался, другой обещал любовь!

– Нет! – крикнула северянка, больно укусив Святослава за губу и тут же захлебнулась его кровью, потому как и тогда не отпустил князь. Прижался, кружил голову, спускался ниже, и вот руки уже не слушаются, сдирают одежду с князя и коленки дрожат, а ноги, гляди ты, уже бесстыдно обнимают стан мужской, и желание только одно: ближе стать.

– Князь! – Ладимир вошёл неожиданно, словно окатив двоих холодной водицей. Осинка испуганно оттолкнула князя. Глянула зло на Святослава, что победил, что получил своё, хоть она того и не хотела. Или хотела? Испугалась девушка силы чужой над собой, а потом, не говоря ни слова, выскочила прочь, а сконфуженный кузнец остался, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Князь, я…

– Чего хотел? – осклабился Святослав.

– У тебя кровь на губе…

Загорский махнул на то рукой, да и вышел вослед Осинке, громыхнув дверью.

Осинка бежала по следу, холодный воздух врывался в лёгкие, и она задыхалась. Кого бы она ни преследовала, передвигался он слишком быстро для человека. Даже она, северянка, что видела врата божьи на Крайнем Севере, в небе, что переливаются всеми цветами радуги, не могла и предположить, что когда-то и она поверит – вурдалаки действительно существуют.

Они продолжали разыскивать убийцу и вот однажды, когда решились наугад выйти в маленькую деревеньку, свезло им: не успели следопыты раздеться да уснуть, как женщина закричала прямо у них под носом. Князь выскочил в окно, за ним последовал кузнец. А Никита мелькнул в двери, пытаясь предугадать, куда двинется душегуб. По всем расчётам не должен был уйти в этот раз убийца.

Осинка держалась следа, всматриваясь в лунную ночь да белевший волшебными искрами снег под ногами, прислушивалась к его скрипу. Поле, куда она выскочила, казалось бескрайним. Только охотничье чувство подсказывало присутствие чужого. Понять бы, откуда исходит угроза.

Выругавшись про себя, северянка крутилась на месте. По всему, мужики уже на том конце, в небольшой просеке, а далее река, уйти не мог. Она женщина, и любой воин али зверь выберет бабу для нападения, надеясь, что слабее.

С ножом стояла северянка наготове, ожидая атаку. Он же здесь, вопили все инстинкты. Осинка припала к земле вовремя, когда что-то огромное напало на неё сзади. Поняла она, что целились в горло, но скользнула ниже и откатилась в сугроб.

Закричала, привлекая внимание пособников, и обрадовалась, заслышав их обратный клич. Заметили. Бежали к ней. А живодёр в меховых одёжах, замотанный наподобие чужеземца, сверкнул в прорези маски глазами и кинулся бежать в сторону домов.

– Стой, зараза! – заорала Осинка, кидаясь за нападавшим, но ошиблась. Ряженый убивец крутанулся да мазанул по северянке ножичком. По всему не убегал он, а заманивал её.

Девушка глухо вскрикнула, когда почувствовала: кольнуло в бок.

– Осинка! – кричали напарники, и сама она смотрела, как яростью дышит погубивец, что жаждет отправить на тот свет негаданную добычу. Решается. Но подмога слишком близко. Убийца рыкнул, когда понял: не успеет прирезать северянку. Да дал деру, только Осинка перед тем, как голова закружилась, метнула из последних сил ножичек в спину убегавшему и с улыбкой упала лицом в снег: таки она его тоже достала.

Дымилось в родной землянке, Осинке было жарко, рядом сидел князь. Они молча переглядывались, как тогда, в первый раз. А потом северянку завьюжило, и она кричала, наблюдая, как князя зверь режет, сверкая на нее злобными очами, и плакала девушка, понимая, что не успевает добраться до него, ускользнул поганый. Потом Осинку снова уволакивало в такой жар, и она отдавалась сильным ласкам Святослава и тогда не гнала его прочь, а наоборот, показались все обиды глупыми и мелкими.

Иногда опускались тишина и покой, окутывая чернотой, и хорошо становилось Осинке, но долго находиться там не позволяли. Кто-то все время больно толкал ее вбок, да кричал на непонятном языке, только вот руки северянки были тяжелы и поднять их не могла, чтобы отогнать крикливого.

– Держись! – только и шептал Святослав, пока нёсся с северянкой, что лежала бледным трупом в санях. Лекари, которых звал в первый день, все как один отказывались принимать Осинку, говорили, что труп она, хоть и дышит. Но смириться с этим князь не смог. Три лошади загнал, пока привёз ту к лекарке Алене.

– Ты мне жизнь должна! – выкрикнул князь, занося в хату бледную Осинку. – Коли она не выживет, всех порешу! – пообещал Святослав, аккуратно опустил девушку прямо на стол обеденный.

– Рана малая, хоть крови поначалу было много вылито, – отчитывался он Алене, что сразу же приступила к осмотру раненой. – Теперича вроде затянулось, но она не очнулась, только хуже ей стало и дышит с трудом! А холодная, как труп.

Алена быстро стала скидывать одёжи северянки, князь помогал рядом. Когда следом влетел перепуганный Никита, лекарка вскрикнула, а Головомой ожидал кого угодно, но только не то, что его любимая женщина будет в руках той, которую он и сгубил, которую нещадно мучил и в конце концов отрезал язык.

– Не трясись. Не тронет он тебя! Осинка ему важна боле жизни, – хмуро заметил князь Алене, держал голову Осинки вверх, пока та делала надрезы одежды, что сковывали северянку. Осинка простонала и, выкрикнув имя Святослава, затихла. Князь выругался. – Держись, северянка, мы с тобой ещё спор наш не закончили! – Он нежно целовал в висок.

Алена начала осмотр: бледные и сухие губы, холод начал сковывать её руки и ноги. Заподозрив неладное с раной, она заново вскрыла, разрезав по шраму, и тут лекарку сковал ужас.

– Что? – подпрыгнул Никита и, не обращая внимания на отшатнувшуюся от его присутствия девушку, встал рядом с телом Осинки.

– Крови нет, – озвучил ответ за Алену князь.

– Словно её выпили досуха… – Никита помнил, как выглядели в трупной тела, побелел больше и попятился, пока не уткнулся в скамейку возле печи, на неё и осел, закрывая лицо руками, зарыдал.

– Так значит, это яд? – догадался Святослав. – Скажи, Алена, ты знаешь этот яд?

Девушка не ответила, кинулась к своим секретным полочкам. Звон пузырьков походил на разбивающиеся надежды на спасение.

Яд редкой змеи, что водилась только на юге в далёкой чужеземной стране, делал кровь словно студенец. Отсюда быстрое окоченение, отсутствие крови в телах после смерти. Сначала убивец колол ядом, а потом жертва немела, душегуб рвал шею и, понятно становилось, не встречая особливого сопротивления, получал наслаждение от отравленной крови. А потом по истечении нескольких часов, когда сердце переставало гнать плотную кровушку, та застывала, превращая истерзанный труп в белое, лишённое крови тело.

Руки у Алени дрожали, знала она этот яд, да мало кто из северян не знал его, потому как столкнулись её прадеды с ним ещё тогда, когда впервые монголы стали нападать на их деревеньки. Все тогда травы перебрали знахарки, прежде чем найти противоядие. А то стало противоядием, что супротив одного яда надо было использовать другой! Сок растения, что, наоборот, разжижал кровь и ежели его употреблять много, то помереть человек может от множественного кровоизлияния, когда и глаза, и нос, и рот изливаются пока не приходит смертушка.

Как смогла, объяснила Трофиму с князем, на бумажке рисуя, как выглядит змея, как собирают яд, высушивают на солнце, сохраняя его в мешочках, а потом наносят на оружие, когда ходят за зверями огромными, кои размером как наши бурые медведи.

Окромя этого яду давали Осинке горячих укрепляющих отваров. Чтобы сбить холод, князь ложился к Осинке да согревал телом, когда же горела внутри северянка, то клали её прямо в снег. И так было несколько дней кряду, пока не поняли: миновала их беда.

К северянке вернулся румянец, она мирно спала. Князь крепко обнимал девушку и не хотел отпускать более никогда в жизни. Провёл пальцем по белому лицу, нежно поцеловал в губы. Князь поднялся, намереваясь сегодня выйти из хаты лекарки да наведаться в гости к воеводе, чтобы допросить, кто из дела ведёт с туземцами, а то, что этот яд приобрели у татар, сомнений ни у кого не было. Список купцов да торгашей должно вести Чермному по долгу службы. Хотел Святослав получить эти имена, если согласится воевода его дать. Прерывая мысли Загорского в хату ворвался Трофим:

– Князь, беда!..

Глава восемнадцатая

– Воды, – попросила Осинка, чувствуя, как пересохло горло. Когда ее подняли и помогли испить воды, скривилась от боли в боку. Перевела туда взгляд, а ведь странно: рана малая уже затянулась, только краснота вокруг большой блямбы поменяла цвет.

– Очнулась? – В комнату ворвался князь. Он был бледен, и по лицу заметно, что накануне не спал.

Алена, караулившая возле Осинки, подняла ладони.

– «Все хорошо» – означал знак.

Святослав кивнул и вдруг с тоской посмотрел на Осинку. Ни слова боле не сказал, вышел прочь, оставляя её на попечение лекарки. Теперь все действительно хорошо с северянкой.

Потом пришёл Никита, подождал, пока лекарка выйдет из хаты, и рассказал, что, хоть и раненый, но убийца успел улизнуть, а стало быть, его в деревне кто-то сокрыл, либо же в деревеньке его хорошо знают и значения не придали. А ещё рассказал, что повезло Осинке, спасла её немая Алена. Оказывается, северянка провалялась целую неделю. А за это время пришли неутешительные новости о том, что на княжескую границу походом военным пошёл его сосед, и князь вынужден срочно уехать.

Теперь выписал грамоту воеводную на Никиту и Осинку. Головомой теперь может полностью отплатить долг Осинке. Девушка кивнула ему и попросила пойти прочь, ей надо было отдохнуть да подумать. Жаль было, что так и не сговорились они с князем, и расстаются, затаив сильную обиду друг на друга. Что-то кольнуло тогда, тоска сковала сердце, заныло, как в боку

На следующее утро, Осинка встала сама и даже видела из окна, как князь с Ладимиром, в окружении стражи да Трофима тронулись в дорогу. Тонкой фигурой стояла лекарка Алена, что спасла жизнь Осинке, вернее, её снова спас князь, и теперь северянка должна была ему две жизни.

Девушка смотрела в спину и загадала, что если князь обернётся, будет добре, и они свидятся вновь. Этого не случилось, с горделивой осанкой в кольчуге, что горела золотом в рассветных лучах, рванули воины на защиту края от посягательств жадного князя Чубанского Володимира.

– Пусть духи земли, леса, воды и воздуха будут с тобой, князь! – пожелала ему вслух Осинка и подняла руку, прощальным жестом накладывая невидимую защиту на храброго воина.

Опустела дорога, и северянка какое-то время понаблюдала за ней, потом развернулась да позвала Никиту. Ей хотелось уже выполнить наказ головы, чтобы вернуться в родную деревню, а главное, даже созрел план, как это сделать. Осинке не терпелось убежать далеко к самому краю земли, чтобы на оленях скакать по северу к самому небу. И чтобы мороз и боги вытравили то, что неожиданно зародилось в сердце её.

Глава девятнадцатая

– Ты, подлец, меня подставил! – вскричал гневно воевода на Никиту.

– Нет! – непокорный чуб закрыл лицо Головомоя.

– Нежели я тебе грамоту с именами торгашей, что работают с чужеземцами, выдам? Да князь меня сразу на плаху отправит, а следом и тебя, так как ты мой человек и не мог не знать о беззаконии с продажами баб северных! Об этом твоя башка подумала? – Воевода, когда Святослав высказал свой приказ, охолодел сразу, но и в этот раз уберегла его судьба, в поход был вынужден князь идти. И то странно, что Святослав вообще взялся убивца выслеживать. Всех лиходеев никогда не переловишь, а тут влезла эта северянка, и князь петухом перед ней крылья растопырил.

– Надобно изловить его уже, воевода, и делов! Осинка вернётся в деревню, а князь и не узнает вовсе, а сам скажи, что, мол, ничего не знал, это Никита сам нашёл, – пробубнил Никита.

– «Никита сам нашёл», – передразнил его воевода и швырнул лист бумаги, на котором вёл записи должников. Тех, кто частенько наведывался в дальние края да за это платил неофициальную подать с продажи каждой живой души.

Стоило Головомою накрыть рукой список, воевода ухватил его за рукав скрюченными от болезни пальцами и прошипел, так, что только Никита мог и услышать, даже ежели бы их подслушивали:

– А ежели она этот списочек Ярёме передаст? А? Думаешь, ты дольше меня проживёшь? Достань мне Осинку, слышишь? Достань эту бабу непокорную! Поперёк горла она мне стоит! Понял? А после доделай все дела с лекаркой этой! И это ж надо было! Дурные бабы! Блудливая северная кровь!

Никита кивнул, еле сдерживая эмоции. Как убить ту, что дороже собственной жизни? А лекарку? Её-то после того, как Осинку выскребла с того света, как убить? Печаль сгорбила плечи, а воевода рассудил это по-своему:

– То-то же! Ну, ступай. Выполни мой наказ, а бумажку эту сожги! – Твердислав удовлетворительно вытянул ноги вперёд и, подождав, когда Никита уйдёт, выкрикнул: – Ивашка! – и тут же ласково добавил, когда тот явился на пороге: – Поди сюда, непутёвый мой.

Служка зашёл в светлицу и затравленно посмотрел на воеводу.

– Да, батюшка. – Слезы навернулись на глаза, а сопли он шумно втянул.

– Иди ко мне. – Твердислав поманил холопа пальцем.

– Не надо…

– Раздевайся, – раздражённо цыкнул Твердислав, подталкивая слугу ближе.

Ивашка, скинув портки, улёгся на воеводскую кровать. Разделся и сам воевода. Он рассматривал молодого парня, худого как жердь, с мужским достоинством, безвольно сейчас лежавшим промеж ног, и дивился, как так у него в голове повернулось, что теперь его не радуют женщины, а в этом тощем замухреныше нашёл усладу, да такую, о какой страшно на исповеди сказать!

– Иди ко мне, – приказал воевода.

– Батюшка, – захныкал парень.

– Не гневи меня, – строго заметил воевода и улыбнулся, пожирая страх в глазах юнца. Он чувствовал себя сильным, молодым, вершащим судьбу. Предвкушение разлилось в груди. Твердислав не хотел более бить парня, наоборот, желал приручить, чтобы глубже проникся Ивашка, что можливо из такой связи получать и ему удовольствие, ежели не будет сопротивляться. А чтобы поверил ему служка, он встал на колени перед ним и с таким воодушевлением стал это доказывать, что то ли от испуга, то ли от шока, но сомнительное удовольствие Ивашка получил, а потом пришла пора и воеводы водить. Ночью холопа Чермный не отпустил и, крепко сжимая в объятиях, как большую драгоценность, уснул.

А проснулся он один в холодной опочивальне. Сладко потянулся, вспоминая, подробности прошлой ночи и затвердел сразу, как только подумал о заднице служки. Только захотел призвать к себе холопа, как крик разорвал утро.

Воевода поторопился, походу набрасывая на себя тулуп, валенки, да выскочил на двор.

– Чего разорались? – гаркнул он на дворовых, нянек да кухарок, что стояли и громко переговаривались. Кто-то охал, а кто-то причитал, и все показывали в сторону сарая, где сгрудились мужики и невозможно было ничего рассмотреть.

– Батюшка, – обратилась к нему кухарка, – так то ночью сегодня наш Ивашка… – и тут завыла баба: – Удави-и-ился!

У воеводы потемнело в глазах.

Глава двадцатая

– Крепость, гады, обложили со всех сторон! Служивые без вашего наказа, как распорядились, не выступали, засели за стенами. – Трофим вернулся с разведки и докладывал князю положение дел. – Князь Чубанский ночует здесь же. Полати богатые поставил посередь лагеря и не боится же, плешивый!

Святослав с небольшим отрядом залёг в лесочке, в аккурат за спиной противника, что встал под стенами его города. Судя по расслабленным дозорным, в успехе своей кампании Володимир не сомневался. И назавтра намеревался взять крепость без особых усилий.

Но на этот счёт у Святослава был свой план и сдачу Загорской крепости не содержал. Володимир никогда в боях сам не участвовал, окромя его деда, мечом в семье Чубанских никто не махал и особливо крови не проливал, но был тот опасен тем, что любил нападать со спины да жалить слабых соперников. А вот почему трусоватый сосед вдруг решил, что сдюжит, Святослав догадывался.

– Пали его палатки, жгите лошадей с двух сторон, чтобы свара началась и они сами друг друга затоптали али на рога поставили, – скомандовал князь, когда рассвет не успел коснуться неба, но уже чувствовалось скорое приближение нового дня.

Ухнула ночная сова, потом ухнула ей в ответ другая, то был тайный знак, на который дозорные по неопытности не обратили внимания, а потом в лагере разверзся ад. Округа полыхнула оранжевым, и гарь затопила свежий воздух. Спросонья кричали люди, ржали обезумевшие от страха лошади.

– Нападение, нападение!

Ветер, что играл князю на руку, раздувал огонь в нужную сторону.

Спасавшиеся сбивали друг друга, а некоторые кололи и рубили, не разглядев сородичей своих. Ещё какое-то время продолжалось сумасшествие, пока командиры не стали контролировать ситуацию да отдавать резкие команды. Как только стало в лагере успокаиваться, волной налетел Святослав, конницей сбивая пеших. Нещадно рубил он налево да направо. Рядом затаптывал конём врагов своих Трофим. Он орудовал топориком, а когда тот застрял у кого-то в башке, выхватил булаву и доставал тех, кто старался заползти князю за спину.

Ладимир, у которого военный бой стал первым в жизни, тоже снёс несколько голов, но потом его стянули с лошади, и тут он раскидывал солдат как слепых кутят. Руками у него получалось работать гораздо лучше, чем оружием.

Святослав пробивался в главные полати, понимая, что князь Володимир ещё с первой волной атаки наверняка покинул свою армию.

Когда занялся рассвет, войско соседа было повержено. Перед Святославом выстроили три десятка солдат, что сдались. В копоти, саже, а кто и с ранением стоял и смотрел на князя. А перед внутренним взором Загорского стояла Осинка, как наяву, сердце его неровно билось, предчувствуя, что не должен он был быть здесь! В душе словно дыру проделали, что копьём, чуял: он упустил важное в жизни из-за жадности соседа.

– Казнить всех! – скомандовал Святослав. Вой убиенных потонул в криках, что неслись с другой стороны его крепости. Люд, что хоронился здесь, в радости кричал: «Слава князю! Слава Святославу Загорскому!»

Кочубей, воевода, что был поставлен в городе Загорье самим Святославом, подбежал к князю, когда тот спешился перед полатями. Светлые волосы его торчали из-под зимней шапки, а глаза горели азартным огнём, по всему было видно, что рубиться молодец любил. Но пуще всего в нем Святослав любил то, что Кочубей приказы выполнял, даже если они ему были не выгодны и не нравились, не то что Трофим его. Князь вздохнул и поторопился в приёмные комнаты.

– Лихо ты его, князюшка, лихо! Только твой приказ стоять тихо удержал нас от выезда к Чубанскому! А уж как жаждали мы его крови! – Кочубей торопился вслед князю, по дороге вещая про дела в крепости.

Святослав ему даже не улыбнулся.

– Что с почтой?

– От светлого князя…

– С Пересеченска есть что? – оборвал его на полуслове Святослав.

– Воевода написал, что рубят лес, по всему к весне успеем все подготовить да строительство крепости начнём…

– Что-нибудь ещё?

– Остальное мелочи. Готовить пир к победе?

Святослав повернулся к Кочубею и жёстко заметил, стирая радостный блеск в глазах:

– Какой пир, коли враг ещё дышит да землю топчет?

– Так ведь светлый князь повелел войн не вести да солдат не портить. – Кочубей тревожно посмотрел на Святослава: что-то поменялось в его князе.

– А кто сказал, что будет война? – угрожающе шагнул на воеводу Загорский. – Через час выступаем! Всем быть готовым!

– Через час, – согласился понятливый Кочубей и бегом, словно за ним вся преисподняя гналась, поторопился отдавать распоряжения к срочному походу.

Глава двадцать первая

Никита вслух зачитывал имена, так как Осинка грамоте не обучена. Они вышли из Пересеченска засветло. Двигались в сторону севера по зимнику, по которому на них ранее напала стая волков. Солнышко перескакивало с сугроба на сугроб, весело отсвечивая в глаз.

– Колыван, Поплавский, Дрыга-старший. – Осинка старательно запоминала имена тех, кого передаст Ярёме.

Эти гады не просто торговали различными товарами, но наверняка помогали татарам отлавливать северянок, таких же, как она. Потому что согласившийся за барыши продать родину ничем не погнушается. На одном имени она встала, как вкопанная.

– Это должен быть он! – повернулась она к Никите.

Головомой не понял, почему из всех имён именно этого мужика выделила Осинка.

– Сам рассуди! Все сходится! Этот торгаш гуляет, где ему вздумается! Ему все верят, так как для всех он добряк, он незаметно покупает яд у туземцев и использует в темных делах! Вот ещё почему, когда он нарвался на наших дозорных северян, его не задержали, ведь и с нами он тоже вёл торговлю! Все ножички продавал да топорики… Хитрец! И незаметен он, и в то же время, как на ладони! – Она стукнула коня в бока и как чумная рванула вперёд.

Никита поторопился следом.

В знакомом кабаке сегодня гудело. Аксинья разливала медовуху. В этот раз синяк разливался у неё на другом глазе, а на скуле заживали следы старых побоев. Но, казалось, баба радовалась, она в раскорячку расхаживала между столов, совершенно игнорируя недовольное шипение Гусака. Женщина улыбалась посетителям, а когда увидела Осинку, так не выдержала, обняла да расцеловала.

– Куда в этот раз направляешься? – поинтересовалась Аксинья у северянки, выставляя ей да Никите кашу, в которой помимо масла плавали вкусно пахнувшие куски сала с прослойками мяса.

Осинка чуть громче, чем следовало, ответила:

– Да поймали мы наконец вурдалака, теперича домой пойдём!

Зеваки, что, раскрывши рот, прислушивались, о чем говорит Осинка, радостно проголосили. Обрадовался и хозяин кабака, налив пару бесплатных чашек за здравие Осинки да бравых мужчин, что охраняют люд простой от кровопивцев.

Хорвач сразу же затянул сказ о князе, северянке и вурдалаке. Народ посмеивался да радовался.

– Я сказать тебе хотел… – Никита отвлёк Осинку от разговора с мужичьем соседнего стола. – Воевода мне приказал тебя убить.

– А ты что?

– А что я? Да я за тебя… да я… – Эмоции переполняли мужика. – Давай убежим далеко на север! Я приму твою веру, буду тебе хорошим мужем!

Осинка скривилась: мужик тем уважаем, что слово его должно быть крепче металла, хотя она уже совершенно ничего не понимала в правилах этого народа. Они любили одних, а спали с другими. Они дружили и тут же старались убить. Северянке казалось, что она сходит с ума.

–А слово данное не сдержишь?

– Сдержу!

– А слово, данное воеводе, нет? – Северянка хмыкнула.

– Грех этот замаливать буду. – Никита опустил голову и испужался, когда услышал, что заливается ненормальным смехом Осинка на его слова.

– А чьим богам грех свой будешь замаливать? Своим али моим? – Осинка больно ногтями вцепилась в Никиту и выдохнула. – Потому что ни мои боги, ни твои не простят такой поступок, если взялся меня убивать, значит, убивай!

Никита схватился за голову, вырывая черные вихры. Не судьба ему быть с этой бабой! Да ни у кого не судьба делить жизнь с такой! Вот, ему улыбнулась удача пройти по краю её судьбы да разделить несколько раз ложе и что? Все! Уплыла, как вода сквозь руки. И тут его осенило.

Мужик поднялся следом за северянкой, что направилась к выходу, на ходу тихонько вынимая нож. Это решение он принял за них обоих.

Осинка, как и тогда, на белом поле, ждала. Теперь она знала, что первым будет осторожный укол с ядом на конце. Присела, словно справляет нужду малую. Тишина. Хорошо. Звёздочки в небе подмигивают. Отвлекают от главного, словно и нет на такой прекрасной земле зла. Ан нет, притаилось оно, сидит, размышляя, напасть али отпустить. Волосы на затылке у Осинки поднялись. Такое обычно происходит, когда к тебе в лесу волк подкрадывается, и вот, гляди ты, тело не обмануть, потому как не человек это вовсе, а зверь в коже человечьей.

Осинка легко ушла от первого колющего удара. Ушла и от второго.

– Давай! – подначивала она губителя на опрометчивый шаг.

Краем глаза северянка заметила неожиданное движение за спиной, и ей снова пришлось отскочить, неловко поскальзываясь на тропинке. Оказалось, со спины напал Никита. Головомой на отмах резанул, но благодаря животной грации Осинка отразила выпад. Оттеснив женщину, мужик напролом бросился к душегубу, не разя да коля того, а широко расставив руки, будто встречает он друга милого.

Глухой хрип, и Осинка мчится, чтобы успеть достать погубивца, что сейчас как сумасшедший втыкал в Никиту нож, а следом вспарывал звериным когтём, прикреплённым на палку, его горло. Осинка обняла Головомоя со спины, и через него, с правого бока вверх вогнала острие меча в убийцу. Вурдалак упал, плача и кряхтя. А северянка оседала с Никитой, жизнь которого стремительно утекала с кровью, бурыми толчками заливая окрестность.

– Видишь, – еле слышно прошептал он, так что Осинке пришлось наклониться к нему и прислушиваться, – я обманул и твоих, и моих богов, а значит, ты была не права… Осинка…

Более этот сильный мужик ничего не сказал, только легонько выдохнул душу на волю.

Осинка прикрыла веки Головомоя, зная, покойники открытыми глазами кличут за собой. Поцеловала его, роняя слезу на лицо безответно влюблённого дурака, взвыла в небо, прощаясь с другом, любовником и врагом.

На их потасовку с кабака уже сбежался люд. Они обступили полукругом место битвы и молча смотрели, как завёрнутый в одёжу на чужеземский манер по белому снегу полз раненый душегуб. Селяне не посмели подойти к нему, чувствовали, это добыча – вот той северянки, чьи глаза полыхают гневом самого сатаны, и никто не смеет встать между ней и её добычей.

Осинка неспешно шла сзади. Поставила ногу на спину, заставляя душегуба остановиться. Сорвала маску. Громкий выдох. Шок, написанный на лицах, сказал о многом. Не ожидали они, что зверь может быть так близко. Широко раскрытыми глазами смотрели заново на такого знакомого и незнакомого Хорвача. Северянка схватила за волосы врага, натягивая его, словно лук.

– Им скажи, – громко сказала Осинка, – почему?

Хорвач с глазами, налитыми нечеловеческой злобой и яростью, смотрел на тех, кого принимал за овец и кого по ночам воровал да вспарывал. Не мог он контролировать призыв крови, что билась у них под кожей. С раннего детства убивая собачек да кошечек, он кормил внутреннего демона. А потом, когда вырос, и пришла очередь первой девушки, его возлюбленной, так понял он, для чего пришёл в этот мир. Кормиться! Кровью и страхами их. Страхами их вечером, когда рассказывал истории о своих убийствах, ночью их кровью, в которой рос тот самый зарождённый им страх!

– Потому что я вурдалак! Вы моя пища! Жрал, жрал я вас… у-у-у-у…

Более болтать северянка ему не позволила. Мечом, что взяла у Никиты, она со смаком, разбрызгивая кровь, перерезала сначала душегубу горло. А затем, следуя традиции северного народа, с хрустом срезала Хорвачу и голову. Ни у кого из тех, кто видел такое действие, впервые не осталось сомнений: делала Осинка это не в первый раз.

– А-а-а, – в неистовстве закричала она, поднимая перед ошалевшими свидетелями свою добычу. Её потряхивало, а от обилия крови застилало пеленой глаза. Немного шатаясь, она пошла вперёд. И кровавый след шёл за ней извилистой дорожкой.

Северянку никто не останавливал, расступался молча народ. Ей более в этом краю делать нечего. Выполнила она наказ головы Яремы. Осинка вскочила на коня и ускакала в ночь.

Глава двадцать вторая

Володимир Чубанский даже в дурном сне не мог помышлять, что нападение на Загорье закончится осадой собственной крепости. И главное, ну бывает же, соседи попужают друг друга да отступятся. А Загорский нет. Упрямый и не нападает, устрашает Чубанского и его народ. Все въезды, выезды обложил. Стоит, красуется. Но ничего, они так могут всю зиму простоять, запасов хватит, но вот с весной люд крестьянский взбунтует. Попал, как говорят, в народе впросак князь.

Купленные стражники Загорья донесли, что нет в крепости большой армии. Солгали, гады, и серебряников взяли целую гору. И даже воевода большого тракта, с которым у него были свои делишки, совершенно забыл упомянуть в письме, что Святослав-де у него гостит со своей армией. Сам Чермный советовал Володимиру выходить брать Загорье.

Чубанский знал, что Святослав занят на возведении новой крепости. Правильно рассчитал, что, ежели укрепления готовятся, смутные времена грядут, и посему стычки соседские будут караться законом. А просчёт у Володимира был таков, что он «по незнанию» может на соседа войной пойти, а вот светлого князя правая рука, в политике более сведущий, не пойдёт в ответ громить Чубанского. Но нет, Святославу, кажется, шлея под хвост попала. И чего он взбеленился?

Поэтому решился Володимир написать светлому князю Московскому голубем. Дескать, посерчали между собой князья, да теперь Святослав подружиться назад не хочет. Хотя Чубанский дочь предлагает на откуп Загорскому как заверение в последующем добрососедстве. А ещё слыхивал Володимир, что, оказывается, по распоряжению светлого князя-батюшки вырастет Пересеченск высокими стенами. И предлагал Володимир царю армию из ста служивых, готовых в этой крепости встать да вступить под Московское управление, а коли надо, то Чубанский готов и денег на строительство отсыпать, знать, дело благое задумалось. Все сделал, чтобы подкупить Московского князя на защиту свою.

Но светлый князь не ответил. Осерчал, видать, от наглости Чубанского, что посмел вслух произнести о секретном строительстве да в дела князей самого светлого князя вмешать, ещё и намекал светлому князю, что ежели татары попрут на наш край, то и ему волей-неволей потребуется его, тёмного да неразумного князя помощь.

– Мёртвая тишина, мёртвая, – вслух произнёс Володимир, осматривая войско Святослава с высокой церковной колокольни. Ещё мальцом любил он бегать сюда, смотреть на зелёные поля Загорских князей и тогда загадал себе, что обязательно получит его бескрайние поля ржи, его выгодный торговый выход по реке Язве. Много лет с тех пор утекло. Сейчас Чубанские волосы да борода белели, как то поле соседа. Зато оттого, что худощав да в жизни не обжирался да особливо не напивался, здоровье имел отменное. Мёрз, правда, все время, поэтому не любил и зимнюю пору.

Чубанский вздрогнул, когда заприметил, что рядом с ним встала Ольга, дочь его. Она тоже была длинной жердью, как отец. Но худоба эта была такой, что женщину не красила, а наоборот, уродовала. Жаль, что из всех дочерей, коих четверо народилось у него, выжила только эта, что, по всему, пошла красой в отца. Остальные, что сгинули в разное время от падучих болезней, были красивы, как их мать, что ушла вослед троих любимых деток, оставляя Володимира одного воспитывать дочь. И как только покинула его зазноба, так и дурные мысли снова в голову полезли. Потому что пока была жива его жена, они с князьями Загорскими склок не вели.

– Батюшка, я никогда такого войска в наших краях не видела, – робко заметила Ольга, кутаясь в шерстяной палантин, отороченный куцым мехом.

– Ты чего сюда вышла, Ну-ка быстро в покои свои да за вышивку!

– Так ведь боязно, тятенька. Святослав этот злой. Отчего это он на нас войной решил пойти?

Чубанский закатил глаза. И чего с глупыми бабами разговоры разводить?

– Не переживай, это он так цену себе набивает, жениться хочет.

Глаза Ольги зажглись плутовским огнём.

– Правда, батюшка?

– Правда, ты беги давай. Готовь платье к венчанию. – Володимир поцеловал светлоокую дочь в лоб, и та поторопилась вниз, делиться новостями с няньками.

Ежели сегодня к вечеру не решится Святослав атаковать, значит, светлый князь его спас, значит, Загорский голубя с наказом получил. А Ольгу после свадьбы он научит, как вдовой сделаться. И заживёт тогда род Чубанский, став правой рукой возле светлого князя, за место Святослава. Надеялся Володимир, что донесением провернул под носом у Святослава хорошую аферу.

Святослав бушевал. Донесение принесли ему от светлого князя, да целых два, следовавших один за другим. В первом предупреждал светлый князь, чтобы прекратил осаду да шёл домой. Во втором наказ его выполнить о женитьбе на княжеской дочери Чубанского. Дескать, Володимир рад будет гарантии такие дать и в извинении пожалует после своей смерти весь Чубанский край.

Трофим с Ладимиром силой удерживали Загорского в шатре, испугавшись, что князь своей яростью себе же смертный приговор получит.

– Скажу, что не получал я от светлого князя наказы! – Святослав бессильно сжал и разжал кулаки.

– Князь. – Трофим осторожно тронул Загорского за плечо. – Есть способ твою душу успокоить и наказ светлого князя выполнить.

– Говори, Трофим, – сказав это, Святослав нехорошо нахмурился, готовый на все, даже на смертный грех пойти.

Глава двадцать третья

– У вас товар, у нас купец… – Ежели кто знает Трофима так то была не улыбка, а хищный оскал.

И медведь, что сидел в княжеских одёжах, золотом отливавшей кольчуге да красном плаще, что оторочен богатыми соболями, лыбился так же. Рядом с князем, к которому все обращались Святославом, стоял хмурый охранник с перебитым глазом. А единственным оком зыркал так, что в пору было перекреститься.

Чубанский князь Володимир дивился, что князь Загорский хоть здоров да складен, особливо неговорливый и больше отмалчивался. Часто совещался то с одноглазым, то с Трофимом, ладно играющим роль свата.

Володимир улыбался в ответ и поминал, как к вечеру запели горны у него под крепостью, и сначала подумал, что все, смерть пришла его. Не заступился за него светлый князь, но, увидев под окнами наряженных сватов за место воинов с мечами наголо, выдохнул. Возрадовался, что получилось у него заманить молодого Святослава в сети. Как, впрочем, обычно получались у него не военные походы, а всякие пакости. Ежели знал бы, что столько солдат потеряет под крепостью Загорья, так и не вышел бы в поход, а сразу написал бы Московскому. Но и так тоже хорошо: люд его будет теперь сказ сказывать, как Чубанский в поход ходил на князя Загорского и тот, испужавшись, мира пришёл искать.

Пир об окончании спора длился всю ночь, а наутро дали князья зарок, подписав бумагу договорную, что после смерти Чубанского все войско получит муж ее дочери. Загорский затраты свадебные брал на себя. Невестушку с приданым ждали на следующую неделю, а пировать порешили в Загорье ещё два дня после.

Но ничего, думал Чубанский, его дочь недолго будет мучиться под этим здоровяком. Судя по всему, и не отёсанным.

– А что, князь Володимир, нравится ли тебе охота на волков? В этом году они страсть как разгулялись, на ночных путников нападают. Хочешь, мы с тобой шубы новые справим? – задал вопрос тот, кого все называли Святославом.

– Добро, – отвечал ему Володимир, растягивая губы. Чубанскому что мечом махать, что за зверем ходить было одинаково приятно. Но к тому времени князь был уверен, что Святослав уже остынет и сразу после свадебки панихиду по-быстрому справят, а там к Московскому на поклон поедет, войско да земли принимать. Не оставлять же дочь-вдову одинешенькой.

И пил, и ел Володимир, да плясал, да заигрывал с князем, да подмигивал бабам. И мыслишки его крутились все более и более смелые, что через время он и к светлому князю подход найдёт. И засыпал Володимир, посматривая сон, в котором он сидел на кресле Московском и кланялись ему заморские князья да дарили золото, да каменья, лишь бы тот на них войной не пошёл.

Глава двадцать четвертая

В храме стояла духота. Свечи потрескивали да чадили. На грешников, собравшихся на службе, с укоризной смотрели лики святых. Пел неровный хор служек. Невеста в белых одеждах посматривала на своего мужа с благоговейным трепетом. Казалось, князь тоже нет-нет, да и краснел под взглядом невесты.

– Венчается раб божий, светлый муж… – бубнил купленный священник, коего так запугали накануне, что он повенчал бы самого черта. Священнослужитель при словах сознательно опускал имена да регалии. Но волновались так, что не заметили упущений, а в книге храмовой записи делали в тишине такие, о которых попу молчать не только всю жизнь, но и после смерти должно было.

Тот, кто стоял в княжеских одёжах, отбросил белый палантин, что закрывал лицо Ольги, да поцеловал ту взасос, жадно, успев сорвать пару похабных замечаний, но на то уже имел право мужик, чай, жену свою трогает.

Под колокола, с гиканьем да улюлюканьем новобрачная чета прошествовала прямо в княжеские палаты, а там и ковёр красный перед входом, и хлеб да соль, и голуби вверх в небо ясное, а потом пили да танцевали без меры, и были на этой свадьбе и драки, и поножовщина, все чин по чину. Чай, не каждый день князья венчаются!

Святослав, гуляя на своей свадьбе, ожидаемо напился. Его не величали женихом, делали вид, что он простой телохранитель, потому что князем на какое-то время в Загорье стал Ладимир. Напряжение нарастало, и в любую секунду их обман мог стать роковым.

Ладимир ни воспитанием, ни речью не мог полноценно заменить его, но они с Трофимом делали рисковую ставку. Володимир чувствовал подвох, но выявить его, понять, в чем же дело, никак не мог. Поэтому вынужденно улыбался, отвечал на скабрезные шуточки.

А это время Загорский смотрел, стоя позади, на тонкую сухую шею Чубанского, даже видел, как дёргается жилка под бледной кожей, и руки его отчаянно сжимали рукоять меча, так хотелось отрезать змею голову. Как Володимир поганый посмел вмешиваться в личную жизнь Святослава? Ладно, подло напал, но шантажировать светлого князя накануне страшной войны, заставлять Загорского отдать себя в мужья дочери? Да ни за что в жизни Святослав не смешает свою кровь с кровью трусов, не породнится. И все, что нужно Загорскому сейчас, это спокойствие и трезвый расчёт. И уже, черт возьми, забыть эту северную женщину, о которой не было ни слуху ни духу уже так долго.

Проводив Ладимира-Святослава с новой женой в свою опочивальню и наливши себе выпить, вышел Загорский в женскую половину дома. С тех пор, как умерла его мать, здесь ничего не поменялось, а теперь тут начнёт хозяйничать ненастоящая жена. По крайней мере, пока они не решат вопрос с Володимиром.

В коридоре мелькнула и растворилась тень, и Святослав побожился бы, что видел Осинку. Мужчина недобро покосился на свой кувшин с медовухой и отставил его подальше. На сегодня хватит. Князь бросился за убегающей девкой. Еще один коридор, и он настигает свою северянку. Хмель в голове шепчет: «Вот она, вот и волосы похожи, и стан, и цвет глаз». Только вот Осинка никогда его не боялась, смело брала и давала все, чего хотела от Святослава. Губы находят губы и целуют… Странно, пойманная северянка молчит, на нежность отвечает несмело, боязно. Но князь лаской да страстными словами находит отклик. Природа берет своё, и вот девушка прижимается к князю.

Он подсаживает лёгкую фигурку, и она обнимает его ногами. Мужчина толкает первую попавшуюся дверь, и они попадают в какую-то светёлку. Здесь нет света, только тот, что льётся через небольшое окно. Пахнет пылью и затхлостью. Святослав толкает её прямо на пол, не брезгуя грязи, задирает сарафан и отчаянно любит, с силой, со всем жаром, со всей тоской.

И только утром, проснувшись прям там, с отчаянием в сердце понимает, что любился той ночью не с Осинкой, а с другой северянкой, так похожей на его единственную, с Аленой. Святослав тихо выскользнул из светлицы, оставив спящую девушку в одиночестве.

Глава двадцать пятая

Теперь он муж не только муж, но и князь. Такой, как и Святослав. Ладимир усмехнулся: более месяца назад он был в темнице, отсчитывая секунды до своей кончины. Объявленный убийцей. А теперь, теперь на него несмело смотрит жена. Не простая баба деревенская, а сама княгиня трепещет под его взглядом.

Ладимиру было страшно прикоснуться к ней. Может, у князей что другое принято, когда ложишься в койку. Но про то он не знал. Да и с неопытными дел в жизни не имел.

Подошёл к Ольге. Та шумно сглотнула. По всему видно, волновалась и она. Стоило ему прикоснуться к её одеждам, Ольга остановила его. Отступила, рукой показав на кровать. Ладимир присел на неё, внимательно наблюдая за женщиной. Княгиня опустилась перед ним на колени и доверительно заглянула в глаза.

– Святослав. – Ладимир чуть скривился, негоже было начинать жизнь с обмана, но ничего не попишешь. Он жизнью обязан Загорскому.

Тем временем Ольга коснулась его щеки, ласково провела по лицу:

– Я рожу тебе сильных сыновей! Буду верной женой, другом, союзником! От тебя прошу только одного: уважай и береги меня и нашу семью! С бабами другими койку не дели! И детей незаконнорождённых в дом не приводи! Обещаешь?

Ладимир не ответил, молча притянул и поцеловал княгиню. Ольга разумела это по-своему, согласием на её вопрос, и ответила не так страстно, но по мере своих сил и воспитания. По Ладимиру, жена суховата да жестковата, но она старалась, и он тоже старался. Легла под мужа, раздвинула ноги и зажмурилась, кусая до крови губу, когда муж ею овладел. Она не стонала, не прогибалась, не шевелилась. Вообще. Терпеливо исполняла супружеский долг.

Ей показалось это неприятным. То, как мужчина часто стукался в неё. Было в этих резких движениях что-то животное. Не человеческое, не доброе и плавное, а унижающее и грязное. Ольга искренне недоумевала, ну как это могут называть любовью? Только тогда поняла, что нравится это только мужчинам, в ком от животных, по-видимому, гораздо больше, чем в женщинах, кои делают это дело для продления рода только.

Вздрогнув, мужчина расслабился. В ней было так мокро, что захотелось сразу обмыться да вытереться. Муж лёг на подушку рядом и очень быстро уснул. Ольга пошевелилась гораздо позже, когда луна стала пропадать с небосклона, а петухи огласили окрестности криком. Поднялась, привыкая к новой себе, такой чужой и неправильной, как ей казалось. С отвращением омылась, отбрасывая тряпицы подальше от себя, да вышла в личные полати, чтобы позвать служанку и привести себя в порядок.

Отец внимательно рассматривал дочь, примечая, что в ней изменилось. Но Ольга была воспитана правильно, как княжна. По сжатым зубам понял, что не понравилось быть ей замужем за князем. С радостью выдохнул. Значит, легче ему будет убедить её. Втянуть в свой план.

– Как ты, дочь моя? – вопросил Володимир, когда они сидели за столом и завтракали. Редкие служки, что проходили в княжеских полатях, завидев их, кланялись и покидали помещение, давая уединиться отцу с дочерью.

– Благодарю, батюшка. – Ольга держалась, держалась до последнего, но когда отец погладил её по голове, как в детстве, когда она забиралась ему на колени и делилась со всеми горестями, расплакалась.

– Ох, доченька моя, – Володимир выглядел действительно обеспокоенным, – как чувствовало моё сердце, не надо тебя за этого медведя замуж отдавать. Он что, тебя обидел?

Ольга испуганно вцепилась ему в рукав.

– Нет, батюшка, нет, не обижал он меня.

Володимир прищурился и, словно не заметив, о чем только выпалила дочь, убедительно произнёс:

– Знаю, что он груб да неотесан! Все вижу! Думал я, что добро для народа своего делаю, жизни сохраняю. А вот оно как оказалось! Теперь ты сама только сможешь себя защитить. Ежели будешь умной, то сможешь решить все сама, а я как отец буду на твоей стороне! – Чубанский прежде оглянулся, убеждаясь, что их никто не подслушивает, достал из тайного кармана и протянул бутылек с прозрачной, как слеза, жидкостью. – Ежели тебе станет невыносимо, добавь это в напиток!

Ольга с широко открытыми глазами смотрела на Володимира.

– Я уверен, что ты достойна быть великой княгиней, а не подстилкой этого увальня Загорского. Ты сделаешь все правильно!

Более Чубанский не остался, бросая дочь одну, чтобы решилась Ольга на его план быстрее, а в том, что она его прекрасно поняла, то Володимир не сомневался.

Глава двадцать шестая

Воевода вышел во двор, когда ему из Домны доставили два трупа: душегуба-Хорвача да убитого Никиты, выгрузили их на землю. И если труп душегуба был без головы, то одухотворённое выражение лица Головомоя пугало.

– А потом Осинка-северянка голову душегубу и отрезала… – сказывал хозяин кабака Гусак, на постое у которого произошла эта беда.

Твердислав перебил рассказчика, наклонился и пошебуршил у Никиты за пазухой.

– Где же? – поняв, наконец, что листок пропал, воевода верно оценил, что, скорее всего, забрала его северянка. Чувствовало сердце: не надо давать этот список, а Никита божился, что обязательно сожжёт его. Чермный поднялся с помощью служки на ноги и со злости пнул хладный труп Головомоя и ещё, и ещё раз.

Гусак перекрестился, увидев надругательство над телом погибшего. Испугавшись, что стал свидетелем злого настроения Чермного, мужик поклонился в ноги да, подгоняя свою тощую лошадь, торопливо покинул дом Твердислава. Все же страшный человек этот Чермный.

– Заройте! – скомандовал старик переминавшимся с ноги на ногу служивым на воротах.

Воевода кипел, как самовар. Снова та Осинка, опять она. И Никита сгорел по её вине, в стольких сварах побывал его чёрный человек и всегда живым выходил, а тут… Воевода, заходя в светлицу, снова пнул дверь, да скривился от боли. После гибели Ивашки не на месте была его душа. Оплакивал он холопа, его мягкие губы, чресла крепкие. Глаза Чермного наполнились влагой. Ушёл Ивашка. И как посмел смерд бросить хозяина, что так возлюбил его всем сердцем?

Он отогнал прошлое, как назойливую муху. Все шло не так, как он рассчитывал. Казна почти пуста, князь передавал суммы только напрямую этим лесным отребьям. Голова северян часть денег, оговорённую ранее, не возвернул. Чуял Твердислав, не получит той цены. И эта дурацкая записка. Ярёма Злой из нейтрального союзника превращался в угрозу, да ещё эта Осинка, что точила зуб на Твердислава. И нельзя было назвать воеводу мнительным, потому как накануне пропал купец Колыван, что в бумаге Чермного значился первым. Осталось северянке только передать своему полюбовнику список, вот тогда Загорский с удовольствием снесёт голову воеводе. Потому как появится у него неопровержимое письменное доказательство его темных делишек.

Чермный закрыл глаза, переживая приступ боли, что скрутил ноги, потом опоясал спину и руки. Он вытерпит, не сдастся.

– Тятенька. – На пороге мялась его непутёвая дочь, и ведь не смогла наказ его выполнить, дурная.

– Чего тебе, Софья? Занят я! – Воевода снова скривился, задерживая дыхание. Если бы не болезнь, он лично вырезал бы подлое северное племя, да и Святославу жизнь подпортил бы.

– Я в тягости… – Софья покраснела и потупила взор в пол.

– Пошла вон! – взорвался воевода. – Поганая Марфина порода! Жаль, не дорезал я вас! – слюной брызгая, орал Чермный. – Непутёвая! Ты ещё и имя моё опозорила! Блудница подколодная! Была бы с мозгами, уже давно княгиней бы стала!

У Софьи губы задрожали, а из глаз брызнули слезы. Девушка вылетела из комнаты папеньки, побежала жаловаться мамке в руки. И спрашивала себя, а виновата ли она в том, что папенька её под князя положил, а потом блудницей назвал? И потом винила себя, что и правда не смогла любовью удержать князя.

Воевода в бессилии скинул документы со стола на пол. Всхлипнул.

– Ивашка, мой Ивашк-а-а, – слезливо проговорил воевода. – И пошто ты меня покинул?

– Тута я, батюшка.

Воевода замер, сморгнул слезы, что на мгновение сделали мир нечётким. И правда, подле него сидел его холоп, как есть живой. И нет раны на шее, которую он видел, когда снимали мальца с петли, и сидит он, словно подсвечен светом белым изнутри. Воевода тоскливо потянулся больной рукой, пытаясь достать до чуба парня.

– Не называй меня батюшкой, – горестно заметил Твердислав, на что служка только улыбнулся и стал растворяться в пыли, что подняли скинутые на пол донесения.

А Чермный, схвативши себя за волосы, зарыдал, как малый ребёнок.

Глава двадцать седьмая

Осинка села сверху на Ярёму. Только заместо головы северного видела Святослава, позвала его. Святослав откликнулся, жадно толкаясь в неё. А потом, развернувшись, увидела Бурого, подивилась ещё, откуда он здесь, в палатах княжеских, но когда он схватил да резко зашёл сзади, то и в нем увидела Святослава. И кричала, извиваясь да царапаясь, с устами князя на губах. И притихала, содрогаясь да всхлипывая, временно забываясь в объятиях северян, и никто не мог заменить ей Святослава. А особливо это чувствовалось, когда морок курительных трав спадал и тоскливо становилось на душе.

– Погубишь ты себя, Осинка, ох и погубишь, – качал головой Ярёма. – Уходи на север, там твоё сердце выстудится да успокоится.

Осинка улыбнулась, бодая головой Злого. Они валялись на шкурах в душной землянке. Снаружи жила своей жизнью деревня свободных людей. Лаяли собаки, кричали дети. Северянка закрыла глаза, растворяясь в знакомых звуках дома. Что-то спуталось в её душе, поселило вечный голод, утолить который самостоятельно не могла.

– Как скажешь голова, на север, так на север, – впервые за месяц, проведённый вдалеке от Святослава, согласилась Осинка, тем более что северяне готовились пойти на войну в края чужеземные, и ей надобно возглавить часть войск, что должны были незаметно пройти горную гряду и, встав между татарскими войсками, напасть на туземцев оттуда, откуда никто бы и не догадался. – Но сперва мне надобно отомстить. Может, это… поможет…

Осинка пнула Бурого, что спящим навалился на нее с другого бока, он всхрапнул, открывая глаза.

– Любите меня, – сказала она, легкомысленно целуя Злого, – не с дедом же твоим мне на севере кувыркаться…

– Не сейчас, – командовала северянка воинам. – Ждать!

И присела низенько, прячась за сугроб. В белых шкурах их было незаметно на берегу. Вот уже неделю преследовали торгашей, что якшались с ханами. Осинка сохранила клочок бумаги, что незаметно выкрала у Никиты. И хоть сама не знала грамоты, но вот Ярёма научился всему ещё в отрочестве.

Теперь имена для Осинки памятью были выжжены в сердце и горели ярким пламенем, обжигали её, давили и не давали покоя, требуя отмщения. За свою жизнь она пережила много набегов. В одном из таких уволокли всю кровную семью в полон, братьев да сестёр. А мамку, что отчаянно защищала саму Осинку, зарубили у девчонки на глазах. А когда северянка выросла, то не раз задавалась вопросом, почему татары нападают так неожиданно? Почему точно знают, когда нападать? Почему незаметно проходят под очами стражников Пересеченских?

А потому, что есть такие злые люди, как воевода, как Дрыга-старший, что сидит перепуганным зайцем вот на том кораблике, который тихо следует по течению в земли туземские. И ведь знает торгаш, что сейчас все купцы, что переходят через речку Яву, как один стали пропадать. Ан нет, трясётся, стоит на своём судёнышке, но все равно едет. Потому как голод денежный владеет душами таких. Дрыга готов рискнуть, чтобы потом кичиться перед своими собратьями, что шуба у него лучше и что жрёт он сладко да спит гладко.

Осинка с собратьями не торопились, дожидались, пока ночь сойдёт на речку. А купец остановился на бережку как раз подле того места, где они засели. Дрыга выставил стражу. В этот раз их поболе, чем у Колывана, для которого нападение северян оказалось неожиданным.

Руки и ноги Осинки успели закоченеть, но предвкушение скорой битвы в крови бурлило, позволяло не уснуть, хоть немного, но согревая. Гомон постепенно успокоился, ленно переговаривались выставленные дозорные. Тихо. Журчала вода. Далеко птица вспорхнула с ветки.

Северянка, перерезав горло одному из стражников, вспугнула короткий мир, что установился над сонным лагерем. Предсмертные крики. Свист. Металл о металл. Ор и короткие приказы. Умирали с двух сторон, и в какой-то момент Осинка поняла: не рассчитали северяне свои силы. Корабельный низ вдруг задрожал и извергнул ещё воинов, по нескольким знакомым рожам догадалась: охрана воеводская.

Осинка подняла голову, замечая, как вспороли у неё на глазах молодого да бойкого Мыко. Северянин ошарашенно посмотрел на то, как кишки вываливаются из живота, гладкие и блестящие, как клубок змей. Мужчина растерянно постарался схватить телеса свои, но повалился вниз. Осинка истошно закричала:

– Назад, назад! Отходим!

Поздно. Не успела сообразить раньше. Застила ей мстительная пелена глаза. А к ней уже шагал купец Дрыга-старший. Толстый, коротконогий, с толстыми губами-лепёшками да редкой чёрненькой бородкой. Торгаш закрывался спинами сильных воинов, глаза блестели удовольствием.

Осинка резанула по охраннику, тот отбил выпад и выкинул кулак ей в лицо.

– Попалась! – заржал торгаш, когда Осинку под руки втащили на корабль. Из разбитого носа текла кровь, а голова безвольно болталась из стороны в сторону.

– Приковать.

– Может, её того? – вопросил воин, разгорячённый битвой. Он хотел получить разрядку, например, в виде вот этой захваченной северянки. – Слишком много наших эта тварь положила…

Дрыга стукнул его по плечу и тут же отступил. Испугался грозного лица рубаки. Купец все же совладал с паскудными эмоциями, следом напустил на себя важного вида и примирительно заметил:

– Это дар хану! А после вас её только в могилу…

Глава двадцать восьмая

Софья рассматривала палаты княжеские и закусывала губу от обиды. Вот какой дом у Святослава. Большой, просторный, красивый. Он должен быть её. Девушка поймала служку, что бежал мимоходом саней.

– Доложи князю, что дочь воеводская, Софья Чермная, видеть его желает! Да побыстрее! – важно выкрикнула да взошла на крыльцо. Девушку сопровождала нянюшка, старушка постоянно отряхивала соболью шубу да беспокойно хлопотала вокруг, делая Софью крайне раздражённой. Её и так мутило всю дорогу, так ещё эта карга перед глазами машет.

– А это кто такая барыня красивая к нам пожаловала? – Из двери навстречу воеводской дочери вышел светловолосый мужчина в богатой одёже, сухой и длинный, как жердь.

София кокетливо улыбнулась и чуть свысока ответила.

– Дочь воеводы, Софья Чермная, к князю Загорскому по личному делу приехала. А вы кем будете?

– Князь Чубанский, – представился Володимир, и Софья, побледнев, поклонилась. Князю понравилось, как он ненароком сбил спесь с девицы. – Это какое такое личное дело у дочери воеводы может быть к светлому князю?

– Софья, здравствуй! – На пороге, чуть запыхавшись, стоял Ладимир, наряженный в княжескую одежду Святослава да в его обмундировании. – Проходи внутрь!

Софья смутилась. Как кузнец перед ней право имеет слово брать? Но не успела возмутиться, как Ладимир подхватил её под локоток и наскоро завёл в горницу.

Любопытство погнало Чубанского посмотреть, куда Софью утянул князь. И ведь странно, что девица, судя по виду, не признала его и была смущена. Трофим преградил дорогу Володимиру и с поклоном пригласил на выход:

– Князь, ваши кони готовы, Святослав присоединится через минуту.

Чубанский вынужден был воротиться во двор да взобраться на коня, а там и Святослав вышел, беспечно радуясь хорошей погоде.

– Ну что, Володимир, поехали, волков погоняем? – Медведеподобный князь вскочил на коня да резво взял по направлению на выезд. За ним следовали князь Чубанский, без особенного энтузиазма старавшийся не отставать, Трофим да служивые двоих князей, человек десять всего. Полные колчаны стрел, свора собак, да лесники Загорского на лёгких санях, чтобы складывать добычу.

Софья, заведённая в княжескую светлицу, все ещё ожидала и, когда увидела, что одноглазый князь, одетый на простой манер зашёл да и сел не по обычаю на своё княжеское место, а подле столов, то снова задумалась, что тут происходит.

– Ты зачем пришла, Софья? – напряжённо произнёс Святослав.

Воеводская дочь надеялась на более радостный приём.

– Пришла сказать тебе, князь, радостную новость…

– Кто это, Ладимир? —

В палаты вошла княгиня Ольга. Она внимательно разглядывала молодую женщину, богато одетую, даже очень. Такой собольей шубы Чубанская, отныне Загорская, отродясь не видывала. И зависть в ней взыграла, что такого у неё нет.

Святослав, как холоп, подскочил с полатей и поклонился, предупреждающе зыркнув на Софью, та легко склонилась, нахмурилась. Нет, ну правда же, что-то происходит.

– Простите, княгиня, воеводская дочь Софья приехала сообщить, что леса на Язве валят успешно и к весне можно ставить крепость. – Святослав ещё раз поклонился.

– А с каких это пор бабы стали в мужьи дела лезть да голубиной доставкой промышлять? – смешливо ответила Ольга, медленно прошла и уселась в Загорского князя место.

Софья аж задохнулась от наглого поведения.

– А с каких это пор бабская фигура может сесть на стул княжий, будто она тут хозяйка? – не осталась в долгу. Сказывалось все же ее дурное состояние на характере сильно. Святослав дёрнул её за локоть, и она чуть завалилась на него.

Святослав закатил глаз кверху, призывая силы небесные помочь. И надо было этим бабам сцепиться. Тем временем княгиня Ольга, гневно подлетая к Софье, закричала:

– Это потому, что я княгиня Загорская! И могу в своём доме делать, что хочу! – Женщина замахнулась на воеводскую дочь, но с удивлением обнаружила, что остановить её посмел мужа холоп одноглазый.

– Это как понимать, князь? – София развернулась к Святославу. – А как же я?

– Князь? – удивлённо произнесла Ольга. Что-то щёлкнуло в её сознании, ещё не до конца, но все странности: суета вокруг свадьбы, поведение мужа – стали вставать на места. Женщина медленно оседала на пол, поражённая страшной догадкой. – Что это значит?

Софья развернулась. Кажется, и до неё стало доходить, что тут происходит.

– Вот он, князь Загорский! Может, ты и чья-то жена, но только, видать, не Святослава! – Подбоченившись, она надула щеки.

Ольга глотала воздух и, качая головой из стороны в сторону, практически ползла к выходу из светлицы. Силы вышибло разом, потемнело в глазах. Но она упорно продолжала двигаться.

– Пошла вон! – тихо прошипел Святослав так страшно, что волосы на голове у Софьи зашевелились, и она, подобрав полы одежды, бросилась наутёк из светлицы.

Князь тем временем шагнул к Ольге.

– Княгиня, все хорошо?

Она ошарашенно продолжала смотреть и, когда до неё все же дошёл весь смысл разыгранной истории этим одноглазым чудовищем, она кинулась на выход, по ходу выкрикивая:

– Папенька, папенька, стойте!

Вот оно, крылечко, и душно в груди, да тоскливо и неспокойно. Ольга мчалась к широко раскрытым воротам, горланя в силу, чтобы её отец поворотился.

Но увидела чистое поле и кружащиеся снежинки, поднятые ветром, что перебирал свои сокровища, перемещал нестылые участки белого покрывала с одного места на другое.

Ольга упала на землю, с отчаянием втыкая длинные пальцы в утоптанный снег, до боли сдирая ногти, и выла, выла! Сердце рвалось из груди, потому как уверена была княгиня: в последний раз видела отца таким решительным, правым, сильным, а главное, живым.

Глава двадцать девятая

«Холодно», – подумал Володимир, поплотнее укутываясь в меха. Ничто не спасало от этого проклятущего мороза. Паршивая зима, казалось, проникла в его кости, заставляя их гудеть. И на кой черт он вообще поплёлся на эту охоту?

Чубанский развернулся, чтобы зло окинуть взглядом попутчиков. Впереди их группы бежали лесники из числа крестьянского люда. Они разведывали наперёд, где хоронятся волки, искали их следы, а потом сообщали, насвистывая в маленькие трубочки. И этот ад продолжался весь день. Его охранники, не привычные к долгому сидению в седле, тоже нет-нет да и поглядывали недобро то на Трофима, то на Святослава.

Но эти двое, Загорский и княжий муж, что вызвался с ними, ржали всю дорогу да похабно шутили, чем вызывали презрительные усмешки у Володимира. И в очередной раз князь подумал о том, как такой увалень способен был выжить при дворе светлого князя, а то, что там требовались особые умения, окромя сильных кулаков, Володимир знал по слухам, доходившим и до его края.

Протяжный вой, раздавшийся в лесу, к кромке которого они уже подошли, заставил князя вздрогнуть и, натянув поводья, остановить коня. Охрана потянулась первая и скрылась в зеве, что образовали голые ветки деревьев. У Чубанского спёрло в груди, чувствовал: не надо заходить внутрь. Отчего такие мысли вдруг неожиданно посетили его голову, и сам не знал. Да только задержался, воровато оглянулся: а его людей-то и нет, все вперёд ушли.

– Чего, Володимир, испужался? – Мимо него спокойно на коне прошествовал Святослав, пряча улыбку в усы. Служка его, Трофим, не позволил себе такого замечания, но сие было написано и на его наглой морде.

Сердце снова затрепыхалось в груди. Тут Чубанский осерчал сам на себя, зло тронул коня в бока да зашёл в чащобу.

Казалось, в округе потемнело и стало ещё холоднее. Володимир шёл по следу, протоптанным князем и слугами, через какое-то время пришлось спешиться. Здесь же стояли подвязанные лошади остальных. Странно, отметило его сознание, странная охота на волков, слишком тихая. Продираясь сквозь замёрзшие кустарники, что норовили порвать его одежду али выколоть глаз, Володимир наконец выбрался на небольшую проплешину и окаменел, когда, раздвинув ветки деревьев, разглядел поляну.

На белоснежном покрывале лежали его охранники в нелепых позах. С выгнутыми руками, странно вывернутыми головами. Лежали неправильно, сваленные в кучу. Из-под тел вытекала кровь. Да столько, казалось, она зальёт всю поляну. Нет, весь лес. Чубанский оглянулся. Вокруг стояли звери с горевшими от голода глазами, с оружием, с факелами. Князь попятился, натыкаясь на одного из них, и та страшная пасть молвила ему:

– Ну что Володимир, нашёл волков?

«Нашёл, – подумал он, – нашёл, целую свору! Стаю».

Володимир постарался отодрать медвежьи руки от своего горла, когда в него вцепились, но не смог. Ему пришлось бороться не только с удушением, но и с неожиданной слабостью, навалившейся следом из-за нехватки воздуха. Опоздал он, мелькнула последняя мысль, слишком стал уверен да расслабился, непростительную ошибку совершил в логове Загорского.

Ладимир, которому больше не надо было держать личину Святослава, сжимал руки на горле своего тестя все сильнее. Кузнец легко мог согнуть железный прут, а тут тонкая шея. И хоть казалось сломать ее легче, но взгляд, полный отчаяния, да руки, что раздирали его ладони до крови, стараясь достать и до лица, мешали. Отчаянность, неизбежность, а потом смирение и ожидание смерти, а после противного хруста, который, казалось, оглушил всю поляну и самого Ладимира, вдруг тишина и умиротворение.

Ладимир не впервой убил человека, с князем он уже побывал на боле брани, но там против него были солдаты с оружием, а тут мужчина, на которого он подло напал со спины. Вспомнил погубивца, что драл свои жертвы и Феодосию, и все это закружилось метелью перед глазами. И казалось, что раньше он был на стороне добра и все было понятно, а теперь места поменялись, и это он кровожадный убийца. И только позже, когда Трофим уже кричал, потихоньку до него стало доходить, что тело Володимира можно отпустить. Дело сделано.

– Князь, – Трофим обращался к Ладимиру, – вставай, надо домой засветло воротиться.

Да, теперь по всему кузнец превратился в князя, женившись на княжне, только фамилия у него была теперь Чубанский. Теперь он по всем церковным документам получался Ладимиром Чубанским. Он заплатил свою цену за то, чтобы волею судьбы стать важным человеком.

В спальне не слышались более всхлипывания. Ольга не плакала. Ждала, а чего ждала, сама и не знала, наверное, что все сложится как-то само собой. Она проснётся в своих палатах, папка придёт позвать её на утреннюю прогулку, а она расскажет ему страшный сон, который видела накануне. И будут они потом смеяться над дуростью, что может привидеться, пока человек собою по ночам не владеет. Она притихла, когда в комнату зашёл медведеподобный муж. Вымытый, чистый.

– Твой отец. – Мужчина даже не смотрел на неё, лишь голову опустил. – Волки его…

Ольга взревела и кинулась на Ладимира с кулаками.

– Кто ты, демон? Как зовут тебя? За что? За что папку сгубили? – Она орала во всю глотку. Получив пару оплеух, Ладимир разозлился да швырнул княгиню на кровать.

– Слухай меня, жена! Моё имя Ладимир Чубанский! Ведаю, что обман наш уже вскрылся. Я твой муж и князь. И чем быстрее ты это примешь, тем легче будет нам обоим! А если нет… – Он шагнул к бившейся в истерике женщине, заставляя ту замереть на месте. – То и ты сгинешь!

Ладимир сел на кровать, заглянул в зарёванные глаза жены и тихо спросил:

– Ты жить хочешь, княгиня? Или за отцом?.. – Новоявленного князя душа рвалась на части. Ладимир Чубанский был согласен, что Володимир заслуживал смерти. Пошедши на край Загорского, он сам подписал себе смертный приговор, но вот его дочь, что не ведала да не помышляла про отцовские подвиги, не виновата. Заметив, что Ольга теперь его внимательно слушает, Ладимир продолжил: – Мы будем жить с тобой, как муж и жена, потому как повенчаны. Я полюблю тебя, буду защищать, беречь и уважать, как ты того просила, но за это ты должна молчать! На вопросы, что случилось, отвечать, что папка твой погиб на охоте! Только так я смогу тебе сохранить жизнь. Согласна?

Ольга, вытерев слезы, кивнула, а ночью, когда снова исполняла супружеский долг под Ладимиром, с силой сжимала бутылек с прозрачной жидкостью.

Воевода открыл донесение, отправленное ему Софьей, что теперь соглядала возле князя. Прав был его расчёт: не выгонит Святослав понёсшую от него бабу. Слишком слаб. Но новости, что сообщала дочь, поразили его больше, чем он ожидал.

Воевода взял маленькую бумажку и, задумавшись, начал строчить донесение, аккуратно подбирая слова, ловко перемежая вымысел и правду. Человеческая натура интересная, если ты замешиваешь большую правду, то малая ложь червоточинкой всегда прорастёт.

Чермный завернул бумажку да позвал в колокольчик нового служку. Парень с умными голубыми глазами почему-то раздражал Твердислава и не раз попадал под тумаки да палки, назначаемые воеводой. Но наказания служку не ломали, наоборот, Степан становился все пластичнее и уважительнее в речах, но взгляд нет-нет да полыхал неприкрытой ненавистью.

– Отправь к светлому князю Московскому голубем. – Боле задерживать его воевода не стал. Самостоятельно поднялся с кресла и перебрался на кровать. Ноги страшно вспухли и отекли. Болели так, что каждое движение причиняло адские муки. Больно было даже вот так просто лежать. Воевода прислушивался к тому, как домашние укладываются, как дом погружается в дремоту, а затем и в пугающую тишину.

Над его столом горела лампадка, трепыхая комнату, словно стены у неё живые и сам воевода находится в желудке огромной рыбины. Справа от него послышался шорох. Это он пришёл, снова. Чермный поначалу радовался его приходам, но теперь… Теперь понимал, что это неправильно… Сожалел обо всем… Шаги неспешно тем временем добрались до его кровати, а потом она прогнулась, и он ощутил смрад гниющего тела… Этот запах он помнил по малолетству, когда пришёл страшный мор в его деревню. Из всей семьи, где, почитай, человек шесть было, выжил только он, пацаненок шести лет. Он не помнил все, что происходило вокруг, когда один за другим помирали члены его семьи, а потом уже никто и не выносил тела из хаты, потому как некому было, окромя его матери, которая тоже слегла и хрипела вот так же, как и его гость. А ещё он помнил страшный запах. Тот смрад он надеялся больше никогда не почувствовать… Много позже, когда Чермный вырос, понял: даже война, что приносила не меньше горя, не несла такого отчаяния, как вонь неизлечимой болезни, от которой пала когда- то вся деревня…

– Прости меня, Ивашка, – прошептал беззвучно Твердислав, почувствовав, как касаются его полусгнившие пальцы. Краем глаза наблюдал иссиня-черные когти, то ли специально, то ли случайно оцарапывая его лицо. Пуще всего воевода боялся посмотреть гостю в глаза, потому как они с каждым разом становились все страшнее. И в них уже не угадывался тот Ивашка, которого Чермный любил всей душой, то были глаза самого диавола, что искал дверь к его бессмертной душе, и воевода от страха, обделываясь в кровать, аки малое дитя, начал бубнить:

– Отче наш, иже еси на небеси…

Глава тридцатая

Ярёма Злой ожидал приёма у князя Загорского вот уже вторую неделю. Узнал он от княжьего мужа, что неожиданно в их край нагрянул светлый князь московский с войском огромным. И Ярема теперь обдумывал, сможет ли он со своими северянами прорваться к себе домой. Трофим настоятельно просил, пока все не уляжется, побыть в хате у вдовы солдатской. Там и расположился он с Бурым и несколькими соплеменниками, остальных оставив за пределами крепости в лесочке стоять лагерем.

Пришёл северный голова за помощью, когда сам несколько раз неудачно попытался прорваться к чужеземным ханам, чтобы вызволить Осинку да односельчан, что попали в полон. Пробовал выкупить, все тщетно. Осерчали сильно чужеземцы. Но Злой и помышлять не мог, что, случись ему прийти немного раньше, не пришлось бы столкнуться со светлым князем. Ведь движение удачи изменчиво и непостоянно.

– Тебе обязательно было губить Володимира Чубанского? Я наказ какой дал? Не трогать! Мир удержать всеми силами! Орда поход на земли наши готовит! Подати кровавые давно не платили мы, а? – К Загорскому так резко позволялось относиться только этому человеку, другу и соратнику, с которым они провели все отрочество и взросление.

Светлый князь Игорь светловолос, курчав да голубоглаз. Он не выделялся физической силой среди князей, но вот хитроумностью опережал опытных старцев. В тонких руках он держал кружку с водой, хотя многие думали, что там медовуха, отчего и слух был, что, дескать, светлый князь лёгок и весел на встречах. И только потом, в темницах или под плетью, узнавали, что не так миролюбив Игорь.

– Так, а я что сделал? Почто я виноват, что, покуда князь гулял на охоте, на него волк напал? Мой отец и сам сгинул на охоте. Все под богом ходим… – Загорский упрямо стоял на своём. Они слишком хорошо друг друга знали, чтобы словами что-то доказывать, тем не менее Святослав так открыто пошёл против приказа светлого князя впервые, и ему надо было во что бы то ни стало удержать мир между ними.

– Мне воины нужны! Каждая голова на счету!

– И тут я твой наказ выполнил. Хотел сам было жениться на дочери Чубанского, да Ольга его воспылала сильной любовью к верному моему воину Ладимиру. Нежели я изверг? Поженил их, да и сам Чубанский был не прочь! На его глазах-то свершилось! Священнослужителями в книге приходской и запись была составлена, сам посмотри. Кроме этого, войско Ладимира Чубанского присягает тебе, светлый князь, и рвётся на защиту землицы нашей. Поэтому к тебе на службу не обещанные Володимиром сто человек пехоты придут, но и вдобавок пятьдесят конников обученных да снаряжённых!

Глаз светлого князя дёрнулся. Про то, что нашли они недалеко в лесу сожжённые трупы, он решил умолчать, соглашаясь, что Володимир палку перегнул и Загорский имел право не прощать подлого ножа в спину. За что немедля и поплатился. А раз так, князь Загорский хоть и по-своему, но приказ выполнил.

– Добро, – выдохнул и улыбнулся Игорь, словно не было между ними разговора неприятного и заехал он на столько вёрст просто случаем, к другу. – Значит, будем готовиться к защите землицы родной!

– Будем! – ответил Святослав, поднимая чарку, а перед глазами стояло почему-то счастливое лицо Осинки. Она вот уже три дня каждую ночь являлась к нему, и поднимался Святослав в дурном настроении, и маялся больше день ото дня. Чуял неладное с северянкой.

– И ещё хочу тебе, князь, сказать, что без моего приказа ты свой нос за Пересеченскую крепость не показываешь! Понял?

– Понял, светлый князь, понял, – выдавил улыбку Святослав, про себя имея, что Ярема не просто так явился к нему. А у северян из проблем только одна – с татарскими ханами. Эх, чуяло его сердце большую беду… А пуще всего волновался за Осинку, которой среди северян, как Трофим сказывал, не было.

– Приглашай северян, – махнул светлый князь удивлённому Трофиму, а потом заглянул в глаза Святославу. За сегодняшний день не только Игорю Московскому скрипеть зубами, Загорскому тоже придётся. – Или ты думал, что я пропущу эту встречу от неведения?

Святослав ещё успел подумать, что не зря Игорь именуется светлым князем, что именно его отец, а потом и он смог объединить нескольких князей под одними знамёнами. Понимал и сам Загорский: супротив Орды поодиночке не выжить.

Ярема Злой с туповатым Бурым зашли в палаты. Северяне не стесняясь разглядывали убранство богатое, размалёванные красками стены. Приглядывались и к охране, расставленной по периметру. Поклонились. Трофим указал гостям, где можно расположиться. Сесть северянам не дали.

– Здравствуйте, гости, – начал Святослав. – К нашей радости, приехал к нам сам светлый князь Московский Игорь.

Северяне снова поклонились.

– Я Ярёма Злой, а это мой названый сын, Бурый, – представил своего компаньона северный голова. – Пришли мы к вам, князья, помощи просить. Нападают на нас туземские ханы, уводят в полон. – Тут голова немного сбился, поглядывая на Святослава, вымеряя, стоит ли говорить, и продолжил: – Но недавно наследница северного племени, Осинка, попала в плен из-за купцов пересеченских, что схватили её да продали, как игрушку какую супротив всех законов людских!

– Сами пробовали вызволить? – спросил светлый князь.

– А как же! И выкупить хотели, и мелкие набеги устраивали для того, чтобы выведать, где схоронили её. Но времени совсем не осталось. Весна наступит, разольётся река, да сойдёт снег, так мы до самого лета не пройдём. – Ярёма не настаивал, он пытался подогнать Игоря Московского с ответом. – Так что прошу я князя Загорского помощь оказать нам да выйти с походом на хана, что удерживает дочь нашу.

– Понятны твои чувства, голова Ярема, – ответил светлый князь, – но надобно нам подумать, сможем ли вы сейчас выделить войско тебе. А до этого будьте дорогими гостями у князя Загорского. Сегодня как раз и пир устроим.

Бурый так и не понял, почему несколько дней ждали встречи, а теперь снова ждать, но Злой не дал ему и рта раскрыть, буквально заставив поклониться, и вытолкал вон.

– Светлый князь… – начал Святослав, он не мог усидеть на стуле, подскочил и начал расхаживать вдоль и поперёк. Он так и знал, что случилась беда с Осинкой.

– Тихо, Загорский, тихо! – остановил его Игорь. – Я слишком много знаю, чтобы легко соглашаться на то, что предлагают твои северяне. Ежели бы войско у них было сильное, то я бы и тогда не согласился. Погоняли бы ханов по границе, попробовал бы их девку вытащить, не более. Я им села одно за другим отдаю, не позволяя дальше хода, так они за эти кости друг друга рвут на части, поэтому мы ещё можем свои вопросы внутренние решать…– Тут он поджал губы. – Такие, как у тебя с Чубанским, например. – Московский князь остановил Святослава, вскинув руку. – Знаю, друг, все знаю, что хочешь сказать, но не могу я за одну северянку выставить твоё княжество на плаху и тебя, мой друг. По донесениям, награбленное, что урвали туземцы, передают великому хану в подтверждение верности. И только потому, что Орда сейчас хочет свободы от Каракорума, не будем мы в это влезать. Великий хан объезжает свои улусы, ездит по мелким ханам, проверяет их на верность. Надежда у нас, что свара их подольше продлится и они друг другу в глотку вцепятся. А коли мы ударим сейчас, то великому хану только на руку сыграем, объединим их разом против русичей. Помни, их войска бесчисленны. Или и против Орды ты мне скажешь идти?

Из Загорского разом выпустили весь воздух. Святослав вернулся на свой стул и уронил голову на ладони, потёр лицо сильно-сильно, гоняя морок душевный прочь.

– Вижу, стало до тебя, наконец, доходить. Мы сейчас на тонком весеннем льду, Святослав, я буду до конца сохранять нейтралитет и мир, отдавать крайние поселения на расправу, в ответ выжигать их шатры, что посмеют поставить рядом с границей, но война… – Светлый князь встал. – Я знаю, что ты решишь, мой друг, и уверен, что решишь ты ради нашего будущего, будущего своего народа!

– А северяне?

– У них будет свой выбор, и, поверь, они его обязательно сделают. – Игорь вышел из светлицы, оставляя Святослава с черными думами в одиночестве, и странно было тому наблюдать, как солнышко светило сегодня ласково, чувствовалось в воздухе скорое приближение весны. На откосах крыши уже подтаивали, нависая огромными сосульками.

Глава тридцать первая

На пиру каждый играл отведённую роль: кто скрипел зубами, хмуро посматривая на разносолы да медовуху, что лилась через край, а кто искренне радовался, что сумел в своей жизни посидеть за столом с самим светлым князем да его красавицей женой. Супруга у Игоря Московского блестела каменьями, все в наряде её показывало статус да хороший вкус Евдокии. Софья посматривала на неё с нескрываемым раболепием и хотела прикоснуться к этому волшебству, примеряла на себя не только её обод вокруг головы, но и представляла, что вот так же когда-нибудь наденет на себя драгоценный символ власти. И будет среди княгинь главной. Живот неожиданно скрутило, и затошнило, отгоняя привлекательные картинки будущего, что успела наворожить в мыслях дочь воеводы. Девушка сдержалась, насильно запихивая внутрь то, что просилось наружу. Она отсюда по своему желанию не уйдёт.

– Ты себя плохо чувствуешь? – неожиданно поинтересовалась Евдокия, и воеводская дочь порадовалась, что её заметили.

– Немного. – Она погладила себя по животу.

На это княгиня удивлённо вскинула брови, ведь сидевшая перед ней была с непокрытой головой, а значит, не мужняя.

– Только про то нельзя мне говорить. – Тут Софья томно вздохнула, взглянула на Святослава и потупила взор.

– А отец ребёнка знает? – Евдокия поняла намёк.

– Сказывала я, но у него столько дел важных, что надобно мне обождать…

Московская княгиня согласно кивнула. Она только начала вникать в то, что происходило в княжестве Загорского, и пока не принимала ничью сторону. А вот ночью, после того, как князь её раздобреет да решит тайно посоветоваться с женой, она выведает больше и про Софью, и про то, как тут складываются по женской части отношения у Загорского князя. Ибо Евдокия свято верила, что успех мужа находится только в невидимых миру женских руках и что ведут жены мужей тайными тропами к процветанию.

Её улыбка на секунду померкла, когда она заметила, что муж шлёпнул молодую подавальщицу, про себя отмечая, что не всегда мужики идут по этим дорогам добровольно, а иногда и вовсе мешают все карты. Она сжала зубы, когда, пошатываясь, Игорь подмигнул Святославу на какую-то шутку и вышел прочь. Княгиня рассвирепела, да вот только виду все же не подала, наклонилась к Софье, больно щипая ту за белую руку.

– Женщина сама должна знать, что хорошо, а что нет, и делать все, что в ее власти… – Светлая княгиня не договорила, оставляя Софью с широко открытым ртом. И знала Евдокия, что закинула зерно в благодатную почву.

Светлая княгиня вышла из-за стола, предупредительно вскинув руку, чтобы остановить положенные расшаркивания и, лишь слегка кивнув, кротко молвила:

– Пора мне удалиться в палаты. Благодарю за пир, князь Святослав! – и, послав примирительную улыбку, покинула сбор с гордо поднятой головой.

За столько лет совместной жизни с князем Игорем Евдокия уяснила одно – иногда надо уметь усмирять ярость, иначе невозможно выжить. Особенно проявилось это в её поведении после рождения двух сыновей. Теперь женщина была в ответе за результат своих поступков. Каждое слово или действие могло отразиться на детях. Поступать она стала осторожно, основательно обдумывая каждый шаг и слово. Князя Игоря гневить боялась, потому с остальными тот был сдержан, а дома становился страшным зверем. Первую жену Игорь просто-напросто зарубил, а дочь от того брака отправил в монастырь. Но об этом все «забыли» и не вспоминали, как и не было ничего.

Но не только плохим был Игорь. Князь умел любить страстно и щедрым был, а иногда, наблюдая за тем, как он заботится о сыновьях, княгиня даже оправдывала неблаговидные слабости, например, такие, как эти…

В тёмном закутке, в маленьком алькове, сооружённом для того, чтобы сидеть там с книжицей в дневное время, светя голым задом, светлый князь Игорь усердно вдалбливался в подавальщицу. Из-за широкой спины женщину практически не было видно, только слышалось её неровное дыхание да частый стук головой о стену, когда Московский усердствовал чересчур. Муж скорее почувствовал, нежели заметил, что за ним наблюдают. Игорь оттолкнул женщину от себя, подхватывая портки да подвязывая их. Как только подавальщица увидела княгиню, глухо вскрикнула и попятилась убраться поскорее от четы подальше.

Московский князь вздохнул и, словно не заметив супругу, прошатался назад на пир. Евдокия слова не молвила, дёрнула головой вверх, расправила плечи и прошествовала в покои. Муж не раз и не два изменял жене, а её заботой было убрать незаконных отпрысков из жизни вовремя, чтобы те ни в коем случае не могли претендовать на место наследников. Может, сыновья непутёвые получились и в бою не сильны, не дальновидны, как отец, но своих детей не судят, их любят и защищают. А окромя этого хоть так, но женщина могла отомстить за унижения череде красоток, что появлялись и исчезали из столицы, зачастую не без помощи самой княгини. В голове тут же созрел план, и теперь в него входила и Софья, что могла сослужить службу и стать временным другом светлой княгине. Тем более выбор у той не такой уж и большой.

А пока Евдокия размышляла, как ей подстраховать любвеобильного мужа, Ярема присел поближе к раздобревшему от напитков да еды Святославу. По виду его понятно было: расстроен князь сильно.

– Знаю, что говорить будешь. – Злому и рта не дал раскрыть Святослав. – Не осилю я врага, не могу, связан по рукам.

– Я думал, что ты и Осинка…

– Хорошо думал. Я действительно люблю Осинку. – Святослав зло посмотрел на северного голову. – Не знаю, чем меня черт попутал с этой бабой. Напасть на хана не могу. Не сейчас, когда Орда внутри дробится. Нельзя им повод к объединению дать! Проси, чего другого, денег, оружия, коней, даже людей выделю, но секретно. Войско своё не поведу.

– Тогда попрошу тебя, Святослав, о другой мести… – Ярема стукнул кулаком по столу от бессилия, от того, что не смог вызволить ту, по которой пела и его душа.

– Воевода? – сразу разгадал Загорский.

– Да. А чтобы тебе сподручнее было, вот и бумажка имеется, воеводой самолично написанная, что имеет он сговор с местными купцами о продаже моего люда! Что делать с торгашами, ты сам, князь, решай, только если не ты, то мы сами до них доберёмся, а там уже не взыщи…

Святослав нахмурился.

– Прощай, князь Загорский! – Северный голова поклонился, следом за ним поднялся и Бурый, что к за все время ни к еде, ни к напиткам не прикоснулся.

– Прощай, Ярема, – тяжело ответил Святослав, понимая, что прощается не только с головой, но и со всем северным племенем.

Глава тридцать вторая

Сталь ударила о сталь, высекая искру. Мужик в тонко выделанной коже, гибкий, как тетива лука, оскалился и напал. Осинка отвела удар, снова, но от усталости упала прямо в грязь. Против неё стоял лучший охранник хана Бакрыта Тут. Тут возвращал её второй раз в лагерь после того, как северянка сбегала. Однажды Осинка даже дошла до речки, но не успела перейти вброд. Тут выслеживал северянку быстро, остервенело, как бы та ни запутывала следы. Ханский муж не бил её, не пытался насиловать, но она видела, как его, считавшего себя лучшим воином, раздражает обязанность ехать за бабой и возвращать Осинку в стан.

И её вернули. Лагерь был непривычно оживлён, вроде так случалось, когда северянка бежала, но этот раз сильно отличался от остальных. Народа прибыло в пять раз. Воины, профессиональная регулярная армия. По одежде поняла: прибыл другой улус. Больше, сильнее, прибыли те, кого так опасался сам Святослав да каждый русич. Сердце ёкнуло.

Перед шатром хана прямо на земле был разложен золотом расшитый ковёр. На нем сидели и лежали знатные вельможи, сам Бакрыт располагался возле середины, а самом центре мужчина, что великолепием одежды и поведением, отличался от них всех. Вот перед ними и сбросили Осинку. Грязную, со всклокоченными волосами.

Девушка подскочила на ноги и, зло озираясь то на многочисленных важных гостей хана, то на Тута, выпрямила спину. С необычным мужчиной сразу скрестила взоры-мечи, но против обычного тот на ней особенного взгляда не задержал, наоборот, лишь мазнул безразлично, отвечая на непонятном языке какому-то вельможе. Осинку задело.

Мужчины не торопились, не спеша переговариваясь, потом неприятно заржали, точно ее обсуждают. Тут один из свиты заговорил с Осинкой на ее родном языке.

– Перед тобой непобедимый великий хан всех улусов татарских, потомок Чингиса и генерал великого войска Тимур-Бикбей. Великий спрашивает, ты второй раз успешно сбегаешь? Это правда?

Северянка недобро посмотрела на Тута: по его вине она подвергается такому унижению. Выставили как диковинку перед ордой да развлекаются.

– В третий убегу! Великий хан последний раз видит Осинку… – пообещала дерзко северянка и незамедлительно получила в плечо от охранника хана, да так, что свалилась.

Мужики снова обидно заржали. В этот раз она приняла решение под воздействием откуда-то взявшейся ярости. Быстро поднялась и, выхватив меч у нерасторопного охранника рядом, кинулась на Тута.

Мужчина отскочил и легко уклонился от атаки, сказывалась замедленность у северянки, что толком не ела и не спала несколько дней кряду. Осинка напала снова. Казалось, Тут легко уходит от её ударов. Но через какое-то время и он стал тяжело дышать. Удар, ещё удар и вот северянка снова лежит в грязи. Тут поднял меч над её головой, вопросительно изогнул бровь. И Осинка отбросила меч, признавая: её победили честно.

Красивый мужчина, великий хан смотрел на драку с пренебрежением. Зато его вельможи затаились, когда Тут приподнял оружие, занося последний удар, что должен был разрубить Осинку напополам. Взмах и выкрик произошли одновременно. Тут остановился в нескольких пядях от лица северянки. Замер. Лишь яростный огонёк, светившийся в глазах, давал понять: удерживается от убийства Тут с трудом.

Осинка шумно сглотнула. Затем медленно развернулась, посмотрела на спасителя. Кареглазый, с чёрной бородой, смуглый, как сам черт, мужчина сверкнул белоснежным оскалом, говоря что-то Бакрыту. После великий хан поднялся и прошёл мимо, словно не было инцидента. Только сальный взгляд хана ей не понравился.

– Что он сказал? – спросила северянка, кое-как поднимаясь с колен.

– Что ты родишь ему сильного сына! – заржал Бакрыт и в эту секунду на голову Осинки опустили мешок.

Глава тридцать третья

Воевода удовлетворённо почесал бороду и за долгое время улыбнулся, вспоминая о новости, что Дрыга-старший принёс. Теперь на одного врага стало меньше. Жаль, так не получилось со Святославом, но за то нечего переживать, такие столпы рушатся тяжелее. Не за один раз. Ежели что он и понимает в людской натуре, то не даст покоя Загорскому проигрыш бабы хану. Ох не даст. И рано или поздно заряженная стрела вздрогнет да выстрелит в правильном направлении, ломая непокорному князю судьбинушку.

Далёкие мысли грели больного старика в дурную погоду. А она расшалилась тем временем не на шутку. Шторма да ливни, обычное явление скорее для осени, нежели для ранней весны, обрушились на Пересеченск. Казалось, солнышко должно выглядывать чаще, и становиться теплее с каждым днём, ан нет таки. С тех пор, как начали это проклятущее строительство, так все с природой не сладят. И северяне некстати утопали, закончили заготовку, побросали бревна и пропали за день. А разбираться с недоработками пришлось воеводе, так ведь злило то, что ему толком и не перепало от этого дельца. Работал, считай, даром.

Но своя голова дороже, поэтому приступили к строительству крепости по сроку, как велел Загорский. Вкапывали стены, крепили бревна, строили смотровые вышки. Пересеченск пополнился ещё народом, что стекался с соседних сел да деревень на строительство, а кто просто приходил поглазеть. Все же верные купцы не забывали про Чермного, правда, не без напоминаний да проверок, поэтому воевода кое-как, но поправил свои дела.

И все же неспокойно было на сердце у Твердислава. Теперь он боялся спать один, вернее, теперь он и не спал вовсе. А ежели днём и забывался нечаянным сном, то обязательно в окружении дворовых.

– Степан! – позвал прислужника Чермный. – Натри ноги да спать уложи!

Парень зашёл в опочивальню, поклонился хозяину. Степашка ненавидел воеводу всей душой, потому что боялся. Заприметил, что Чермный, забываясь днём чувствительным старческим сном, наминал себя между ног и с придыханием звал во сне покойного Ивашку. Иногда нет-нет да хватал воевода Степана за зад, а потом отдёргивал руку, словно не было ничего. Теперича парень прекрасно понимал, почему бедняга на себя руки наложил. Понял, но не принял. Решил во чтобы то ни стало не позволить насилию свершиться над собой, стал давать послабляющих разум и тело трав Чермному, что взял у бабки, которая связи родственные имела у северян.

– Останься, – прохрипел Твердислав, когда слуга снимал со старика одёжи. – Поговори со мной. Расскажи, что в народе творится. – Наблюдая за тенями по комнате, воевода заранее покрылся липкой испариной.

– Выпейте отвара, – мелко трясся Степан, понимал, что не имеет права ослушаться приказа хозяйского, но оставаться с ним наедине не желал вовсе.

– Убери эту гадость. – Воевода закочевряжился: не помогала ему эта горькая отрава, казалось, от нее только хуже становилось. – Неси медовуху, да побольше! Не буду боле это пойло пить!

Чертыхнувшись про себя, Степан притащил полный кувшин медовухи, чутка только добавив туда лекарства, такой дозы, чтобы привкуса не чувствовалось. Опосля приготовлений ко сну, обтирания обвисшего тела старика и расположивши хозяина на кровати, Степан достал мухоморовую мазь.

Слезы непроизвольно выступили на глазах служки, так жутко она воняла. Твердислав подал свою опухшую уродливую ногу, от которой пахло не лучше – чем-то противным и сладким одновременно. Узловатые пальцы на ногах почернели, но Степан не знал, что это. Может, старческое?

– Ну? – напомнил воевода.

– А что рассказывать? – вернулся к привычным действиям натирания ног Степан. – Не давеча, как вчера ночью упились два строителя да подрались из-за бабы, так про то вы сами знаете…

Чермный кивнул, действительно, донесение ему утром снесли. После душегуба пришлось переполошить вояк да выделить ещё людей, чтобы присматривали за порядком в Пересеченске. А разве за всеми уследишь? Случались потасовки, пьяные драки, а особенно когда тут околачивались северяне.

Твердислав поморщился от боли, у Степана были жёсткие руки, не такие нежные пальцы, как у Ивашки. Воспоминание заставило тело вздрогнуть. Слуга понял это по-своему, побыстрее завершил повинность и закрыл крынку с мазилкой. Чермный подождал действие мази. Ранее помогавшее снять боль лекарство теперь не приносило облегчения.

– А ещё сказывают, – тут Степан осторожно покосился на чашу, что воевода посасывал, как младенец титьку, – что призрак появился…

Твердислав заметно напрягся и шумно сглотнул.

– Говорят, что ходит он по тракту, возле нашего дома особливо, и кого-то зовёт…

– Кого? – Голос воеводы чуток осип, а по телу поползло неприятное ощущение.

– Так не разберёт никто, боятся к духу неупокоенному подходить. – Степан поправил подушку.

– Пошёл прочь! – неожиданно вскричал воевода, заметив довольную физиономию слуги.

– Так вы же… – пытался оправдаться Степан.

– Вон, я сказал, холоп! Завтра будут у тебя на спине синяки! – потряс кулаком перед его рожей Чермный. – Враки тут разводишь на ночь глядя!

От удара Степан увернулся, каясь, пятился, кляня себя мысленно, что не удержал лицо перед хозяином.

– Сучий сын, – ругался Твердислав, подлетевши с кровати от злости, – сниму я с тебя завтра кожу, посмотрим, как ты попрыгаешь! Ишь удумал! Разум мой мутить! Призрак… – Сам же развернулся и перекрестился на иконы.

Слезы непроизвольно выступили на его глазах, потому что воеводе было страшно, случалось с ним такое, чем и со священником не поделишься на исповеди. А ещё так паскудно на душе, неспокойно. Жаль было себя, и чувствовал Чермный несправедливость жизни – когда-то награждённый богом силой, умом и удачей, что позволила сироте выбиться в люди, стать воеводой, и любовью награждённый… и Ивашкой теперь был заперт в тщедушном теле, что с каждым днём становилось чужим и слабым.

После жалости Твердислава озарила злость. Мужик схватил кубок, налил ещё выпить. Жадно припал к чаше, жидкость выплёскивалась на бороду, текла по ночной рубахе.

Стук заставил остановиться и вернуть чашу на стол… Прислушался. С силой ещё раз стукнули… ставни на окне в его комнате, и воевода непроизвольно вздрогнул. Утёр рот рукавом. В крыше, да и по воздуховоду противно закручивало ветром так, что Чермный передёрнул плечами. Когда же проклятущая погода установится?

Под окном завыла собака. К ней присоединилась вторая и третья. И четвертая, и гомон этот не успокаивался какое-то время. Заставлял уже не страху, а ужасу постепенно овладевать телом и разумом Чермного.

– Видать, дождь будет, – почему-то произнёс Твердислав, про себя памятуя, что на самом деле псины воют к скорому покойнику. Мужик снова покосился на иконы. Лампадки трепыхались, грозили потухнуть. Воеводе вдруг стало очень душно. Он накинул на себя тёплый халат и торопливо выскочил во двор. В комнате находиться муторно.

Тишина. Только сильные да резкие порывы ветра не оставляли сомнений: скоро и правда пойдёт дождь. Холод тут же проник под одежду воеводы, заставляя поёжиться.

На улице Твердиславу полегчало, в голове словно светлее стало. Душа потянула прогуляться до строительства. Привязавшуюся на выходе к нему охрану Чермный отпустил, стоило ему дойти до смотровой вышки. Поднимался на башню старик в одиночестве. Здесь ветер усилился в разы, разрывая полы его халата, больно хлестая ими по ногам да мешая сделать шаг вперёд. Чермный все же с трудом, но поднялся на самый верх.

Воевода смотрел на вспучившуюся от обильных дождей реку, что несла бурные потоки далеко за горизонт, он видел леса, черными макушками подпиравшие такой же небосвод, а поверни голову назад, так и весь Пересеченск как на ладони. В некоторых хатах ещё горел свет. Молния осветила на мгновение округу как днём, а взгляд воеводы захватил кладбище. Старик успел заприметить одинокую фигуру, что стояла среди покосившихся могил, и он мог поклясться, эта фигура тоже смотрела на него.

Раскат грома, дребезжа в грудине, прокатился и по тракту, заставляя сердце сбить ритм, а потом затрепыхаться быстрее. Теперь свежий ветер не врывался в лёгкие, не приносил облегчения. Даже капли дождя, что попали на лицо, не возымели действия. Холодные, они долетали до воеводы с резкими порывами. Сам мужик неотрывно смотрел в сторону, где заприметил кого-то. Воевода ждал очередной вспышки, чтобы увериться, что ему показалось.

Молния не заставила себя ждать, Чермный готов было с облегчением вздохнуть, когда на кладбище никого не оказалось, но тут воеводу тихо окликнули, заставляя тело вздрогнуть ещё раз.

Твердислав развернулся, но успел заметить перед тем, как все погасло, пустые глазницы Ивашки, ожившего духа, что пужал всю округу, как говаривал Степан. Да, воевода сразу понял, что это наверняка говорят о его служке, что умер, но не упокоился. Он поселился и теперь жил рядом с живыми, с Твердиславом, мучая того каждую ночь, иногда являясь даже днём. И ведь воевода думал, что один его видит и сходит с ума, что все не взаправду. Но после рассказа Степана поверил: ужасы живут в реальном мире.

– Пошто ты меня мучаешь? – Он хотел быть грозным, когда говорил это, но получилось жалобное бульканье, что потонуло с очередным раскатом.

Последующая вспышка осветила Ивашку близко-близко к воеводе, да так, что он мог разглядеть сгнивший лик да копошившихся под серой кожей червей. Ивашка не ответил, только забелели в темноте зубы, и воеводе казалось, что это длинные и тонкие клыки. Они растут, удлиняют рот служки, растянувшийся в пародии улыбки.

Тем временем слуга развязал полы халата и сдернул их. Разорвал когтем неупокоенный и ночную рубаху. Теперь холодные капли покрыли гусиной кожей голого воеводу. Он, как заяц, затравленно смотрел на монстра, что деформировался на глазах. Хотел закричать, но горло, да и все тело, вдруг ставшее каменным, не подчинялось. Теперь воевода молился, чтобы не видеть, не видеть, что будет дальше. Он молился, но молитвы боле не доходили до бога, и Чермный знал почему. Пока Ивашка-демон оголялся, доставал свой меч, изогнутый, вострый, размером не менее трёх пядей, воевода вспоминал, кого погубил за свою долгую жизнь.

Ему казалось, что он забыл их всех. Плачущих баб, кого разрывал напополам конями, когда захватывал села, когда насильничал да сажал на кол. Как умывался в крови. Нет, не забыл ни единого лица, память услужливо подкидывала картинки прошлого, заставляя вспомнить каждого. А последним видел лицо Ивашки, спину его… На мгновение Чермного ослепило удовольствие, когда вспомнил, как впервые овладел холопом, но следующая вспышка проколола его тело насквозь. Это демон насадил его на себя, перегнув через балкон смотровой площадки. Тьма разверзлась перед глазами воеводы, заставляя внутренности гореть нестерпимым адовым огнём. Демон насаживал его на себя, и Чермного куклой болтало вперёд да назад, опасно свисая над пропастью. В какой-то момент боль достигла такого пика, что терпеть её боле ни один человек в мире не смог бы. Его печень, лёгкие, сердце вспенивались внутри, были раздавлены, проколоты, измучены демоном, и, когда воевода хрипел и пускал кровь изо рта, ему на мгновение полегчало, а затем он ощутил полет в темноту. Последовавший за ним глухой стук и звук ломающегося хребта воевода уже не расслышал, отправляясь прямиком в преисподнюю.

Глава тридцать четвертая

Алену потряхивало в обозе, медленно плетущемся по размытой дороге, а ещё нервничала девушка от переживаний и обиды. Однажды воспользовавшись ею, Святослав более не прикоснулся к лекарке. Избегал смотреть на неё. А мало того, так и вообще по просьбе Трофима передал тому в жены. Алена рыдала навзрыд опосля такого решения князя. Трофим же тихо радовался, хоть и боль приносили ему девичьи слезы. Тихо лелеял княжий муж негаданное счастье. Унижаясь, выпросил у Святослава жену себе. Впервые в жизни просил о чем-то Загорского. Краснел да трясся, выпрашивая Алену. Князь не раздумывал, выдохнул с облегчением, а заодно поручил Трофиму разобраться с воеводой. А раз такое дело, то виделось Трофиму, что эту ошибку с хитрым стариком ему действительно надобно было перед Святославом исправить. Жаль только, что Никита Головомой уже покинул землю, а то по нему у вояки планы тоже имелись.

Свадьбу ещё не сыграли, уговор был, что порадуются после завершения порученного дела. Сладким призом сделав Алену, Святослав страховал себя. Но оставить лекарку одну в княжеских палатах Трофим не согласился, хоть девка и кочевряжилась, умоляя оставить ее в покое. Осерчав, накричал княжий муж на Алену, сказав, что теперь та следовать будет везде по его пути.

Трофим натянул поводья коня, когда услышал стенания да плач, раздавшиеся возле дома воеводы, он поторопился заехать во двор, обгоняя повозку, где сидела притихшая Алена.

– Ой, да на что ж ты нас поки-и-нул! – причитала странная баба в поминальных одёжах, она склонилась над гробом, в котором лежало тело, прикрытое тряпицей, чтобы не видеть лица.

Гроб тот стоял прямо посередине двора на нескольких лавках Вторая соратница бабы воздела руки к серому небу и тоже взвыла. Третья плакальщица не отставала от подруг. Трое отрабатывали так, что ощущение складывалось: их не меньше десяти. Процессия была скудная. Пара слуг да церковный служитель, вот и все прощавшиеся. Да, хоть воевода и был знатен, но на похороны к нему не так много собралось народа, и то все из тех, у кого выбора не было или же кого попросту купили за работу.

– А где Марфа? – спросил Трофим у святого отца после того, как выспросил, кто лежит в гробу. Тот молчаливо показал на дверь.

Внутри дома стояла мёртвая тишина, только приглушённо доносились стенания с улицы. В женской половине дома кроме одиноко сидевшей вдовы за столом более тоже никого не было.

– Что случилось с воеводой? – спросил княжий муж у женщины, что по виду не выглядела расстроенной, по всему была пьяна, да глаза странно блестели каким-то бесовским огоньком.

Прежде чем ответить, горделивая женщина икнула, чем удивила мужика.

– Издох, – хихикнула Марфа, – не могу поверить. Залез ночью на башню да сиганул с неё голышом. Совсем с ума сошёл!

– Когда?

– Накануне вашего приезда. – Глаза женщины наконец сфокусировались на Трофиме. – А дочь моя? Она? Нельзя в тягости на похороны! – Марфа подскочила, бестолково заметавшись по комнате, когда осознала, кто перед ней стоит.

Трофим успокоил женщину, возвращая ту за стол.

– Князь дома, и София с ним. Я за воеводой приехал, у меня приказ его… – Тут Трофим от неловкости замолчал.

– Прознали про его делишки наконец.

– Прознали мы раньше, только он как уж на сковородке, все время увёртывался, а теперь-то не сможет.

Женщина пренебрежительно повела плечом.

– Да он и теперь вас обскакал, ушёл на своих условиях, а не на позорном столбе на виду у тех, из кого крови попил при жизни. – Марфа боле не верила в справедливость, не тогда, когда провидение позволило Чермному вырезать семью, не тогда, когда позволило родить от нелюбимого мужчины, что насиловал бабу каждую ночь её никчёмной жизни. И только теперь она поняла, что наступил самый счастливый день. Наконец-то началась сама она, жизнь. – Ты ещё за чем-то приехал, служивый?

– Да, теперь я воеводой назначен. Пересеченский теперь я, – представился Трофим вдове бывшего воеводы. Марфа без эмоционально кивнула.

Они посидели немного в тишине.

– Ты собери, чего твоего да дочери, – немного помявшись, добавил новый воевода. – А вообще забирай, что хочешь, да едь к дочери своей, она будет рада матери родной. У князя во дворце несладко приходится.

Марфа Чермная кивнула. Выходя из ступора, она увидела проблеск будущего, и, пока воевода был расположен, поторопилась занять себя делами. Женщина не была лишена практичности, но в дорогу взяла все самое необходимое, то, что можно продать али сбыть с рук быстро. Не хотелось тянуть за собой, что нажил кровавым способом муженёк.

Собралась за ночь. К этому времени Твердислава уже закопали, поминки устроил сам Трофим, но туда вдова не явилась, оставаясь с благодарственными молитвами всю ночь. А с утренними петухами встала. Черные одежды не надела, так как не скорбела она. Радовалась и пела её душа. Свободна она теперь.

У погоста остановились.

Служка Степан, что сам вызвался сопровождать Чермную, да его мать, что была верной служкой Марфе, ожидали в повозке. За оградой зарыли Твердислава, самоубивец он как дать, потому нечего делать ему с честными христианами. Рядом с пустой могилой лекарки да с дебильным Ивашкой соседствовал теперь и Твердислав.

Марфа оглянулась. С такого утра на кладбище тихо да нет никого. Только лошадь, запряжённая в повозку, фыркала. Женщина встала поверх могилы мужа, приподняла юбки и с нескрываемым удовольствием пустила струю на свежую могилу. В повозке охнула Клавка, несколько раз осенив себя крестом. Срам какой, барыня – да на могилу мужа. Когда вдова закончила, неспешно уселась в повозку.

– Поехали. – Марфа как ни в чем не бывало улыбнулась. Деловито расправила праздничные одежды и горделиво уставилась на дорогу, над которой вставало солнце, освещая новый путь свободной женщины.

Глава тридцать пятая

Трофим не хотел заселяться в воеводские хоромы, но пока отстроит новый дом для Алени, придётся обвыкнуться в этом. Старые слуги разбрелись, прихватив часть утвари да по мелочи, и вояке пришлось в спешном порядке нанимать новых.

Людей не хватало, поэтому новоявленный воевода приблизил нескольких служивых, обещая хорошую награду за верность да преданность. Вояки же, с которыми он следовал в Пересеченскую крепость, и для него мало знакомы, верных да проверенных Трофим оставил при Святославе, так как болела за князя душа, а ведь оставался он в одиночестве, без верных друзей. Даже без Ладимира, которому Трофим стал доверять. Бывший кузнец засел в княжеском доме Чубанских, выжидая приказа от Святослава, когда выступать к границе. Про то, конечно, светлый князь Игорь не знал, про то вообще никто не знал. Пришлось затихнуть им, пока великий гость не покинет их вотчину, и только потом решиться на действия.

Убрать Чермного с приспешниками, выстроить такую крепость, которую от начала и до конца смогут контролировать сами. И границы. Надобно такую работу на них навести, чтобы ханские морды боялись сунуться к Загорскому. Задач было много, и чувствовал воевода, что не успевает, ощущения эти засели, а стоило ему подобраться к Пересеченску, так разом сорвалось с запланированного.

Первым делом суматоха по воеводским делам навалилась с момента похорон Чермного. С Пересеченского сразу потребовалось присутствие в тюрьме, на стройке, да и в самом доме, так как Алена с таким большим хозяйством не управилась бы. Надо было посчитать казну большого тракта, пока ту не растащили, описать имущество Чермного, что должно было изъять по приказу князя Загорского. Все же вдову воевода пожалел, позволив той забрать драгоценности, тряпки да кое-какие личные сбережения, но про то разумел, что все сбережённые деньги отойдут в конечном итоге Софье, что живёт подле самого князя.

Поэтому к концу дня, в котором были и похороны, и поминки, и много нового, да точные исчисления да отчёты Святославу, что он только подготовил для отправки с голубями, Трофим валился с ног.

Все же уставший мужик не отказал себе в удовольствии просто посидеть в Алениной светёлке, наблюдая, как сопит его будущая супружница. Хотел прикоснуться, провести по темным волосам, что с момента их первой встречи отросли ниже плеч и теперь рассыпались блестящим каскадом по подушке, хотелось потрогать бархатную кожу, провести языком по шёлковым губам, сорвать выдох и вдохнуть аромат её молодости и свежести. Но не торопился, не смел побеспокоить, хоть и желал лекарку нестерпимо. Раз сорвавшись, не позволил себе боле вольностей, не с ней, не с Аленой. Сжал зубы до скрежета да вышел прочь.

В бывшей комнате Твердислава неприятно пахло чем-то давно сдохшим, поэтому подождавши, когда все тканное соберут да вынесут, Трофим открыл окна. Свежий воздух врывался, заставляя лампадки притухать, а затем вспыхивать ярче до следующего порыва.

– В общем, мы готовы поутру взять купцов, что замешаны в торговле людьми. – Иван Курлыга нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Обыкновенный служивый попался княжьему мужу случайно. Выполнил наказ Трофима хорошо, не прикопаешься. И вот чудо, через несколько дней получил предложение, от которого не отказываются. Главное, подле нового воеводы следовало молчать да соображать быстро. А это парень умел. Сирота Курлыга за недолгую жизнь успел побывать в нескольких схватках, получить ранения, шрамами от которых гордился. Рыжий, покрытый веснушками, невысокого роста служивый вцепился в возможность мёртвой хваткой, себе пообещав, что не упустит её.

Рассматривая хоромы воеводские Курлыга, косился на свою поношенную рубаху да на старые сапоги, только оружие князь выправил для воинов хорошее да знатное, а вот кольчуги парень не имел, потому как дорого это было. Приходилось на своей шкуре все испытывать, а потом снимать кое-чего с покойников, но сирота не был привередлив. Когда Иван, вступив в княжескую стражу да оглядевшись в округе, понял, что не только погибнуть за княжескую тарелку супа на поле боя можно, но умом да ловкостью сообразить жизнь получше, тогда же усилия все на это бросил, не щадя живота своего.

Лично расставив шпионов наблюдать за домами означенных купцов, Иван явился доложить: арест подготовлен, с гарантией, никто не покинет пределы большого тракта да не сбежит, прознав, что в Пересеченск назначен новый воевода. А слухи, несомненно, уже разбрелись.

– Смотри мне, Иван, не подведи. – Трофим устало уселся на скамейку. – Часа три есть поспать, и ты ложись. Завтра долгий день.

– Слушаюсь, воевода.

Должность ещё немного резала ухо Трофиму, но грело то, что в народе именуют гордостью.

Петухи в первый день воеводства кукарекали все так же, может, противнее, потому как сладкий сон не хотел отпускать седую голову Пересеченского, но холодная водица сразу привела мысли в порядок. А напомнив себе про скорую свадебку, как только с делами разберётся, Трофим так и вовсе встал в стойку.

Брали нечестных купцов скоро. Шуму подняли, гаму. Орали дети, бабы, кудахтали куры, а зеваки радовались, как власть расправляется с богатыми да зажиточными, припоминая вслух обиды, суля арестованным скорую смерть да плюя им в ноги.

– Наконец-то бог услышал мои молитвы! – кричала какая-то баба из толпы. – Сдохнешь, проклятущий! На кол его! На кол!

Из богатого дома двое здоровенных вояк выволокли в одной ночной рубахе купца. Спросонья мужик мало соображал, что делается вокруг.

– А ну пусти! – вырывался торгаш, но то ли вояки совсем страх потеряли, то ли это вовсе дурной сон, от которого хотелось поскорее проснуться, мужик все никак не разумел. – По какому праву?

– Ты Тихон Золотоухий? – строго спросил Трофим, поглядывая в приказную грамоту.

– Ну да, я, – согласился купец. Его поставили перед военным на колени.

– Я новый воевода Пересеченский, – представился Трофим, – по приказу князя Загорского велено арестовать тебя да казнить за то, что своих соотечественников супротив закону продавал в полон врагам!

Толпа ахнула, и сплетня за сплетней пронеслась в задние ряды зевак, а там по улицам и самым дальним закоулкам.

Золотоухий, когда до него дошёл смысл сказанного, странно взвизгнул и кинулся в ноги воеводе.

– Пощади, батюшка! Не виноват я! Все воевода Чермный! По его наказу! – Из дома выскочила жена, наблюдавшая за суетой из окошка, да бросилась Трофиму в ноги, целуя его сапоги. Золотистые волосы богатой косы расплелись и усыпали грязный двор, затоптанный многим народом.

– Пощади! – плакала женщина. – Кормильца моего пощади! Не забирайте!

– Так тебе и надо, ведьма! – Добрая толпа тоже не унималась, приходилось сдерживать большим количеством военных.

– Разберемся! – Трофим не обещал, он хотел поскорее прекратить разыгрывающееся представление и покинуть толпу зевак. Арестовали первого, четверо впереди, а любопытные уже затрудняли неимоверно ему задачу. – А ну по домам!

Да только кто бы его послушал, отошли, конечно, дали пройти, а потом увязались вослед, так как купцов то в Пересеченске много, и всем не терпелось узнать, кого покарают следующим.

Возле очередного двора к Трофиму подлетел запыхавшийся Иван.

– Дрыга-старший пропал! Прирезал ножом соглядатая да бежал! – Бледное лицо, нахмуренные рыжие брови да глаза виновато в пол.

Трофим смачно сплюнул.

– Погоню выслать! Сказано было всех положить! – Трофим уже раздумывал, что ему сказать в оправдание, да сам понимал: его нет. – Э-эх, что же ты? – Воевода досадливо отвернулся от служивого.

– Позвольте, я верну его! – встрепенулся парень. – Живым али мёртвым, но приведу этого ирода! Дайте одному в поход! Пока далече не ушёл.

Воевода Пересеченский разрешил, знал, что приведёт его Курлыга, потому как солдат за будущее своё боролся, а таких не остановить, таким и черт, и бог едино помогают.

Глава тридцать шестая

– Я, – хрипел Курлыга, захлёбываясь собственной кровью, что, казалось, хлестала со всех ран одновременно, и непонятно было, из какой выталкивало сильное сердце её больше. – Я его… Дрыга, он больше не… Точно мёртв… – Благостная улыбка расплылась по лицу Ивана за секунду до того, как сознание снова покинуло парня.

Дрыга-старший, как оказалось, сбежал не один, а с небольшим отрядом лихих ребят, что стояли вниз по реке от Пересеченска. Тот отряд Иван положил разом. Удивлялись солдаты, которые обнаружили его израненным подле разбитого судёнышка, на котором и сплавляли купцы невольников. И хорошо, сообразил Трофим, когда Иван во время, обозначенное не вернулся, приказал идти солдатам по его следу, хоть к кому времени мало надеялся свидеть слугу живым.

Удивлялись служивые, что молодой боец жив остался, так много ран на нем было. Дотащили кое-как живого до Пересеченска. Новый воевода пытался успокоить Ивана, когда тот в полузабытьё от горячки срывался со стола в давно закончившуюся погоню. Алена, что уже битый час обрабатывала раны мужчине, диву давалась такой упертости. Много крови мужчина потерял, но крепок духом, старается выполнить наказ воеводы.

Парень бредил и в сознание не приходил. Лекарка отчаянно боролась за него, хоть и понимала: вероятия выжить у солдата не много. Алена не сдавалась, даже когда от боли отнялась спина, ноги болели нестерпимо, а рук, казалось, она совершенно не чувствует. Запрещала останавливаться. Боролась. Не час и не два, а долго и мучительно, всю ночь, даже когда раны зашила и оставалось только ждать, сидела возле, держала за руку. Гладила по голове. Успокаивала.

Молодой, красивый, сильный. Алена упрямо верила: такой, как этот, должен жить! Ему и жену, и деток и счастливую жизнь судьбинушка задолжала. Ведь битый битого издалека приметит, а по всему Иванову виду было понятно, что и он натерпелся.

Пропели петухи, и свежий день нарождался на глазах, заливая горизонт в краски, подсвечивая, радуя комнату светлыми всполохами. Иван уснул теперь крепко, только хмурым был, и это тоже показалось лекарке неправильным. Она, влекомая каким-то неожиданным порывом, склонилась к больному и поцеловала в губы. Иван не ответил, только морщинка на лице разгладилась, тогда Алена улыбнулась и сама. Будет жить. Он обязательно будет жить!

– Ну, как он? – позади стоял смурной Трофим.

Алена от неожиданности вздрогнула. Отпрянула от Ивана, поправляя волосы, что от бурной ночи сбились в вороновое гнездо.

Девушка несмело улыбнулась и кивнула, ведь не знала она, увидел ли украденный поцелуй воевода али нет. Поэтому решила сделать вид, словно и не было ничего. Так сделал и Трофим, только выходя из светёлки, прежде чем приступить к обязанностям возводить крепость великую, бросил невесте:

– Хватит откладывать, завтра свадьбу сыграем! – и вышел, громко хлопнув дверью, заставив Алену вздрогнуть во второй раз.

Глава тридцать седьмая

– Ты долго меня мучить будешь, князь Загорский? – Софья впервые за столько времени перешла в наступление. – У меня живот вырос, уже стыдно нос из комнаты высовывать. Защитника у меня теперь нет, батюшка покончил с собой, а я, сиротинушка, одна осталась с твоим ребёнком на всем белом свете.

– Ты бы постыдилась называть себя сиротой при живой-то матери, – поправил ее Святослав. Князь и сам понимал, что надо что-то решать с Софьей. Да и со светлым князем разговор неприятный вышел, что, дескать, раз уж ты избежал женитьбы на княжне Чубанской, то придётся свой грех делами закрывать, то бишь жениться на Софье. И донесли прислужники Святослава, что не без помощи Евдокии сие произошло. И ведь сумела его полюбовница подружиться с женой светлого князя. И с чего это так быстро у них случилось, ему надобно было разобраться, так как Евдокия слыла женщиной недоверчивой и абы кого в круг свой не пущала.

– Значит, так, – вздохнул Святослав, – родишь сына – женюсь и признаю, родишь девку – вырастит при дворе, замуж выдам и тебя, и ее, и заботу окажу всякую…

Софья вспоминала этот унизительный разговор, и живот тут же скручивало от боли. Роды подошли незаметно. Казалось, что она будет ходить брюхатой вечно. Каждый день девушка усиленно молилась, чтобы родить сына. И неясно было, хотела она действительно стать матерью или же ее больше интересовало стать княгиней.

Последнее привлекало больше, ребёнок был средством. Хорошим средством, которое, как писала ей светлая княгиня, в секретной дружеской переписке, необходимо хранить и беречь, как зеницу ока! Но сейчас этот ребёнок убивал Софью, заставляя тело извиваться в невыносимых муках.

– Тужься, говорю, невыносимая девка! – позволила себе хамство повитуха. Знамо дело, принимает княжеского ребятёнка, а ежели что, так с неё шкуру с первой спустят. Святослав дал ей прочно понять: главное – дитя, а Софья в этих родах лишь временная хранительница, что должна произвести на свет здорового и крепкого ребёнка. Но ладно бы рожавшая. Эта же непутёвая всего боялась: и боли, и потуг и дурного глаза. Была в родах нервной, а это могло сильно навредить ребёночку, по опыту повитухи.

– Не могу, – захныкала Софья.

Мокрая роженица лежала в душной комнате, и, казалось, выхода из неё нет.

– Тогда и княгиней тебе не стать! – взревела бабка. – И ты сдохнешь, и ребёнка за собой уволочёшь!

Гнев сильнее боли, он прорвался сквозь замутнённое и измученное сознание и придал телу сил, необходимых, чтобы со звериным криком с силой вытолкнуть из себя младенца.

Светёлку огласил крик ребёнка.

– Кто? – срывая голос, из последних сил прокричала роженица.

Старуха, стирая с ребёнка кровь, беззубо улыбнулась:

– Сын у тебя княгиня, сын!

Женщина откинулась на подушки, забываясь счастливым сном. В это мгновение родился не только маленький князь, но и сама княгиня – Софья Загорская.

Ярема прокашлялся, да так, что почувствовал во рту привкус крови. Выплюнул. Сильный голова, здоровенный мужик лежал на земле, от которой тоже пахло кровью. Прошла весна, и наступило лето, когда Злой решил выступить на ханов, найти след Осинки и остальных северян, что попали в неволю. Месяц мытарств, мелких и больших набегов наконец увенчались успехом. Хан Бакрыт, что выкупил у Пересеченского купца Осинку и его соплеменников, встал слишком близко от мест, где рыскали северяне.

Бакрыт никогда не оставался без прикрытия сильных воинов, и стычка получилась славная, полегло поровну с двух сторон. Ярёма решил достать в этот раз хана, но его первее достала проклятущая стрела, что торчала в боку, причиняя нестерпимую боль.

– Сам северный голова ко мне пожаловал! – Над Яремой навис Бакрыт, противно скалился, показывая прорехи выбитых зубов. От воина пахло потом, грязью и кровью, адская смесь. Именно так пахнут все, кто нападает на северян, успел подумать голова. Злой улыбнулся в ответ и что-то тихо прошептал.

– Что? – не понял Бакрыт.

Ярёма повторил, но хан не услышал. Северянин готовился отдать богу душу, поэтому враг сжалился и, встав на одно колено, склонился, чтобы расслышать последние слова Злого.

– Осинка?

Хан хмыкнул.

– Да, навела твоя северянка беспорядков. Два раза бежала. Убила десять моих человек! – Было видно по его роже, что Осинка оставила о себе неприятные воспоминания. – Я готов был уже убить её, но выкупили твою северянку, – он противно ухмыльнулся, вспоминая что-то своё, и добавил не без удовольствия: – В наложницы великому хану! Не думаю, что сможет там выжить, зная натуру вздорной бабы, но да то уже не моя проблема, да и не твоя боле.

Ярёма прошептал что-то ещё, и хан склонился над ним второй раз, но уже не для того, чтобы выслушать, а отпустить воина к его предкам, чтобы не мучился. Каково же было удивление хана, когда последний предсмертный хрип издал не рот противника, а его собственный. Боль задержалась, давая возможности осознать, что только что произошло с одним из самых везучих ханов Орды. Бакрыт повалился на бок, в печёнке хана торчал нож головы. К духам они отправились одновременно, уже не реагируя на шум, что подняли вокруг тел слуги, военные да охранники.

Глава тридцать восьмая

Сначала Осинке показалось, что особо на неё внимания не обращают, да и ничем не выделяют, поэтому через неделю, как её выкупили у Бакрыта, попыталась сбежать. Наказали. Жестоко. Не её. Сначала зарезали на глазах всех охранников, а потом нашли в стане старую северянку, что в полон увели давным-давно и высекли так, что женщина на ноги не поднялась, умерла в горячке, хоть Осинка не отходила от старой ни на шаг и всячески старалась выходить её. Больших пут и не надо было.

Как только великий встал в следующем улусе, Осинке выделили трёх девушек, не северянок, но по виду походили они на землячек светлого князя Московского. Того и хватило, чтобы Осинка гуляла хоть и свободно, но по чётко очерченному кругу, не дозволялось ей уходить дальше выделенного шатра и малой окрестности, примыкавшей к нему.

Вечером этого же дня северянку нарядили по чужеземному. Напялили расписной золотом длинный халат, под него тончайшей ткани шаровары, на голову водрузили странный тюрбан. И ежели Осинке весь наряд в общем-то был по вкусу, так как всю жизнь носила она только мужскую одёжу, то от тюрбана восстала. С силы и злости отодрала кое-как от своей головы. За этим делом и застал северянку великий хан, что тихо вошёл в шатёр.

Мужчина молча стоял, пока девушка боролась с хорошо прикреплённым тюрбаном, а когда, всклокоченная, победно осела на пол, отпинывая дурацкое украшение, лишь дёрнул бровью, но понять, что означал этот жест, никто бы не взялся. Когда Осинка заметила притаившегося в углу тигра, то подскочила и поклонилась. Проявлять неуважение в стане у великого каралось смертью на месте.

Невысокого роста, одетый не в вычурные, а вроде простые, но явно отличавшиеся ото всех шаровары да рубаху, хан прошёл до середины, останавливаясь напротив северянки. Обманчивая манера держаться расслабленно и в то же время подмечая все, не давала окружающим забыться. Хан подавлял. В его присутствии у Осинки к горлу подступало сердце, звенело в ушах, а во рту неприятно разливались горечь и сухость.

Вот он, враг, напротив, вот он, тот, кто владеет налётчиками. И в то мгновение Осинку снедала не личная ненависть, а ненависть, которую невозможно было объяснить; она сидела глубоко в генах, заставляя представлять самые смелые, но явно необдуманные поступки. Убить? Задушить? Подпустить ближе, а потом воткнуть кинжал, что надёжно припрятан возле голенища?

Но Бикбей не спешил, просто смотрел. Без эмоций, без какого-либо интереса. Просто смотрел на вещь, которую приобрёл, так подумалось Осинке, и от этого задрожала, потому как этот равнодушный взгляд колол. Пусть не смотрит так, лучше уж ненавидит, презирает, но не так. Северянка наконец взяла себя в руки и гордо распрямилась:

– Чего желает великий хан?

Может, хан и удивился такой наглости – первой заговорила, но вида не подал.

– Ты знаешь, зачем я тебя купил?

– Нет, великий хан! – соврала Осинка, ей хотелось, чтобы Бикбей сам сказал. Девушка провоцировала потомка Чингиса. Подивилась себе, зачем это делает? Решилась довериться женскому нутру, ведь бабская сущность помогает выживать в самых невероятных условиях, особенно там, где сила уже ничего не решает.

Хан холодно усмехнулся. Не такой реакции ожидала Осинка. Бикбей более не стал задерживаться, развернулся, только одежда зашуршала. Без слов ему отворили полог, словно чувствовали, что хан собрался выходить. Все его действия предугадывались, а глупые и нерасторопные не задерживались в его окружении.

Осинка просчиталась с ханом. Это стало понятно по тому, как переместили её личный шатёр. Теперь он красовался подле старых да вдовых женщин, на краю стана. Шатёр великого хана Осинка теперь могла наблюдать лишь по древку, развевающему на ветру флаг Орды. Вроде и порадоваться надо, но северянка понимала: так враг далеко, слишком далеко.

И, кроме того, на её месте стал красоваться новенький шатёр с премиленькой русоволосой девушкой. За одну ночь, что провёл Бикбей с той женщиной, у последней появилось несколько служанок, горы одежды да личный скакун. Последнее испортило настроение пуще прежнего. Осинка не спала, мучилась. Планы, что приходили в её голову, казались глупее и глупее. Северянка не могла предугадать хана, как могла предугадать любого другого мужчину. Странно, но ни разу в голове не промелькнула мысль о том, что ей порадоваться надо. Без внимания великого хана у неё появится надежда на свободу, на то, чтобы ещё раз увидеть Святослава. Но нет, в тот момент ослеплённая гордыней Осинка отчего-то решилась на отчаянный шаг.

Глава тридцать девятая

Прохлада стояла в степи, тучи нависли над ней, грозясь в любую минуту пролиться дождём. Порывистый ветер срывал плохо прикреплённые для сушки вещи, нещадно теребил флаги. Женщины старались скрыть в шатрах детей, торопливо доделывая дела. Старики подвигались ближе к огню, их кости гудели, предчувствуя скорое приближение шторма.

Зато на островке, где тренировались смелые воины на потеху великому хану и его новой наложнице, казалось, этой непогоды не замечали. На поляне разразилось настоящее сражение, и от него палило огнём и ненавистью.

Великий хан, глаза которого горели азартом, наблюдал, как его рабыня, оттесняемая двумя воинами, ловко отбивалась, используя приёмы, которых Бикбей раньше не видел.

Гибкая, тонкая, не сдающаяся и упрямая, как тысяча демонов, Осинка разила противников деревянным мечом. Пот струился по лицу, заставляя волосы и свободную одежду липнуть к коже. Осинка внимательно следила за двумя соперниками, что пытались зайти со спины, предугадывала их действия, и если бы воины хана были умнее, то заметили, что идут прямиком в хитро расставленную ловушку.

– Великий, – прохныкала Степанида, отвлекая хана, и Бикбей не успел заметить контрудар, что провела северянка, разя мужчин. Если воины были бы на поле брани, траву уже оросили бы цвета их внутренностей. – Пойдём в шатёр, я замёрзла…

Тимур-Бикбей посмотрел в сторону поляны, где, нагло улыбаясь, праздновала победу Осинка, а проигравшие мужчины под улюлюканье пристыженно уходили в строй. Его бровь дёрнулась, и хан посмотрел на Степаниду:

– Иди… – бросил Бикбей и стал сбрасывать с себя халат.

– Но… – Степанида чувствовала, что надо остановить мужчину во что бы то ни стало.

Хан поднял палец, делая знак рабам и одновременно заставляя женщину замолчать. Любовница пискнула, когда слуги под руки подняли девушку и повели против желания в отведённое для наложницы место. Теперь Бикбею все равно на неё. Интерес разом угас, и она это поняла, досадливо закусывая губу, позволяя увести подальше, дабы не прогневить хана.

Тем временем воины возбуждённо заголосили, приветствуя великого.

Рождённый десятым сыном Оглыб-хана, слабым физически, не особо выделявшимся среди своих сверстников, хан научился не проигрывать, тренировался с раннего детства каждый день, невзирая на холод, голод, болезни. Учился у лучших. Его отправляли в услужение улусов по всей степи и даже в далёкий Китай.

Хоть Тимур-Бикбей любил драки, прекрасно понимал, что непобедимых воинов нет, поэтому любил и заговоры. Гибкость ума, возможность успокоения разума, когда другие терялись в ярости, и многие другие качества помогли выжить Бикбею из всех тринадцати братьев и наконец возглавить Орду.

Народ считал его небожителем, настолько умело хан обходил противников. Не веря в такое везение, приписывали его матери ведовство и то, что свела не одно стадо баранов, чтобы выкупить удачу своему сыну. На самом же деле он побеждал потому, что всегда был готов заплатить за победу любую цену, а за таких и духи стоят разом.

В планы Тимура-Бикбея входило разделение монголов. Жирным пятном ставка наросла на теле у сильных воинов. Часть улусов, что осела в Каракоруме, занималась одним – заговорами, а это привело к ослаблению войск в целом, потому как стало происходить такое, что слабые и хитрые сворой побеждали сильных. С этим Бикбей не был готов смириться, его великий улус платил кровью и потом, жил, как повелели предки, кочуя с места на место, нападал и грабил во славу монголов, а эти забыли наследие, стали разлагающимся скотами, способными только пожирать львиную долю, что зарабатывала Орда набегами да данью.

Хан верил, что не даст угаснуть цвету нации. Поэтому и объезжал бескрайнюю степь, проверяя союзников, выявляя противников, их слабые стороны, самостоятельно осматривая лежавшие у его великого народа под ногами территории. После недолгого пребывания в ставке хана Уруга Бикбей понял, что улус, подле которого они остановились, не поддержит разделения от Каракорума. Уруг твёрдо стоит на том, что разделение приведёт к такому расколу, что собрать под одни знамёна монголов, как это сделал некогда великий Чингис, боле не получится и советовал великому хану пересмотреть планы.

Это задело Бикбея, и он понимал: Уруга надо уничтожить. Слишком влиятельный Уруг реально мог встать против Тимура-Бикбея, объединив свои войска с частью монголов Каракорума. Жаль старика, он был другом отца и во многом помог великому хану возглавить несметное войско Орды. Огорчало, что придётся потерять такой сильный и смелый улус. Проигрыш на физическом уровне крал у него силы, и хану срочно требовался хоть какой-то выигрыш. Осинка улыбнулась, так улыбалась только эта женщина, и хану захотелось сделать её этой победой.

Бикбей обнажил свой меч. Улыбка на мгновение померкла у девушки, заставляя хана усмехнуться. Нет, не будет деревяшек, которыми дрались до этого. Это будет настоящая битва. Великий кивнул, приказывая дать северянке настоящее оружие. Мужчина почувствовал, как подтянулась и натянулась тетива луков его охраны. Осинка затравленно посмотрела на них. Взмах руки, охрана отступила, заставляя охнуть округу. Не слышно, чтобы доносился и звук с многочисленной ставки, не плакали даже младенцы. Только дождик чуть припустил, да гром раскатом огласил окрестность. Враги встали друг напротив друга.

Осинка уперлась ногами, присела, чтобы удобно отразить первую атаку, и внимательно наблюдала за передвижением противника. Хан расслаблен. Медленно прошёл вдоль, сорвал пару нервных шуток из толпы, на которые совершенно не обратил внимания. Поднял меч, плавно, медленно, словно не воин он вовсе, а танцор, двинулся ближе. Осинка неосознанно попятилась, наткнулась на живую стену, чем опять заработала несколько похабных улюлюканий и подалась в первую атаку. Враги пробовали друг друга.

Северянка гибкая, но не такая сильная. Хан понимал: надо следить за теневыми ударами, коими девушка умело пользуется. Бикбей вовремя увёл руку и выбил небольшой кинжал. Хан не удивился, что северянка тайно носит оружие и рискнула применить, сие означало, что девушка, как и он, готова платить цену за победу. Бикбей улыбнулся и перешёл в наступление. Несколько контратак, Осинка отступила. Хан заметил удивление на лице девушки, когда ей приходилось отбивать такие атаки и выпады, на которые реагировала скорее благодаря хорошей интуиции, нежели привычным правилам боя северного народа. Это новые для неё приёмы. Враги проверяли друг друга.

Дождь пошёл сильнее, замедляя движения. Хан сделал шаг, открывая бок, и Осинка использовала возможность. Выпад вперёд, режущий удар, но оружие прошло вдоль ткани, со смаком разрезая рубаху. Живая стена вздрогнула.

Хан одной рукой сорвал одежду и сбросил, оставаясь полуголым. Он заметил, как загорелись глаза северянки, как она рассматривала шрамы на его теле. Осинка облизала губы, вызвав у хана смешок. Смахнула влагу, налипшие волосы с лица и ответила кривой улыбкой, кивая на тело великого. На мгновение Бикбей проследил за взглядом, отмечая, что северянка довольна тем, что все же задела его кожу и на боку проступила кровь. Улыбка померкла, и Тимур-Бикбей перестал заигрывать. Хан не может быть побеждён. Удар. Удар. Молниеносно выбил оружие, уронив девушку в грязь. Снова отошёл, позволяя Осинке подняться на ноги. Теперь северянка пылала гневом, теперь она готова на все. Смотри, хан, смотри внимательно, достойна ли она того, для чего ты её избрал.

Великий расставил руки в стороны, приглашая к атаке, показывая незащищённый живот, и Осинка, взвизгнув от злости, понеслась на него. Хан позволил мечу пройтись по касательной, намеренно раня себя ещё больше. Женское тело врезается в скалу. Он заплатил кровью, вынужденная жертва. Теперь Осинка зажата, хоть и нанесла удар, не может и двинуться. Бикбей с жадностью, яростью и диким восторгом, что сливается с разбушевавшейся стихией, смотрит на северянку, замечает не менее дикий огонь в её глазах. Он ждал хода, и девушка не разочаровала его, с силой вцепилась в грудь зубами в желании стереть улыбку победителя. Лёгкий удар головой в нос – и Осинка упала в его руки без сознания. Великий хан легко закинул поверженную на плечо и под дикое скандирование возбуждённой толпы унёс к себе в шатёр.

Радостные крики воинов поглотили ливень и новые раскаты грома, которые отрезал плотный полог шатра великого. Шум остался где-то там позади, внутри потрескивает огонь, оставляя двоих в полумраке наедине.

Хан бросил северянку на подушки. Осинка уже пришла в себя, с остервенением приняла кинутую Бикбеем тряпицу, вытерла кровь с лица. Смотрела, как он одной рукой скидывает промокшие шаровары и встаёт перед ней. Нагой, с мечом, все ещё находящимся в другой руке. Осинка скользнула взглядом по сильному телу вниз. Заметила желание, вспыхнула и отвернулась.

Металлическим звуком отлетело оружие в сторону. Хан приблизился, навис сверху, Осинка попыталась отползти, но Бикбей рывком за ноги подмял под себя и упрямо посмотрел северянке в глаза. Она проиграла, опустила взгляд. Хан разжал стиснутые зубы рукой, чтобы покорить рот, яростно сорвал поцелуй, глубоко, у Осинки не осталось ни участка, не покорённого им. Теперь он контролировал её дыхание.

Занесённую для удара руку Бикбей не остановил, а принесённая боль раззадорила – заметил, что не слишком сильно северянка ударила. Надавил коленом, раскрывая Осинку, распиная перед собой. Залюбовался молодым телом. Сильный, такой сильный, что невозможно ему сопротивляться. И она перестала, только зло ответила: на укус укусом, на жёсткий поцелуй вскриком. Крохи её одежды Бикбей разорвал в клочья. Он не торопился, нет, побеждал Осинку на каждой пяди её же собственного тела, а просунув руку между ног, удовлетворённо хмыкнул: тело девушки более не принадлежало ей, оно жаждало любви, любви великого хана Орды. Бикбей победил. Ему не надо удерживать Осинку, она сама вцепилась в хана, царапала спину, украшая знаками победы над ней. Выгибалась навстречу силе, что давал великий, и кричала, кричала, пока этого хотел её хан.

Всю ночь неистовствовала над степью погода, и не меньше страсти и огня было в шатре великого, где битва продолжалась и только к утру сошла на нет. И стихли и стоны, и всхлипы, и вздохи удовлетворения.

Глава сороковая

Осинка резко проснулась. Тревога заставила сердце пуститься в такой галоп, что не сразу осознала, где же она находится. Память услужливо воскресила события прошлой ночи. Душа заныла. Рядом лежал великий хан. Бикбей не спал. Внимательно следил за нервными и резкими движениями. Северянка отползла, разделяя переплетённые от вчерашней страсти тела.

От мужчины пахло луговыми травами, страстью и ею самой. И это было странно. Чего Осинка хотела, когда провоцировала хана на схватку? Победить? Чувствовала ли она себя победителем? Нет. Осинка вообще себя чувствовала странно. И Святослав… Только сейчас поняла, что все то время, пока она боролась за внимание хана, не тосковала по Загорскому, и испугалась. Посчитала ли она себя в тот момент предательницей или же просто слабой и потерянной женщиной, которую увели в полон, как и многих сестёр до неё? Кто ответит? И почему так сладко ноет после бурной ночи тело и просит продолжения? Почему так тянет снова провести когтями по следам, что оставила прошлой ночью?

Великий хан наблюдал за всеми переживаниями, что отразились на лице северянки. Разозлился, когда понял, что та себя корит, что прошлая жизнь ворвалась стыдом, и решил отогнать все непрошенные мысли прочь.

– Ты знаешь, зачем я тебя выкупил, Осинка? – спросил Бикбей, не меняя позы, не двинулся, опасаясь спугнуть. Хан давал северянке ещё одну возможность, чего доселе никому не предоставлял.

Возбуждение вновь наполнило, и мужчина чувствовал, что готов снова взять Осинку. Именно северянка подарила ему незабываемую победу, и хотелось снова окунуться в эти эмоции. Выпивать, осознанно пьяня себя, и ведь мог… Видел, что смог бы снова её взять, снова подчинить, и Осинка бы сейчас не сопротивлялась… Но все хмельное и вызывавшее привыкание хан отвергал, как и сомнительное короткое удовольствие, поэтому подавил желание, сосредоточившись на девушке.

– Да, великий хан. – На этих словах Бикбей незаметно выдохнул: в этот раз северянка не разочаровала его. Осинка продолжила, опуская взор: – Вы хотите, чтобы я родила вам сына…

Великий кивнул, поднялся и сел так, что невзначай оголил спину. На мгновение замер: открывать себя перед тем, кого ты поверг накануне, опрометчиво, но хан сделал это нарочно. Осинка не шелохнулась, даже не сдвинулась с места, не метнулась в поисках оружия. Так и осталась сидеть статуей, стыдливо прикрывая грудь покрывалом.

Мужчина усмехнулся. Великий хан умело вёл к поражению: привлечённая Степанида и подарки ей на глазах у северянки, видимое безразличие отравленной стрелой достигли Осинки, подтолкнув к отчаянным действиям. В конечном итоге все получили то, чего хотели. Только вот Осинка теперь явно сомневалась, а получила ли она, чего хотела, или к ней наконец-то пришло озарение, что её умело вели по лабиринтам собственных эмоций.

На мгновение это разочаровало Бикбея, хотелось получить окончательную капитуляцию гордой северянки, но, может, оно и к лучшему. Осинка научится, поймёт, станет умнее, и интерес разгорится сильнее. Он предвкушал будущие битвы. Снова отступал, давая девушке собрать себя по кусочкам, набраться силы, но и рисковать не мог.

– Пока будешь жить в моем шатре, – заметил хан и поторопился на выход. Оставлять девушку одну наедине с мыслями совершенно недопустимо, поэтому до того, как засел со своим советом, подарил породистого скакуна Осинке и дорогих одежд, и оружия, что могло ей понравиться. Так же хан распорядился выделить ей учителей, чтобы научили обычаям, как драться на его манер, да чтобы на лошади умела сидеть не хуже его наездников, да чтобы разговаривала на его языке. И знал, что, ежели осилит та все науки, то, возможно, когда-нибудь даст Осинке выступить наравне с ним.

Глава сорок первая

Ольга выковыривала несуществующую грязь из перстня, взгляд блуждал где угодно, но только не останавливался на муже, что вернулся с охоты и наслаждался добычей, от которой соблазнительно пахло. Хоть живот княгини урчал от голода, а во рту скопилась слюна, женщина старательно избегала мыслей о еде. Особенно о еде из рук этого плебея.

Осень, что позолотила листья в лесу, принесла хороший урожай краю Чубанскому, и Ольга устала, отдавая распоряжения да проверяя, как заготавливают в зиму еду на хранение, как заквасили капусту, как и сколько наварили варенья, сколько муки да хватит ли её до следующего года.

Как обычно, княгиня была раздражена, а ещё брюхата. Брюхата от человека, который убил её отца. Но ничего, родит наследника, а потом… Она улыбнулась, представляя, как будет умирать Ладимир от яда. Представляя, как будет корчиться в муках…

– Ольга? – позвал Ладимир.

– Да, князь? – Последнее слово она произносила таким тоном, что у Ладимира перехватывало дыхание и становилось противно, словно он извалялся в грязи. Хотя отчего не извалялся? Та грязь, что осела у него в душе, все чаще и чаще наполняла невыносимой тоской, и он чувствовал себя виноватым.

Как мог старался загладить боль, что причинил Ольге. Старался стереть из её памяти ту бесконечную ночь. Старался объяснить, что оба стали заложниками обстоятельств и каждый был по-своему прав… Так он оправдывал себя.

Но каждому терпению приходит конец: и от нежелания княжны исполнять супружеский долг, и от вечного презрения, и от того, что все приходилось с женой делать через силу да по принуждению. Каждым словом, каждым жестом она обвиняла. Ладимир устал. Он смотрел женщину, что вопросительно изогнула бровь.

– Мне надобно отлучиться. – А сам понимал: ей все равно, даже, наоборот, хорошо станет, если князь уберётся из её дома. В подтверждение его догадки Ольга ответила:

– Хорошо.

– И все?

К первой поднятой брови присоседилась вторая, тонкая и сухая, как вся княгиня.

– Даже не спросишь куда? Надолго ли?

– Мне нехорошо. – Ольга встала из-за стола и направилась к выходу из светлицы.

– Я тебя не отпускал! – Ладимир сам от себя не ожидал того рыка, что против воли вырвался наружу.

Ольга замерла в дверях. Князь разжал кулаки, непроизвольно сжавшиеся от напряжения. «Медведь» вдохнул и выдохнул, потом насколько возможно спокойно произнес:

– Мы оба в этом, неужели ты не можешь… Не можешь быть…Нежнее?

– Я могу идти?

До оглушённого своим неуместным признанием Ладимира не сразу зашёл смысл вопроса супруги. Усмехнулся, скорее, себе.

– Иди.

Ольга в ярости ходила по покоям. Как смеет этот кузнец её разуму учить? Как смеет вообще что-то ей говорить? Взяла маленькую пудреницу, замахнулась да бросила на пол и тут же пожалела, потому как это был подарок отца. Упала на пол над разбитой коробочкой да белым порошком, безвозвратно рассыпанным по половицам. Всхлипнула и тут же испуганно вскочила. Не сразу поняла, что на пороге стоял муж. Наблюдал за метанием по горнице. Замерла от осознания того, что её застали врасплох. Отвернулась от Ладимира, вцепившись в дубовый стол.

– А ты, оказывается, не такая бесчувственная, жёнушка… – усмехнулся «медведь», тихо подкрадываясь сзади да шевеля дыханием разобранные ко сну локоны княгини. Лёгкая сорочка очерчивала тонкие формы, и Ладимиру этот вид был по нраву, хоть и понимал он, что не любит его жена.

Князь провёл руками по бёдрам. Княгиня дёрнулась в сторону, но он не дал уйти, положил руки на живот Ольги.

– Ты сама подумай, мы с тобой вместе, – Чубанский снова погладил живот, – или ребёнка ты тоже ненавидишь?

Ольга зло развернулась, но смолчала, яростно разглядывая князя.

– А теперь представь, что родила, положим, ты сына, – он опустился на одно колено, задирая край ночной рубашки. Ольга резко выдохнула, потому как что-то стало в ней самой меняться да менять безвозвратно, заставляя желать с нетерпением того, что проделывал с ней навязанный муж. – А дальше что? Ну, положим, помру я. Так скажи, сколько желающих ворвётся, чтобы тебя сделать невольницей нового князя? А после рождения ещё одного ребёнка тебя же саму в монастырь? Думаешь, князь Московский позволит тебе свободной стать при моем сыне? Али Загорский под боком врага нового заиметь?

Ладимир тем временем закинул ногу княгини на себя.

– Запомни, Ольга, ты моя, а я твой. – Он продолжал ласкать жену, заставляя ту вскрикивать. – Я хороший муж, Ольга. Попробуй и ты стать хорошей женой, и только от тебя будет зависеть, в каком огне нам гореть: ненависти или страсти.

Ольга хотела что-то возразить, отбросить руки прочь, не смогла, а может, не захотела, лишь старательно делая вид, что ей все равно. Не смогла совладать. Муж целовал ее в срамное место, да так, что напрочь унесло все здравые мысли. Вскликивала она, когда муж брал ее то губами, то руками, то собой, брал неустанно, шептал ласковые слова. И первый в жизни пик радости вскричала княгиня, срывая голос, имя Ладимира.

Утро, нахмурившись, не хотело выпускать Ладимира из места, которое теперь вынужден был называть домом. Недовольно лаяли собаки, нежелающие вытаскивать носа из псарни, недовольно фыркали кони, казалось, даже петухи не кукарекали. Странный день, на мгновение подумалось Ладимиру. Странным показалось и то, что впервые его вышла провожать Ольга. Нет, княгиня слова не вымолвила, просто стояла и смотрела, как он с отрядом выезжает за ворота. На мгновение князю показалось, что ненависти в этом взгляде больше нет, скорее… сожаление? Он ещё раз оглянулся, но жены больше не было на крыльце, а ворота закрывались на засов. Пока он отсутствует в городе, то и входа другим не будет, от беды подальше.

Ладимир глянул на свой город. Окружающую серость не разгоняли даже полыхавшие цветом флаги на вышках.

– Холодрыга какая сегодня, – пожаловался старшина его отряда. – Знал бы, зипун бы надел.

Ладимир гоготнул.

– Да, Клим, жаль только, что зипун от стрел не убережёт. Только вот от стрелы легче помереть, чем от холода.

– И то верно, – согласился солдат, поглаживая доспехи. – Железо-то оно надёжнее, особливо, когда собираешься дань платить.

– Противно все это, – вслух заметил князь то, что не хотел озвучивать.

– А то, – согласился с ним Клим. – Деды наши платили, теперича вот и мы сподобились татарам возить добро наше да просить на княжество посадить! – Солдат нахохлился да разошёлся привычной бравадой: – Когда-нибудь, обязательно когда-нибудь мы дадим отпор! Вот соберёмся едино и как дадим! – Тут мужик потряс кулаком в воздухе.

Ладимир улыбнулся тому, что вера – это то, что в людях, даже в нем самом, не умирает. Чубанский получил накануне письмо от Святослава, в котором тот довольно подробно дал пояснения, что необходимо собрать к походу в Орду, что совершали все князья без исключения. Не утаил Святослав и того, что дорога будет дальней и нелёгкой, да и то, что могут совсем не вернуться.

Подивился он тогда. Раньше, в простой жизни кузнеца, он и подумать не мог, сколько всего делают господа, что заседают в богатых домах. Что им не только заботы личные решать надо, но и то, чтобы заботы личные не повлияли на простой люд. Что этот люд кормить надо да охранять. Содержать армию, считать казну, торговать. Да многого не знал тогда кузнец. Теперь же князю приходилось этому учиться быстрее быстрого.

– Дадим, обязательно дадим, – улыбнулся Ладимир, подгоняя коня. А в мыслях торопился ступить на постоялый двор, чтобы чёрное зарево, что раскинуло свои крылья, как ворона от одного края до другого, не накрыло их по дороге.

Зря надеялся Ладимир, застигла непогода на полпути. Холодные порывы ветра сбивали с ног даже лошадей, холодный ливень хлестал не меньше. Забираясь легко под железные одёжи, не оставил ни одного сухого места.

– Это прям ад! – орал рядом Клим, стараясь перекричать стихию.

– Держись! – только и ответил Ладимир, подъехал к коням, что кое-как тащили повозку с данью. Ежели колымага встанет на дороге, размокшей и разъезжавшейся под ногами, то им не поздоровится. Мало того, что ткани да пушнину размочит, то и непонятно как им вылезти будет из этой заварухи, а если к этому безумию добавить и лихоимцев… И словно накаркал: рядом просвистела и воткнулась стрела.

– В оборону! В оборону! – вскричал князь, соскальзывая с коня, стараясь закрыть тушей себя от обстрела.

С обоза свалился возница, схватившись за область груди.

И ни черта. Ни черта не было видно, где нападающие, сколько их. Вся серость обрушилась на них. Ладимир кое-как обнажил меч, для этого пришлось оттолкнуть коня и встать к обозу спиной. Рядом спешились воины, стараясь закрыть князя спинами. Кто-то кричал от боли. От чёртова шлема Чубанский не мог рассмотреть на расстоянии вытянутой руки. Хотелось крикнуть, чтобы они расступились. Рядом на Ладимира кричал Клим:

– Князь, не сымайте шлем! Князь! Князь! Вы куда? Охранять князя!..

Глава сорок вторая

Трофим легко коснулся губами Алениных. Сердце ликовало и упорно не хотело замечать очевидного: девушка не желала становится его женой. Лежала, плотно сжавши руки, ноги и глаза с губами, казалось, и дышала через раз. Трофим обозлился.

– Да что с тобой не так? Неужели настолько я тебе противен?

Алена подскочила на кровати, заплакала, руки целовала.

– А что? Что тогда?

Отвернулась к окну. Трофим догадался.

– Не любишь меня. – Она только кивнула слегка.

– А кого тогда любишь? – Алена закусила губу и не смела смотреть на воеводу.

– Ты глупая. – Воевода обнял девушку за плечи, заставляя повернуться и посмотреть на него. – Кто о тебе позаботится больше, чем я? Да, Чермного нет, но кто тебя после всего случившегося простит? Думаешь, не догадается люд простой, не вспомнит тебя в простых одёжах, не признает в тебе погибшую лекарку? Дак тебя же как ведьму камнями забьют! Неужели жить не хочешь?!

Трофим говорил, он много говорил. Не скрашивая, не утаивая от Алёны ничего. Почему крепость Пересеченскую ставят, что война скоро будет большая да кровопролитная, а их дом будет в самом пекле стоять. А ежели власти да денег не будет, чтобы уберечь, выслать её после в Московию как жену воеводскую, так надёжно это будет, надёжнее, нежели Алена будет жить сама по себе или приживалкой у князя Загорского, где её все равно могли бы обидеть.

В какой-то момент Алена сломалась, припомнив, что с ней случилось за последние года. Кто был действительно всегда внимателен, кто убил насильника её и всячески уберегал от бед. Готова ли она снова встретиться с жизнью лицом к лицу?

И вдруг поняла, не хочет, не сможет, уже не осилит. Не любовь, не страсть, а что-то противное, практичное влезло, вкралось в неё, заставляя неистово целовать, не любить – благодарить Трофима всю ночь напролёт. Благодарить за ту жизнь, что обещал подле него, за те хоромы светлые, что в своей жизни она видела только у князей. За ту сытость, что обеспечит воеводская должность мужа. Благодарила…

Утром Трофим проснулся засветло, вышел на улицу, вылил на себя целое холодное ведро воды. Закрыл глаза, с удовольствием вспоминая ощущения прошедшей ночи, помня запах и вкус любимой на губах. Казалось, Алена пропитала его всего, осветив, поменяв внутри, сделав счастливым. И воевода Пересеченский был счастлив, хоть и понимал, что счастье его с привкусом горечи. Но пустое отогнал подальше. Новый день сулил новые задачи, которые надо было решить. Поэтому Трофим крикнул служке да начал собираться на стройку.

Пересеченск рос, а с тем, что теперь здесь крепость встала, так и люд с окрестностей стал чаще наведываться, а кто и вовсе переехал со своими пожитками. В большой город превращался Пересеченск на глазах. Возвели первую линию обороны, отбойницы, возвышавшиеся на порядок выше деревьев, позволяли рассмотреть даже берег по ту сторону бурной речки. Поднялся и мост навесной, небольшой, но обеспечивавший переправу на ту сторону малого отряда в случае необходимости.

– Красота! – Трофим резко обернулся. Прислонившись к полированному дубу, улыбался Святослав.

– Князь! – Воевода кинулся обнимать своего господина.

– Чай, тебя поздравить можно, старый друг? – вопросил Святослав после крепкого рукопожатия.

– Можно, князь, можно. Вчера только вот в церкви обвенчались.

– А чего так долго ждал?

– Да дела все не давали покоя.

– И как они, дела-то?

– Хорошо, князь.

– А что, воевода, накормит ли твоя жена нас?

– А то! – Трофим радостно улыбнулся. – Готовится все утро к приезду гостя милого!

И пошли они по дороге, успевая перекинуться словами со строителями, с жителями, а между делом, чтобы уши лишние не могли их разговор подслушать, пошли в баню, да там в тихой беседе обсудили, каким образом пойдут переправлять дань Орде. Поскольку частенько такое случалось, что нападали на обозы всякие лихие люди, и надобно было так скумекать, чтобы воинов не потерять да перед Ордой не осрамиться, а то и головы не лишиться, ежели не досчитается великий хан своего добра.

Через день оба смотрели в сторону, откуда должен был появиться их друг, Ладимир. Чубанский запаздывал, хотя должен был прибыть со Святославом в один день.

Глава сорок третья

Ладимир тяжело опирался на свой меч. Вокруг лежало мясо; вспоротое, когда-то оно ходило на двух ногах да имело имена христианские. Кто-то из павших продолжал часто и тяжело дышать, выдыхать последний воздух, кто-то звал мамку, а кто молился. В этот момент было совершенно неважно, враг лежит али друг взывает о помощи. Все смешалось, были люди, и была смерть вокруг них. Ужасающая и бесповоротная.

– Князь, – горевал Клим Хваткий, схватившись за голову, – что же мы повезём в Орду?

Возле перевёрнутого да разграбленного обоза лежал схваченный из атаковавших их. Русич, судя его оружию, не относящийся ни к одному из малочисленных племён, что скрывались в лесах. Отметин на доспехах или ещё чего примечательного при нем не было, посему решили они с Климом, что перед ним наёмники.

– Кто тебя послал? – задал вопрос Ладимир.

– Да пошёл ты к черту!

Князь нехорошо улыбнулся, а потом отпнул ножичек, до которого пытался долезть его враг.

– Лучше сдохну, чем тебе хоть что-то скажу!

– Скажешь, ты мне все скажешь. – Ладимир, не дожидаясь, пока Клим соберёт остатки разграбленного обоза да поймает лошадей, взвалил на себя пленника и пошёл в лес.

– Клим, вези добро по дороге, будешь отвлекать, а то вдруг вернутся лихоимцы! Я по другой дорогой пойду. Выведать кое-что надобно!

– Понял, князь! Может, тебе людей выделить?

– Не надо! Дойдёшь до Святослава, сообщи о нападении и скажи, чтобы делал все без меня…

– И боле ничего не сказал? – Святослав нахмурился.

– Боле ничего, князюшка. – Клим боялся Загорского, вроде нормальный здоровый мужик, но вот шло от него что-то, чего солдат разобрать не мог. – Сказал, что сам нагонит.

– Черт подери! – стукнул по столу Трофим. – Да я его! Своими руками, надо же, теперь, когда… Когда… Черт!

Святослав сделал знак рукой, чтобы слуга Ладимира вышел, только наперёд сказал, чтобы остатки войска с ним в поход пошли. Остальных раненых разместили по комнатам, а тех, кому уже ничем нельзя помочь, решено было отвезти домой. Так то с тем наказом отправили крестьян.

– Чего делать будем, Святослав? – Трофим почесал в седой бороде.

– Со мной тебе придётся ехать, воевода, думал, сам справлюсь, ан нет, нужна мне ещё одна голова. Есть у тебя кто на примете, кто может остаться за главного да присмотреть за делами, пока тебя не будет?

Трофим задумался.

– Есть, батюшка, есть…

С Пересеченска отправлялись с тяжёлым сердцем: Святослав переживал за Ладимира, за то, что едет без львиной доли того, что хотели принести в дар великому хану. Переживал, что Бикбею не понравится самоуправство с князем Чубанским, вернее, что заместо того самого князя предстанет совершенно новый, не одобренный монголами князь. Воевода же переживал, что оставлял Алену на попечение Ивана. Как он только себя не убеждал, но перед глазами стоял их поцелуй. Ну и что, что солдат тогда был без памятства? Виноватым Трофим все равно назначил служивого. Много на него навалил задач да работы, чтобы парень с ног валился, вернее, хотел воевода сделать его виноватым настолько, чтобы лишить должности и погнать поганой метлой с Пересеченка, но рыжий все делывал так, что стал быстро незаменимым. Может, Трофим и сам себе не признал, но только ему мог доверить и Алену, и крепость Пересеченскую.

Накануне отъезда ночью любил Трофим Алену, как ежели в его жизни последняя ночь. И попытки жены остановить или прекратить мужик не замечал, даже её слезы лишь разозлили, но это и правда могла быть его последняя ночь с ней.

– Жди меня, жена. – Трофим смотрел на неё прямо, Алена кивнула и поморщилась, когда воевода прижал её к кольчуге.

Затем развернулся к, казалось, совсем ещё мальчишке:

– Дозоры дополнительные выстави, запрети народу по ночам шастать! Закрывайте ворота и ждите: коли не мы вернёмся да по вашу душу придёт Орда… будьте готовы!

При этих словах Иван, казалось, побледнел, но, сжавши зубы, кивнул:

– Все сделаю, как надо, воевода! Не посрамлю вас!

– Добро!

– В путь! – скомандовал князь, и двинулись, без одного обоза, без дани князя Чубанского.

– А ты, я смотрю, привязался к жене своей? – Святослав глянул на слугу своего, что хмурился, только шаг делали дальше от крепости.

Трофим не ответил, лишь нехотя обернулся и, хоть они были на довольно большом расстоянии, как пред ним представлял тонкую фигуру жены, что склоняется и целует раненого солдата, которого оставил главным в крепости. Тряхнул головой. Хватит травить себя! Сейчас главное – выбраться из дурного переплёта.

Алена старалась не смотреть на молодого солдата, по нужде которого стал наказ находиться в доме воеводском. Конечно, нет-нет да и представляла, что Иван и есть воевода и муж ейный, но это лишь изредка, в тайных мыслях, а потом, срамившись думам таким, крестилась да запиралась в женской половине терема.

Как только Трофим и князь выехали, заметно похолодало в самом Пересеченске, притихло все, словно ожидало не только зимы, но и неизбежного набега Орды, а от того притаилось, боясь накликать беду лишним звуком.

Алена боялась за жизнь Трофима, ходила в церковь каждый день, чем заслужила уважение батюшки и его всяческое наставление, о коем не просила, так как считала себя глубокой грешницей. И казалось, что преступно ей находиться в священном месте, но наступало утро, а она упрямо шествовала и молилась, молилась за того, кого, возможно, и видеть в своей жизни боле не хотела…

– Алёна, я спросить хотел. – Девушка перевязывала хорошо заживавшие раны Ивана, и он, пока была такая возможность, решил утолить чрезмерное любопытство. – Ты любишь Трофима?

Рука лекарки дрогнула и замерла, во время, отведённое на процедуру, они старательно избегали смотреть друг на друга. Обычно Алена пыталась завершить все быстро и воротиться в покои замаливать шальные мысли, что нет-нет да и проскакивали в голове, стоило прикоснуться к молодому да сильному телу Ивана.

– Просто он… – Слово «старый» застряло в горле, Иван не хотел обижать девушку, но чтобы такая красавица и не могла найти себе помоложе да посильнее? Подумаешь, недуг у неё, немая, так это с бабами оно, может, самое то! Даже, можно сказать, положительно. Некоторые так треплются, что порой волосы дыбом вставали.

Алена усмехнулась, ничего он-таки не понимал, поэтому скорее из-за вредности показала: «Да, люблю».

– Прости, ежели обидел, – тут же потупил взор служивый да стал натягивать на себя рубаху. Девушка попыталась ему помочь, но Иван резко дёрнулся, цепляясь за лавку, покачнулся и невольно телом подался к лекарке. Алена покачнулась следом и наверняка упала бы, ежели Иван не помешал, прижал к себе крепко, замер, забывая дышать.

Лекарка опустила глаза.

– Ты очень красивая, – хрипло произнёс Иван, разглядывая Аленины губы. – Красивее тебя я в жизни своей не встречал.

Солдат видел, как лекарка покраснела, как замешкалась, оставаясь в кольце его рук, тогда его и проняло: девушка к нему небезразлична. Иван склонился, он уже ощущал её дыхание и шелковистость губ алых.

Алена двинулась в руках, разрушая миг, отступила назад, спугнутая кем-то, кто протопал за дверью и требовательно звал солдата.

– Иван, ты где? Мы тебя заждались! – Начальник городской охраны был недоволен, что ему теперь надо отчитываться перед молодым да по сути бестолковым начальником. В городе много кому не нравился Иван, слишком многое подмечал воеводский выкормлец, совал нос в дела ненужные.

– Иду я, Филлипыч! – и уже обращаясь к Алене, которую супротив воли не выпустил: – Спасибо, Алена…

А потом вышел прочь, хотя именно тогда желал дерзнуть да поцеловать её в чуть приоткрытые алые губки, но не решился, полночи потом вспоминая да прокручивая многократно в голове.

Глава сорок четвертая

Осинка заезжала в лагерь хана Уруга с высоко поднятой головой, как и приказывал великий хан. Рядом с Осинкой, словно сожрав кол, сидел Тут, тот самый что служил Бакрыту охранником, да только не совладал со своими обязанностями, а как того сгубили северяне, так весь их оставшийся улус примкнул к великому. Да только такие ошибки не прощают, поэтому в наказание Тута направили с той, кого он на дух не переносил.

Уруг-хан, злобно скалясь, стоял с воинами подле своего шатра. Злость давила воина, как посмел великий хан так поступить с ним? Послать постельную девку с передачей новостей?

– Сообщи Каракоруму о поведении великого. – Уруг, умудрённый опытом, потихоньку начал осознавать, почему явилась северянка. Не хотел в это верить, но с каждым шагом коня наложницы понимал: великий что-то задумал. Значит, все же малец решился раздробить Орду. Дурак. – Одного понять не могу, почему сам хан не явился казнить меня? – пробормотал Уруг скорее себе, нежели старшему сыну Харугу.

После таких слов старший одними глазами приказал воинам подготовиться к битве, а сам напряжённо смотрел на разворачивавшиеся события.

Осинку взяли на прицел несколько стрелков, что стояли позади шатров, которые девушка миновала.

– Всего двадцать человек. Может, ещё и сам приедет? – принял знак от разведчика Харуг.

– Проверь! – резко приказал Уруг, сам же выступил вперед, молча наблюдая, как одетая на их манер северянка легко спрыгивает с коня. А девушка изменилась с того момента, когда он последний раз видел красавицу.

Осинка подошла ближе и приложила руку к сердцу. Уруг нахмурился, так как она поприветствовала их на манер князей-русичей. Ее сопровождающие зорко следили то за Уругом, то за Осинкой. Что-то здесь не так.

Натянулась тетива стрел.

– Позволь прежде, чем вы нас убьёте, переговорить с тобой, хан? – Осинка дёрнула уголком губы, скорее нервно, нежели в попытке выдавить улыбку, супротив воли которая так и не могла вылезти на лицо.

Уруг переводил взгляд с северянки на воинов, хозяин улуса не сомневался, что представление разыгрывается, несомненно, с подачи великого хана.

– Оружие!

Осинка молча отстегнула меч, протянула ножи подскочившему по левую руку охраннику хана.

Рядом с ней спешился один из самых известных воинов Орды, бывший охранник везучего хана Бакрыта Тут. Интересно, почему именно этот воин и почему именно с наложницей.

– Одна! – выкрикнул хан Уруг.

Сопровождающий, скрипнув зубами, злобно посмотрел на Осинку, но остановился.

Осинка осторожно вступила в дом Уруга. Горел огонь, а после долгой поездки на конях северянка устала смертельно. Странно, но в шатре врага ей стало легче, чем у Великого хана, где всегда приходилось ходить по острому лезвию. Осинка на мгновение задержала дыхание, наслаждаясь минутами, а возможно, мгновениями того времени, что осталось в ее жизни. Мелькнул образ Святослава на мгновение и растворился в дыме очага, а на том месте, где она видела улыбающегося князя Загорского, на неё хмуро взирал Уруг.

По бокам хана сидели мужчины, вооружённые до зубов.

– Говори!

– Вы же знаете, зачем я приехала? – начала Осинка.

– Ты не получишь того, чего хочет великий! – усмехнулся Уруг и погладил свой нож. – Но ты получишь кое-что другое…

– Я да, но великий всегда получает, чего пожелает.

Взгляд Уруга потух, соображая:

– Сколько?

– Через три дня конница великого будет здесь.

У мужчин, сидевших перед Осинкой, и мускул не дрогнул, зато она явственно ощутила острие, что уткнулось ей в шею, почувствовала кровь, что побежала по коже и впиталось тканью халата.

–Тогда ты здесь зачем? – прошипел на ухо Харуг.

– Убить хана Уруга… – Давление на нож усилилось, но Уруг остановил сына.

– Продолжай. – Яростный взгляд мог испепелить, но северянке на это было плевать.

– Меня наказали, – призналась Осинка.

– За что?

Осинка сглотнула.

– За измену великому хану.

Нож от горла убрали, и северянка невольно прикрыла рану, останавливая кровь.

– Рассказывай… – приказал Уруг, и Осинка начала…

Глава сорок пятая

– Чёртов Ладимир! – сокрушался воевода. Трофим переживал, да только не за князя, а за свою жену, которую оставил в Пересеченске. Поход давался тяжело, погода с ветрами да дождями не способствовала хорошему настроению, и воевода смачно сплюнул на землю.

– Черт его подери, половина обоза – и та слишком обтрёпанная, чтобы погасить всю дань!

– Я знаю, – который раз повторил Святослав. Князь посмотрел на небо, перевёл взгляд на бескрайнюю степь, несколько дней впереди ещё. – Остановимся здесь.

– Но княже, – хотел возразить воевода, но тут же заткнулся, поймав грозный взгляд, развернул коня и крикнул сотнику: – Останавливайся! Привал!

– Привал! – слышалось вдоль рядов телег, воины, что следовали рядом, тут же спешивались, помогали расположить обозы так, чтобы легко организовать их защиту. Несколько солдат пустили в разведку да подстрелить чего к ужину.

Спешились и князь с воеводой.

– Надо подумать, – ответил Святослав. – Ладимир не просто так сказал его не ждать.

– Нападение намеренное было? – предположил воевода, усаживаясь рядом с князем.

– Да, что-то эдакое произошло да заставило Чубанского двинуться дальше, ослушаться прямого приказа. Что-то такое, чего он испугался гораздо сильнее, нежели меня. – Святослав задумался: что-то ускользало от понимания, и это стало за несколько дней навязчивой идеей.

– Такое случалось, на обозы нападали, да на нас тоже нападали не раз. – Воевода не хотел пускаться в глубокие рассуждения, по нему все должно просто разрешиться.

Загорский улыбнулся.

– В этом ты прав, Трофим, однако я уверен, заварушка намечается похлеще… – Тут напряжение спало с лица Святослава. – А помнишь тогда… – Улыбка неожиданно расцвела на его лице, когда Загорский вспомнил, как они с Трофимом улепётывали с постоялого двора, в котором попортили немало девок, надо сказать, не без их желания и непосредственного участия. Тогда они ждали подмоги с Московии, потому как со стороны Литовских войск, что прознали, когда будут везтись дары Орде, выстроили в лесу бандитские отряды.

– Да, тогда не только вас, но и меня решили оженить! – смеялся Трофим. – А помните, тот поп ещё кричал вслед проклятия? Впервые встречался с таким воинственным святым отцом!

Святослав засмеялся.

– Помню, как же, помню. Опосля мы никогда через ту деревню не ходили.

– Да, великий князь запретил! – Трофим вытер слезу, что от смеха выступила, да добавил: – Думаешь, опять эти вражины действуют?

Святослав пожал плечами.

– Не знаю, так далеко литовцы не могли забраться. Более того, наверняка не оставили бы они нам и части обоза, да и Ладимира на щите притащили бы уже…

Тут Трофим посмурнел.

– Значит, кто-то из своих?

– Значит, да, – согласился Святослав, и они замолчали, занятые гаданием, кто посмел бы супротив светлого князя напасть на соседа своего, что в одной упряжке следовал по позорному пути, подати вёзшего.

Горели костры, взметая искры в тёмное небо. Сегодня дождя не ожидалось, пожалела их степь, только мазнула ночным холодом. Не проронив ни слезинки, небо смотрело на лагерь чистыми незамутнёнными звёздами.

Отблески пламени плясали на лице князя.

– Жалел ли ты когда-нибудь о своих поступках, Трофим? – задал откровенный вопрос Святослав, и воевода разом разгадал, о чем это князь толкует.

– Однажды, когда встретил её, натворил делов таких… э-эх, даже вспоминать тошно, – признался Пересеченский, – только вот жизнь оказалась благосклонной и появилась Алена, но и после неё сам знаешь…– бросил мельком взгляд, не уверенный, что Загорский простил ему проступок, когда воевода прикрывал лекарку против князя.

Святослав усмехнулся, а после, тяжело вздохнув, добавил:

– А в моей жизни больше не будет никого…

Под мирным таким небом разливалась песня, что выводил солдат, ударяя по гуслям, о красивых голубых глазах любимой, что в плену у злодея в тереме сидит, а перед глазами князя Загорского стояли смешливые карие глаза, белая кожа да гибкий стан Осинки, и тогда надежда вспыхивала, но как только вспоминал о Софье и сыне, что оставил в Загорье, понимал: потерял любимую навсегда. Обратной дороги нет у него…

Глава сорок шестая

– Подойди. – Великий хан лежал на подушках. Обманчивый тигр, подумалось Осинке на мгновение. Сделала шаг. Тело закрывал только тонкой ткани халат, не скрывавший, а скорее раздражавший зверский аппетит мужчины. Но ближе Осинка не подходила.

Неповиновение даже в такой малости заставило выстрелить рукой, потянуть на себя, уронить на себя и с жадностью впиться в губы непокорной женщины. Осинка снова была готова противостоять.

– Моя! – прошептал он в губы. – Ты только моя! – Руки скользнули под халат, разбрасывая его полы. Взору хана предстали белые и стройные ноги. Бикбей огладил их. И чтобы не продолжать более смотреть на великого, Осинка поднырнула под руку, расположившись на животе. Великий зарычал и сдёрнул непрочную тряпицу, что опала на несколько кусочков. Прижался к спине и хрипло прошептал:

– Скажи это!

Осинка подалась чуть назад, отвлекая от глупых разговоров, но хан не был простым мужчиной, развернул лицом к себе и приказал, упираясь взглядом:

– Скажи, что моя!

– Нельзя поймать ветер. – Осинка улыбнулась и попыталась вернуться на живот, хан не позволил, рыкнул и поцеловал девушку, подмял под себя.

– Ты видишь, – на лице заиграла жёсткая улыбка, – я целую тебя. – Бикбей снова склонился к губам, прикусывая, сделал резкий толчок. – Ты моя! Скажи это мне!

Осинка сбилась в дыхании, но продолжала упорствовать:

– Нельзя покорить всю землю, хан… – вскрикнула, когда хан схватил за горло. Задушил бы, но не мог. Наклонился к губам, поцеловал жадно. Правду говорят, невозможно напиться водой. Невозможно насытиться, потому что для человека возвращается и жажда, и голод, а голод великого хана к этой северянке утолить никто не мог, хоть и брал он других наложниц помимо неё.

– Я покорю! Уже покорил! Ты моя!

Осинка всхлипывала, а когда не хватало сил, кричала, потому как хану иногда нравилось делать больно, и умел великий от боли получить невероятное наслаждение. И только когда наконец шатёр погрузился в тишину, из-за полога донеслось:

– Великий хан…

Бикбей рывком поднялся с лежака, рядом нож, и в миг, накинув халат, он готов.

– Входи…

Осинка в то же время торопливо завернулась в шкуру, ведь хан разрывал её одежду так, что приходилось иногда возвращаться к себе в мужских одеждах.

Хан к вошедшему не повернулся, наслаждался растрёпанными волосами любовницы, тем, как она старательно восстанавливала дыхание и прятала от него глаза. Бикбей понял: именно в такие минуты можно разгадать, о чем действительно думает Осинка. Хан пожирал северянку глазами, хотелось снова целовать эти припухшие губы, срывать с них стон.

– Говори…

– Великий, все готово к приезду русичей. Обозы в нескольких днях пути. Мы уже сопровождаем их…

Прислужник не уходил.

– Что-то ещё?

– Да, великий. – Слуга держал свой взгляд в пол, но мужское взяло вверх, и он мельком взглянул на ложе хана. – Приехала ваша мать…

Хан выругался.

У великого лицо делилось напополам. Одна половина улыбалась, была щедрой да справедливой. Вторая половина – темной, потусторонней. Та сторона характера была алчной, лживой, противоречивой. И никто из подчинённых хана не знал, когда именно какая часть великого к нему была обращена, так как само выражение лица хана практически никогда не менялось. Бикбей мог убивать с улыбкой на лице и страстно целоваться с тоской в глазах. Сейчас же на лице мужчины было столько эмоций, что Осинка и сама напугалась. Напугалась того, что заметил хан, как вздрогнула она, когда услышала про русичей. Но оказалось, хан расстроен приездом матери больше.

– Сын мой! – Пожилая женщина, вся в серебряных да золотых украшениях, что звенели с каждым движением, вступила в шатёр к великому, не дожидаясь позволения, посчитав, что достаточно известить – и сын тут же будет рад приветствовать мать.

– Вон, – тихо сказал прислужнику хан и улыбнулся, разводя руки в стороны. – Приветствую тебя, мать великого хана Орды, потомка Чингиса!

Седые волосы, дорогие одежды, внимательные, как у хана глаза. Женщина была рада видеть сына, но улыбки себе не позволила. Подошла к сыну ближе, чуть склонилась.

– С приездом, Жаргал-хан, наимудрейшая среди женщин!

– А это кто? – Старуха презрительно взглянула на северянку. Осинка к этому времени надела другой халат хана и склонила голову.

Хан не соизволил ответить, лишь махнул рукой, отправляя Осинку в отдельную часть шатра. Жаргал молча проводила девушку взглядом и в то же мгновение смертельно возненавидела. Вспомнила, с каким удовольствием её муж, отец великого хана, брал себе северянок на ложе, как были те красивы. Именно из-за такой вот чужачки Жаргал навсегда потеряла мужа. А теперь дожила – и родной сын, что должен продлить род великого Чингисхана, спутался с северянкой!

– Так что с ханом Уругом, сын мой? – Жаргал силой воли заставила повернуться к сыну, что уже приглашал к огню да наливал кумыса.

Глава сорок седьмая

Обоз великого князя Московского Святослав заметил издалека. Они, как и договорено, приехали раньше и встали лагерем, ожидая остальных князей.

Разведчики оповестили стражу, и их впустили на хорошо охраняемую русичами территорию. Останавливаясь справа от лагеря князя Игоря, Святослав подъехал к богато украшенному шатру. Красные птицы, вышитые по низу, красный вход. Московский князь жил на широкую ногу.

Святослав улыбнулся другу, что вышел его встречать, широко открывая объятия. Побратались, поминая шуточки, только им известные, оттого и тёплые. И замер, по новому оглядывая окрестности да радостное лицо Игоря. По ногам прошёл холод, и вроде темнее стало, или показалось, и это потемнело в глазах, потому как то, что представало пред очами Святослава, нутро желало забыть, вычеркнуть. Загорский тяжело выдохнул, наблюдая, что за охраной князя Игоря вышагивает его Ладимир. В простых одёжах ратника служивого. И понял он тогда, почему Чубанский рискнул ослушаться приказа, и понял князь, что, не сделай этого, то словам бы не поверил. Слишком предан Святослав Московскому князю, разорвал бы, скажи ему, что на Ладимира напал светлый князь Игорь.

– Рад видеть тебя, Святослав, чего так задержался в дороге? – Московский князь не заметил, как дёрнулось лицо Святослава.

– Соседа ждал и не дождался. Чую неладное… Мёртв он, что ли?

Московский князь искренне подивился.

– Этот новый, тобой посаженный князь? – Делано нахмурился, а потом, похлопав по спине Святослава, пригласил внутрь. – Ну, пройдём внутрь, а там поведаешь, что приключилось с твоим князем Чубанским…

Глава сорок восьмая

– Рассказывай! – Святослав с Трофимом извелись все, пока успокоились все в лагере да у Ладимира появилась возможность.

Чубанский присел, руки чуть дорожали, сказывалась усталость, за все время боялся он, что его могут случаем признать или, наоборот, начнут задавать больше вопросов и откроется. Но бог берег, а удача сопутствовала.

– Я как увидел у пленного, что напал на мой обоз, на ножичке печать князя Московского, так и обмер, думал сначала, не может быть! Потом проверил других, и у большей половины такие отметины стояли, не у одного, а у десяти убитых точно! Но по первости я думал, что и на светлого напали, решил проверить… – Ладимир задержал дыхание и выпил воды, что притащил ему Трофим. От вина да медовухи отказался, потому как разум надо было сохранять чистым и светлым, ночью вставал он в наряд. – Так вот, взял я одного живого и… в общем, он мне все рассказал, а потом я на место их встречи переодетым и пришёл. Меня то спасло, что для своих козней они не только проверенных вояк брали, но и свободный люд на разбой.

– И не признали тебя выжившие, что половину обоза успели стянуть? – Воевода понимал, что на рисковый шаг пошёл Ладимир.

«Медведь» мотнул головой.

– Там такая мясорубка началась, что даже сами себя резали в бою, не то что врага от соратника отличить, так что мне, можно сказать, свезло.

– Повезло… – с сомнением произнёс Святослав. – Тебе выбираться надо, своих воинов бери, да когда мы начнём выдвигаться в стан Орды, уходи, осядь в Пересеченске. Предупреди Софью и Ольгу! Чует моё сердце, недоброе задумал Игорь…

– Хорошо, князь. – И Ладимир незаметно вынырнул из шатра, пока воевода отвлёк служивых на посту своей очередной проверкой.

– Чего делать будем, княже? – взволнованный Трофим присел рядом со Святославом…

Разочароваться в друге. Осознать, что все это время человек, находившийся рядом, тебе лгал, было больно. Да, Святослав не отличался раболепием, наоборот, они довольно открыто обсуждали с Игорем почти все. На многое Загорский закрывал глаза, принимая слабости родного человека. А то, что Святослав считал Московского братом, сомнений ни у кого не вызывало.

– Я помню практически все! Как он меня на себе тащил, когда мы по малолетской глупости налетели на хана, еле ноги унесли, – произнёс Святослав, задумчиво поглядывая на лампадку, – как подрались из-за боярской дочери Настасьи.

– Ты тогда ещё уступил, – вспомнил Трофим.

– Да, знаешь, я считал себя сильнее и умнее, но никогда, никогда этого ему не говорил и не показывал. У него были другие достоинства, он мог объединять! Трезво мыслить, рассчитывать шаги… – Святослав злобно сплюнул на землю. – А оказывается, просто грамотно использовал. Ноет сердце! Знаю, что не просто так денег на крепость выделил, но не просто так и в тёмную решил разыграть! И кого, Трофим? Меня! А теперь мы будем пушечным мясом, Трофим? Мои люди?! Мой дом родной будет гореть?!

– А вот это ты, князь, не угадал, лично я помирать не собираюсь, только оженился. – Трофим обиженно лёг на подстилку. – Давайте спать, а утром ответ придёт, как всегда, ты что-то придумаешь. Я в тебя верю!

Святослав улыбнулся и покачал головой. Приятно, что его люди еще верят в него. Но ночью не пришло облегчение, наоборот, навалилась вина, ведь проигрывал не только князь Святослав, за ним стояли люди. Пересеченск. Загорье. Чубанский край. А сел да деревень тех не перечесть. Мучился с полночи, и только под утро Святослава наконец сморил сон, тогда, когда у него наконец в голове начал проявляться план. Неясный, призрачный и оттого кажущийся невероятным…

Глава сорок девятая

– Подойди сюда, северянка. – Жаргал-хан умела выразиться так, что у говорящего с ней не оставалось сомнений в собственной ничтожности.

Осинка вышла на середину ханского шатра и выпрямилась перед старухой. Выцветшие от яркого степного солнца глаза осматривали девушку с вызовом, неприязнью.

– Подстилка, – выплюнула Жаргал в лицо Осинке, и, если бы северянка не знала местного языка, возможно, оскорбление осталось пропущенным, но:

– Любимая…

– Что ты сказала? – Старуха опешила.

Осинка скосила взгляд и прямо ответила на хорошем языке:

– Любимая подстилка великого хана, Осинка!

Звонко прозвучала пощёчина.

– Отходите её розгами! – вскричала старуха, теряя самообладание. А внутри билось сердце затравленной птицей. «Не позволю, не позволю более себя так унижать! Мой сын не такой, не такой, как его отец! Он не животное, чтобы истекать слюной по этой гадине!»

Осинку потащили на выход. На удивление, северянка не сопротивлялась. Девушка, что досталась ей в услужение, семенила рядом с хозяйкой, остановить насилие Ксана не имела права, но и оставаться в стороне равносильно смертному приговору для рабыни. Служанка прошептала:

– Зря вы с ней связались.

– С кем? – отрешённо проговорила северянка.

– С Жаргал-хан!

– Мне уже все равно, – отчего-то прошептала Осинка, чуть поморщилась, когда тело шмякнули о доски, даже поёрзала, чтобы принять наиболее удобное положение, если таковое имелось в её положении.

– Вы не поняли. Мать хана стольких на тот свет отправила, и сын ничего не сделал, чтобы остановить!

Осинка на это лишь тряхнула головой.

– Значит, наконец выберусь из этого мрака!

Северянке рванули одежду, оголяя спину. Осинка лишь сжала зубы да зажмурилась, ожидая боли, в воздухе свистнула плеть, но удара не последовало. А когда открыла глаза, то не поверила: перед ней стояло русское войско во главе с несколькими князьями!

Один из них, одноглазый, шокировано смотрел на раздетую и приготовленную для наказания Осинку. Первое, что мелькнуло в голове Святослава, так это желание разрубить ордынца, что замахнулся плетью. Но тот смерд в поклоне замер и пустить в ход орудие пыток не посмел, потому как позади него встал великий хан в окружении воинов и телохранителей.

Князья мгновенно спешились, отдавая поводья прислужникам, и опустились на одно колено перед повелителем. Святослав против воли поглядывал, как великий хан, подняв только один палец, заставил снять непокорную северянку с позорного столба. Когда Загорский понял, что Осинке ничего не угрожает, выдохнул, улыбнулся про себя: жива.

– Великий хан Тимур-Бикбей, – начал приветственную речь светлый князь Игорь, – позволь принести тебе дары!

С лица великого хана не сходила милостивая улыбка, но вот по глазам его совершенно невозможно было понять. Из всей их стаи улыбался только он. Остальные просто ожидали команды. Слаженность, присущая войску хана, всегда поражала Святослава, вот это единение, которое позволило Орде захватить огромные территории и держать в страхе не только русичей и соседствующие племена, но заставлять вздрагивать и китайскую армию.

Хитрые, бескомпромиссные, они не строили городов, не окружали себя высокими стенами и не копали рвов, потому что не боялись. Не боялись никого, но их боялись все. Их единения, их мощи и их взаимовыручки.

– Прошу князей быть моими гостями.

Загорский поспешил за остальными князьями в шатёр великого. Обернулся лишь раз, но ни Осинки, ни её присутствия не ощутил, только резкие команды да слуги, что чётко стаскивали тюки да потрошили обозы с данью. Несколько смотрителей, наблюдавших за счетоводами – вот и все, что увидел Святослав перед тем, как зайти в душный, но такой тёплый шатёр.

Князья откровенно раскланивались, раскланивались и заверяли в безграничной преданности.

– А что, слышал я и про нового князя? – Взгляд хана обращён на Святослава.

«Предатель», – подумал Загорский, посмотрев в сторону напрягшегося Игоря и ответил:

– Напали по дороге на него, часть дани забрали, но урон восстановлен, обозы князя Ладимира доставлены его отрядом, самого князя разыскиваем! – Великий все это время кивал.

– Помнится мне, что у князя Чубанского было другое имя или это другой князь?

– Великий хан как всегда прав, – произнёс Святослав, склонив голову ещё ниже, – на охоте погиб Володимир, а его дочь незамедлительно вышла замуж. И князь Ладимир стремился заверить великого хана в преданности да получить разрешение на княжество. Хоть и стал супругом княгини, у русичей по-другому называться не может.

Хан рукой остановил горячую браваду Святослава.

– Хватит, ты уже говоришь за него, а тебе такого права никто не давал! Я жду приезда нового князя в ставку лично, а если нет, то того, кто будет представлять Чубанское княжество перед лицом великого хана.

– Благодарю, – ответил Святослав. Он надеялся, что все будет несколько лучше.

Когда наконец дела были улажены, потянуло заметным холодом, полог шатра откинули. Слуги быстро вносили невысокие столики да заполняли их снедью.

Тело от усталости расслаблялось против воли. Святослав почувствовал напряжение, то неуловимое, которое передалось от хана его слугам, а затем растворилось и среди гостей, заставляя напряжённо наблюдать за входом.

Вошли красивые девушки, рабыни. Каждая как на подбор. В лёгких халатах, не скрывавших много тела, но с тем возбуждавших воображение. Хан расщедрился, для увеселений выделил рабынь. И тут Святославу стало плохо: среди тех наложниц, оказалась и северянка. Только если те, кто пришёл первым, расселись подле князей, то северянка уверенно шла вперёд, на Загорского даже не посмотрела.

Сердце Святослава пропустило удар. Осинка встала перед великим ханом. Загорский задержал дыхание, перевёл взгляд на хана и воззвал все самообладание, потому что так не смотрят на рабынь. Плотоядно, жадно, голодно. Мгновение – и на великого снова спускается безразличие, но в этот злосчастный момент Загорский мог бы поклясться: обожание сквозило в глазах великого! Святослав прикрыл глаза, лишь слегка отодвинулся, когда к нему присела тихая светловолосая девушка.

– Меня Ксаной зовут, князь. – Рабыня поклонилась, дозволяя разрешения находиться рядом, Святослав кивнул.

– Не смотрите так на неё, – незаметно шепнула Ксана, привлекая внимание Загорского. – Осинка жемчужина великого хана! Нельзя!

Святослав слышал, как вскрикнула та, что присела к Игорю, тот просто сжал девушку да жарко поцеловал. Пьёт, слишком много пьёт Московский князь, хотя кому-кому, но ему рано праздновать. Ведь не все выходят с ханских пиров живыми…

Девушка тем временем склонилась и наполнила чашу Загорского.

– В шатёр вы меня обязательно с собой заберите. – Что-то было в этом выразительном взгляде, а потом Ксана потупила взгляд.

Святослав посадил девушку ближе, уткнулся лицом в шею, позволив пшеничным волосам рассыпаться по его лицу. Зато так мог наблюдать за Осинкой.

Бикбей и северянка о чем-то переговаривались. Было видно, что Осинка ответила, резко. Великий дёрнул руку, лишь на секунду Святослав заметил, как скривилось его лицо, а затем снова эта непроницаемая маска.

Как Святослав был зол на себя. Осинке так тяжело, а он не спас, не уберёг! Пропасть перед ним и северянкой сейчас была непреодолима, как и огромная армия хана Орды! Надо было раньше давить этого Чермного! Надо было не бояться этого Игоря-предателя! Надо было просто не отпускать северянку, закрыть подле себя, а теперь уже точно, если Бикбей так на неё так смотрит. Загорский отвернулся, когда хан по-хозяйски пересадил хрупкую Осинку к себе на колени и начал поглаживать спину, как довольный кот, объевшийся сметаны. Ему пришлось снова уделить внимание Ксане.

– Пойдём, – позвала девушка.

Он не хотел, не хотел уходить, хоть так, но он мог её видеть. Тем временем красотка прошептала:

– Она придёт к тебе позже, пойдём, тебе надо уйти…

Поклонившись и получив разрешение хана, Загорский с девушкой покинули общий шатёр.

Глава пятидесятая

Они ждали с нетерпением. Чей это был шатёр? Опасно ли это? Для чего его привели? Можно ли доверять этой девушке или же это ловушка? Ни один из этих вопросов не очернил ожидания невероятной встречи, за эту надежду Загорский согласен заплатить головой. Но до этого мгновения Святослав переоделся в железные доспехи и приказал Трофиму быть готовым выдвигаться. Князь готов был на все что угодно, наплевать на все и вырвать из лап великого хана Осинку ценой не только собственной жизни, но и солдат, прибывших в ставку.

– Князь, мы не можем, – пытался остановить его Трофим, но Святослав отстранил воеводу и выгнал вон.

– Как ей здесь, – тяжело выдавливал слова Загорский, – жилось?

Ксана пожала плечами.

– Не хуже, чем остальным в полоне. О чувствах мы стараемся не думать, о прошлой жизни не говорить, как и о том, кто были наши матери, друзья, любимые… У всех до Орды была совершенно иная жизнь, планы и мечты. Мы забыли, вернее, старались забыть…

– А великий хан, он?..

– Да, – не стала отпираться Ксана, – мне кажется, он привязан к Осинке, и если вы бы вы спросили меня, то я не верю, что вы сможете забрать северянку, не у такого человека, как великий хан.

И тут в шатёр скользнула Осинка. Красивая, от того ли, что он в последний раз видел её в походной мужской форме, выпачканную собственной кровью, а теперь перед ним стояла в богатых халатах на тонкий стан? Или от того, что смылось в памяти, а обретши заново, вновь влюблялся в эти черты?

Святослав видел, как часто вздымается грудь северянки, выдавая искреннее волнение. Гордыни, что встала между ними однажды, теперь не было. Он увидел это по глазам девушки. О том расставании жалели оба…

Шагнул навстречу и сжал в объятиях, так что, казалось, раздавит. Запустил пятерню в шёлковый волос, потянул на себя и впился в раскрытые губы.

Ксана выскользнула из шатра, оставаясь снаружи, чтобы предупредить, коли заметит кого.

– Я скучал, – шептал в губы Святослав.

Заметил слезы Осинки.

– Прости…

– Просто помолчи сейчас, Святослав, – тихо попросила северянка, обнимая широкие плечи, вдыхая аромат любимого. – Слова ранят, они всегда ранят… Молчи! Ничего не хочу знать!

Мужчина, подхватывая северянку на руки, замолчал, разрешил только телу рассказывать, как скучал. Осинка обхватила ногами князя. А Загорский целовал и не отпускал, боялся, что она призрак и может сейчас растаять. И целовал северянку и гладил, шептал нежные слова. Князь аккуратно присел с драгоценной ношей прямо на земляной пол тёмного и душного шатра… Что-то сумасшедшее шептала Осинка, поторапливая мужчину стать с ней единым. И Святослав торопился… Выдохнули оба, одновременно. Не сымая одежды, боялись за каждый звук, за каждый всхлип… Останавливались, когда слышали приближение голосов, а потом снова по нарастающей…

В шатёр скользнула Ксана, разрывая их недолгое счастье:

– Госпожа моя, нам пора, вас начнут искать!

Северянка соскользнула с Загорского, с помощью рабыни начала приводить одежду в порядок.

– Осинка, – остановил торопливые движения Святослав. – Только скажи – и я заберу тебя отсюда!

Северянка испугалась тогда, посмотрела на князя. Не хотела она, чтобы Загорский сгинул под копытами великого хана.

– Не смей, слышишь, не смей даже думать об этом! Вот объединитесь с князьями, тогда и спасёшь меня!

Святослав тихо выругался:

– Нет, Осинка, не получится объединиться нам. Не в этой жизни.

– Почему? – Северянка стояла на выходе, где в нетерпении Ксана уже осматривала снаружи.

–Московский на обозы моего князя напал, чую, задумал нехорошее. В тёмную со мной играет.

Осинка задумалась на мгновение, а потом решилась:

– Тогда ты объединись с тем, кого светлый боле всего пужается! – Святослав удивлённо посмотрел на северянку, сначала не догадываясь, о чем это толкует Осинка.

– Но тогда тебе отсюда никогда не выйти, я видел, как на тебя хан смотрит, с какой жадностью! – Святослав сжал зубы так сильно, что, казалось, они раскрошатся. Голова закружилась, когда представил, как великий целует его женщину, как владеет ею. Проклинал себя в тот момент.

Осинка обняла Святослава порывисто, рукой закрыла рот, тряхнула головой, прогоняя и свои глупые да отчаянные мысли:

– Не думай… Живи, любимый, ты, главное, живи! Может, свидимся. Боле не показывай, что ты меня знаешь!

Из шатра она выходила быстро, не оборачиваясь, боялась, если ещё раз посмотрит на Загорского, то уже не сможет остановиться, и тогда прольётся много крови, так много, что её сердце и душа не выдержат. Только не рассчитала северянка, что глаз в Орде слишком много, чтобы позволить даже малой мухе ускользнуть без внимания…

Глава пятьдесят первая

– Где была? – свирепствовал в своём шатре великий хан, срывая ярость на Осинке, что забилась в угол и молчала.

Готов был убить, но не мог. Понял это, когда увидел, что Осинку избивать приказали, подумал, что ему легче отправить мать далеко, нежели позволить издеваться над любимой. Хан испугался, когда осознал, какие чувства испытывает к чужеземке, а Осинка точно чужая для него и его народа.

– Где ты была? – повторил он вопрос, старательно принимая безразличное выражение.

– Гуляла, – соврала Осинка.

– Среди своих? – Великий хан присел перед ней на корточки. – И что ты видела? С кем разговоры вела?

– Не уверена в том, что видела… – Северянка опустила глаза в сторону, на что потомок великого Чингиса взревел и, схватив за грудки, поднял так, что девушка болталась в воздухе.

– Говори! – проревел Бикбей.

– Замышляют что-то князья, – захрипела Осинка, – слышала, только не знаю, верно ли.

– Слышала? – Хан недобро усмехнулся кривой улыбкой, затем бросил Осинку на пол. – Сейчас мне расскажешь, что слышала…

Осинка вырывалась, старалась выползти из-под хана, извивалась змеёй. Но великий, забрав халат да спустив шёлковые шаровары, грубо вошёл в неё. Осинка вскрикнула, как боль обожгла, раздирая место, что и не предназначено для ласки совсем. Не любил ее хан, пытал, унижал и ставил на место.

– Говори, – прошипел Бикбей на ухо, продолжая ломать дух.

– Непорядок среди князей, свара у них!

– Где ты была? – Еще толчок, и Осинка готова была потерять сознание, но знала: надо продержаться, не выдавать срока, на который способна была вытерпеть боль. Старалась расслабиться, чтобы пытка не пронизывала так отчаянно, но не могла, не могла она после князя так легко позволить себе забыться в руках великого хана. Где-то между безвременьем и реальностью Осинка выдохнула:

– Московский князь!

Великий хан остановился. Резко вышел из неё, оставляя несчастную свернуться клубочком. Осинка кусала губы, убаюкивала себя, успокаивала, что боль скоро пройдёт, уйдёт, покинет тело. Как покинул шатёр Бикбей, не заметила, только вздрогнула, когда её коснулась холодная рука Ксаны.

– Я подготовлю ванную, хозяйка…

Капельки воды стекали по разгорячённой коже, боль притухала, оставляя в теле лишь тоску. Принимала Осинка ванну одна. Ей не позволили остаться в шатре великого, поэтому она кое-как с помощью рабыни добрела до своего старого шатра, который ей отдали в период немилости Тимура-Бикбея. Сейчас сгодился. В нем с трудом разместилась деревянная лохань, а стены, что колыхались от ветра при сильном порыве, могли коснуться сидевшую в воде Осинку.

– Хозяйка, великий хан позвал другую наложницу…

Северянка закрыла глаза и с облегчением выдохнула:

– Я уже не хозяйка, Ксана, боле не хозяйка.

Ксана присела рядом и заплакала.

– Перестань, мне это не поможет.

– А как же мы, Осинка? Ты подумала, что станет со всеми нами, ежели хан тебя уничтожит? Нам ведь тоже не жить! А вдруг меня продадут старому хану или отдадут солдатам на потеху?

Осинка устало обняла Ксану. Она не подумала о тех близких, незримо находившихся рядом, но Святослав… За него она отдаст и эту робкую девушку, и всех своих слуг. Малая плата за тех северян, что остались под покровительством Святослава в Загорске да Пересеченске.

– Все будет хорошо, – успокаивала рабыню Осинка, сама не веря в свои слова, – все будет хорошо…

Глава пятьдесят вторая

Хорошо не было, круговая порука в ставке великого хана Орды была жёсткой. Пока ничего не подозревавшая Осинка забылась тревожным сном, слуг пытали. Поутру, не обнаружив своих людей, она выскочила на площадь возле шатра великого. И замерла, не решаясь подойти ближе. На том месте, куда вчера привязывали её саму, лежал кусок мяса. Это сложно было назвать телом, да и не похоже оно было на него… Только светлые локоны запачканные в крови подсказали: она нашла Ксану. Ещё несколько слуг, забитых до смерти, лежали рядом, как тряпичные куклы, горкой.

Великий хан пред этим зрелищем завтракал. Бикбей смотрел на Осинку, изучал лицо, когда она присела возле девушки, закрывая той глаза. Ждал слез, проклятий, извинений или признаний? Ну хоть чего-нибудь от северянки!

– Я же тебе говорила… – начала было Жаргал, что примостилась рядом, нашёптывая гадости, но сын заткнул старую женщину, подняв руку.

Бикбей понимал свою ответственность за то, что произошло. Великий не мог позволить пойти разговорам по Орде о слабости хана даже в отношении той, что заползла в его сердце неожиданно. Осинка стала его наваждением, и, даже приближая очередную наложницу, Бикбей не мог насытиться, потому как в глазах стояла эта непокорная. Тимур-Бикбей её победил, разве не так? От чего ему совершенно это не кажется? Хан долго закрывал глаза, но дурное поведение проросло и дало плоды… Более такой ошибки он не допустит.

Князья стояли неподалёку, не понимая, что произошло в ставке великого. Хан следил и за ними, язык тела говорит о многом, особенно в период опасности. Князья были одеты в доспехи, и в их ножнах уже были вложены боевые ножи. Но это Великого не волновало, на каждого из них сейчас имелось по сто стрел, так что он смотрел на их животные инстинкты. Князья сбились в кучу, невольно закрывая Московского князя, в стороне стоял лишь один калеченный да его служивый старик. Хан развернулся к Осинке, что подошла к месту, где он восседал. Северянка склонилась не как его женщина, как воин, вставши на одно колено.

– Великий хан, чем я тебя прогневала? – Осинка уже прощалась с жизнью, понимала, что Ксана могла запросто выдать её секрет. С другой стороны, все русичи вон стоят, а значит, Бикбей не разгадал, с кем она вчера встречалась.

Хан дёрнул бровью, значит… Ей бы вымолить смерть быструю, чтобы не мучиться долго. Молила, чтобы Святослав не дрогнул, не выказал себя, потому что хан посматривал на них, выглядывал. Великий не был глупцом, иначе не смог бы возглавить самую смертоносную армию в мире. И она боялась.

– Я боле не могу тебе доверять, северянка. – С тем, как он произнёс эти слова, весь лагерь замер, даже ветер боялся пошевелиться. – Казнить!

Князья что-то начали обсуждать между собой, мать хана мстительно улыбнулась, а Святославу понадобилась помощь Трофима, чтобы совладать с собственными чувствами.

Осинку обступили по бокам, но девушка вырвалась и крикнула:

– Позвольте, великий, доказать вам свою верность!

Великий удовлетворённо разглядывал стоявшую на коленях Осинку.

– И как ты это сделаешь, чужеземка?

Осинка проглотила оскорбление.

– Я принесу голову вашего врага.

Глаза хана тут же зажглись азартных огнём, эта северянка снова что-то задумала, опять эта сладкая борьба!

– И кого же принесёт мне бесстрашная Осинка?

– Хана Уруга! – Теперь Осинка мстительно улыбнулась, увидела, как растянулось лицо Жаргал, ведь именно она сболтнула этот секрет своим служанкам, а те, в свою очередь, растрепали это Ксане. Осинка ждала. Опустила голову. Только бы поверил.

Великий хан был зол. Откуда она знает? А если знает про хана Уруга, значит, и про князя Московского может знать и все, что донесли до него, таковым не является?

– Что у нас с данью? – вздохнул Великий стоявшему рядом хранителю казны.

– Все, кроме князя Чубанского.

– Точно?

–Да, великий, пересчитали, как вы и велели. За него Загорский князь просит заплатить. Его к вам?

– Да. Остальных отправь восвояси, хватит им рассиживаться, они и так слишком много увидели.

И улей загудел. Великий принял решение. Осинка только губу до крови прикусила, когда увидела, что Святослава повели вослед Великого хана, остальные же князья торопливо давали команды своим людям спешно собираться. Саму же Осинку не удостоили ответом, она продолжала стоять на коленях.

– Ты смогла обмануть моего сына, северянка. – Старуха с ненавистью смотрела на Осинку. – Но тебе не обмануть меня и не обмануть смерть.

Осинка подняла на неё глаза и встретила полный ненависти взгляд:

– Поверь, Жаргал, смерть никто не может обмануть!

Мать хана готова была ударить эту нахалку, что посмела обратиться к ней, но сдержалась. В тот момент она пожелала у богов видеть, как скончается Осинка, как однажды пожелала увидеть смерть собственного мужа. Тогда боги ответили, значит, ответят и в этот раз. Жаргал гордо расправила плечи, оставляя Осинку ждать наказания.

Глава пятьдесят третья

– Значит, ты предала хана? А сейчас что? Хочешь предать его второй раз?

– Хан Уруг, давайте честно, вам не жить, но вы можете спасти сына. Я могу предложить время в обмен на вашу голову…

– А с тобой что будет, а? Чужеземка? – выплюнул старший сын хана Уруга.

– А что бывает с тем, кто предал великого хана? – Осинка не рассказала всю историю, что произошла у неё со Святославом, да этого и не надо было, достаточно только намёка или подозрения в измене великому хану, чтобы быть уничтоженным. Это понимал и сам Уруг.

– Хорошо, – неожиданно для Осинки согласился хан.

– Отец… – Сын любил, боготворил отца, жизнь за него был готов отдать, и Осинка грустно улыбнулась ему. Скоро и этот молодой да горячий мужчина будет принимать нелёгкие решения, кровавые – такова цена ханства.

– Бери надёжных воинов, скачи в Каракорум, скажи, великий хан решил разбить Орду! Пусть они тебя спасут! Найди хана Мухсу, он поможет!

– Отец!

– Я все сказал…

Осинка и хан Уруг остались наедине. До неё донеслось, как снаружи началась драка, кричала охрана, что выделил великий для того, чтобы её отправили на верную смерть. Мстительно подумала о Туте, что потерял своего хана и в наказание сослан был с той, которую ненавидел. В том отряде все были смертниками, но тем не менее монголы не разбежались. Остались верно служить великому хану. Теперь они смывали вину кровью. Северянка рвано вздохнула и перевела взгляд на хана. Отмеченный шрамами по всему лицу, он признавал поражение. По виду поняла, Уруг молился. Опустила голову, давая проститься мужчине с миром, и вздрогнула, когда услышала:

– Ты же знаешь, что я тебе не дамся просто так? – Уруг-хан оскалился, медленно вынимая меч.

Осинка попятилась.

– Теперь мне не важно, от чьей руки умереть, но я заберу как можно больше врагов своего сына! – Мужчина рубанул. – И ты будешь первой!

Снова выпад – и Осинка кубарем покатилась к выходу. Откинула полог и запнулась об израненное тело. Тут, ещё живой, полз в шатёр, он зло зыркнул на Осинку. Перевёл взгляд на несущегося на них хана, подтолкнул ногой северянку, и та упала, а следом повалился и сам Уруг. Старость хана играла на руку Осинке, она пнула в лицо мужчину и, подскочив, ринулась в поиске оружия.

Пока Уруг скрестил ножи с тяжело израненным Тутом, Осинка отпихивала от себя других воинов улуса. Какой-то монгол замахнулся да рубанул по Осинке, она снова увернулась. Просвистела стрела, ударяясь в тело нападавшего. Тот захрипел и свалился в грязь.

– Черт, – выругалась Осинка, понимая: эта стрела предназначалась ей, и только везение спасло. Пригнулась, краем взгляда отмечая, что хан злобно выкрикивает её имя.

– Стой, ханская подстилка! – заорал он и запретил трогать северянку, вся ненависть к великому сместилась на понятного врага – её саму.

Мужчина занёс меч над головой охранника. Сейчас он убьёт Тута, мелькнуло в голове, и северянка, подобрав ком грязи, швырнула в хана, заставляя остановится. Осинка отметила про себя, что хан все же медленный, и, если бы она сейчас стояла напротив Великого, то наверняка была бы уже разрезана напополам. Но Уруг приближался, ещё один выпад все же достал, пока она пыталась вытащить чей-то меч из ножен, чтобы хоть как-то успеть себя защитить. Боль обожгла бок. Не на такое рассчитывала, хотя думала, что давно должна была быть трупом.

Наконец, меч выскочил из грудины трупа, на который девушка наткнулась, и следующий удар северянка отразила достойно. Ещё один наотмашь, Осинка отпрыгнула, но лезвие успело вспороть ей кожу, ошпарило прикосновением живот. Она зашипела от боли и постаралась увеличить расстояние между Уругом. Она бежала, замечая, что сидели они в шатре недолго, а тут уже так много трупов, чересчур много, и ежели это было войско с которым она вступила в улус, то поняла бы, а тут… монголы самого хана Уруга!

Возможно, сын хана решил сам убить тех, кто не смог бы совершить быстрого перехода, только… только это все так жестоко… Краем глаза она заметила женщин, увидела и детей. Поскользнулась на чьей-то крови… Оглянулась, оценивая расстояние между собой и противником… Кажется, несоответствие стало доходить и до самого хана. Он остановился, осматривая свои шатры, несколько часов назад наполненные жизнью и миром. Ничто не предупреждало его о том, что к концу дня улус будет мёртв. Его наложницы, их дети, старухи и деды. Не видел страшных снов, не чувствовал, не предвидел. Мужчина заревел, да так, что Осинка поняла: её ничто не спасёт. Поднялась, скорее смиряясь.

Северянку покачивало, а рана в боку пульсировала тупой болью, с каждым мгновением делая слабее. Уругу тоже было тяжело, он медленно подходил, а северянка понимала, что кое-как удерживает в руках меч. Мужчина поднял глаза выше, взглянул на что-то за спиной Осинки, лицо на мгновение перекосило, то ли страхом, то ли отчаянием. Хан взмахнул мечом вверх и напоролся прямо на выставленный меч северянки, заваливаясь сверху. Девушка закричала больше от испуга, нежели от боли, которая теперь просто разрывала тело на части.

Через мгновение, которое показалось вечностью, она, наконец, скинула тяжёлое тело хана Уруга. Тяжело дыша, попыталась встать. Не смогла, осталась сидеть на коленях, осматривая кровавое побоище. Осинку замутило, и её вырвало. Столько крови, столько смертей. Подняла голову, чтобы заметить, как впереди у входа в стан, перед многотысячной армией шествовал, довольно ухмыляясь, великий хан. Мужчина шёл по дороге, усеянной трупами, прямо к ней.

Глава пятьдесят четвертая

Ладимир гнал коня, как сумасшедший. Уйти незамеченным от светлого князя Игоря, избежать разоблачения, не попасться ханским ищейкам на пути к Пересеченску. Казалось, что его везение просто поражает с того самого дня, как он впервые увидел одноглазого князя. Но… он боялся, что эта удача неверной женой подведёт в самый неподходящий момент. От того на него нет-нет да находила такая тоска, что хоть волком вой.

Никем незамеченный малый отряд во главе с князем-медведем добрался быстро и без особенных приключений. Устали, замёрзли, оголодали, были неразговорчивы и злы. Команды Ладимир отдавал рвано и отчаянием, понимая, что, ежели у Святослава не получится убедить в невиновности потери дани, то, возможно, его княжество ждёт участь быть разграбленным в назидание другим.

Перед глазами встала княгиня Ольга с большим животом, а потом предстало перед глазами войско, что он увидел в Орде. Тьма, сколько хорошо вооружённых воинов собравшихся в одном месте. У каждого лук, сабли, по пять коней, чтобы совершить переход за раз не то что до Пересеченской крепости, до самой Москвы доскакать таким будет в пять дней легко. Он тряхнул головой. Не позволит он случиться беде, останется в Пересеченске, пусть последнюю кровь отдаст, но остановит врагов до Ольги, до его княгини. Любимой? Нет, такого князь про эту женщину сказать не мог. Княгиня, хоть и вставала против него всякий раз, все же многому научила несведущего в жизни да хозяйстве княжества. Помогала в управлении. Многое он бы отдал, чтобы Ольга действительно встала на его сторону. Не столько телом, но и думами, и душой.

– Княже. – Клим тронул Ладимира за плечо, вырывая из смуты быстрых воспоминаний, что согревали его душу в хмурый день.

– Да?

– Тут тебя какая-то баба спрашивает.

– Какая баба? – Ладимир, казалось, даже не вымолвил слова до конца, они застряли у него в глотке… В воротах стояла, испуганно озираясь, Аксинья. Развороченные дождём улицы испачкали её юбки до половины, теперь они обвисли вокруг ног, не давая ровно стоять. А за юбками, неловко схватившись пухленькими ручками, стоял мальчишка. Голубоглазый, черноволосый… Тут кровь от лица отлила у Ладимира, пронеслось узнавание…

– Возьми коня, – передал вороного князь Климу и направился к девушке.

Аксинья не выдержала, отступила, а мальчишка, испуганный странным поведением матери, ойкнул и спрятался за неё, избегая строгого взгляда дяденьки в доспехах, хотя любопытство подмывало подсмотреть на большой меч да рисунки страшных монстров на груди. Но боязно было, поэтому он не выдержал и заплакал. Аксинья тут же подхватила его на руки.

– Аксинья, – поприветствовал Ладимир девушку, а сам с жадностью рассматривал мальчонку, что вцепился в мамкину шею. В голове роилось столько вопросов, но он не мог найти даже первого, чтобы начать разговор. Молчание прервала первой девушка.

– Ты, говорят, теперь князь?

– А муж твой где? – спросил Ладимир, привычка не отвечать на вопросы простолюдинов сама его удивила, но он не исправился. Аксинья почувствовала эту разницу.

– Помер Гусак, ещё той весной.

– А это? – Ладимир шумно сглотнул. – Это?..

– Твой ли сын? – усмехнулась Аксинья. – Да. – Она развернула малыша лицом к отцу.

– Как кличут тебя? – Ладимир несмело улыбнулся ребёнку, стараясь не напугать ещё больше.

– Русланом, – ответила за него мать.

– А Гусак, он догадался?

– От кого ребёнок? Конечно, догадался, посмотри в его глаза. – Аксинья вздохнула и переместила крепкого малыша на другую руку.

– А можно я?..

Аксинья передала ребёнка Ладимиру. Замерли оба, когда смотрели в зеркальные глаза друг друга. Вот она, вечность, подумалось Ладимиру, я теперь живу в нем. В его лице, в его слезах, в его руках, в его волосах, таких же, как и мои.

Малыш, в свою очередь, совершенно не понимая, то происходит, решил перестать плакать и теперь с интересом дёргал воина то за бороду, то за волосы, то проводил пальчиками по краю кольчуги, к которой его прижали. Холодный металл ему не нравился, но Руслан не захотел, чтобы этот сильный дядя отпускал его. Отчего-то эти объятия были такими же тёплыми и безопасными, как и мамкины, а вообще он в руки никому не давался.

Ладимир не сразу заметил, что Аксинья плачет.

–Ты чего?

– Я, – Аксинья сделала шаг назад, – после того, как Гусак помер, весь его трактир да все хозяйство дети его прибрали, а мы вот… – Она всхлипнула и снова сделала шаг назад. – Побираемся. – Рыдания она заглушила на корню. – Мы кое-как зиму пережили, следующую не сможем…

– Аксинья, стой! – До Ладимира только дошло, что задумала женщина.

Он сделал шаг, чтобы последовать за ней, но её и след простыл. Мелькнули в переулке грязные юбки и затерялись.

Руслан, наигравшись с волосами дяденьки, внезапно обнаружил, что мамки рядом нет. Он два раза моргнул, помотал головой из стороны в сторону, пытаясь в толпе разглядеть мать, но, не обнаружив её, сделал то, что дети обычно делают: разревелся в голос.

Глава пятьдесят пятая

– Алена, помоги, я не знаю, что с ним делать. – Ладимир неловко передал ребёнка лекарке, та подхватила малыша и кивнула, что займётся им сама. Алена показала рукой, чтобы Ладимир не волновался о ребёнке и пошёл к мужикам, что засели в воеводских покоях, обложившись картами.

– Вот тут можно ямы медвежьи вырыть, – Хваткий ткнул в карту, показывая на перешеек через реку, – тонкое место, туда и рванут, коли пойдут на нас.

Ладимир, подошедши, хмыкнул. Да, тут бы сведущего в осадах князя.

– Вырыть надобно ещё и здесь. – «Медведь» поставил палец на место возле дороги широкого тракта, что вела не к поселениям, а напрямик к Московским да Новгородским княжествам.

– А тута зачем? – подивился Иван, почёсывая рыжий чуб.

– А тута, – передразнил его Клим, – надобно защиту поставить от светлого князя да поставить дозор с вышками, а в лесу, чтобы северяне поглядывали, не идёт ли к нам кто, да снарядить те отряды голубями, чтобы неслись с извещением в Загорье да к нам в княжество.

– Неужто? – Иван так и осел на стул, подпирая голову рукой. – Да как же так, свои на своих пошли?

– Только про то молчать надобно, – заявил ему Ладимир, – только доверенным людям сообщить да северянам, те не из болтливых. – Потом князь развернулся к Климу. – Княгинь известили?

– Как вы и распорядились, два голубя улетело, к вечеру им должно знать, что крепости к осаде готовить надобно. Хорошо, что осень, урожая теперь надолго хватит. Не думаю, что в зиму пойдут, скорее к весне, к посевным, я бы так и сделал. – Клим, понимая, что за заварушка тут готовится, только диву давался, как жизнь иногда переворачивается. – Я послал часть наших дорогу разведать на всякий случай.

И тут в подтверждение его слов в светёлку прорвался запыхавшийся солдат. Соблюдая обычай, бросился в пол, увидев князя, а потом на одном дыхании протараторил:

– Княгиня Московская с войском давеча в Загорье проскакала!

Ладимир смачно выругался.

Глава пятьдесят шестая

Софья скомкала листочек да закинула его в печку. Готовиться к осаде, боле указаний не последовало. То ли писавший боялся начеркать чего-то лишнего, то ли…

– Плохие новости? – поинтересовалась княгиня Евдокия.

– Да глупости какие-то, – пожала плечами Софья, – денег надобно им для завершения строения, а я то что, дура, им денег давать, пока муж мой в Орде?

– Да, – согласилась княгиня Московская, уютно утроившись в покоях княгини Загорской, – везде одни воры. Только мужик за порог, а они тут как тут, на казну рот разевают.

– Пойду распоряжусь, чтобы воинам твоим еду подали не деревенской, а с нашей кухни! Поди запыхались с дороги.

– Подай, – согласилась Евдокия. – Хорошая из тебя княгиня получилась! Не зря я мужа своего уговаривала именно тебя сделать Загорской!

– Спасибо, светлая! – горячо поблагодарила Софья, кинувшись поцеловать руку.

– Ну полно, полно, иди, подавай свои распоряжения. – Евдокии нравилось это раболепие, она погладила по голове Софью да поднялась, чтобы посмотреть на будущего князя Загорского, что сопел в люльке, смешно пуская при этом пузыри.

Софья старалась не показать того, как нервничала, когда Евдокия подняла ее сына на руки. Загорская волей заставила себя выйти из светёлки.

– Маман! – позвала она. – Распорядись, чтобы кухня выдала мяса с приправой, что давали нам северяне, да картошки солдатам, да проследи, чтобы вина им тоже подали!

– Вина не надо! – поспешила добавить высунувшаяся в двери княгиня Московская.

– Хорошо, воды свежей, да смотри, чтобы всем солдатам хватило! – А потом тихо прошипела, хотя Евдокия прекрасно слышала: – И смотри, коли не хватит еды, всю шкуру спущу с челяди!

Мать княгини поклонилась и поспешила на кухню. Может, она и подивилась такому странному распоряжению, только вот виду не подала, многое пережили женщины Чермного, так много, что научились понимать друг друга по намёкам и нейтральным фразам. Из всего, что поняла женщина, – княгиня Московская приехала не по дружбе великой.

Когда все необходимые распоряжения Софья выдала, то женщины наконец сами смогли насладиться горячим ужином. Княгиня Евдокия была настолько милостивой, что отрезала кусочки то мяса, то рыбки поделиться с Софьей. Только вот княгиня Загорская поняла, что это продиктовано не желанием да заботой, а страхом, что посмеют отравить, поэтому съедала все приготовленные кусочки с выказанным удовольствием и трепетом.

Ближе к вечеру, когда ставни на окнах были закрыты, московская княгиня удобно расположилась в кресле перед ласково потрескивающей печью, что распространяла приятное телу тепло, и решилась на откровенный разговор.

– Софья, я должна тебе кое-что сообщить, но, право, не знаю, как ты к этому отнесёшься?

– Говорите, княгиня, я так ценю вашу поддержку, что готова на многое ради вас! – горячо убедила Софья Евдокию.

– Ваш новый князь, как его там?.. – Она скривилась, старательно припоминая имя холопа. Вид показывал, насколько она не уважала то, что сотворил Загорский со своим соседом. Софья подсказала:

– Ладимир…

– Да, он. Так вот, этот холоп ослушался наказа доставить дань в Орду и по моим данным сбежал куда-то. – Евдокия подняла руку, давая понять, что не закончила. – Теперь наши князья предстали перед великим ханом, и ещё не знамо, как это все для нас выйдет. Но худшее, это то, что твой Святослав его поддерживает!

Софья охнула.

– Да как же это?

– Вот и я про то же. Ежели мужики дуркуют, то нам как истинным княгиням необходимо взять все дело в руки свои. Тяжела эта ноша, но так как мы матери наследников, то должно нам сберечь княжества да людей от склоки. Поэтому завтра я выступлю к Ольге, от тебя прошу написать ей письмо голубем, чтобы не воспрепятствовала нашему вхождению в город и выказала всякое уважение, которое оказала, ежели приехал бы светлый князь самолично.

– Конечно, моя светлая княгиня, поутру сразу же отправлю птицу! – Софья поклонилась, чтобы покинуть порог гостевой комнаты. На выходе московская княгиня остановила ее.

– Только перед тем, как письмо отправишь, покажи его мне. – Она улыбнулась, но холодная сталь в глазах не обманули Софью. Княгиня не просила помощи, она пришла разделять и властвовать.

– Слушаюсь, моя княгиня, – ответила София да поторопилась к своему сыну. Даже отсюда ее сердце чувствовало, что ребёнок надрывается без материнской груди.

Глава пятьдесят седьмая

– Что происходит? – Московская княгиня разъярённой фурией стояла перед своими военными, которых сложно было таковыми назвать.

Воины блевали, кто-то лежал прямо на земле, а под ними расплывались зловонные лужи, кто-то безотрывно сидел в отхожих местах. Евдокия осмотрела войско: они настолько ослабли, что впору было заказывать по ним молебны.

– Это ты! – Она развернулась к входу к палатам, оттуда вышагивала в красном одеянии княгиня Софья. Рядом маршировали вооружённые до зубов и совершенно здоровые воины Загорского. В мгновение ока площадь, на которой разместилось войско, было окружено крепостной охраной да простыми мужиками, зараз они подняли кто копья, кто стрелу, а кто мечи и зараз прокололи слабо сопротивлявшихся отравленных солдат.

Евдокия развернулась к княгине, злобно сверкая очами:

– Как ты посмела?! Да ты знаешь, что ты только что сделала, паршивая девка? Теперь ни тебе, ни твоему ублюдку нет жизни на этом свете!

Софья проигнорировала резкий выпад в свою сторону и лишь приказала:

– Отведите княгиню Московскую в её опочивальню да присматривайте, дабы не учудила чего! С этого дня она у нас особый гость!

Евдокия орала проклятия на голову Загорской, но её под белы рученьки грубо поволокли в тёмную, откуда она могла через решётки взирать на лес и где было так холодно, что руки и ноги сразу же озябли, а голос сел, не позволяя боле оглашать округу повелительными распоряжениями.

– Доченька, что же ты? Как это саму княгиню Московскую в полон взять? Что же это будет-то?

– Помолчите, мама, у князя Московского муж мой, у меня его жена. Посмотрим, как все обернётся, только ежели хоть волосок с его головы упадёт, то клянусь своей жизнью, Евдокии тоже не жить!

Глава пятьдесят восьмая

Святослав дрожал, дрожал не от холода, не от страха, не от жары, хотя и был мокрым, пот стекал по спине, усиливая раздражение от состояния, в котором он находился. Князь смотрел на великого хана, что сидел рядом и, покуривая длинную трубку, казалось, хитро поглядывает на него.

Как же Святослав его ненавидел, но теперь, чтобы сохранить жизнь своих людей, ему снова необходимо идти на сделку с совестью, с самим собой – хана надо полюбить, чтобы его звериная сущность не прознала про истинные эмоции Загорского. Князь медленно вздохнул и выдохнул, успокаивая разогнавшееся дыхание.

Московский князь и его прихвостни, бывшие соратники да друзья Святослава уже покинули ставку. Они беспокойно переглядывались, покуда вели Загорского в палаты к хану. Только мутило Святослава от этих наигранных обеспокоенностью лиц. Они ведь думали, что их план сработал, хан прикончит Загорского и тогда… А что тогда?

– Говори, Святослав, – подтолкнул великий, будто прочитав на лице его думы. Святослав вздрогнул, любой бы вздрогнул на его месте.

В жизни такие мгновения бывают редко. Время меняет состояние, движется медленно, давая поразмыслить, а после того, как решение принято, во снах приходит и мучает другими возможностями. Мгновение – ты победитель или мгновение – проигравший, а бывает и такое – боль напоследок лизнёт тело, душа понесётся к светлому богу в рай, а тело останется гнить в земле без памяти, кем ты был и чем на этой грешной земле. Святослав боле не колебался, а значит, события начнут разворачиваться быстрее, чем ему бы хотелось.

– Князь Московский напал на обозы князя Ладимира. – Паскудно скребли кошки на его сердце, потому что даже в это мгновение Святослав считал себя предателем того, с кем провёл детство.

– Мне-то что с этого? Ты же решил эту проблему перед моим лицом? – Великий улыбнулся. – Мои разрешения свести счёты тебе не нужны. А что же тогда нужно тебе, князь?

Святослав понимал, что никогда Орда не всовывалась в междоусобные войны князей русских, зато активно помогала собачиться им, выставляя разную подать, дразня князей.

– Если позволит мне великий хан, я бы хотел говорить открыто. – Святослав просил дозволения не просто на открытый разговор, он просил у хана помилования за грубые слова, что могут не понравиться великому.

Бикбей сделал затяжку и выдохнул дым на волю поверх очага, что вился перед ними двумя, чуть заметно кивнул.

– Я знаю, что Орда разделилась…

– Не на ту дорожку вступаешь, Святослав… – предупредительно зашипел великий и потянулся к длинному ножу, что висел у него на поясе.

– Московский князь тоже знает, – поторопился завершить Загорский, – а теперь вопрос у меня, великий, почему, зная, что раздор у вас намечается, он одного своего князя тебе на блюдце подаёт, а мне на пути к нему велит крепость великую ставить?

– Собаки! – вскричал великий хан.

Святослав поклонился, хотя в сидячем положении этого делать было несколько неудобно. Он слышал, как тут же вбежала охрана хана, обнажая мечи. Почувствовал, как приставили меч к его шее, которую он выгнул перед потомком Чингиса.

Миг, другой. Святослав забыл, как дышать.

– Великий?

– Молчи, князь, молчи. Сейчас мне больших трудов стоит тебя на куски не порезать, а потом не сотворить того же самого с твоими воинами и твоими друзьями.

– Не друзья они мне боле, – зло процедил Святослав.

– Я тебе тоже не друг, – снисходительно напомнил великий.

– У нас говорят, из двух зол выбирают меньшее…

– Глупый ты, князь, – хмыкнул хан, когда на него поднял глаз Святослав, тот как ни в чем не бывало курил свою трубку, а охранников нигде не наблюдалось, они бесшумно выскользнули. – Назвать великого хана меньшим злом…

– Домой едь, князь, – после непродолжительного молчания заметил великий. – Побудь с родными и близкими.

– Но…

– Я услышал тебя, князь! – прервал хан. – Ты сегодня исчерпал моё терпение, более тебе здесь делать нечего. Жди моего посланника, но помни, что в дела русских князей я ввязываться не стану.

Святослав хотел добавить, но рукой хан снова его остановил, взглянул холодно, зло.

– Кто спутался с Московским князем, выясню, но то уже не твоя забота. За то, что ты верным Орде оказался, – тут он хмыкнул, понимая, что у Загорского в общем-то мало возможностей оставалось, – я не буду наказывать князя Ладимира и приму твои дары, как если бы он сам их мне доставил, но в следующий раз скажи, чтобы сам предстал пред моими очами, да научи уму-разуму, как себя вести в Орде.

Святослав вышел из шатра и вдохнул свежий степной ветер. Трофим ожидал неподалёку, собранный, готовый к переходу домой. Его конь, как, наверное, сам воевода, нетерпеливо топтали землю. Увидев лицо Святослава, Пересеченский улыбнулся.

– Добре, княже? – спросил он.

– Добре, – ответил Святослав и, вскочив на коня, сильно подстегнул его по бокам. – До дома!

Глава пятьдесят девятая

– Ладимир!

– Святослав!

– Трофим!

Трое обнялись, как братья, как други, и было в этом мужском объятии много понимания. Мужчины разных сословий, разных наук, но объединённые одной целью: сохранить да приумножить свою землю да семьи свои.

– Как Софья? Как Ольга? – поинтересовался Святослав, стаскивая с помощью Трофима кольчугу. Вокруг них суетилась Алена, подавая то чистой воды испить, то, громко хлопая, звала прислугу утащить грязные сапоги да плащи. Родные запахи дразнили, за короткое время Святослав по ним страшно соскучился, хотелось пить да веселиться, хотя он понимал, что это рано ещё, а с другой стороны… Он приложился к медовухе и хлопнул своего «медведя» по спине.

– Что там наши жинки, Ладимир?

– Ольга на сносях, а вот княгиня Софья отличилась… – Князь прятал взгляд да хмурился, в голове мысли двигались неохотно. Он стараясь подобрать нужные слова, хотя знал, что ему боле нет прощения, что, вероятно, неверно истолковал он приказ Загорского воротиться да готовится к осаде. Задержался в Пересеченске, пропустил мимо себя войско московское к Загорью.

– Не томи, – грубо поторопил его воевода.

– Княгиня Загорская, разгромив небольшое московское войско, взяла в плен Московскую княгиню, – на одном дыхании выпалил Ладимир.

Святослав за мгновение переварил то, что ему сообщил «медведь», переглянулся с Трофимом, закинул голову да рассмеялся так, что стены задрожали, к нему присоединился воевода Пересеченский. Ладимир тоже издал пару нервных смешков, даже Алена, что заносила да расставляла на стол еду, не смогла удержаться да улыбнулась.

– Ну что, други мои, – много позже вымолвил Святослав, поднимая очередной кубок медовухи. – Дай бог победить нам в этой войне!

Чокнулись, разливая медовуху по рукам. Ели солёности, рыбу, мясо да дичь да придумывали, чего им дальше делать.

– Теперича нам надо на дороге войско выставить здесь. – Трофим притащил детальные карты вверенного края. – Тут северяне помогут, а здесь ты встанешь, Ладимир!

– Да, хорошо, только здесь встану я и Ладимир, потому как Московский князь придёт не один. Ежели Евдокия родом из Новгорода, то и вступиться за неё отправят брата, князя Новгородского. – Святослав соловьиными глазами глянул на молодую подавальщицу, что, заменяя ему блюда, смущалась да мило краснела.

Он схватил её да притянул к себе, усадив на колени, вдохнул пахнущий луговыми травами волос. Девушка пахла родной землёй, он провёл вверх руками, чувствуя под одёжей округлую грудь.

– Как тебя зовут? – шепнул он ей в розовеющее ушко.

– Матрена. – Девушка хихикнула, князь её не заставлял, но и она сама не спешила покидать его колени, поэтому князь вернул свои руки ей на талию, легонько удерживая девушку на себе, и обратил внимание к Ладимиру, что рассказывал про свои злоключения, что окончились знакомством с сыном.

– Ума не приложу, чего теперь делать, князь.

– Это твой сын, Ладимир. Ты князь, а значит, и сын твой князь!

– Но Ольга, она же не простит…

– Это не её дело, ты князь не потому что муж, а потому что заслужил. – Второй рукой он зажал ему руку. – Это твой старший сын, значит, наследник, как бы к этому не относилась Ольга, а ежели ей дать волю, то она и тебя, и сына твоего изживёт. Ты этого хочешь, а? За этим я тебя княжествовать поставил да за людей ответ держать?

– Только налаживаться стало. – Ладимир упрямо уставился в кружку, а потом выпил.

– Давай спросим Алену? – предложил воевода и гаркнул жене, чтобы шла к нему.

Алена зашла, поклонилась, было видно, что она уже практически спала. Ночная рубашка проглядывала сквозь халат, а на плечи накинут платок. Хоть печи и топились, но по ночам становилось нестерпимо холодно. Зима уже начала распоряжаться в краю.

– Вот скажи мне, жена, – язык у воеводы слегка заплетался, – ежели я тебе сына привёл, чтобы ты с ним сделала? Убила бы?

Алена с перепуга закрыла рот Трофиму тонкими ручками.

– А что тогда? – повторил воевода, любуясь, как играет вечерний свет у девушки в волосах. Алена взяла край платка и, сделав вид, что на руках у неё ребёнок, покачала из стороны в сторону.

– Вот видишь, Ладимир! – Воевода стукнул свой кубок о чашу князя. – Нормальная баба всегда примет ребёнка. А тем более она у тебя на сносях, теперь у неё зараз двое сразу!

– Хорошо, все будет хорошо! – добавил Святослав, заглядывая в голубые глаза Матрёны, и тихо ей прошептал: – Иди сюда.

Девушка прильнула к нему и раскрыла свои алые губки. Мягкая, податливая. Святослав сграбастал её своими ручищами да пошёл на выход, не прощаясь с друзьями…

Девушка пискнула, да и затрясла ногами, больше поигрывая с мужчиною, нежели сопротивляясь. Святослав сбросил на кровать. Матрена прикусила губу и жадно посмотрела на князя. Распутная девка, подумалось Загорскому. Он притянул её ноги к себе, но она вывернулась и перекатилась на другую сторону, продолжая хитро сверкать своими глазами.

– Иди сюда, проказница, – позвал князь.

Матрена хихикнула и снова вывернулась из его рук, когда он разом перепрыгнул через кровать.

Князь с кровати завалился на пол, утягивая девицу за собой, и они оба рассмеялись. Коса девушки растрепалась, а из-под выреза заманчиво белела грудь. Матрена медленно, посматривая на Святослава, распустила косу, волосы роскошным водопадом рассыпались по полу. Загорский потянул её на себя, губами врезаясь в мягкий рот. В этот раз князь не позволил девушке убежать, опрокинул да вошёл так резко, что выдохнули оба. И любил Святослав девицу скорее из тоски, от отчаяния, потому как не знал, как долго жизни ему осталось, и хотелось жарким мигом испытать всю полноту любви этого жестокого мира.

Глава шестидесятая

Тяжёлые ворота открылись, запуская Святослава к себе домой. Князь внимательно смотрел на башни, вдоль которых прохаживались воины, заметил наведённые на него луки из стрельниц. Отметил, сколько людей его вышло встречать. На лицах его сотников да командиров он смог увидеть облегчение. Облегчение его приезду. Загорский усмехнулся про себя, отмечая, что мало кто осмелился ослушаться приказа его жены, а значит, Софья не просто так занимает место подле него.

Жена стояла с каменным выражением лица, Даже, можно сказать, горделивым. Она понимала, что муж может наказать, но тем не менее упрямо тянула носик кверху. Святослав отметил, что она держала сына на руках. Для того чтобы смягчить гнев, подумалось ему, и снова записал это на счёт жены. Молодец, учится быстро.

Князь неторопливо слез с коня, передал поводья. Подметил, что во двор вынесло всю челядь одновременно. Все ожидали его реакции. Кто боялся, а кто в нетерпении ждал развития событий. Заметил и ревнивые взгляды. Да, характер у Софьи не сахар, и многим она успела наступить на хвост. Дворовые от её указов зачастую стонали и откровенно недолюбливали.

Загорский медленно, даже медленнее, чем хотел, подошёл к ожидавшим его женщинам. Поздоровался с матерью Софьи, взял из рук жены сына и поцеловал его в лицо, пахнущее так сладко молочком, что неохотно оторвал его от себя и протянул его нянюшкам. Пожилая женщина взяла ребёнка и отошла от двоих подальше, для неё тоже оставалась загадкой, какой будет реакция у князя Загорского. Софья шумно сглотнула, но с места не сдвинулась, даже когда князь подошёл вплотную.

– Посмотри на меня, жена, – хрипло произнёс Святослав.

Загорская подняла глаза, и князь, сграбастав её, поцеловал у всего двора на виду, разом вызывая бурю радостных восклицаний. Мать княгини, пряча радостную улыбку, поторопилась унести ребёнка со стылого двора.

– Ну наконец ты приехал, князь! – выдохнула Евдокия. Женщина куталась в тёплые шали.

Холод прокрался во вдовью башню, и даже разгорячённые печи не помогали согревать продуваемую ветрами дальнюю высоту крепости. При постройке допустили ошибки, а исправить нет возможности, только ежели снести все до основания.

– Жена твоя сума сошла! – Княгиня скинула выданные шали, а потом подошла к своей шубке, натянула её и встала перед Святославом, выжидательно уставившись на него.

– А ты куда собралась, Евдокия? – вкрадчиво молвил Святослав.

Московская княгиня наконец взглянула в его единственный глаз и вздрогнула: таким князя Загорского она видела впервые. Нет, конечно, она знала, что говорили его враги: князь жесток да на расправу скор, но никогда эта злоба не была направлена на светлейшую пару Московскую.

– Святослав, ты чего? – Евдокия сделала два шага назад да опустилась на кровать.

– Ты, княгиня, – статус Святослав подчеркнул особенно, – пришла в мой дом с мечом и смеешь меня о чем-то спрашивать?!

Евдокия подпрыгнула на кровати и подскочила, заметалась по комнатушке, заламывая руки.

– Князь, выслушай сначала, – взмолилась она, по бегавшим глазам можно было понять, что она лихорадочно соображает, что ей делать дальше. – Ты же предаёшь друга!

– А коли друг будет подставлять меня великому хану на съедение? Коли будет на мои обозы нападать, как последний лихоимец?! – заорал на неё Святослав. – Хватит врать да изворачиваться, это вы хорошо делать умеете, только знай вот что: ежели муженёк твой не одумается, то ты во вдовьей башне сгниёшь! Говори, с кем Игорь снюхался, что у него такая смелость появилась? – Он впервые схватил женщину за грудки, но ярость его была понятна, в это мгновение Святослав был готов убить ту, что посмела змеёй прокрасться в самое сердце его дома, посмела, имея нож за спиной, брать его сына из кроватки. – Кто? – тряхнул Загорский княгиню ещё раз.

– Литовский князь Войчич! – Евдокия тоже закричала, но боле от страха, чем от боли.

Святослав поражённо смотрел на Московскую княгиню.

– Как? – ошарашенно пробормотал Загорский, отпустил, отступил, переваривая то, что вывалила на него Евдокия. Это же враг не менее страшный, чем Орда. Многочисленная армия князей литовских доставляла кучу неприятностей не только русичам, вся Европа стонала от их нападок. Сильная, хорошо оснащённая армия грабила и убивала своих соседей похуже монгольской. Мир? Они не способны были на мир, даже на плохой!

– Дочь за них отдаём, – глухо добавила Евдокия, снова опустилась на кровать и вцепилась в тёплую шаль, словно только это сейчас её волновало больше всего. – За сына Войчича. Следующим летом сговорились на свадьбу.

– А меня, значит, в расход, княгиня? Говори, ты ли это придумала? – Из мебели во вдовьей башне только стол, кровать да стул, на него и опустился Святослав. – Ты же должна понимать, что литовцы хуже Орды. С Ордой мы живём, поди, не первый год, а эти нас просто порешат. Нам двойную дань надо будет платить?

– Не я то задумала, – по щекам Евдокии текли слезы, – снюхался муженёк мой с литовской шлюхой, что оказалась племянницей Войчича, подослал он её ко двору, там она ему и напела сказок. А потом Войчич и сам пригласил к себе. Встретились сразу же, как только от тебя выехали, он предложил, – Евдокия посмотрела на Святослава, – а от таких предложений не отказываются. Это союз с сильным противником, мы наконец смогли бы выстоять против Орды.

– Да только литовцы никогда не хотели нам помогать! – Святослав стукнул по столу так, что оплавленная свеча подпрыгнула да покатилась. Они оба смотрели, как огарок подкатился к самому краю, а потом с глухим стуком упал на пол.

Тут заговорила Евдокия, она смотрела в окно, зарешеченное прутьями толщиной с её руку, смотрела на ворон, что летели по хмурому небу.

– В Новгороде смута, Рязанские решили на нас войной пойти, не хотят дань платить. Ты… – Она уловила повелительные нотки, мельком взглянула на недовольное лицо Святослава и старалась не повышать далее голос. – Ты со своим Чубанским свалку затеял, князя убил! А тут у Орды впервые за столько лет разлад. А литовская армия, ежели с нами в союз пойдёт, то и Новгородцы, и Рязанцы, да и ты, все вы прогнётесь, и тогда можно иго скинуть их! Освободиться! Не будет нужды посылать детей наших служить в Орду, платить дань не надо будет!

– А почему я? – задал логичный вопрос Святослав. – Почему вы с Игорем решили меня отдать?

Евгения пожала плечами.

– Литовцы встали бы у нас, остальные с частью пошли бы к тебе на помощь. Ты бы заплатил только Пересеченском да окрестными сёлами, мы бы выиграли, Святослав! Обязательно выиграли бы!

– Как же вы прогнили. – Святослав поднялся. – Говоришь, Пересеченск вам отдать да окрестные села? А ты знаешь, что, ежели там война пройдёт, то весь мой край с голоду умрёт первою же весной?

Он не ждал от неё ответа. Поднялся и, уже стоя на пороге, вымолвил:

– Вы, княгиня, пока у меня в гостях побудете. Ваши воины померли от какой-то неизвестной болезни, вся крепость болеет, об этом и напишете своему муженьку, чтобы не совался и молился о скорейшем выздоровлении, а ежели чего от себя решите добавить… – Он не договорил, пусть лучше сама придумывает, нежели знает, какое наказание может за этим последовать.

Распорядились о письме да стали выжидать.

Глава шестьдесят первая

Ольга себе места не находила, металась по двору, с того самого мига, когда получила весть, что надобно закрыть ворота да ждать осаду. От кого, почему? Только одно понимала, что муж жив. А когда вернётся? Да и что ей самой делать? Она впервые молилась, чтобы Ладимир вернулся домой в целости, потому как ума не могла положить, чего надобно делать, ежели война.

– Едут! – проорали с вышек.

– Кто? – Ольга подобрала юбки да, насколько это было возможно, начала вскарабкиваться на стену.

– Княгиня, осторожнее! – Ольга охнула да оступилась на деревянной ступеньке, больно подворачивая ногу. Солдат, что стоял неподалёку, успел подхватить отяжелевшую княгиню да помог ей подняться на стену. Утренний туман неохотно показывал окрестности, а потому она сначала ничего не увидела, только слышала звуки сбруи да животных и только потом показался флаг на тонком древке, а затем из тумана стали выступать воины.

Ольга развернулась к солдату заплаканное лицо.

– Скажи мне, скажи, это наши едут? – Она вцепилась в него крепко, а сердце стучало, как у попавшего в силки зайца.

Солдат прищурил глаза, княгиня вовсю смотрела на его лицо. Туда, вниз, где могла быть нелицеприятная правда, глядеть она боялась. Боялась, что это враги. Но вот хмурое лицо воина разгладилось, на лице промелькнуло узнавание.

– Клима вижу, а рядом с ним князь наш, точно наш князь, вона какой здоровущий. – Солдат улыбнулся княгине.

Ольга нерешительно посмотрела на дорогу, и теперь отошла хмурость, то ли войско приблизилось, и видела она, что многие не вернулись, но муж, ее муж теперь стоял под воротами.

– Ну что, жена, впускать будешь? – крикнул Ладимир.

Ольга улыбнулась и тихо произнесла:

– Буду. – и уже громче, отдавая приказ: – Открыть князю ворота!

– Открыть ворота! – пронеслось и завертелось. Залаяли собаки, двор пришёл в движение.

Ольга, прихрамывая, торопилась к суженому, впервые радость на её лице играла, она даже пугала людей своей улыбкой, так как была мало кто замечал эмоции на лице сухой женщины. Она ковыляла к коню Ладимира. Ещё шаг и ещё один, а потом она остановилась. Нахмурилась, наблюдая, как сошёл князь с коня. Как протянул руки ребёнку лет трёх. Как бережно снял и его со своего коня. Мужчина подошёл к княгине.

– Кто это? – Холодная маска стёрла остатки улыбки.

– Это мой сын, Руслан, – представил ребёнка Ладимир. – Ты его примешь, жена?

Ольга развернулась и молча поковыляла в свои покои, захлопнув наглухо дверь.

Вечером она не вышла к ужину, хотя князь звал, сказалась, что чувствует себя плохо. Живот и правда ныл да тянул, а ещё Ольга чувствовала себя преданной. Замужем за мужланом, что притащил собственного не пойми откуда взявшегося сына. А её ребёнок, что будет с ним? А если это будет девочка? Она схватилась за голову.

Тихий стук на мгновение унял беспокойные мысли о будущем. На пороге стоял Ладимир, он бочком прошёл в комнату.

– Ты, говорят, плохо себя чувствуешь?

Его беспокойство о ней вызвало лишь злость. Как же она его ненавидела. Князь коснулся плеча, и Ольга отпрянула от него, словно он ошпарил её. Даже находиться с ним в одной комнате, даже дышать одним воздухом было невыносимо.

– Ольга, этот ребёнок… Он появился, когда тебя ещё не было.

– А его мать?

У Ладимира был соблазн сказать неправду, как предлагал Святослав Загорский, говоря, что женская ревность – это страшный враг, но так много лжи изначально было в их отношениях, что он решил сказать правду.

– Она его бросила. Отдала мне, а сама убежала.

В глазах Ольги стояли слезы.

– Ты её?.. Ты любил её?

– Кого? – не сразу сообразил Ладимир.

– Мать ребёнка?

– Нет, – честно ответил Ладимир. – Но бросить его не могу, это мой сын, у него никого на всем белом свете не осталось. Прошу тебя, если ты сможешь, прими его.

– А если нет? – упрямо тряхнула головой Ольга. – Что, если я не хочу тебя делить? Что, если я не хочу, чтобы мой ребёнок делил своего отца с чужаком?

Ладимир сверкнул глазами.

– Он не чужак! Это сын! Княжеский! Мой! – Князь поднялся и выдал те знания, которыми делился с ним Святослав. – Ты же княгиня, мать не только своим детям, но и своему народу! Ежели в тебе нет этого понимания, то ты и не княгиня вовсе!

– Я? Да я по праву рождения княгиня, а ты безродный крестьянский выродок!

– Знай, с кем говоришь, жена, боле с тобой постель делить я не буду!

Ольга от наказания онемела. Не знала, что сказать, потому как ждала мужа, ожидала его прикосновений, особливо теперь, когда день родов так близок, а сердце все чаще пугается этого и так хочется поделиться своими опасениями с тем, с кем она хотела это испытать. Была ли это ревность к той неизвестной женщине или же это была ревность, что её ребёнок не первый, и оказалось, что Ладимир уже отец и её сын навсегда останется вторым? А наследование? Она была бы глупой, ежели не знала бы, что бывает с родными братьями, что режут друг друга за престол, а тут даже не родные, а так…

Дверь хлопнула, да так, что она вздрогнула. Упрямо тряхнула головой, разгоняя слезы из глаз. Ольга посмотрела в зеркало на себя заплаканную, утёрла рукавом слезы, поднялась, припадая на опухшую ногу и с удивлением обнаружила себя стоящей в луже. По ногам текло, и мгновение перед тем, как закричать, она непонимающе смотрела на растекавшуюся воду под туфельками.

Глава шестьдесят вторая

– Да! Мой князь, мой владыка!

Белокурые волосы разметались у женщины по спине, она выгнулась, ощущая, что мужчина под ней исторг вздох удовольствия и опал.

Светлый князь мазнул женщину по влажному заду, чтобы она с него слезла. Поднялся и голым прошлёпал к столу, налил себе заморского вина, жадно отпил из кубка. Усевшись на украшенный деревянной резьбой стул, наслаждался видом своей любовницы. Большие голубые глаза, не насыщенно-синего, а прозрачно-водяные, как у её дядюшки или троюродного брата литовского князя Войчича, глаза, тонкие губы, белёсые ресницы. При всей её необычности Герда наделена экзотической красотой, что неизменно притягивала к себе внимание, и при дворе князя за ней закрепилась слава роковой красотки.

Несколько удельных князей даже подрались до самой смерти за право получить к себе в постель красавицу, но к победителю она не пошла, предпочитая отшучиваться от настойчивых предложений. Герда была другой веры, других правил, одевалась по другой моде и так мило коверкала русский язык, что не осталась незамеченной светлым князем.

Хотя, если честно, сначала она обратила внимание на молчаливого одноглазого Загорского, но тот отверг ещё, стоило Игорю лишь проявить интерес к даме. Герда лежала на смятых простынях, засунув руку себе между ног, и откровенно ласкала себя перед взором Игоря. Светлого князя злило показушничество любовницы, которая все время показывала ему, что она не удовлетворена, он из кожи вон лез, чтобы заслужить похвалу. Женщина выгнулась на кровати, увидев, что Игорь чуть привстал, чтобы наблюдать, как она удовлетворяет себя рукой. Заметив, что вид закрывает борт кровати, скользнула к краю, бесстыже расставив ноги широко, чтобы светлый князь не упустил ничего из вида, нагло смотрела ему в глаза и продолжала вводить в себя палец.

– А что мой светлый князь такой злой? – Рука ускорилась.

Игоря такие разговоры все время нервировали, все его внимание было сосредоточено там, где находилась рука, и ему совершенно не хотелось отвлекаться на политические темы. Рука перестала двигаться. Светлый князь раздражённо ответил:

– А то, что уже несколько месяцев моя жена находится у Загорского в плену!

Рука снова возобновила движение, и Игорь жадно всматривался.

– Но ведь она тебе пишет? Значит, все в порядке?

– Да, пишет, – процедил Игорь, замечая, что он скоро будет готов возобновить свои игрища. – То болезнь, то надо остаться помочь Софье. Они там безруки все, что ли?

Герда снова остановилась и теперь насовсем убрала руку.

– Неужели тебе плохо со мной?

– Что? О чем это ты? – Игорь снова был раздражён. – Она должна быть здесь и заниматься своими детьми, а этот Загорский!.. Да он вообще страх потерял! Посмел задерживать светлую княгиню у себя! Словно знает, шельмец…

– А я говорила тебе с самого начала, что ему нельзя доверять! – Герда встала и прошагала к князю, залезла на стол перед ним да раздвинула ноги.

– Так лучше? – невинно поинтересовалась она, наблюдая жаждущие глаза Игоря. Она схватилась за его голову и притянула лицо к себе. Теперь Игорю предоставлялась отличная возможность взять реванш. Он ласкал губами и пальцами и в этот раз не торопился первым получить удовлетворение.

С Гердой ему необходимо было меняться, открывать для себя новые горизонты. Женщина иногда была жестокой и надменной, ни одной бабе он не позволял бы проделывать с собой то, что позволял этой литовской красавице. Он иногда брал с собой телохранителя, чтобы тот разогревал ее, а затем выставлял прочь, чтобы завершить, справиться с ненасытностью этой литовки, но именно с ней он мог достигать несомненного всепоглощающего удовольствия.

Герда вскрикнула и выгнулась навстречу рукам князя, но Игорь мгновенно развернул женщину к себе спиной и вошёл, заставляя тело извиваться в судорогах. И где-то между раем и адом в дверь нервно постучали. Теперь светлый князь был удовлетворён, он довольно смотрел, как девушка приходит в себя.

– Войдите!

В комнату прошмыгнул телохранитель, с которым они иногда развлекались. Сегодня его услуги не потребовались, но Игорь ревностно отметил, с каким вожделением на раздетую женщину глянул его охранник.

– Чего надо?

– Донесение от князя Загорского.

– Что за донесение? – Все, связанное с Загорским, теперь вызывало безусловное раздражение. Сколько неприятностей может причинить один человек.

– Великий Хан подошёл к Пересеченской крепости, он просит вашей помощи.

Светлейший поднял голову и рассмеялся.

– Слышала, Герда?

– Да, мой князь!

– Попался Загорский! – И тут же снова развернулся к телохранителю. – Писчего ко мне, князю литовскому надобно извещение послать!

Глава шестьдесят третья

– Ко мне иди. – Великий хан вновь наслаждался любимой игрушкой. Теперь отношения стали жёстче.

Игрушка теперь владела собственным отрядом, слугами и шатрами. Хан одаривал, наказывал да ломал характер. Проверял Осинку всякий раз и гордился, когда та выходила с честью из его ловушек.

Люди в подчинении ценили северянку. Даже его мать опасливо отходила в сторону, злобно скрежеща зубами. Ханскую наложницу уважали даже его воины, чего до этого не случалось. Осинка бегло разговаривала на его языке, лучше разбиралась в политике.

Зима, что лютовала крепкими морозами, сдавала свои позиции. Степь готовилась ожить. Разминали свои кости и воины, доставали и точили сабли, в нетерпении бил копытом конь. Орда готовилась к новым победам да посматривала за спину, потому как вести приходили из Каракорума нехорошие, поднимали голову и объединялись недовольные великим ханом.

– Почему ты такая непокорная? – Хан спрашивал скорее сам себя, с удовольствием пропуская шёлковый волос Осинки между пальцами, вдыхал её аромат.

За зимой посевная, в лесах дичи становится меньше, а на речку люд теперь не посмеет дёргаться. Потому как встал перед Пересеченской крепостью великий хан. Но в не входил, наблюдал. Хотелось ему удивить Загорского, а больше попугать, чтобы неповадно было князькам в сговор друг с другом вступать. Наказать надобно было, но тут Осинка со своими просьбами. И не послушал бы другую или назло бы сделал, но эту хотелось порадовать…

– Что скажешь о Пересеченске?

– Запасы еды подходят к концу, – отчитывалась Осинка, – крепость можно брать…

Хан удовлетворительно хмыкнул.

– Ты крепость сама для меня возьмёшь?

Осинка зыркнула и тут же отвела глаза в пол, постаралась спрятать боль, но слишком явно та отразилась на её лице. Прятать эмоции становилось тяжелее, да и состояние ухудшалось с каждым днём, делая слабой.

Хан погладил её живот, девушка на эту ласку вздрогнула, вздрогнула от хозяйских прикосновений, а ещё от того, что не была уверена, что ребёнок, которого она носит, от великого хана. Понимала, что жить, возможно, осталось только до родов. После них не спасут ни доблесть, ни лесть, ни изворотливость.

Хана беременность наложницы не смущала, наоборот, он набрасывался на ее тело с жадностью, словно Осинка стала для него моложе и красивее. Гордился девушкой, выставлял перед другими ханами напоказ, а видимость тому была, что она первая из множества его жён да наложниц понесла от него. Ежели от него. Потому как ранее даже слухи по Орде ходили, что семя у хана проклятое и не несёт в себе жизни.

– Я не могу, Бикбей, мне тяжело на коне сидеть…

Хан поднял руку:

– Ты родишь великого воина мне! Ты сильная женщина, а если сын так слаб, то и миру такой слабак не нужен!

– Слушаюсь, хан. – Осинка помолчала, раздумывая, стоит ли задавать следующий вопрос. – Великий хан, зачем тебе Пересеченск?

Бровь Бикбея поднялась.

– Мне не нужна эта крепость, мне нужен Московский князь.

– Но… но я не понимаю…

Хан прижал её к себе ближе, затыкая рот поцелуем.

– А тебе и не надо, моя Осинка, мы с князем Загорским сами разберёмся, доверься мне, будь моим послушным ханом. – Он улыбнулся собственной шутке, а ведь и правда за глаза нет-нет да и называли его наложницу Осинка-хан или младший ханом. – Твоя задача выйти к Пересеченску и встать с войском, в любой момент ты должна быть готова эту крепость взять. Поняла?

– Не могу я своих людей убивать, великий…

Хан схватил её за горло, перекрывая воздух. Втащил на себя, теперь каждой пядью обнажённого тела прикасаясь к девушке.

– Где теперь свои, по какую сторону ты стоишь? – зашептал он ей в губы, гневно посматривая при этом в глаза. – Осинка, подумай хорошо, подумай о своём ребёнке и о себе.

«О своём ребёнке. Неужели догадывается?» – мелькнуло задыхающейся птицей мысль перед тем, как хан снова завладел её губами.

– Где твои люди, Осинка? – Бикбей заставил девушку раскрыть ноги и принять его.

– Здесь, мой хан! – выдохнула она, чуть скривившись от жара, что исходил от мужчины.

– Ты возьмёшь крепость по моему приказу?

У него столько людей, столько военных начальников, смелых воинов, советников, что ведут нескончаемые переговоры. У великого столько шпионов, что засели во многих городах да крепостях, но он хотел, чтобы против своего народа выступила та, которую он не мог сломить.

– Да! – застонала Осинка, отдаваясь хану.

Иван, запыхавшись, заскочил в светёлку и бросился к чану с водой, его рыжий чуб горел огнём, а кожа шла красными пятнами. Напугал сенных девок, своим шумом и лязгом нарушая грозную тишину, что нависла с утра над Пересеченском. Дети тихонько плакали, бабы прятали по дворам скотину да молодых девок по погребам. Давно ордынцы не подходили так близко в Зареченский край, а они, знамо дело, ежели зайдут в село, так лучше уж смерть, чем то, что оставляли после себя эти звери. Церковные колокола звонили не переставая, но в этот раз это угнетало лишь сильнее. Святой отец в окружении помощников и рьяно верующих обходили дворы с иконой Богородицы да молились о спасении жителей. Все это калейдоскопом пронеслось перед взглядом Курлыги, пока он нёсся на жеребце к воеводе с докладом. Парень перевёл дыхание. Ещё раз отхлебнул с деревянного ковша воды, утёр рукавом лицо, смахивая пролитую да пыль и поторопился к Трофиму, что надевал на себя доспехи, тяжело покряхтывая.

– Все на месте уже?

– Князь Загорский и князь Ладимир выставили часть воинов перед разлучиной. Лучники с северянами вдоль трактовской дороги стоят наготове. Ежели бы не знал, что они там, то и не найти, так хорошо схоронились под свежей листвой. Только вот…

– Чего ещё?

– Только вот войско ханское стоит с другой стороны, а мы там, словно дети, голые, без единого солдата перед ними, зато дорогу загородили от своих же как от врагов? – Иван мало понимал в военных манёврах, но даже он догадывался, что, ежели пойдёт ханское войско, то они вернуться успеют, только когда уже все будет разграблено и гореть огнём.

– А тебе и не надо знать, Иван, мы лишь выполняем приказы. Наше дело умереть. – Трофим с тоской посмотрел на Алену. Та прятала слезы и старалась показать мужу только улыбку. – Ты обязательно схоронись, девок сенных с собой возьми, чтобы я тебя на улицах Пересеченска не видел, поняла?!

Алена тихо стояла в уголке, пряча потухший взор, понимала: не выполнит наказ мужа, ей надобно людей раненых спасать, а не о собственной чести или жизни беспокоиться. Иван стрелял глазами на воеводскую жену и тоже переживал за красивую девушку.

Воевода поцеловал Алену да вышел вон. Иван помялся, хотел что-то сказать, что-то важное, а потом рукой махнул на девушку, натянул шапку да последовал за Пересеченским. Трофим вскочил на коня, но направил его не к выходу из города, по направлению к Загорскому, а к воротам, под которыми стояли ордынцы, разделённые одной бурной рекой.

– Воевода, батюшка, вы куда? – Иван разволновался, сбитый с толку. Охрана Трофима следовала за ним, и вояке пришлось их потеснить, чтобы пробиться к начальнику. Поймав грозный взгляд Трофима, Курлыга все же заткнулся, последовал за ними молча, стараясь не показывать чрезмерного волнения.

– Открыть ворота! – рявкнул воевода, чтобы ни у кого не возникало сомнений в его действиях.

– Открыть ворота! – завторили приказ, и деревянные двери, снаружи оббитые железными щитами да вострыми шишками, жалобно скрипнув, стали распахиваться настежь.

С речки пахнул свежий ветер, словно это для него открыли вход в Пересеченск, и он, как радостный пёс, вернувшийся домой, напал на волосы воинов. Потрепав, обласкав их лица, бросился дальше по опустевшим улицам, взметая пыль да сор.

Пред взглядом, разделяемой полноводной бурной рекой, стояло войско. Ветер, не видя преград, метался между воеводой, его охранниками, взволнованным Курлыгой и неисчислимым войском Орды. Казалось, только добродушный ветер не понимает, что этих непримиримых соперников разделяет лишь часть воды. Удивительно, но крепость, что была создана для того, чтобы встретить и остановить татарских врагов, теперь широко раскрывала свои ворота, как продажная девка ноги.

– Что же это мы, и без боя им сдадимся? – Иван во все глаза смотрел на воеводу.

– Сказал же тебе, заткнись! – рыкнул на него Трофим и следом: – Опускайте мост!

– Видно, кто с ним? – Загорский задал вопрос Климу. Если Иван носился между Пересеченской крепостью и его войском, обеспечивая передачу приказов, то Клим разведывал опасную дорогу от прятавшихся вдоль дороги в лесу северян и войском Московского князя, что вышагивали не боясь, не волнуясь, что скоро встретят две полновесные армии – князя Святослава и князя Ладимира. Загорский рассчитывал, что они наконец смогут увидеть их тайных союзников, вывести на чистую воду Московского князя и, ежели все сладится, как пообещал великий, разбить врагов разом.

– Едут, князь, – отвечал служивый, скидывая шапку да вытирая ею пот, что выступил на лбу. – Только пока Московский один едет. Не видно его подмогу.

Загорский хотел посмотреть в глаза своему другу, что, не боясь ни черта ни бога, сумел предать его. Разменять его дом, его княжество, как дешёвый серебряник.

Покашливая от затяжной простуды, княгиня Евдокия сидела на коне рядом. Закутанная в дорогие соболя, женщина все время мёрзла, словно холод вдовьей башни пробрался ей в кости и засел там теперь уже навсегда.

– Что он задумал? – вопросил Загорский, не повернув головы в сторону Евдокии.

Та зашлась кашлем, прежде чем ответила:

– Пошто я знаю, князь? Там теперь не мой муж командует, а та, у кого промеж ног мёдом для него мазана. – Грубо, но по делу. По мужикам, что стояли в охране, прошли смешки. Загорский остановил их осуждающим взглядом. Так зыркнул, что самой княгине стало стыдно, и она исправилась: – Московский князь выступил, как ему литовцы сказали, а те изощрённые лжецы, так что, думаю, пустили свою армию в обход.

Святослав хмыкнул. Тут не надобно литовцем быть, чтобы понять: те решили русичей руками самих русичей убрать, а потому они пойдут на Пересеченскую крепость. Загорский взволнованно обернулся.

– Осинка-хан! – Охранник с тревогой посмотрел, как перед лошадьми некогда открытый мост вдруг стали снова поднимать. Она даже видела разгневанный взгляд Трофима, сразу смекнула, что нечисто дело. Развернулась.

– Быстро, мне нужны «глаза»! – выкрикнула Осинка и пришпорила коня, разрезая своё войско напополам. Она направилась в ту сторону, куда до этого был обращён взгляд Трофима.

Охранник не мешкая присвистнул два раза. Свистки повторились и полетели в степь. «Глазами» назывались небольшие разведывательные отряды по два-три человека. По местности передвигались быстро и незаметно, слыли самыми быстрыми наездниками да умелыми стрелками из луков.

Холмистая местность, перемежаемая небольшими кустарниками да малыми лесочками, не сразу явила Осинке и войску подбиравшихся со спины литовцев. Закованные в железные доспехи, они разносили лязг по всей округе. Вернувшиеся «глаза» подтвердили, что их ровно в два раза больше, чем войска Осинки.

– Чтоб тебя, великий хан, – выругалась северянка. Как надоел этот хитрый и беспринципный человек. Он заставит заплатить за все ошибки кровью, за наглость манипулировать великим ханом, за то, что посмела использовать ради защиты своих и, по меркам хана, не подчинилась ему. Хан все ещё продолжал играть ею, показывал ей место. И вот закрывавшиеся ворота Пересеченкой крепости это наглядно показали: она не своя, она чужачка на родной земле. Ей впервые захотелось расплакаться, как маленькой девочке, и убежать, убежать так далеко, чтобы никто и никогда её не нашёл. Так далеко на север, чтобы даже мысли врагов замерзали, не сумев пролететь и сажени по зимней стуже.

Но сейчас, сейчас Пересеченская крепость голая, в ней нет войска. Великий хан сказал, что она должна была выйти к Загорскому, встретить войско Московского князя. Сам хан должен был зайти к Московскому и его союзникам за спину. А значит, несомненно, повстречал бы отряд железных. То, что хана разбили, или же тот не заметил такого большого войска, Осинка не поверила бы. Допустил это войско хан специально.

– Осинка-хан? – вопросил охранник, когда та остановилась и выжидательно посмотрела в сторону шума, что становился все отчётливее.

– Стоим…

Сама же она приняла позу скорее расслабленную, нежели напряжённую, даже почувствовала, что морщинка между глаз разгладилась.

– Так и сказал, что возглавляет войско Осинка? – Загорский заметно побледнел, когда понял, кто встал перед Пересеченском на невольную защиту его края. – Трофим не ошибся? – переспросил, хотя сам понимал, что глупость спрашивает, ежели сам воевода побожился. – И он ворота закрыл, не пустил?

– Сказал, ежели двери открыть, то зайдут и свои, и чужие. Мост малый, не успели бы все перейти… – Иван повесил голову, чувствуя, что план, задуманный князьями, рушится на глазах, и дурно становилось, сердце то заходилось в бешеном стуке, то становилось холодным и решительным. Но задумываться о трусости не было времени, впереди, сверкая латами на восходящем весеннем солнышке, из пролеска выходило войско Московского князя.

По обряду давнему на переговоры двинулись главные, Иван не отставал, стараясь сдерживать коня, что от утренних пробежек все норовил пуститься в галоп да обогнать князей.

Он встал прямо рядом с княгиней Евдокией, выглядела она хуже, долгое стояние на утреннем холоде не пошло ей на пользу. На выдохе княгиня чуть хрипела, а на вдохе заходилась кашлем, ей бы на лечение к Алене, та от кашля деток зараз на ноги ставила. Как только его мысли зацепились за лекарку, против воли на лице выступила улыбка. Конь споткнулся, и Ивану пришлось разом вернуться к грозным врагам. Что ранее эти вот двое, что встали друг перед другом, росли вместе, Иван в силу своего положения и не ведал. Но холодность, с которой князья приветствовали друг друга, не оставляла сомнений: впереди враг, и князь его не собирается сдаваться. Даже гордость на мгновение осветила его изнутри, он подбоченился и выпрямил спину, чтобы казаться серьёзным и опасным.

– С войском пожаловал, светлый князь? – вопрошал Святослав.

– А ты, я смотрю, с войском встретил, – вернул колкость Игорь, – вот только одного понять не могу: пошто ты посмел жену мою Евдокию взять к себе в услужение?

– Княгиня была в гостях по своей воле. Да, Евдокия? – не давая договорить, уточнил Загорский. Ранее такого неуважения Святослав не позволял, чем вывел Игоря так, что щека его дёрнулась в тике. – Так ты за женой пришёл?

– Сопровождающих её не вижу я. Куда, интересно, делись? – Напряжение покалывало носы присутствующим, а в ножнах загудели мечи.

– Так то болезнь падучая многих унесла и с моей стороны, но княгиню эта участь миновала… – Загорский оставался в поле дружелюбности, провоцируя Московского раскрыть заговор.

– Прекрати, Святослав! – первым не выдержал Игорь, он чувствовал себя на своей территории, в своём праве, и его стали крайне раздражать показушное вялое уважение со стороны зарвавшегося Святослава да его бесшабашная смелость выступить против него самого. – Ты чего себе позволяешь?

Загорский не ответил, продолжая взирать на светлого князя. Игорь нервно заёрзал в седле.

– Как тебе жилось, жена моя?

Евдокия выступила вперёд и чуть слышно ответила:

– Благодарю, хорошо меня привечал Загорский. Ежели ты за мной, то можем с тобой и домой воротиться. Князь вона собрался к великому хану князя Ладимира приветствовать.

– Как же, помню этого князя. – Тут он присмотрелся к молодому мужчине получше, и вскользь, но узнавание все же промелькнуло на его лице.

– Вижу, вспомнили меня, светлый князь. – Ладимир не выказывал презрения, просто утверждал, что затея уворовать дань у ненужного князя провалилась, и все присутствующие знают точно: всплыли по весне не только зловонные экскременты, но и заговоры, от которых запаху было не меньше, а может, и больше, так как предательство дружбы воняет сильнее тухлого трупа. А то, что сам заговорщик этого не замечает, не отменяет саму суть гадости, которую он провернул под носом у доверявших ему людей.

– Вижу, что кузнец заигрался, – оборвал его светлый князь, и снова повисло молчание.

– Пойдём домой, – попросила Евдокия, стараясь увести от конфликта подальше, что-то сломалось в ней, покуда она сидела во вдовьей башне. Каждый день к ней приходил священник да говорил, говорил с ней. Сначала она брыкалась, ругалась на святого отца страшно, сыпала проклятиями. Но утром, перед тем как принести ей каши, он снова просил помолиться.

Осознание пришло, когда прошёл месяц, а муж её так и не явился за ней. Потом, когда пурга мела так, что заметала окна наполовину, она отпустила себя, как отпустила душу. Просто в один прекрасный день встала на колени рядом со священником да начала молиться. Тогда и произошло в ней самой какое-то странное изменение: вещи, без которых она не видела жизни, утратили свою красоту, а то, на что раньше и не посмотрела, вдруг приобрело невероятную ценность. Как-то узор по ковру или звон колоколов, или смех детский. Вот и теперь, глядя на хмурых да грозных воинов, не могла видеть их на поле битвы, видела она их смеющимися, молодыми. А тень, что легла на их лица, теперь была неправильной и несла одно: смерть, и неважно для кого. Мужа ли её убьют – дети сиротами останутся да она со вдовьей долей, или Загорского, у кого сынишка вон подрастает да жена молодая без него пропадёт. Даже Ладимира ей было жалко. Да что говорить, даже этого непутёвого солдата, что рядом с ней стоял, со смешным ярким чубом.

– Пойдём домой, князь? – снова вопросила Евдокия, двинувшись к Игорю.

Муж глянул на неё с презрением, словно и не княгиня она, да и вовсе не жена, прошипел, так что слышно было только ей одной:

– Ты что же, меня опозорить пришла?

Она отвечала так же шёпотом:

– Ты в шаге, чтобы опозорить себя самого. Прошу, умоляю, пока не пролилась кровь твоя или наших друзей, пойдём домой. Святослав готов на эту сделку! Он позабудет обиду, ежели…

– Ежели?! – взревел Игорь. – Так вы мне условия вздумали ставить? Давно ль ты по-другому говаривала?

– Глупа была я. – Покаянный взгляд Евдокии Московский князь не разгадал. Да и что случилось-то с женой, как подменили её. А может, она всегда была такая? Такая баба, что ведёт мужика не к победе, а к горькому поражению. Только теперь понял это для себя Игорь.

– Встань подле мужа, – холодно процедил он. – А теперь послушай меня, Святослав…

Договорить не успел. На звук, на шум от множества копыт развернулся и сам Загорский, и сердце его ёкнуло. Одетая на чужеземский манер, горделиво ехала его Осинка. Взгляд ее озорной да злой он подметил, лишь когда та подъехала, даже не посмотрев на князя Игоря, вопрошала у собравшихся:

– Ну и долго ли великий хан будет ожидать вас, холопы? – говорила грубо, помечая каждого, где их место супротив её войска, но тому радовались и Святослав, и Ладимир. На роже князя Московского, кроме как полной растерянности, ничего написано не было. Тут последнего она заметила, да и вопросила, подняв тонкую бровь:

– И кого это нам в гости принесло? Мало я в одном месте столько армий видела. Чай, на войну собрались? – Осинка развернулась к Загорскому. – Мы к вам с дружественным визитом, а вы войско собираете под знамёна? Так ли мне великому хану передать?

Тут голос подал Игорь.

– Мы личные вопросы решаем, к хану не имеющие никакого отношения.

– Великий сам решает, что его касается, а что нет, – отрезала северянка. – Только одно хан просил передать князю Московскому, что желает лично Загорского да князя Ладимира у себя видеть не только в ближайшие два дня, но и через год, и чтобы пришли вместе. – Тут Осинка, совсем охамев, подскакала к Игорю близко-близко. – Дружно пришли, все вместе. А ещё ты, князь, Осинке-хан будешь должен привезти подарок: холопов по количеству два отряда конных. Столько полегло у меня от твоих литовцев, пока они тикали с перепугу. Так же просил хан сына твоего наследного к нему направить, дабы ратному делу обучался тот у настоящих воинов!

Евдокия вскрикнула, и её возглас потонул в захлёбывающемся кашле. Игорь бледный стоял да молчал, Осинка тем временем развернулась к Святославу и уже скорее извиняющимся тоном произнесла:

– И тебе, Загорский, велено передать, как только годков двенадцать исполнится сыну, в ставку к хану его отправить с тем же наказом. С молодыми князьями можно отправлять верных людей, но оставить им не боле десяти человек с каждым.

Столько сказать надо было, столько спросить у Осинки, и слова назад бы повернуть про сына. Но не мог, лишь ветер донёс до Загорского запах её волос. Оставаться не стала, даже проверять исполнение наказа Московским, поскольку знала, что без поддержки Игорь даже супротив Святослава не устоит, а с тем ещё Ладимир и она, Осинка. Успела заметить счастливый взгляд. Улыбнуться про себя, что князь жив-здоров. Успела рассмотреть Пересеченск ещё раз перед тем, как ворота окончательно закрылись перед её взором. Заметила постоялые дворы, в которых останавливалась, ножом по сердцу полоснули тоска и память. Сказать, дать понять Загорскому про беременность не посмела, слишком помнила Ксану и цену, которую пришлось заплатить слугам.

Великий выполнил её наказ, разгромил литовскую армию, порубив врага сзади, как только те бросились на неё в атаку. Раскидал, как котят, показал Осинке, кто её мужчина и на что он способен. Ярый хан рубился сам, чего ранее она замечала за ним только в частых тренировках. Он сам вёл воинов, и степь в те минуты стонала, захлёбывалась кровью, упивались тёмные духи, пожирая гнев и ненависть убивавших друг друга, да танцевали на костях демоны, радуясь пиршеству. И лишь ангелы на небе грустно собирали души павших, унося подальше от боли и земных страданий.

Но вот Осинка выпрямилась в седле, отвернулась от места, что звала когда-то домом, и устремилась в новую жизнь. Теперь ничего родному краю она не должна, теперь она принадлежала хану и будет любить его с таким пылким трепетом, на который только была способна. И пусть времени жить ей осталось мало, знала, что отплатит тому за все с великой благодарностью.

Глава шестьдесят четвертая

– Ой вы славные вояки, воины родные… – выводили напевы из кабака. Сегодня гулял весь торговый тракт: и малые дети, и девки, и купцы, и богатые, и бедные, и мало их разделяло, но объединяло одно – остались живы! Старые дрязги, что случались ранее, в это мгновение были позабыты, а за одним столом сидели недруги. И те, кто ранее друг другу и руки бы не подал, сейчас в обнимку делили чарку медовухи.

Мёртвыми, что покоились за воротами, озаботились сразу, потратив на энто дело цельный день. Кого не забрали чужеземцы, хоронили на христианский манер, да только в безымянные могилы. В татарских войсках много нашего люду воевало, кого ранее увели в полон или выдали за выкуп. Кто из них и вовсе не знал родины, только тем павшим свезло попасть на родную землицу хладным трупом. Ну, так то жизнь, а сегодня и сейчас живые праздновали ещё один день.

– Потерял я её, Трофим, – покачал головой Святослав, опрокидывая в себя очередную чарку. Он не чувствовал вкуса напитка и все поражался, отчего сегодня медовуха не делает положенного ей дела: не расслабляет тело да не отпускает разум. – Теперь уже точно потерял.

Кулак врезался в стол, отчего подпрыгнули чашки. С князем, повесив голову на грудь, сидели и «медведь», и его верный друг воевода Пересеченский. Остальных вояк отправили, стоило только Святославу произнести горестно: «Осинка…» – да застонать так, словно померла она.

Убрали лишних с обеспокоенностью, кто его знает, кого хитрый хан оставил ушами доглядать за князя, поэтому гостей поторопили на улицу и баб любопытных под предлогом угомонить малых дитятей.

– Жива она, князь, а дорогами нашими только господь ведает. – Ладимир понимающе посмотрел на Святослава, и ему на душе горько разливалась рана. Нет-нет да вспоминалась жаркая Аксинья, хотя забыл ту, казалось, даже не вспоминал, а теперь она везде его преследовала тем взглядом, что бросила через плечо на прощанье, что вставал перед внутренним взором. Да что говорить! Теперь она смеялась на него каждый день глазами сына! И жена его только хуже делала своей нелаской.

– Ведает, говоришь? – Святослав исподлобья сверкнул глазом. – Она нам победу принесла ценой своей души! Пока Осинка была у хана, я её ещё мог спасти, но теперь… Она сама к нему пойдёт как плата за спасение меня, народа нашего, даже тебя, Ладимир! – снова рыкнул князь, смяв кулаком рубаху напротив сердца, посмотрел наверх, непонятно, то ли сморгнуть непрошеные слезы, то ли глянуть в сторону беспощадного бога, что немо сидел на небесах. – Баб много, хороших, молодых, опытных, ненасытных! Но… – тряхнул головой, смывая наваждение. – Такой, как она, больше не встречу! Не удержал я её, Трофим! Не разглядел, не понял, не сумел! А была так рядом! Дышал ею! Трогал! Вот этими руками держал в объятиях!

– Князь… – Трофим по привычке, нежели по твердосердию постарался остановить в речах Загорского, знал, что утром пожалеет тот о своих откровениях. Мужику все это добро надобно держать глубоко.

– Нет, Трофим, все понимаю, – оттолкнул его руку князь, когда воевода положил на плечо. – Повороти время вспять, все повторил бы! Все ошибки! Не думал я о ней! Не привычен в делах о бабах думать… На другое был взращен… Други мои! – Он повернулся на товарищей. – Ежели есть у вас в сердце что, берегите! Боритесь! Пусть у вас будет по-другому! А мне теперь так и жить с дырой в груди…

Святослав поднялся, покачиваясь из стороны в сторону. Хмель завладел телом, расслабил, убрал напряжение, выпустил наружу скрытое. Неприятие и горечь выступили во рту, и теперь ему хотелось одного – добраться до кровати да опустить на неё свою голову, и чтобы сон забрал его до самого утра. Так и сделал. А поутру залитая солнцем комната отвлекла от дурных мыслей да лёгкого гомона в голове, заполняя всего Святослава насущным, требуемыми делами его несомненного участия. Он улыбнулся, когда вдохнул свежего воздуха, встречая друзей да вояк. До следующего года Московский притихнет, а ему надо контролировать посевные, до зимы все должно сделать.

Крикнула кукушка, вырвала Святослава на мгновение. Надеть шлем, посмотрел на небо.

– Я буду тебя всегда помнить, Осинка! – пробормотал он ветру и вскочил на коня…

Глава шестьдесят пятая

Живот сжало, и по телу прошла напряжённая судорога.

– Осинка-хан? – встревоженно поинтересовался Тут, его подняли до должности личного охранника северянки. Он подогнал своего коня ближе. – Остановиться?

Девушка выдохнула.

– Нет, нельзя, – тряхнула головой и посмотрела в колонну, что двигалась перед глазами, взрывая степь копытами да повозками. Воины шли по сторонам, небольшие отряды шпионов периодически возвращались, докладывали сотникам. Рабы тащились ближе к повозкам, на которых крепились целые дома. Осинка со своим отрядом двигалась в центре колонны. Орда шла на юг, к Каракоруму, на встречу к ханам.

Что-то нависло над ними, великий хан стал смурнее, меньше звал Осинку к себе, хотя та и не желала появляться ему на глаза. Даже старая карга – и та притихла, не подсылала к Осинке отравительниц или сплетниц, лишь отправляла в свою очередь впереди Орды доверенных ей людей. И Осинка понимала, что, вероятно, впереди их ожидает битва гораздо серьёзнее, нежели стычка с литовцами и Московским князем. Стычка, в которой ей уже не придёт на помощь великий хан или князь. Стычка, к которой в напряжении готовится Орда. И тревога ворошила сердце. А может, получится сбежать? И вдруг с укором себя сама наказывала да ругала: как можно после всего, что хан для неё сделал.

Уйти, убежать – это не про Осинку, даже, что виноватая перед ним оказалась, но за то себя тоже не винила, только с тревогой смотрела в будущее.

Через три недели тяжёлого перехода Орда вошла в Каракорум, осев рядом. Гул и гомон влились в этот великий городище. Столько иностранного люда Осинка не видела и в жизни, хотя рабов со всех концов света у великого хана было столько, что и не сосчитать. Яркие китайские наряды чередовались с темными людьми, краски, новые запахи раздражали и волновали девушку. Выделив охрану да сменив одежду Осинка влилась в рыночный поток.

– Красивая! – рядом вертелся торгаш, светя белозубой улыбкой. – Возьми шелка! Такой шёлк под стать самой королеве!

Осинка улыбнулась в ответ, заворожённо рассматривая радужную тонкую ткань, да такую, что и правда в жизни не видела. И вдруг захотелось такой ткани, и красивой быть захотелось и любимой, и счастливой и убрать-позабыть волнения и печали, одолевающие её.

– Беру!

– А вот это посмотри! —крепче уцепился в Осинку торговец, старательно пытаясь заманить в свою лавку. – Тут ещё больше тканей! Посмотри, красная как кровь твоих врагов!

Осинка снова улыбнулась и позволила себя ввести в тёмную палатку.

– Усаживайтесь, госпожа! – продолжал лебезить торговец, – А уж Семири для вас достанет самый лучший товар!

Он щёлкнул пальцами, и тут же двое красивых и нежных юношей внесли два тюка разнообразных тканей, а Семири, не унимаясь, расхваливал и себя, и свой товар.

– Скоро прибавления ждёте, так вот, нежнейшая ткань для будущего ребёнка. – Он раскрыл белоснежное покрывало. – А вот и тонкая шерсть! Лучшее для степных переходов!

Осинка выбирала, что-то откладывала для себя, что-то хотела подарить хану, а что-то выкидывала, показывая продавцу, чтобы не мешал разный товар, что и она в чем-то разбирается и её так просто не проведёшь.

– Вот это беру, а это убери! – Она потрогала небольшое покрывальце, что хорошо пошло бы в кроватку. – Это тоже возьму!

– Хорошо, госпожа, – кивал торговец, – А ещё…

– Нет, нет, – прервала его Осинка, – достаточно!

Она подозвала Тута, чтобы тот расплатился да договорился, куда доставить, как вдруг лёгкое, как пёрышко, касание заставило все тело вздрогнуть. Как в дурном сне, потемнело в глазах, а сама Осинка стала отчего-то оседать на пол. Видела, как обнажились мечи её охраны, а в голове билось мыслью одно: с ней что-то не так. Она медленно, почему-то очень медленно перевела взгляд на свой живот и так же медленно удивилась, как много крови из неё выливается. Понимала, что надо руками обхватить живот, спасти ребёнка, но руки повисли безвольными плетьми.

В неё полетело детское покрывало, упало на живот, пропитываясь кровью насквозь. Осинка не понимала, почему она никого не слышит, а только смутно наблюдает все со стороны. Свалку, возле которой валялась на полу. Как нет-нет да отблёскивала сталь. Она заметила без эмоций, как упал рядом молодой юноша с разрубленным напополам лицом. Как её несколько раз отпнули, и она только слабо среагировала на тупую боль, что отмечало сознание с задержкой. Медленно, все медленно окутывалось тьмой.

Глава шестьдесят шестая

– И что? Нет такой Аксиньи в Пересеченске? – Ладимир чуть прикрикнул на воеводу и тут же устыдился, когда Трофим взглянул на него с жалостью, что ли, с пониманием таким, что внутри перевернулось, а все потому, что не давало покоя ему наставление Святослава о том, чтобы не отпускать любовь.

Вернулся тогда после откровения Загорского. Задело его сильно, долго думал «медведь», вспоминал Аксинью, что по глупости отказалась от него. Задавал вопросы себе, а что было бы, ежели он остался кузнецом? Аксинья была бы его, ростили сына в добротном доме. Разбили бы хозяйство, завели корову да курей с гусями. Не побиралась бы тогда точно Аксинья, его стала женой перед народом и богом. И тоска по другой, не фальшивой жизни впилась в него. Спохватился князь тогда воеводу упросить найти сыну мать. Захотел, чтобы правильно получилось, не как у Загорского.

– Нет, Ладимир, нету Аксиньи в Пересеченске… Думай сам, куда она могла пойти, – ответил тогда ему Трофим, да похлопал по плечу.

А может, бросить эту блажь? Ладимир повертал войско домой, а как дошёл до лучины, что вела в Домну, вдруг прошибла его молнией мысль. Коня назад, гуллил отряду, чтобы следовали за ним, ехал, словно вселился в него демонюка. Выгонял дурь из себя дикой скачкой, и не сразу догнал его Клим, а догнавши князя, с волнением вопрошал:

– Хорошо себя чувствуешь, князь?

Ладимир не ответил, лишь бросил:

– Знаю, где она прячется! За мной!

Кого искал Ладимир, про то не распространялся, только понимал мужской сутью служивый, что сердечные дела во всем этом замешаны.

Доскакали до Домны затемно, остановились в кабаке, что раньше славился едой да удивительными рассказами убийцы-Хорвача. Только теперь все смотрелось с большим упадком. Казалось Ладимиру, что во времена Гусака здесь всегда толпился народ, всегда тепло встречала толстая кухарка. А народу было, что иной раз и за столик не сядешь. Теперь ограда в некоторых местах обвалилась, сарай, где секретно они любились с Аксиньей, вообще заброшен, и даже двери не закрывались. Казалось, с духом хозяина умерло и само бойкое место.

Худой сын хозяина с такой же, как у отца, бородавкой на щеке, услужливо поклонился воякам да поторопился принести свежей водицы. Водицы! Да у Гусака все добавлялось с таким алкоголем, чтобы гость родным себя через несколько мгновений чувствовал, а бывало, нальёт брагу такую крепкую, что выносило зараз.

Клим, пободавшись с хозяином о постое, договорился обо всем. Да только у князя аппетита не было, вздыхал да хмуро смотрел на входную дверь, а то выходил во двор, гулял там да возвращался снова и тяжело вздыхал.

Места солдатам не хватило, пришлось укладываться прямо на лавках, так то и лучше, потому как ни одного посетителя, пока они стояли у сына Гусака, так и не зашло, а посему, сдвинув столы, так и завалились спать.

Поутру Ладимир соскочил раньше петухов да, оставив охранников подле Гусачьего кабака, поехал туда, где не был столько лет, туда, где его детство прошло.

Вот она, покосившаяся оградка, малый огород, уйма травы по колено и тишина, грустная, разрывающая сознание тишина. Защемило сердце, вот этот дом когда-то был загляденьем всего села. Отец с дедом свежий справил, а теперь упадок. Наверное, всему приходит конец, и этой его жизни точно. Возврата нет. Есть что-то новое, неизведанное, то, что предстояло выстроить заново. Хорошо ли, плохо ли – кто его знает, Бог всем ведает, не мы, не люди. А посему будет он жить, как его сердце разумеет. И шагнул во двор.

Дверь была не заперта, потому что в доме-то его и брать было нечего, давно все растащили добрые соседи сразу после поимки кузнеца.

Женщина, что стояла посередь маленькой комнаты, вздрогнула от этого шума. Она стояла над тазиком да умывалась, распушив косу. Похудевшая с тех пор, как он видел ее последний раз, осунувшаяся, глубокие синяки да губы белые сжаты плотно. По всему видно было, что многое пережила Аксинья после смерти мужа: и побои, и насилие мужчин над нею, и несправедливость от тех, кого считала друзьями. Но Ладимир был рад видеть её, с синяками, в прохудившейся одёже, ничего не замечал, не осуждал, а все понимал и принимал такую, какая есть. Чубанский улыбнулся:

– Аксинья…

Женщина же испуганно всхлипнула.

– Руслан? – и стала оседать на пол, потому как подумала самое дурное.

Ладимир бросился к ней, поддержал, усаживая на лавку, что когда-то смастерил сам:

– Успокойся, с сыном все в порядке!

– Тогда зачем ты здесь? – Слезы потекли супротив воли, а потом спохватилась и вопрошала главное, то, что мучило каждый день: как подрос, что делать умеет, скучает ли по мамке или, заботою укутанный, и позабыл о той, что жизнь дала?

– Помнит тебя, – успокоил Ладимир, – помнит и зовёт каждый день! Ищет тебя да впопыхах иногда нянюшку кличет мамкой, особенно ночью, когда к груди хочет женской прилечь.

Аксинья до крови закусила губу, заревела.

– Уйди, Ладимир, знаю, не могу с сыном быть, но и так жить без него тошно, что хоть в петлицу лезь, и люди вокруг злые такие, – всхлипнула, утыкаясь в широкую грудь. – Я ведь в селе теперь падшая, мне только два хода: либо под мужиков, либо…

– Отчего ты решила, что с сыном тебе нельзя видеться? – перебил глупые разговоры Чубанский.

Аксинья плакать перестала, с надеждой глянула на князя:

– Так ты?..

– А зачем, ты думаешь, я здесь? Собирайся, Аксинья, домой к сыну поедешь. Руслану без родной матери дурно расти! Ну-ну полно! – успокаивал Ладимир женщину, – Хватит руки лобызать, собирайся, а то передумаю.

– Да, князь, я скоро, – тут же спохватилась Аксинья да, собрав только малую иконку из угла, встала сама в чем есть.

Вскочили на коня да поехали, не останавливаясь на долгий отдых, потому что оба соскучились невообразимо по сыну.

Глава шестьдесят седьмая

Грудь Ольги болела, вставала комьями внутри, а ребёнок, родившийся слабым, не мог толком сосок взять, да и плакал все время, не переставая. Девочка, почти приговором прозвучало её рождение. Девочка – приговор и для Ольги, и для самого несчастного дитятки, особливо после того, как противными сильными ножками по терему бегал незаконнорождённый Руслан.

Возненавидела княгиня сына Ладимира, возненавидела так, что и дышать не могла. Князь в покои после рождения раз зашёл, спросил, как нарекла дочь … Ольга промолчала, а то и молчала, что безымянной пусть та будет! В наказание! Кому? Для чего? Ольга и сама бы на это не ответила.

Жар не сходил, как и боль. Мамушки да нянюшки только раздражали княгиню. Повязывали капустные листки, мяли грудь так, что кричала Ольга, думала, умрёт.

Пригласили кормилицу, чтобы ребёнок смог поесть у той, что вскормила не одного знатного господина да сама была матерью и знала, как выхаживать слабых деток.

Кормилица с укоризной посмотрела на княгиню:

– Вы бы хоть имя дали, крестить девочку надобно! Чтобы зло её душу к себе не забрало! И батюшка вон ругается!

Ольга как сквозь пелену посмотрела на пухлую женщину:

– Тебя как зовут?

– Марфа, – поклонилась кормилица.

– Вот и эту пусть зовут… – Княгиня снова скривилась от боли. – Марфа…

Женщина перекрестилась опять.

– Извещу князя да батюшку, чтобы к обряду готовили. – Слезы навернулись на глаза доброй кормилицы, потому как видела, что любви да заботы мать к ребёнку не проявляет, сухая княгиня. Заботилась только о своих чувствах. Ну и что, что сына привёл муж ейный? Так то до брака их было. И чего себя изводит такой злостью, ведь все чин по чину? И накормлены все и при одёжах, да при защите, да сидят в красивых тёплых теремах. Да и то хорошо, что уродилась девка – делить с наследником нечего! А Руслан защитой сестрёнке маленькой встанет. И ведь все есть у этой женщины… Эх, не то что у неё – семеро по лавкам да мужик пьяница, что лесником работает да появляется к Марфе раз в год и то, чтобы снова обрюхатить её.

Женщина вздохнула, покачала головой: не понять этих богатых, дум их тяжёлых, а посчитала все дуростью да и пошла убаюкивать княжну Марфушу. Все сделает, чтобы малютка любви получила больше, и всем девкам сенным наказала с ребятёнка глаз не спускать.

С сюсюканьем кормилица унесла младенца, и княгиня вздохнула с облегчением, хоть голова от криков не будет раскалываться, а то тошно ей невмоготу. Слезы потекли по щекам, жалко-то себя. Ольга поднялась с кровати, глянула за окно: вон они, воробышки, с ветки на ветку перескакивают да жуют букашку, легко им, хорошо. Тяжело вздохнула и повела глазами свою опочивальню, в которой родилась, выросла да замуж ее выдали. Вышла наружу не чёсанная да не одетая, босиком, прямо в палаты внешние.

Охранники шарахались от княгини, призраком шествовавшей по коридорам терема княжеского, служанки пытались накинуть на плечи хотя бы платок да дать обувку. Не послушалась, а девку особо настырную стукнула за то, что встала, не пущая во двор Ольгу.

Вышла княгиня на крыльцо, услышав ржание коней. Видимо, Ладимир приехал, черти его носят то к Пересеченской крепости, то в Загорье на поклон князю-убийце. Все строят свои планы тёмные.

Холодно на улице, так холодно, что зубы начали стучать у Ольги.

Ладимир спускал драгоценную ношу – Аксинью, помогал той равновесие удержать от долгого сидения в седле.

Аксинья окинула взором двор да терем. Большой какой, мелькнуло в голове, и боязно стало, только вот добрая улыбка Ладимира подсказывала: не сон это вовсе, а по-настоящему. Радость несмело прокрадывалась в сердце. А может, и правда все будет хорошо.

Зато коршуна, глядевшего на их счастье, не приметили ни Аксинья, ни Ладимир. Отравленной стрелой пронзило сердце княгини, что наблюдала за Чубанским да девкой, ссаженной с евойного коня. Стрела в ту, что была мужней женой, стрела в ту, что полюбила мужа, несмотря на погибель батюшки своего от рук. Схватилась за голову да попыталась вырвать косы, рык подавила внутри, а зубы уже не стучали, а скрипели и крошились от того, что сжала их Ольга. Уничтожить гадин, уничтожить эти паскудные улыбки.

Жизнь катилась под откос, лишая всего привычного Ольгу.

«За что? – кричала она мысленно, пока неслась к себе в комнату. – За что, бог? Почему столько боли да горя мне? Что я такого сделала? Да неужто заслужила такого, что при живой жене полюбовницу Ладимир притащил?»

Вот она, светёлка, где вся, почитай, жизнь и прошла у неё! Вот он, бутылек, что завещал батька до кончины своей, нетронутый лежит. Вот, поди, правду Володимир сказал: не будет ей счастья с этим «медведем», изведёт он род Чубанский, хоть и сам уворовал фамилию, да вот только он не Чубанский. А она поступит так, как все Чубанские до прихода кузнеца изводили своих врагов…

– Это дом твой? – не дыша, спрашивала Аксинья. – А Руслан там?

– Да, Аксинья, там он, матушку дожидается, только… – Тут Ладимир посмурнел и, нахмуривши брови, произнёс любимой: – Только имей в виду, что для всех ты будешь кормилица да нянюшка и сына научишь так себя называть!

Аксинья кивнула, хоть и стояли слезы в глазах. На все пойдёт мать ради счастья сына.

– Все, как скажете, князь! – и поклонилась ему в ноги, показывая, что поняла своё место и на большее не будет претендовать.

– Пойдём тогда к Руслану в светлицу, – поманил князь, передавши распоряжения о новой нянюшке, зашагал к сыну.

Обычно бодрый малыш, нагулявшись, к обеду лежал в покоях, смешно подогнув ножки под себя. Они оба прошли да и замерли над кроваткой, умиляясь такой безмятежности, что легла на черные бровки мальчугана. Аксинья подошла и присела рядышком, боясь потревожить сон сына, погладила по черным вихрам, что крутились, как у отца. Что-то дёрнулось в груди, женщина посмотрела на Ладимира, потом перевела взгляд на сына снова.

– Ладимир, отчего сын холодный такой…

Мужчина, сразу не поняв, что имеет в виду селянка, подхватил малыша, тряхнул его, позвал:

– Сына, Руслан, проснись.

Головка завалилась на бок, с ним что-то не то…

Аксинья взвыла.

– Лекаря! Лекаря! – обезумев, кричал Ладимир…

Глава шестьдесят восьмая

Тяжестью навалилась духота, чадили свечи и эти бормотание-молитвы сводили с ума. Уйти, убежать, исчезнуть хотелось Осинке, да не могла, столько вокруг неё столпилось лекарей, каких-то совершенно посторонних людей. Они забирали свежий воздух, приносили боль, трогали, переворачивали, промывали, растягивали и заглядывали Осинке в самые потаённые места, и чувствовала северянка себя беспомощным да бесправным существом. Сказать не могла, только слезы текли.

Каракорум, столица монголов, возле которой стоял великий хан Орды, безразлично взирала на муки северянки. Осинка звала хана, тщетно, великий не приходил. Заседал Тимур-Бикбей с советом великого ордынского народа, что когда-то посадил его на ханство.

На мечи подняты были все, застыли в пороховом ожидании, искра – и начнётся месиво. Улыбались, кланялись, заверяли в вечной преданности и верности, скалили зубы, сводимые фальшивыми улыбками, а тут это неожиданное нападение, потому и не готовы оказались к нему, все сделали, чтобы хан до совета не обнаружил, что наложницу ранили.

– Выпей это! – прокаркала над ухом Жаргал. Северянка глоток сделала да скривилась, отвернулась, выплёвывая горечь.

– Пей, говорю! – надавила старуха, заливая пойло в глотку Осинки. Девушка закашлялась, и следом ее свело судорогой.

– Роды надо начинать, иначе мы не сможем помочь ни тебе, ни ребёнку, – пояснил на монгольском темнокожий лекарь. – Выпивай, и тело после исторгнет ребёнка на свет, а там и зашить тебя можно будет…

Осинка кивнула и переждала следующую судорогу, лишь застонав от боли… И закружилось калейдоскопом, лекарство подмешанное сводило тело с ума, заставляло жить не по естественным правилам. Ребёнку ещё рано, рано ещё ему, но ежели от потери крови умрёт, то и ему не жить…Понимала и, сжавши зубы, терпела, терпела…

Осинка ещё не раз проглатывала горькие микстуры, подсовываемые то Жаргал, то ещё кем-то. Она уже навряд ли могла сообразить, где находится и что делает, что делают с ней. Как сквозь сон услышала крик младенца. Улыбнулась про себя, тихо прошептав:

– Дайте ребёнка! – Да куда там, её оставили, бросили на грязной циновке, одну.

Осинка наверняка ещё раз потеряла сознание, потому что, когда очнулась, увидела великого хана, что улыбаясь держал кулёк у себя на руках.

– Ты молодец! – сказал Бикбей и растворился, а Осинка и не поняла, сон это был или явь…

Потом она видела нависавшую над ней Жаргал. Старуха противно лыбилась, и Осинка не могла отмахнуться от той, что пыталась залить ей что-то в горло. Зачем, ведь она уже родила? И становилось хуже после лекарств, и мучилась северянка, когда приходили колоть и мучать её демоны, что скользили по шатру, наложницы великого хана, и она уже не узнавала, кто перед ней и кто она сама такая…

…А то вдруг Осинка очнулась, посмотрела на ночное небо, что висело над ней, ласково мигая звёздами. Свежий ветер ворвался в лёгкие. С трудом повернула голову, обнаруживая себя в повозке.

– Воды, – прохрипела в надежде привлечь к себе внимание. Все тщетно, попытки позвать хоть кого-то не возымели действия, и Осинка, закрыв глаза, снова провалилась в сон…

Опять проснулась, когда яркое солнце светило в глаза, заставляя жмурится. Осинка слышала, как потрескивает костёр. Рядом с ней, заметив, что пришла в сознание, подсел Тут. Охранник молча протянул какой-то бульон и кивнул, чтобы выпила. Северянка проглотила суп да обожглась, зато живот, благодарно заурчав, запросил ещё еды. Монгол поднял Осинку повыше, облокотив на малый шатёр, да у неё закружилась голова и выпитое сразу запросилось на волю, только этот позыв северянка в себе подавила.

Какое-то время они молча ели, наблюдая за степью. Осинка заметила, что вокруг нет Орды, нет войска, нет великого, и она находится наедине с Тутом. Много вопросов роилось в голове, хотела задать, только вот знала, что этот охранник все скажет в своё время, но не выдержала:

– Прошу, говори. Знаю, ненавидишь меня, но сейчас прошу, объясни!

Монгол не стал увиливать, не стал отмалчиваться:

– После того, как ты родила, а великий хан вернулся с совета, ему показали сына. Ты была плоха, но надо было выдвигаться, поскольку Орда не получила независимость от Каракорума. Хуже того, хан Мухса, прознав о планах Тимура-Бикбея от сына Уруга, женился на китайской принцессе, и теперь династия Цзинь поддерживает монгольскую ставку в военных начинаниях. Хану пришлось отречься от планов и заверить, что раскола не произошло. Орда будет посылать дань, но дальше заверений дело не пошло. Мало обращая внимания на твоё состояние, хан сосредоточился на том, чтобы сохранить своё положение и имеющихся союзников, он планирует … – Тут запнулся. – Я что-то не то говорю, Осинка-хан?

– Меня волнует вопрос, что с моим сыном! – прорычала северянка.

Монгол замолчал, опустив голову.

– Где мой сын, Тут? – не выдержав, захрипела Осинка. Силы не вернулись к ней, а, судя по перевязкам на животе да тянущей боли, от тела ее остались лишь ошмётки прежней северянки.

– Великому хану представили его сына и…

– И?..

– И он принял его. – Тут странно покосился на Осинку.

– Я прирежу тебя, Тут, ей-богу прирежу! Говори, как выглядел сын?

– Не как Святослав Загорский! – выкрикнул Тут и вскочил, оставляя Осинку замереть.

Охранник, не поворачиваясь лицом к северянке, процедил:

– Видел я, как вы… Только вот ребёнок нашей породой родился…

Не может быть, пронеслось в голове, не может…И тут до Осинки стало доходить. Она развернулась к охраннику, проливая еду на землю, и, срывая голос, спросила:

– Родился вашей породы или хану показали такого ребёнка?

Тут обернулся, нахмурился, стал вспоминать, лихорадочно дёргая глазами из стороны в сторону, ведь такая мысль не приходила к нему. Слишком слаб монгол был в женских хитросплетениях.

– Тут, мне надо найти своего ребёнка!

– Ты не проберёшься к хану, не сейчас, пока его охраняет все войско! Бикбей готовится к нападению! Для всех ты погибла! Жаргал постаралась свести тебя со свету! Я выкрал тебя, подсунув бездыханное тело другой северянки! – И опустил голову, не произнося вслух, что по правде убил какую-то рабыню.

Осинка выдохнула, слезы покатились, но она не могла плакать, не могла рыдать. А что и рыдать? Живот ныл, ощущаемый дырой, а не собственным телом. Ныли груди, желая принять малыша. Слезы просто текли, а Осинка размышляла, как ей вернуть ребёнка.

Глава шестьдесят девятая

– Ну что? Как он? – Ладимир подскочил к Алене, что вышла из покоев маленького князя. Лекарку разом вызвали, когда врачеватели Чубанского края не могли ничего сделать в течение суток, Руслан умирал.

Аксинья валялась по полу рядом с кроваткой сына, схвативши иконку, молилась не переставая, целовала пухленькие пальчики, что были так холодны, всхлипывала и снова молилась.

Жену Ладимир закрыл в покоях, приставив охрану от греха подальше. Готов был придушить, как и ее паршивого папашу. Все разрушила эта женщина. Отравила его ребёнка. Поймали сумасшедшую, когда та прокрадывалась к Марфуше, только кормилица-то и спасла малышку, потому как Руслан был сильным мальчиком и ещё барахтался за жизнь, а вот дочь его, несколько недель от роду, слабенькая такая, что хватило бы и капли яду, что хранила у себя жёнушка. Лучше бы его отравила, подумал Ладимир, посматривая, как лекарка убирает волосы с взмокшего лба.

Алена подняла руки, слабо улыбаясь.

– Лучше? – уточнил Чубанский.

Алена показала вверх палец, мол, теперь все в руках Бога. Теперь только молиться и оставалось.

– Хорошо. – Тут Ладимир развернулся и скомандовал Климу: – Ольгу мне приведите в палаты внешние!

Батюшка, что вызван был для крестин княжны Марфы, перекрестился и заметил:

– Князь, не надо, пока не остыли. Дайте себе время на обдуманное решение!

– Батюшка! – повысил голос Чубанский. – Вы вот …молитесь за здравие Руслана, а с княжескими задачами я сам разберусь!

– Так-то оно так, – закивал святой отец, сложив коротенькие ручки у себя на выдающемся животе, – только не забывайте, что Ольга – княгиня, и народ любит ее, не случилось бы с той чего…

Ладимир набрал воздуха, чтобы сказать чего резкого, но тут его окликнул служивый.

– Привели княгиню. – Клим поклонился, сам опасливо поглядывая то на «медведя», то на сановника, и знамо было, что тот хоть и ведал правду, но в уши заливал крестьянам, что надобно было Чубанским, только вот с Ладимиром у сановника не складывалось безоблачных отношений.

– Пошли, – святой отец хотел было засеменить за ними, но Ладимир того остановил, – за княжича вам молиться надобно да Марфушу к крестинам готовить, а посему оставляю на вас дела важные и много.

Батюшка хоть и не хотел, но поклонился да оставил в покое затею управиться с гневом Чубанского.

– Зачем ты это сделала? – спросил Ладимир женщину, что стояла посередь палат, взирая на него, сидящего на месте отца.

Ольга хмыкнула:

– А зачем ты Володимира Чубанского сгубил?

Ладимир сжал кулаки, да так, что раскрошились резного кресла ручки. В другой раз Ольгу бы это напугало, сейчас же она безразлично вскинула брови.

– Когда похороны? – мило поинтересовалась княгиня, и Ладимир вскочил, подлетел к жене, схватил за грудки и встряхнул так, что зубы у той клацнули.

– Жив он! Жив и жить будет! А ты… – Князь хотел её убить, хотел насадить вот это противное худосочное тело на нож, да так, чтобы извивалась она и издохла в страшных мучениях. Остановился, остановил красную пелену, что зашла на веки его.

Где-то тихо его позвал Клим или спросил о чем-то, кто его разберёт. Не услышал Ладимир, а может, и не захотел, но это помогло да остановило Чубанского от горячих действий. «Медведь» отдышался, поставил женщину на пол, отошёл, возвращаясь на положенное место.

– Мой сын будет жить! – повторил он, заглядывая в глаза, чтобы дошло до его жены. – И ты будешь жить, княгиня! Вот только… – Ладимир подождал, пока до Ольги дойдёт смысл, ждал, пока в лице княгини мелькнёт малая надежда на хороший исход, а потом загордится она своим положением, додумывая, что муж с ней сделать ничего не сможет, и тогда обрушил на женщину новость: – Будешь всю жизнь грехи замаливать в Стопковском монастыре! Да я столько им денег отвалю, чтобы тебя посадили в самую дальнюю пещеру и чтобы молилась ты о солнечном свете да видела хлебец чёрствый только раз в неделю! – От слов княгиню подкосило, и она упала, сломленная, на пол.

Ладимир увидел вытянувшееся лицо, мстительно порадовался, что нашёл выход и крикнул Климу:

– Исполнять!

Алена тряслась в повозке, рядом шествовал снаряжённый отряд воеводский во главе с рыжим Иваном. Смогла лекарка выцарапать ребёнка из лап смерти. Гордилась собой. Радовалась. Вокруг мелькали наливные от зелени деревья да пахло разнотравье. Тепло пропитывало каждую клеточку её влюблённого тела.

Алена поглядывала на молодого парня да улыбалась, счастливая, свободная, пока не пересечёт ворот Пересеченской крепости… На мгновение улыбка потухла, когда перед взором внутренним предстал её похотливый старый муж, вздрогнула. Потом перевела взгляд на Ивана, что гарцевал перед повозкой на вороновом коне, молодой, сильный, принаряженный в красивые одёжи.

Алена закусила губу, вспоминая, как зажал лекарку в сенях однажды Иван, начал целовать так жарко, что отдалась ему лекарка и пожалела о том… Много раз потом пожалела, но возвращалась к Ивану, в его руки… Вновь и вновь ложилась с ним то в конюшне, то в впопыхах в тёмном углу терема, грязно вырывая минуты страсти, даже когда сморённый лекарствами Пересеченский засыпал. Ложилась под Курлыгу, рассыпалась, расплавлялась под ним Алена. С ума сходила, и они горели в этом сумасшествии оба.

Полюбовники избегали вострого взгляда воеводского Трофима, и даже после того, как тот Ивана оженил насильно, продолжали жаркие да нечастые встречи. Алена ревновала, так ревновала, что запрещала Ивану жене ребёнка дарить! Дала тому зелье бесплодное, на пальцах объяснила, как давать, и пальчиком грозила, что ежели ляжет с женой да обрюхатит, то лишит себя жизни.

Вот они, ворота. Вот он, двор тюремный. Вот и тюремщик спешит навстречу жене, волнуется. Алена только щеку для поцелуя подставила, скривилась, поднимаясь с повозки да расправляя одежды богатые.

– Как ты? Как вы? – взволнованно вопрошал воевода, зло посматривая на Ивана. Спустил тонкую Алену на землю, обхватил в жаркие объятия.

Лекарка стыдливо отвернулась да потащила Трофима в светёлку, по пути отвечая пальцами, что спасла малыша Руслана, но нет-нет да и оглядывалась. Пересеченский взгляд этот видел, но отнёс на добросердечие жены и тем более запрещал себе думать плохо об Алене, потому как на сносях та была.

Стемнело. По обыкновению уложив мужа спать, Алена выскочила из опочивальни. Тонкая рубаха не спасала от прохлады летней ночи, а с открытыми окнами ходили сквозняки такие, что кожу холодило, оголяя нервы. Свет от свечки нервно трепыхался, как и сердце девушки. Один тёмный поворот сменялся другим, но не успела Алена и взвизгнуть, как на рот опустилась ладонь, зажимая его, а вторая рука уже задирала сорочку. У лекарки глаза закатывались в изнеможении да голова кружилась от страсти со страхом вперемешку.

Грубый, сильный, сгибающий волю, ломал всякий раз, когда брал Алену как собаку, на полу в проходе тёмного коридора, как сейчас. Али разводит широко да бесстыже ноги и отдирал в конюшне, а то и ловил лекарку, зажимал за печкой и совал в рот, да так, что задыхалась Алена да радовалась бушующей страсти. На все плевала, забывала все, смирилась с тем, что грешница, падала все ниже и ниже. Падала с любимым, забывая и бога, и черта.

– Люблю! – шептал Иван. – С ума схожу! Убить готов, как подумаю, что и тебя вот так… – и показывал как, – не хочу, чтобы он вот так! – разворачивал и набрасывался, показывая как не хочет, чтобы брал воевода его Алену. Гладил округлившийся живот, жадно толкаясь. – Хочу, чтобы мой был!

И потому решила Алена, что хоть и родит воеводе его ребёнка, что под сердцем носит, но не позволит и семени Ивана пропасть и от него родит тоже, обязательно, когда-нибудь, когда воевода скончается, а того мало ждать осталось…

Больше месяца Осинка с Тутом ходили вокруг Орды, выжидали, когда же появится случай, а тем временем дралась. Дралась с монголом, дралась так, чтобы, ежели перед ней встанет тысяча демонов, то и их повергнет, потому как разъярённую мать ничто не остановит.

Сорвалась Осинка только однажды, когда заметила небольшую группу охотников на северных людей, что прокрадывались от Пересеченской крепости. Пришпорила коня да налетела, рубя, как сумасшедшая. Тут следовал рядом, хоть и старался избегать схватки, шутка ли, их всего лишь двое.

Им повезло. Северяне, поняв, что их пытаются освободить, встали на защиту негаданных воинов, валили, закрывая собой врагов, отвлекали на себя, кричали, сбивали с ног. Отбила северянка не только свой народ, но и увеличила войско с двух человек до двадцати. Часть со своего племени, баб в основном, заставила вернуться, донести Бурому, что жива Осинка да просит помощи.

Степь навсегда останется чужой для северянки, навсегда будет сидеть занозой в сердце, вырывая из памяти позорное время своего полона, но теперь она свободна! Сильна! И жаждет мести! Степь много крови выпила, теперь её очередь резать.

Налетела она холодным северным ветром на улус Жаргал, что неслась в Каракорум со взяткой южным ханствам. Не ожидала старуха, что на земле, охраняемой тысячной армией, на мать великого хана посмеют напасть…

Вытащили ночью за волосы в халате, что, распахнувшись показывал старые да обвисшие груди, дряблый живот, и на её глазах вспарывали воинов. Вспарывали преданных служанок, из крови их делая ковёр, и тащили по коридору ужасов, обмакивая всякий раз в грязь, что оставалась после гибели. Но к кому? Жаргал не сразу рассмотрела лицо той, к которой подтащили, да и бросили, вырвав клок жидких волос.

– Ты! – вскричала старуха, когда наконец смогла рассмотреть заляпанное лицо Осинки. – Ты! Как ты выжила?

Северянка жадно всматривалась в поверженного врага, наслаждалась страхом, который можно было смаковать на кончике языка. Жаргал обмочилась, когда Осинка вытерла рукой лицо, подумав, что северянка замахнулась палашом, но та присела, отбросила оружие в сторону и заставила на себя посмотреть, удерживая врага за грудки, сама встала в кровь и грязь, что стояла в округе. Шёпотом, но таким, что Жаргал слышала каждый звук, спросила:

– Где мой ребёнок?

Старуха злобно ухмыльнулась.

– У хана твой сын. – И тут же получила в нос, да так, что в том что-то хрустнуло да потекла кровь.

– Где мой ребёнок? – Осинка силой вернула старуху на колени, встряхнула.

Язык заплетался у Жаргал, голова кружилась, и хотелось блевать.

– Выродок, она мертва! – промямлила Жаргал.

Осинка занесла руку для второго удара, когда услышала крик со стороны:

– Не убивайте! Прошу, не убивайте! – кричала девушка, ту тоже тащили за волосы. Наряженная в красивую одежду девушка вцепилась в меч, что держали возле горла, девушка держалась за него только тонкими пальцами, слабо обращая внимание, что из-за этого кровь так и хлестала из ее ран.

– Ребёнок, Осинка! Прошу, остановись, твоя дочь здесь! Жива!

– Подари ей жизнь! – крикнула Осинка своему воину и он отпустил девушку, та упала в грязь и разревелась. – Веди к ней! – приказала северянка, сама же развернулась и посмотрела на своего врага. – Ты могла спасти себе жизнь!

– Плевать я хотела на свою жизнь, если в ней ты живой ходишь! Хан тебе отомстит за убийство матери! – ухмыльнулась Жаргал, сплёвывая кровь, что хлестала ещё изо рта.

– Тут! – позвала Осинка.

– Я здесь!

– Дай мне мой меч.

Монгол молча протянул его, на мгновение поколебавшись, заметил:

– Давайте я.

– Нет, Тут, – остановила его Осинка, – я хочу, чтобы у хана была возможность отомстить мне и только мне…

Она подняла меч и рубанула…

Глава семидесятая

Святослав откинулся на подушки. Сон то ускользал, то снова неожиданно наваливался на него, настигая в самых неожиданных местах. И вот он уже иногда не мог отличить, где сон ему видится, а где явь. Приходил его навестить сын. Надежды у него были сильные на своего наследника, но тот уродился в Софью, и сложно было что-то понять в этих хитрых глазах. Святослав повторял слова, когда-то говорённые отцом, что надеется, что хотя бы Олег Загорский сможет встать на защиту народа, что в таком большом количестве сгинул по вине чужеземцев. Да только сын кивал ему, презрительно ухмыляясь, и виделось иногда Святославу, что это злая ухмылка воеводы Чермного проглядывает сквозь родное лицо. И жутко становилось. А потом он забывал об этом, и вновь вспыхивали его надежды на светлое будущее, куда направлены были все его молитвы, да готовил сына к хану на поклон.

С Игорем пришлось помириться. Послевкусие, когда между друзьями уже пролилось едкой гадостью предательство, останется навсегда. На пирах трахали баб да пили, оставляя за пазухой наточенные ножи. Литовская полюбовница сгинула, как будто и не было её, но про то Евдокию надо было спросить. А разве спросишь ту, что полгода уже в земле кормит червей? Не выдержало здоровье заточения во вдовьей башне, про то винил себя Святослав не раз.

Посматривая на Игоря, Загорский уверился: Московский действительно мог объединить русичей. Так мог, что готов был гордыню утопить. Отдавал этому должное Святослав, отдавал, но не принимал, хоть и играл в эти игры. С возрастом приходит осознание многих вещей.

А далее закрутилась у Загорского жизнь княжеская, что, решив в зиму отдохнуть, вернулся к воеводе Пересеченскому. Снежинки кружились, превращая в сказ окружающую реальность. Со стариком они прошлись по центральным улицам, что, казалось, выросли и стали ещё краше, вдоль богатых купеческих домов. Кланялись князю, желали здоровья воеводе. Плох тот стал, хоть и родила ему Алена сына старшого да на сносях была второй раз, все же сильно сдавал его друг.

– А помнишь… – все чаще говорил Трофим и смеялся так, что в уголках глаз скапливалась слеза, и Святослав радовался, что успел повидаться с другом перед тем, как смерть смахнёт и его с лица земли.

– Помню… – неизменно отвечал князь да поддерживал за локоток друга.

На рынке остановились, взяли рыбы красной да капусты к вечернему застолью.

– Князь, – вдруг сказал Трофим, – прошу, ежели меня не станет…

– Тш-ш-ш, – остановил его Святослав, – все для тебя сделаю, друг, и для детей твоих, и для жены твоей. – Трофим благодарно пожал руку.

Рынок весёлое место, собирается народ, рассказывает сказки, а то и все сплетни края да далёкой Московии. Резкий возглас из толпы заставил Загорского остановиться, сбил его шаг, и они, переглянувшись с Трофимом, поторопились туда, где на бочке из-под солений стояла девчушка лет десяти. По одёжке сразу понятно, что северянка, хотя волосюшки светлые, патлы кудрявые, видать, мать с русичем была. Девчонка рассказывала историю да такую, что бабки крестились, а мужики жадно вслушивались и дарили хитрюге сладкую булочку, чтобы та продолжала.

– А тут вурдалак как кинется на мою мамку! А она как закричит!

– От страха? – брякнул кто-то и заржал.

Девчушка не смутилась, лишь зыркнула на того светлыми глазами:

– Голову ему отрезала, – она показала в воздухе, будто сама это делала не раз, – и поскакала в ночи, крича вот так: ау-у-у! – как волчонок заголосила девочка. – Тогда и пришёл конец душегубу, проклятому Хорвачу!

– А что, твоя мамка, может, и хана прогнала? – поддел рассказчицу какой-то купец.

– И хана тоже прогнала! – ответил за неё князь, выступая из люда простого прямо к девочке.

Разом стихло на площади. Только перешёптывания шли по рядам.

– Как зовут тебя, северянка?

Девочка хоть и испужалась рослого дядьку, то вида не подала, лишь носик гордо вздёрнула:

– Святославой меня кличут! А вас как?

– А меня князем этого края, Загорским, – сказал Святослав, а у самого сердце зашлось, но он сдержался, хоть и подгоняло его. Поклонился девчушке, вызвав ропот толпы, а у самого глаз так и рыскал в толпе знакомую фигурку, боялся понадеяться. Столько воды утекло, столько всего произошло, и, казалось, ничего поменять нельзя. И вот… дыхание сбилось… Высмотрел ту, что, скорее всего, здесь с самого начала и стояла. Так могла улыбаться только эта несносная женщина. Время словно и не тронуло её. Так же в мужских одёжах, осанка, которой позавидовали бы и княгини. Горделивая, независимая, как север, обжигающая прикосновением. Верная духом, изменчивая, как вода, и непокорная, как земля. Единственная любовь его жизни. Незабываемая Осинка.

Шагнул к ней князь, и отхлынули люди по сторонам, оставляя их одних на белом свете.

– Осинка, – схватил, закружил Святослав свою женщину.

«Жива, – думал он, – не отпущу, ни за что и никогда больше, теперь точно моя!»

Конец книги

Обложка:

1) Стоковая фотография https://www.shutterstock.com/ru/image-photo/long-haired-knight-twohanded-sword-medieval-1227620671

ссылки на фон:

2) Стоковая фотография https://www.shutterstock.com/ru/image-photo/beautiful-winter-nature-landscape-amazing-mountain-763644046

3) Стоковая фотография https://www.shutterstock.com/ru/image-photo/christmas-winter-background-snow-blurred-bokeh-515304070

Художник:

https://vk.com/alinros

Content

Линг Татьяна Святослав Загорский. Закон Севера [Publisher: SelfPub]

Благодарности

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Глава шестьдесят пятая

Глава шестьдесят шестая

Глава шестьдесят седьмая

Глава шестьдесят восьмая

Глава шестьдесят девятая

Глава семидесятая

Конец книги