Хелен Чандлер

Мера ее вины

Глава 1

Эдвард Блоксхэм ничком лежал в луже крови на залитом солнцем кафельном полу кухни. Вот уже несколько минут он не шевелился и не произносил ни звука. Не отрывая от тела глаз, Мария сложила лежавшую на столе газету и бросила ее в мусорное ведро. Медленно вытирая полотенцем чашку, она размышляла о том, чем и как лучше отмыть кровь, натекшую в залитые светло-серым цементом пазы между плитками. Оставила вторую чашку в раковине, вынула из головы Эдварда ножку стула и потрогала пальцем торчащий из нее болт, облепленный кусочками человеческой ткани. Что ни говори, а хорошо сделанная ножка стула — это чудесное импровизированное оружие. Даже ей, женщине без какого-либо медицинского образования, было понятно, что серое вещество на болте — это не что иное, как мозг, находившийся глубоко внутри черепа ее мужа. Вертикальная трещина на его затылке была длиной более десяти сантиметров, и из раны, пузырясь, вытекала на шею кровь. Самое время звонить в полицию, подумала она, но, взглянув через кухонное окно на идиллический сад, освещенный полуденным солнцем, почему-то не смогла найти в себе внутреннюю мотивацию для этого. Мария стала считать: в году приблизительно восемь месяцев, когда стоит хорошая погода и можно работать в саду двадцать дней в месяц, скажем, по четыре часа в день. Умножим это на пятнадцать лет, которые прошли с тех пор, как она перестала ходить на работу; получается десять тысяч часов, которые она потратила на то, чтобы изменить землю так, как она желала, создавая единственную красоту в своей жизни. А сейчас плоды ее труда пропадут. А, впрочем, может быть, это и есть самый подходящий финал всей этой истории. Муж убит. Растения умерли. Предсказуемая смена времен года потеряла для нее всякий смысл.

Сначала ладонью одной руки, а потом другой Мария провела вдоль ножки стула, ощущая подушечками пальцев мертвые мозговые клетки Эдварда. На протяжении почти двух десятилетий он был человеком, полностью управлявшим ее жизнью. И вот сейчас, за две недели до своего сорокалетия, она убила его и теперь будет отмечать юбилей как человек, свободный от семейных уз. Скорее всего, за решеткой, но с ним уже никак не связанная. На самом деле на полу было ужасно много крови. Мария крепко прижала кухонное полотенце к ране мужа, перешагнула через тело, локтем аккуратно прикрыла кухонную дверь и вышла в коридор, где на стойке для шляп висел его пиджак. Засунув липкую ладонь во внутренний карман, извлекла телефон Эдварда, подумав о том, какой же он гладкий и тонкий по сравнению с дешевой пластиковой коробочкой, которую она спрятала. Телефон был без пароля. Эдвард не нуждался в защите. В доме Мария жила с ним одна, а весь его офис состоял из одной-единственной секретарши. Он живет так, как ему нравится. То есть жил, поправила она себя, набирая номер вызова экстренной помощи.

— Какая услуга вам необходима?

Странно было воспринимать все то, что должно было произойти, в виде услуги. Само слово предполагало помощь или, по крайней мере, какую-то пользу. Но с этим они уже сильно опоздали.

— Я убила своего мужа, — ответила Мария, — так что сами решайте, какую…

Женщину на другом конце совершенно не смутил ее ответ. «Молодец», — подумала Мария. Женщина спросила ее имя, адрес и задала несколько вопросов о состоянии Эдварда.

— Он лежит на полу лицом вниз совершенно без движения, — ответила Мария, — я не перемещала тело.

— Он дышит? — спросила оператор линии экстренной помощи.

— Я размозжила ему голову. Так что не дышит.

— Полиция и «Скорая» уже выехали. Отоприте все двери. У вас на участке есть собаки?

Мария вздохнула. Нет, собак нет. Нет ничего, на что она могла бы здесь тратить свое время и свою любовь. И ничего, что могло бы любить ее в ответ.

— Нет, только я, — ответила она, подошла к входной двери и распахнула ее. Ворвавшиеся в дом запах свежескошенной травы и звуки птичьего пения отвлекли ее от разговора с оператором. Мария увидела чаек, летящих в сторону побережья Сомерсета, и улыбнулась при мысли о том, что ее муж уже никогда больше не будет брюзжать по поводу того, что они гадят, портя краску на его «Вольво». Издалека уже слышался двухтоновый звук сирен полицейских автомобилей, пробиравшихся по переулкам к их дому. Мария подумала о том, где ей лучше всего находиться, когда приедет полиция. Было бы неправильно, если б полицейские нашли ее стоящей над телом мужа. Гостиная же расположена слишком далеко от места преступления, поэтому она произведет впечатление человека совершенно бесчувственного, если в такой полный драматизма момент будет сидеть в кресле. Лучше всего встретить их на подъездной дорожке. Мария вышла на улицу, совершенно не волнуясь о том, что подумают соседи. Кипарисовый кустарник обеспечивал полное уединение с обеих сторон участка, а обширная, идеально ухоженная территория с домом на пять спален означала, что они никогда не видели и не слышали людей, живущих рядом.

Ах да, ворота, она чуть не забыла о них… Мария вернулась в коридор и нажала кнопку. На брелоке с ключами Эдварда был пульт дистанционного управления воротами, но они лежали в кармане его штанов, и у нее не было никакого желания их доставать. Она снова вышла на улицу в момент, когда ворота полностью открылись, и посмотрела на массивные распахнутые створки с узором из железных завитушек, которыми так гордился Эдвард. Вспомнила день, когда им поставили эти ворота. Занимавшийся установкой рабочий с восторгом протянул ей пульт дистанционного управления, предлагая первой испытать их. Она нажала кнопку, и створки ворот абсолютно синхронно и беззвучно сомкнулись над усыпанной гравием подъездной дорожкой.

— Отлично, — сказал рабочий, — всё в порядке, теперь вы в полной безопасности.

Дверцы клетки закрылись. Конечно, она могла видеть сквозь ворота уходящую вдаль улицу и дома соседей с аккуратно подстриженными газонами. Птицы по-прежнему летали в небе и вили гнезда там, где им заблагорассудится. Ничего не изменилось, разве что ее мир стал еще немного меньше, и она возненавидела свою жизнь еще сильнее.

Одна полицейская машина подъехала к дому, другая остановилась за воротами. За ней припарковалась машина «Скорой». Мария увидела, как из ближайшего автомобиля вышла женщина-полицейский и стала с опаской приближаться к ней.

— Вы миссис Блоксхэм? — громко произнесла та.

— Да. Здрасьте.

— Мэм, положите предмет, который вы держите в руках, — приказала полицейская, держась от нее на безопасном расстоянии.

Мария подняла руку и увидела, что к ее ладони словно магическим образом приросла ножка стула. Несколько прилипших к ней волосков Эдварда дрожали в легком дуновении ветерка.

— Простите, — произнесла Мария. — Даже не думала, что это все еще у меня в руках. — Она медленно опустила ножку стула на гравий. — Эдвард на кухне.

Из машины вышел еще один полицейский, и вместе со своей коллегой они медленно двинулись в сторону Марии. Из «Скорой» вылезли два врача.

— Я — констебль Мулл, — произнесла женщина-полицейский. — Нам надо войти внутрь и осмотреть вашего мужа, миссис Блоксхэм. Кто-нибудь, кроме вас, находится на территории?

— Я совсем одна, — ответила Мария.

— В доме есть еще оружие, о котором мы должны знать? — спросила констебль Мулл.

Мария склонила голову. Ну, конечно, полицейская имела в виду ножку стула. Марии просто в голову не пришло, что это оружие. Совсем недавно это была всего лишь отвалившаяся ножка от стула, который надо было починить. Теперь у этого предмета появилась новая функция. Надо же, какие драматические изменения, подумала Мария. Точно так же, как и она сама в мгновение ока превратится из домохозяйки в убийцу — ведь именно так ее будут называть в газетах после того, как получат информацию о преступлении. Потом напечатают некролог Эдварда: известный эколог, специалист по вопросам изменения климата, борец за сохранение популяций морских птиц и британской природы, автор книг, радиоведущий, местная знаменитость и так далее и так далее… Они сообщат, что его забили до смерти в собственном доме. Или, может, напишут, что его «забили до смерти дубиной». Раньше Мария даже не подозревала, как глухо звучит удар дерева по черепу и как этот звук на слух напоминает произношение корня слова «дубина» — «дуб».

— Миссис Блоксхэм! — Констебль вернула ее к действительности, сделав шаг вперед.

— Нет, — ответила Мария, — никакого оружия.

— Хорошо. Мэм, поднимите руки и, пожалуйста, не двигайтесь, пока я подхожу, — сказала констебль Мулл.

Несмотря на то что она произнесла свои слова достаточно дружелюбным тоном, это был приказ. У Марии в этом смысле был большой опыт, и она знала, чем отличается простая фраза от приказа. Стала медленно поднимать руки, увидела свои окровавленные ладони и поняла, что со стороны выглядит угрожающе. Констебль Мулл подошла к ней и обыскала, похлопав ладонью по карманам и местам, где могло быть спрятано оружие. Убедившись, что Мария ничего не прячет, кивнула медикам, которые в сопровождении полицейского из припаркованной за воротами машины быстро вошли в дом.

— Спасибо. А теперь заведите руки за спину, и я надену на вас наручники. Они тугие, и вы должны сообщить мне, если вам станет больно.

«Они, конечно, необыкновенно вежливо ведут себя, учитывая то, что я сделала, — подумала Мария. — На полу в кухне лежит труп, а они обращаются ко мне “миссис Блоксхэм”… Но это скоро закончится, как только они увидят тело».

— Прошу вас остаться здесь. Я зайду в дом, а мой коллега, констебль Мактэвиш, будет вас держать. Не двигайтесь и не пытайтесь двигаться. Вы меня поняли? — спросила констебль Мулл.

— Поняла, — ответила Мария.

К дому подъехал еще один автомобиль, на этот раз без опознавательных знаков, и констебль Мактэвиш взялся за заключенные в наручники запястья Марии. Вылез мужчина, с виду такой же неприметный, как и автомобиль, на котором он приехал. Надел на руки перчатки и покрутил головой, как показалось Марии, словно принюхиваясь. Чует запах крови. Он открыл пассажирскую дверцу, вынул лежавший на заднем сиденье рюкзак и направился к Марии, не глядя ей в глаза. Потом, наклонившись, осмотрел ножку стула.

— Сфотографируйте, — бросил он женщине, вышедшей из автомобиля вслед за ним. Та тяжелой поступью шла по дорожке. При каждом шаге висящая на ее шее фотокамера била ей в грудь. Она сделала около десяти снимков, после чего отдававший команды мужчина взял ножку стула и положил в пластиковый пакет.

— Подпишите и начинайте опись вещдоков, — приказал он, передав пакет женщине, которая после этого направилась обратно к машине. Отдававший приказы полицейский не торопился обращать внимание на Марию. Сначала он посмотрел на часы и поприветствовал удерживающего ее констебля.

— Сэр, — с уважением в голосе произнес констебль Мактэвиш.

— Мактэвиш, — произнес полицейский, кивнув коллеге, — она сопротивлялась?

— Нет, сэр, пока никаких проблем, — ответил констебль.

Мария держала голову так высоко, как только могла. Мысль о том, что она могла оказать сопротивление, казалась смешной и даже чем-то лестной.

— Я инспектор уголовной полиции Антон. Вы сами сообщили о случившемся? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Что будет дальше?

— Мы осмотрим место преступления, — ответил инспектор.

— Куда меня отвезут?

Антон молча смотрел на нее. Чтобы посмотреть ему прямо в глаза, Марии пришлось опустить взгляд. Навскидку он был не выше 165 сантиметров, и она подумала, не мешает ли его низкий рост продвижению по службе. Во взгляде Антона было что-то странное, и Мария отвела глаза.

— Миссис Блоксхэм, вы сообщили оператору линии экстренной помощи, что убили своего мужа, верно? — спросил он.

— Да.

— Со стороны вы кажетесь очень спокойной, — заключил Антон после короткой паузы.

— Неужели? — Она снова посмотрела ему в глаза.

— Повернитесь, пожалуйста, — попросил инспектор.

Констебль Мактэвиш отпустил ее запястья, и Мария повернулась, обратив при этом внимание на то, что розы уже пора подрезать. Впрочем, ей это делать уже точно не придется. Никто не будет заботиться о цветах так, как она. Если розы не подрезать, то следующей весной цветы будут меньше и слабее. Марии стало грустно; она почувствовала, как на глаза неожиданно навернулись слезы.

— Констебль Куксли, наденьте миссис Блоксхэм пакеты на руки, — приказал Антон вернувшейся от машины полицейской с фотоаппаратом. Куксли вынула пакеты из кармана и надела по одному на каждую ладонь Марии, закрепив на запястье клейкой лентой.

— Это, миссис Блоксхэм, для того, чтобы сохранить вещественные доказательства, в случае если у вас под ногтями есть что-либо, свидетельствующее о том, как вы защищались во время инцидента. У вас есть какие-либо раны, которые стоит осмотреть медикам?

По тому, что в его голосе не было и тени сочувствия или симпатии, Мария поняла, что Антон пытается хитростью выпытать у нее подробности произошедшего.

— Нет, — ответила Мария, — я не пострадала.

В дверях появилась констебль Мулл и подозвала Антона. Они исчезли в доме. Марии было совершенно все равно, чем полиция занималась внутри. Это всего лишь конструкция, удобное укрытие от непогоды, в котором не было никакой сентиментальной ценности. Она с радостью уйдет из этого дома, чтобы больше никогда не возвращаться. Ее совершенно не трогали ни красивая архитектура, ни количество спален, ни ворсистые ковры, ни то, что на оконных стеклах был тройной слой напыления. Все эти детали не делали из строения настоящего дома. Щедрые квадратные метры предоставляли лишь дополнительное пространство для уборки и большее количество стен, на которые она могла смотреть.

С ее левой брови по щеке медленно поползла капелька пота. Мария подождала, пока капелька доползет до челюсти, после чего подняла плечо и вытерла ее. Наверняка инспектору Антону было бы приятно видеть, что она потеет. Все это классические характеристики поведения преступника, который ощущает вину: страх того, что его найдут, а также подсознательное желание сознаться в своих прегрешениях. У Марии не было никакого желания превращать все это в мелодраму. Она скажет им только то, что убила Эдварда. Убила умышленно.

Инспектор Антон вышел из дома и встал прямо перед ней.

— Миссис Блоксхэм, вы арестованы. Вас отвезут в полицейский участок, где предоставят возможность проконсультироваться с адвокатом, а потом допросят по поводу нападения на вашего мужа.

— Я уже сказала оператору линии экстренной помощи, что сделала, — ответила Мария, — и не думаю, что мне понадобится адвокат.

— Я вас предупреждаю, поэтому очень важно, чтобы вы меня выслушали, — его голос зазвучал на тон выше. Судя по всему, инспектору не нравилось, когда его перебивают. — Медики выйдут из дома через несколько минут, и до этого времени вас необходимо увезти. Вы принимаете какие-либо лекарства, которые вам необходимо взять с собой? Я не могу гарантировать, что вы сможете войти в этот дом в скором времени.

— Нет, — ответила Мария, — мне отсюда ничего не нужно. Я покончила с этим местом.

— У вашего мужа были какие-либо заболевания, о которых мы должны знать?

— До сегодняшнего дня он был совершенно здоров. Я уверена, что его врач может вам это подтвердить.

— Сэр, — раздался голос появившегося в дверном проеме полицейского. — Вертолет прибудет через три минуты. Они ищут площадку для посадки.

— Нам нужно увезти вас прямо сейчас, миссис Блоксхэм. Идите к машине, стоящей за воротами, — приказал Антон.

— Это коронера доставляют на вертолете? — спросила Мария. — Я все думала, когда же он прибудет.

— Коронера? — инспектор нахмурился. — Нет, миссис Блоксхэм, это вертолет медицинской «Скорой помощи».

— Вам не кажется, что в данной ситуации «Скорая помощь» является излишней?

— Я понимаю, что вам хотелось бы, чтобы мы не слишком себя утруждали, — сказал Антон и снова посмотрел на часы. — Нам пора. Вы арестованы за покушение на убийство, и я немедленно отвезу вас в участок.

— Что? — удивилась она.

— Миссис Блоксхэм, я настаиваю, чтобы вы прямо сейчас подошли к полицейской машине, — сказал Антон.

— Вы сказали «покушение на убийство», — ответила Мария. Она вдруг поняла, что ощущает каждый отдельный камешек гравия под тонкими подошвами тапочек. И неожиданно ей стало невыносимо жарко…

Брови Антона поползли вверх.

— Простите, я, видимо, выразился недостаточно ясно. Ваш муж, миссис Блоксхэм, все еще жив, хотя, увидев рану, я понимаю, что вы имели все основания предполагать, что это не так. Его необходимо срочно доставить в больницу, где уже ждет бригада хирургов.

Мария покачала головой, инстинктивно пытаясь найти, на что можно опереться рукой, отчего наручники только сильнее впились в запястья.

— Нет, — прошептала она, и ее ноги начали подкашиваться. Инспектор Антон приказал констеблю помочь ему поддержать женщину, и Мария почувствовала, что они успели поймать ее до того, как она упала на землю.

— Пожалуйста, опоздай, — пробормотала Мария перед тем, как в ее глазах стало совершенно темно.

Глава 2

Первый день суда

«Моя первая любовь». «Моя драгоценность.» Именно так инженер-проектировщик Клифтонского подвесного моста Изамбард Кингдом Брюнель отзывался о своем детище. Лотти мало чего запомнила из школьной программы, но вот эта информация почему-то отложилась в ее голове, и она вспоминала цитату инженера каждый раз, когда приезжала в Бристоль. Лотти уже и не помнила, сколько раз проезжала по этому, словно отрицающему законы гравитации, мосту через реку Эйвон, но каждый раз, когда она глядела с высоты 76 метров вниз, ей становилось немного не по себе. Понимая, что ей лучше не опаздывать, Лотти прибавила газу. На этот раз чувство страха было связано не с высотой, а с тем, что ей предстояло попасть в совершенно новую, неизвестную ситуацию. Никто из ее знакомых никогда не исполнял функции присяжного заседателя.

Ей пришлось раз десять перечитать официальное письмо с извещением о том, что ее выбрали для исполнения гражданского долга, прежде чем она наконец поняла, что от нее хотят. Лотти попыталась угадать, какие дороги в час пик стоят, а какие — нет, и потому решила поехать вдоль реки, периодически бросая взгляд на стоящие при въезде в город величественные и геометрически идеальные викторианские здания складов с богато украшенными арками. От их красоты взгляд отвлекали стоящие вокруг современные офисные здания из стекла и стали. Она объехала большую открытую площадку Колледж-Грин, заключенную в треугольнике между арками городской мэрии, кафедральным собором и дорогой, уходящей вниз в сторону гавани.

Лотти хотелось поваляться на траве, побродить по магазинам и побаловать себя ланчем в одной из многочисленных бристольских чайных. Но вместо этого она направила автомобиль на север, надеясь, что сможет найти свободное место на одной из парковок, расположенных в центре города. Этот день ей было суждено провести в помещении, а не под синим небом и палящим солнцем, вдали от прелестей мегаполиса. И волновалась она так, будто судить собирались ее.

Через час Лотти уже сидела в зале суда. Она была в белой блузке с короткими рукавами, синих брюках и чувствовала, что оделась недостаточно официально. И волосы надо было все-таки заколоть. В письме с извещением о том, что ее выбрали присяжной, об одежде ничего конкретно не говорилось, но, несмотря на дикую августовскую жару, многие из мужчин-присяжных пришли в красивых костюмах и галстуках, а женщины — в офисных юбках и блузках. Лотти чувствовала себя подавленной незнакомой обстановкой, и в особенности тем, что судья и адвокаты были в черных широких мантиях с париками на голове, в которых они выглядели почти как инопланетяне.

Ее муж Зэйн был совершенно прав, и, судя по всему, она оказалась там, куда ей не стоило соваться. Единственным утешением было то, что сидящий рядом с ней мужчина постоянно поглядывал на часы и выглядел так, словно чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Имена всех двенадцати присяжных выбрали, наверное, абсолютно произвольным образом при помощи лототрона или какого-то странного человеческого «Бинго» из общего числа всех, кто должен исполнять свой гражданский долг. Ее честь судья Дауни — миловидная женщина с проницательным взглядом — приказала присяжным занять места и ждать, пока все соберутся. Лотти казалось, что внимание окружающих сковывает ее по рукам и ногам.

Вдруг мужчина, сидящий рядом, поднял руку, и внимание всех присутствующих моментально переключилось на него. Он был одним из немногих присяжных приблизительно ее возраста и настоящим красавцем. Судя по его расслабленной позе — он сидел, откинувшись на спинку скамьи и широко расставив ноги, — мужчина прекрасно это знал.

— У вас есть вопрос, мистер… — спросила ее честь судья Дауни.

— Кэмерон Эллис. У меня совершенно нет времени, чтобы сидеть здесь. Я — плотник, индивидуальный предприниматель. На прошлой неделе я звонил в суд и все объяснял, — заявил мужчина.

Лотти была поражена, что он оказался достаточно смелым для того, чтобы жаловаться и пререкаться в зале суда, в котором сидели адвокат, прокурор, судья и полицейские. Ей было двадцать шесть, а он, быть может, на пару лет старше. Вот Лотти точно раз десять подумала бы перед тем, как высказывать недовольство перед такой толпой.

— Я понимаю, в какой ситуации вы находитесь, — ответила судья, — но должна довести до вашего сведения, что вы далеко не единственный частный предприниматель в Бристоле и его окрестностях. И мы не можем освободить их всех от обязанностей присяжных. Государство выплатит вам посуточную компенсацию. Прежде чем вы все примете присягу, у кого-нибудь остались вопросы?

Лотти глубоко вздохнула. Ей совершенно не хотелось поднимать ту же самую тему, что и мужчина, но она знала, что муж будет рвать и метать, если ей не удастся освободиться из зала суда, как он велел. Ее муж жил ради работы, дэдлайнов, таргетов и бонусов. Это была не жизнь, а сплошной стресс, что для самой Лотти означало: муж ожидает, что у него дома все должно быть идеальным и работать, как швейцарские часы. Он совершенно не хотел, чтобы его жена «выпадала из графика». Поэтому она подняла руку. Судья ободряюще кивнула.

— Меня зовут Шарлотта Хирадж. У меня дома трехлетний ребенок, так что вы знаете, вероятно, что мне не следует находиться здесь. И я не уверена, что вообще подхожу для этого, — пробормотала она.

— Расходы по уходу за ребенком будут оплачены за все время, что вы проведете в суде, так что по этому поводу вы можете не волноваться. А для участия в суде присяжных от вас не требуется никаких специальных знаний, — ответила судья.

Лотти тяжело опустилась на свое место. Рядом с ней Кэмерон Эллис все еще кипел от негодования. Ну, что ж, им не удалось отвертеться от участия в суде присяжных. Две недели чудесной погоды придется провести в темных комнатах с незнакомыми людьми, слушая слова, которые она не сможет понять. То, что ее не будет дома, точно не понравится мужу, которому совершенно все равно, кто платит за эти часы ухода за ребенком — государство или он сам.

Женщину, сидевшую на ряд ниже, попросили встать, а затем передали ей Библию и карточку. Друг за другом собравшиеся приносили присягу, пока не настала очередь Лотти. Она отказалась клясться на Библии. Все детство Лотти провела в разных приемных семьях, что начисто отбило у нее все религиозные чувства. Услышав, как произнесли ее имя, она покраснела, взяла карточку и выслушала указание о том, что она должна прочитать написанные на ней слова.

— Я торжественно, искренне и честно заявляю и обещаю, что буду по справедливости судить подзащитного и вынесу свое решение на основе предоставленных свидетельств и доказательств.

Слова клятвы показались ей ужасно старомодными, однако вполне соответствующими той ситуации, в которой она оказалась. Мысль о том, что ей придется судить постороннего человека, казалась неприятной. В своей жизни она совершила достаточно ошибок, чтобы не чувствовать себя вправе судить других, но при этом Лотти ощутила бодрящий прилив адреналина, чего уже давно не испытывала. Она подумала о том, что ей предоставляют возможность совершенно законно копаться в чужом грязном белье, смотреть и слушать, как люди отвечают на вопросы, и потом решать, врут они или нет, и ей такая перспектива очень понравилась. В голову пришло, что работа присяжного — это самое захватывающее ток-шоу в дневном телевизионном эфире, только в более тихой и спокойной аудитории.

Лотти вернула карточку приставу и с облегчением почувствовала, что перестала быть объектом всеобщего внимания, которое переключилось на человека, сидящего справа от нее. Напротив скамей присяжных располагались ряды для любопытствующей публики. Лотти заметила нескольких представителей СМИ, которых можно было отличить по пресс-картам, болтающимся на их шеях, словно медали. Эти люди пришли, чтобы задокументировать подробности драмы, которая должна была разыграться в зале суда. За местами для прессы находились ряды для обычной и довольно разношерстной публики. Двое престарелых мужчин перешептывались, прикрыв ладонью рот, приставленный к уху собеседника. Четверо подростков-переростков, которые вполне могли оказаться студентами, демонстрировали лица, выражавшие разные степени отчаянной скуки. Дама средних лет вытирала пот с лица платочком, слишком изящным для такой жары. Мужчина в темных очках ожесточенно делал зарисовки. За ним через несколько рядов сидели, сложив руки на груди в ожидании начала слушания, несколько полицейских.

Женщину на скамье подсудимых попросили встать, и секретарь суда зачитал обвинение. После того, как он закончил, несколько мгновений царило полное молчание: все вдумывались в суть обвинения.

Покушение на убийство.

Тишина была удушающей. Казалось, что небо в этот солнечный понедельник моментально заволокло тучами и потемнело. Жертву звали Эдвард Блоксхэм. Лотти сразу узнала это имя. Местные новости широко освещали преступление — жена обвинялась в попытке убить своего мужа. Репортеры, стоя недалеко от того места, выдвигали массу различных предположений на фоне снующих взад и вперед полицейских. Местные газеты говорили об этом происшествии еще больше. Лотти даже когда-то читала статью в «Бристоль пост», написанную жертвой, — что-то о гнездовьях чаек на южном побережье. Если б она следила за развитием событий в прессе, то давно уже отложила бы газеты, подумав о том, что все это жестоко, но мало интересует ее. Теперь же придется в подробностях узнать о том, как этот человек жил и как чуть не умер.

— Вас обвиняют в покушении на убийство, — произнес секретарь суда. — Вы признаёте свою вину или утверждаете, что невиновны?

— Невиновна, — ответила женщина, опустив глаза.

Вот так, без лишних слов.

— Ну, это мы еще посмотрим, — пробормотала преклонного возраста женщина-присяжный.

Лотти посмотрела на стеклянный бокс в глубине зала, в котором, понурив плечи, апатично сидела обвиняемая. Женщина была немного похожа на даму, работавшую в отделе хлеба и выпечки в местном супермаркете, в котором Лотти часто бывала. «Человек второго плана», — подумала она и тут же устыдилась, что так быстро составила о ней мнение. Если б эту женщину поставили в ряд с другими людьми и попросили выбрать виновного, никто никогда не заподозрил бы в ней убийцу. А может быть, за незапоминающимся внешним видом отставшего от современной жизни человека среднего возраста скрывалась холодная и расчетливая преступница…

Обвинитель поднялась со своего места. Это была удивительно высокая, худая дама с ногами, похожими на спички, а сшитый на заказ костюм так плотно прилегал к плоскому телу, что она выглядела как шикарная гладильная доска. Каштановые волосы под париком были завязаны конским хвостом, а черные квадратные оправы очков свидетельствовали о том, что перед Лотти стоял человек, помешанный на полном и тотальном контроле.

— Мисс Паскал, — обратилась к ней судья, — обвинение готово к выступлению?

— Насколько я поняла со слов моего уважаемого коллеги со стороны защиты мистера Ньюэлла, существуют некоторые разногласия юридического характера, которые необходимо решить до представления дела присяжным, — устало и отрывисто ответила мисс Паскал. Защитник Ньюэлл, сидевший ближе к присяжным, с подчеркнуто нейтральным выражением лица делал какие-то записи.

— Это так, мистер Ньюэлл? — поинтересовалась судья.

Тот медленно встал и улыбнулся судье.

— Да, ваша честь, к сожалению. Не могу точно сказать, как долго продлится эта процедура, но подозреваю, что присяжные понадобятся нам лишь после обеда.

Лотти предположила, что адвокату обвиняемой уже за пятьдесят. Вокруг его глаз расползались морщинки, а пальцы были перепачканы синими чернилами до такой степени, что их вряд ли уже можно было отмыть. Он напомнил ей любимого учителя мистера Уиллоуби, который смог даже самых отъявленных хулиганов из ее класса убедить в том, что на самом деле физика является очень интересным предметом. Уиллоуби никогда не приходилось повышать голос, чтобы что-то объяснить или успокоить учеников. Уважение — побочный эффект того, что человек нравится окружающим, подумала она в то время, когда мистер Ньюэлл подтягивал свою мантию, медленно сползавшую с плеч.

— Хорошо, — произнесла судья и повернулась к присяжным. — Дамы и господа, в вашей комнате вы найдете все необходимое для того, чтобы скрасить время вашего ожидания. Напоминаю вам, что вы не можете покидать здание суда до окончания сегодняшнего заседания. Во время процесса будут возникать ситуации, когда я буду просить вас удалиться в комнату для присяжных. Иногда нам необходимо выполнять работу, которая не потребует вашего присутствия. Бо́льшая часть этой работы носит административный характер, и поверьте, что все вы предпочтете пить кофе и читать газеты, пока мы ею занимаемся.

Среди присяжных раздался смех, и судья после короткой паузы продолжила:

— Это судебное разбирательство привлекает внимание СМИ, — тут Лотти перевела взгляд на навостривших свои ручки корреспондентов, — поэтому вам необходимо игнорировать все, что вы слышите, кроме доказательств, предоставленных в суде. Вы не должны обсуждать с кем-либо подробности этого разбирательства за пределами вашей комнаты. Кроме этого, не комментируйте судебный процесс в соцсетях, иначе это будет считаться оскорблением суда и может грозить вам тюремным заключением.

— Просто заприте нас всех прямо сейчас, — пробурчал Кэмерон.

Судья перевернула лист бумаги и продолжила:

— Если кто-то, включая свидетелей, обозревателей СМИ или кто-либо другой начнет с вами разговор о судебном разбирательстве, откажитесь давать какие-либо комментарии и сообщите об этом сотруднику суда. А теперь, пожалуйста, пройдите в комнату присяжных. Воспользуйтесь этим перерывом для того, чтобы выбрать старшину, который будет выступать в суде от вашего лица. Вам сообщат, когда дело будет готово к повторному запуску.

Один из присяжных, мужчина в костюме в полоску, который с момента появления в зале, казалось, был приклеен к своему телефону и ноутбуку, поднял руку. Он даже не удосужился представиться.

— Как долго будет продолжаться суд? Мне надо назначать встречи на вторую половину месяца.

Прокурор мисс Паскал поднялась со своего стула.

— Ваша честь, мы рассчитываем на две недели.

Судья надела колпачок на свою ручку, и этот жест ясно показал, что она готова перейти к другим делам.

— Присяжным не стоит строить какие-либо планы на ближайшие две недели. Также советую вам распланировать свои дела так, чтобы еще целую неделю после у вас не было мероприятий, которые при необходимости вы не смогли бы отменить. На этом пока всё.

Женщина-пристав жестом предложила присяжным следовать за ней. Адвокат обвиняемой Джеймс Ньюэлл мимолетно улыбнулся Марии Блоксхэм, которая ответила ему безразличным и ничего не выражающим взглядом. Лотти попыталась представить себе, как может чувствовать себя человек, жизнь которого зависит от решения двенадцати совершенно незнакомых ему людей. Обстановка нервировала. Все в зале суда было сделано так, чтобы человек чувствовал, что ему некуда спрятаться. В смысле дизайна помещение словно было обращено внутрь самого себя.

Присяжные сидели вдоль стены прямо напротив мест для публики и прессы. Обвиняемая находилась в стеклянном боксе в конце зала, справа от присяжных. Напротив входа располагалась приподнятая над полом платформа, на которой стоял стол судьи. В центре зала — места для адвокатов: адвокат ответчицы сидел ближе к присяжным, а обвинитель — чуть дальше. Все были друг у друга как на ладони, и несмотря на то, что в зале был высокий потолок, а само помещение — довольно просторным, в нем возникало ощущение клаустрофобии. Кроме этого, несмотря на современную обстановку, не оставалось никакого сомнения в том, что в этом зале рассматривают вопросы преступления и наказания, процесс обсуждения которых мало изменился за последние десятилетия. В конечном счете это был круглый театр со сценой в центре зала, а результат зависел от того, кто покажет более убедительное представление.

Лотти подумала о том, что может произойти, если завтра она позвонит в суд и скажет, что заболела. Судья просто заменит ее на другого присяжного, и ее обычная жизнь потечет своим чередом: покупки, уборка, приготовление еды и забота о ребенке. Пока она пропадает на судебных заседаниях, работа по дому накапливается и переносится на вечер. У мужа на работе — стресс и волнения, поэтому симуляция болезни будет самым простым способом, что вернет ее жизнь в нормальную колею. Проблема лишь в том, что никто не говорил им, как себя вести в случае болезни. Судя по всему, отсутствие четких указаний на эту тему должно свидетельствовать о том, что подобная ситуация никогда не должна произойти. Лотти уже поднимала вопрос о том, чтобы ее освободили от работы в суде присяжных, поэтому к сообщению о ее болезни могут отнестись с большим недоверием. Вполне вероятно, что на пороге ее дома появится полицейский и потащит ее в суд, хочет она этого или нет. В общем, ситуация была не самая приятная, и, видимо, ей суждено тянуть лямку до самого конца. Зэйну просто придется принять эту ситуацию. Лотти осознала, что решение о ее судьбе на ближайшие две недели уже приняли без ее участия, успокоилась и почувствовала, что рада происходящему даже в большей степени, чем могла бы предполагать. Будь она моложе, была бы просто счастлива от такого приключения. Может быть, настало время стать той самой девчонкой, которой она была прежде…

Глава 3

Их провели в комнату для присяжных и предложили располагаться как дома. В центре комнаты стоял длинный деревянный стол, вокруг которого были расставлены двенадцать стульев. Пристав уточнила, что каждый из присяжных предпочитает на обед, и вышла. Лотти налила себе чашку чая и отошла к дальнему концу стола, где, уткнувшись в книгу, сидел, пожалуй, самый молодой из присяжных. Чтобы тоже не сидеть без дела, она достала телефон. Никаких новых сообщений не было, из чего Лотти сделала вывод, что с ее сыном Дэниелом, находившимся у няни, всё в порядке. Она подняла глаза и посмотрела на присяжных. Группа из пяти человек уже начала активно общаться, словно они были давно знакомы. Можно было бы присоединиться к ним, но в таком случае надо что-то говорить, а Лотти не чувствовала, что может внести в их дискуссию свою лепту. Поэтому она осталась на месте и принялась рассматривать фотографии Дэниела в своем телефоне. Сидевший рядом с ней в зале суда присяжный Кэмерон Эллис плюхнулся на стул напротив и начал звонить по телефону.

— Прошу у всех прощения, меня зовут Табита Лок, — произнесла дама в летах с химической завивкой на голове и ниткой жемчуга на шее. — Могу ли я попросить всех присутствующих отвлечься от своих мобильных телефонов, чтобы заняться тем, о чем сказала судья. — Эти слова были встречены полным молчанием. — Я хотела бы предложить свою кандидатуру на пост старшины присяжных. Я была председателем нескольких комитетов и умею перерабатывать информацию и организовывать людей. Мне кажется, что это будет очень захватывающее судебное разбирательство.

У Лотти возникло ощущение, что Табите было уже за шестьдесят и она не привыкла слышать слово «нет».

— Давайте для начала представимся, — предложил мужчина в деловом костюме, просивший судью сказать, сколько может продолжаться суд. Произнося эти слова, он поправил часы на запястье. — Прежде чем понять, кто будет всех нас представлять, было бы неплохо узнать, чем каждый из нас занимается.

— Ну, если вы считаете, что это необходимо, — недовольно произнесла Табита, — то я попросила бы обозначиться всех тех, кто желает выдвинуть свою кандидатуру на пост старшины присяжных.

Сидящий напротив Лотти Кэмерон пробормотал: «Ну, началось…» Эти слова были сказаны достаточно тихо, чтобы их не услышали на дальнем конце стола, но Лотти их расслышала и сделала вид, что увлечена размешиванием чая.

Бизнесмен взял инициативу в свои руки.

— Меня зовут Панайотис Каррас. Друзья зовут меня Пэн. Я работаю аукционистом предметов искусства, и у меня нет никакого желания быть старшиной, но я считаю, что им должен быть человек, занимающий усредненную позицию. У меня масса работы, поэтому прошу простить, если я не буду общаться в то время, когда мы находимся вне судебного зала. — Сказав это, бизнесмен перевел взгляд на сидящего рядом с ним присяжного.

— Грегори Смит, сейчас на пенсии, раньше был госслужащим, — произнес приятным голосом немолодой джентльмен. Лотти показалось, что на его галстуке осталось пятнышко от какой-то еды. Скорее всего, холостой, подумала она. Если б он был женат, жена никогда не выпустила бы его на улицу с пятном на галстуке. — У меня нет возражений, если старшиной станет миссис Лок.

— Мисс Лок, — поправила его Табита, — и спасибо за поддержку.

— Дженнифер Карри, — прозвучал тихий голос. — Можно просто Джен. Я всего лишь домохозяйка и не думаю, что должна быть старшиной, поэтому не против кандидатуры Табиты, точнее, мисс Лок, если больше никто не захочет этого делать. Судья говорила о разных правилах для присяжных, и я не уверена, что все это запомнила. Мы не могли бы обсудить их более подробно?

Лотти выпрямила спину. Всего лишь домохозяйка… Судя по внешнему виду, Дженнифер Карри было чуть за пятьдесят или под пятьдесят, если она плохо за собой следила. Лотти ужаснула мысль о том, что и ей, может, через некоторое время придется говорить о себе как о «всего лишь» домохозяйке. Она посмотрела на свои руки, которые последние три года только и делали, что меняли подгузники и готовили еду, и вспомнила о том, какой полной надежд и амбиций она была раньше…

В школе — да что там, даже в нескольких школах — Лотти считалась самой красивой девушкой в классе. Она была популярной и, следовательно, смелой. Мир кажется прекрасным, когда все хотят сидеть с тобой за одной партой. Счастье подростков определяется количеством друзей и степенью их обожания. Другие девушки могли получать хорошие оценки, а Лотти была уверена в том, что внешность и характер помогут ей добиться всего, чего она так хотела, — успеха, денег, красивой жизни и возможности путешествовать.

Лотти переходила из одной школы в другую, чтобы найти настоящих друзей на всю жизнь, но тем не менее неизменно пользовалась популярностью у симпатичных мальчиков. Слишком часто меняя школы, дома, а также свои представления о том, чем будет заниматься в этой жизни, она не добилась никаких успехов в учебе. Школу закончила с самыми посредственными оценками, оставаясь в счастливом убеждении в том, что ее уверенность в себе, а также дерзкая улыбка помогут добиться в жизни всего, что она пожелает.

Потребовался всего лишь год, чтобы улыбка сошла на нет. Хорошие внешние данные давали возможность работать лишь продавщицей или официанткой. Ни на что большее можно было и не рассчитывать. Лотти нанималась на работу, которая ей быстро надоедала. Приходила на вечеринки и напивалась там, а когда устала от обычных алкогольных «пати», стала ходить на другие, где были популярны те или иные виды запрещенных веществ. К тому времени, когда она поняла, что в жизни нужны какие-то более четкие цели и ориентиры, у нее уже не было ни того, ни другого. И вот сейчас Лотти замужем за менеджером среднего звена, руководителем регионального отделения фармацевтической компании, и не может утверждать, что чего-то добилась в этой жизни. Следовательно, и сама она была «всего лишь домохозяйкой».

На какое-то мгновение ей захотелось предложить свою кандидатуру на пост старшины присяжных. Пять лет назад Лотти, не задумываясь, так и поступила бы. Самоуверенность и оптимизм, бывшие частью ее характера, когда ей было чуть за двадцать, помогали ей шутить, вести за собой людей, прерывать их и спорить с ними. Постепенно эти качества как-то притупились, а потом исчезли полностью. Уход за ребенком разжижает мозги, так иногда в шутку говорил ее муж Зэйн, и Лотти решила забыть об этой идее. Вряд ли кого-либо заинтересует то, что она может сказать.

— Агнес Хуанг, — представилась сидящая рядом с Лотти дама. — Вы представляете, мы участвуем в суде, рассматривающем покушение на убийство! Я думала, что придется заниматься чем-нибудь скучным, например кражей автомобиля… А тут нам предлагают что-то гораздо лучшее!

— Я бы не сказал, что лучшее, — возразил Грегори, — скорее более трагичное.

— Я бы могла быть старшиной, — продолжала Агнес, не реагируя на его слова, — это может быть интересно.

Китаянка сложила на груди руки и вызывающе посмотрела на Табиту. Лотти попыталась сравнить двух женщин. Вполне вероятно, обе были хороши, но, судя по выражению лиц Грегори и Дженнифер, они предпочли бы на этом посту человека, более понятного им, то есть такого, который говорит с акцентом Средней Англии.

— Я предлагаю провести голосование после того, как все выскажутся, — сказала Табита. — Как ты думаешь, дорогая? Шарлотта, я ведь правильно запомнила твое имя? — Она оскалила зубы в улыбке доброй бабушки и сделала в сторону Лотти жест рукой, предлагая высказать свое мнение.

Той очень хотелось сказать Табите, что ее пока еще никто не выбрал, но она смутилась и решила, как чаще всего и поступала в последнее время, подчиниться.

— Зовите меня Лотти, — неожиданно для себя самой сказала Шарлотта. Именно так она по-прежнему воспринимала себя где-то в глубине души, возвращаясь к временам, когда ее жизнь все еще была полна возможностей. Здесь, среди незнакомых ей людей, она снова могла стать той, которой чувствовала себя прежде.

— Моему сыну три года, и поэтому я пока не работаю, — сказала Лотти, — но в ближайшее время планирую. Не хочу всю жизнь оставаться домохозяйкой, — добавила она и покраснела оттого, что рубанула сплеча, а не выразилась чуть дипломатичней.

Лотти не собиралась ранить Дженнифер своими словами. Она хотела всего лишь донести до людей мысль о том, что не поставила крест на своих мечтах. Кому-то из них еще предстояло кое-что увидеть в этом мире. Однажды Лотти совершила дальнее путешествие с незапланированными поворотами сюжета. Перед рождением сына муж отвез ее к своей семье. Так получилось, что им пришлось задержаться, и она родила ребенка в Пакистане. Родители мужа, естественно, были рады тому, что увидели внука в день его появления на свет, хотя Лотти и не хватало помощи акушерки, к которой она ходила в Англии для подготовки к родам. Тогда Зэйн очень ею гордился. Они вернулись в Англию, когда Дэниелу исполнился месяц.

— У тебя есть какие-либо соображения о том, кто должен быть старшиной, Лотти? — поинтересовалась Табита, возвращая ее к вопросу.

— На самом деле нет, — ответила она, делая вид, что только что была погружена в свои мысли. — Я думаю, что Пэн совершенно прав, и старшиной должен быть непредвзятый человек с широким кругозором.

Лотти посмотрела на худого высокого парня, читавшего книгу и сидевшего в дальнем конце стола. Она хотела переключить внимание окружающих на него. Этот парень был единственным человеком моложе ее самой, и на вид ему было не больше двадцати одного года. По его одежде можно было предположить, что он нашел определенный компромисс между официальным и неформальным стилем одежды. На нем были глаженые джинсы и рубашка в полоску.

— О’кей, меня зовут Джек Пилкингтон, — смущенно пробормотал тот.

— Прости, ничего не слышно, — сказал Грег, — говори громче.

— Пилкингтон, Джек, — повторил парень, — учусь в Бристольском университете, изучаю латынь и арабский. — Он все равно говорил так тихо, что всем присутствующим пришлось наклониться вперед, чтобы его расслышать. Лотти слышала, как он громко сглатывал слюну, словно горловым движением ставил точки в каждом произнесенном предложении. Несмотря на то что ее собственная самоуверенность растворилась и ушла по водопроводным трубам вместе с грязью выстиранной детской одежды, ей было больно смотреть на то, как застенчиво ведет себя этот студент.

Она подумала о том, что в последние годы на нее саму уже никто не обращал никакого внимания. Когда катишь впереди себя детскую коляску, никто даже не остановит на тебе взгляд. Не играло никакой роли то, во что ты одета, какая у тебя прическа и сколько времени ты провела перед зеркалом, накладывая макияж. Детская коляска — это плащ-невидимка. Материнство уничтожило ее женскую привлекательность.

— Латынь чего-то нынче не в ходу, — заметил сидевший на противоположной стороне стола мужчина с татуировками. — Впрочем, богатенькие могут позволить себе три года тратить деньги черт знает на что. Не понимаю, чем обосновано твое присутствие здесь? Если вы спросите мое мнение, я бы не позволял студентам входить в состав суда присяжных.

Джек впился в мужчину взглядом, но промолчал и сделал глоток кофе. Тут рот открыл Кэмерон и раздраженным, но при этом скучающим тоном произнес:

— Вообще-то, тебя никто не спрашивал, так что сейчас моя очередь. — Мужик с татуировками скрипнул зубами. Кэмерон улыбнулся в ответ и медленно вылил последние капли молока в свою кружку с кофе. — Меня зовут Кэм Эллис, я — плотник, индивидуальный предприниматель; если кому что нужно сделать — обращайтесь. Я бы с большим удовольствием работал, лежал на пляже или вообще был где угодно, но только не здесь. Я не хочу быть старшиной. А почасовые здесь такие низкие, что их получением и заморачиваться не стоит. И кофе мерзкий. У меня — всё.

Джек посмотрел на Кэма с благодарностью за то, что тот переключил внимание присяжных с предметов, которые студент изучает в университете. Кэмерон был высоким мужчиной с развитой мускулатурой и цветом кожи человека, который проводит все свое время в спортзале на тренажерах и злоупотребляет солярием — или занимается тяжелым физическим трудом и подолгу находится на открытом воздухе. На нем была потертая джинсовая рубашка, выгодно подчеркивающая широкие плечи и синий цвет глаз. Бесспорно, он был вожаком и альфа-самцом. Китаянка Агнес Хуанг не могла оторвать от него взгляд, и даже Дженнифер Карри как-то распрямилась и навострила уши, когда Кэмерон заговорил. Он был человеком, привлекавшим внимание окружающих без каких-либо усилий со своей стороны. Находясь в зале суда, Лотти слишком нервничала и поэтому практически не обратила на него никакого внимания. Она только сейчас заметила, что на Кэмерона «сделали стойку» все женщины младше шестидесяти. В том числе и она сама.

Он широко раскинул вытянутые ноги, держа в опущенной руке кружку с кофе, зажав ее в пятерне, словно ручка на ней была сделана не для таких, как он. Мужчина казался совершенно расслабленным, но при этом собранным и словно готовым к прыжку. Глядя на движение его кадыка и напряжение шеи при каждом глотке, Лотти ощутила странное чувство в животе. Не поворачивая головы, он покосился на нее, посмотрел ей прямо в глаза, после чего быстро и совершенно без стеснения смерил оценивающим взглядом с головы до пят. Понимая, что Кэмерон заметил, как она на него пялится, Лотти перевела взгляд на человека, сидящего рядом с ним.

Сэмюэль Лоури работал в страховой компании и проживал в курортном городе Бернем-он-Си.

— Мне пятьдесят девять лет, — сказал он, — и я живу со своей сестрой и нашими тремя собаками. Раньше их было четыре, но Поттс в прошлом году умер…

— Гарт Финучин, — прервал его мужик с татуировками. Это был человек внушительных размеров, при внимательном взгляде на которого возникало ощущение, что в нем несколько меньше мускулов, чем может показаться с первого взгляда. Чтобы подчеркнуть свою богатырскую силу, он, как качок, держал руки разведенными на некотором расстоянии от туловища.

— У меня, может, и нет диплома о том, что я бесполезно тратил время в каком-нибудь престижном колледже, но мне кажется, жизненного опыта у меня больше, чем у любого человека в этой комнате, поэтому выдвигаю свою кандидатуру на пост старшины. По-любому, убийство — это скорее мужская история, чем женская.

— Покушение на убийство, — поправила его Табита, — и я не вижу, каким образом с этим может быть связан пол старшины.

— В памяти все еще свежи битвы Первой мировой, — сострил Финучин и громко рассмеялся собственной шутке.

— Мне кажется, что важно выбрать человека, который сумел бы хорошо общаться с судьей, — продолжала Табита.

— Это точно, — Грегори кивнул, — и я считаю, что пол в данном случае не имеет никакого значения.

— Ну, конечно, вы оба будете поддерживать друг друга, — ухмыльнулся Финучин.

— Слушайте, давайте ближе к делу, — произнес Кэмерон и громко зевнул. — С такой скоростью к тому времени, когда мы выберем старшину, обвиняемая уже пару лет успеет отсидеть.

— Адвокаты называют ее ответчицей, а не обвиняемой, — поправила Табита, — давайте использовать правильные формулировки.

Двое оставшихся присяжных, Энди Лейт и Билл Колдуэлл, отказались выдвигать свои кандидатуры на пост старшины, и Лотти нисколько их за это не осуждала. Ввязываться в соревнование между Табитой, Агнес и Гартом — все равно что участвовать в конкурсе на самого непопулярного человека.

— Позволите мне быть счетной комиссией? — предложил Грегори и с улыбкой обвел присутствующих взглядом. — Давайте каждый из нас напишет на листочке бумаги имя кандидата, за которого он голосует.

Возражений не последовало, поэтому Грегори начал рвать лист бумаги и передавать обрывки присутствующим.

— А если человек не хочет голосовать ни за одного из кандидатов? — спросил Кэмерон. — Это не к тому, что лично я хочу воздержаться, а просто для информации.

— В таком случае, — предложил Пэн, — надо испортить свой бюллетень или поставить на бумаге крест. Как бы там ни было, давайте побыстрее, у некоторых тут работы — непочатый край.

Лотти улыбнулась Кэмерону, который в ответ вопросительно приподнял бровь. Ох, бедовый парень, думала она, ставя крест на своем клочке бумаги и аккуратно его складывая. Все передали свои бумажки Грегори, который сначала собрал их в кучу перед собой на столе, после чего одну за другой развернул и разложил на столе в несколько рядов.

— Один голос — за Гарта Финучина, — объявил Грегори.

— Опять, блин, облом, — тихо пробормотал Финучин.

— Два голоса — за Агнес Хуанг, — продолжал Грегори. Он нахмурился и чуть громче продолжил: — Пять голосов за Табиту Лок и четыре испорченных бюллетеня. Мисс Лок, мои поздравления!

Табита со смирением наклонила голову, словно была ужасно тронута доверием.

— Спасибо вам большое, — произнесла она. — Я вас не подведу. Ну а сейчас, как мне кажется, настало время напомнить всем о наших обязанностях.

— Не забывать надевать по утрам чистое нижнее белье? — пробормотал Кэмерон.

Джек громко и коротко рассмеялся, а Лотти скрыла ухмылку зевком; правда, тут же поняла, что зевок в такой ситуации мог бы показаться более грубым, чем шутка Кэмерона.

— Послушайте, мы всего лишь в суде, поэтому, прошу вас, побыстрее, — произнес Пэн. — Мне надо ответить на почту, и я предпочел бы заняться этим до того, как судья позовет нас обратно в зал.

Лотти мечтала о большом бокале вина, даже несмотря на то, что это будет означать 200 дополнительных калорий. Она упорно пыталась сбросить набранный перед родами вес и сохранить свою фигуру, хотя с удовольствием обменяла бы алкоголь на пасту, которую планировала приготовить сегодня вечером. Все, что связано с работой присяжных, казалось ей необыкновенно сложным. Обстановка суда ее пугала, но вот судья, адвокат и прокурор вызывали любопытство. Она, конечно, очень боялась совершить какую-нибудь ошибку по собственному незнанию, но при этом должна была признать, что присяжные выполняют очень ответственную работу. Лотти вздохнула. Увы, но успокоить нервы вином она сможет только дома, а пока можно сделать себе чашку чая. Она подошла к чайнику, и студент Джек последовал за ней.

— Не обращай внимания на мистера Финучина, — тихо произнесла Лотти, заливая пакетик чая недостаточно горячей водой. — Не уверена, что он вообще понимает, зачем люди получают высшее образование.

— А может, он и прав, — пробормотал Джек, краснея и качая склоненной головой. — Мать хотела, чтобы я изучал лишь классические древние языки, а мне хотелось учить современные. Поэтому мы нашли компромисс.

— Специалисты с арабским наверняка являются востребованными, — ответила Лотти, стараясь его поддержать. — Уверена, что твои знания помогут в поисках работы.

Джек молча перемешивал ложечкой сахар.

— Как ты думаешь, она действительно это сделала? Я имею в виду ответчицу, — прошептал он. — Вид у нее просто жалкий.

— Вот таких-то и надо больше всего опасаться, — заявил Кэмерон, протягивая руку, чтобы взять бисквит с бумажной тарелки. — Именно такие вот тихони и становятся маньяками и психопатами. Вся эта история просто напрашивается на то, чтобы по ней сняли криминальную телевизионную драму.

Лотти смотрела, как он засунул в рот песочный бисквит и облизал губы, думая о том, что если сейчас она не скажет ничего интересного и глубокого, то никто с ней и знаться не захочет. На самом деле это не так уж и сложно, подбадривала себя Лотти. Она постоянно заводила разговор с мамочками из малышовой группы, в которую водила сына, и всегда говорила что-нибудь к месту. Все присяжные оказались в одной лодке, до этого они не знали друг друга, и в такую хорошую погоду наверняка никто не хотел торчать в судебном зале. Ей необходимо просто расслабиться и избавиться от чувства неуверенности. Лотти уже набрала в грудь воздуха, чтобы сказать Кэмерону, что не стоит составлять мнение об ответчице исключительно по ее внешнему виду, как дверь в коридор открылась и в проеме появилось лицо пристава.

— Дамы и господа, — известила она, — ее честь судья Дауни просит вас вернуться в зал суда.

Кэмерон и Джек двинулись в сторону двери, а Лотти по привычке начала быстро прибираться на столе, говоря себе, что смешно думать о чистоте, когда это совершенно никого не волнует.

Некоторые привычки тяжело ломать. Может, она действительно всего лишь домохозяйка? Лотти задумалась о том, как же она в таком случае сможет решить самый важный вопрос: является ответчица виновной или невиновной, и что хуже — упечь за решетку невинного человека или оставить на свободе виновного?

Глава 4

Мария Блоксхэм наблюдала за происходящим сквозь многочисленные разводы на стеклах бокса, в котором сидела. Ей нравились эти грязные разводы. Они поведали ей историю уборщика, который или наплевательски относился к своей работе, или просто был невнимательным. На самом деле никто не должен делать уборку целью своей жизни. А она столько лет потратила на то, чтобы выводить пятна из ворса ковра, а также на то, чтобы полотенца висели идеально ровно… И, спрашивается, ради чего?

Пришедшая посмотреть на суд публика возвращалась на свои места. В бокс к ответчице вошел ее адвокат Джеймс Ньюэлл и сел рядом.

— Присяжные сейчас вернутся в зал, после чего выступит обвинитель, то есть мисс Паскал перечислит все обвинения, которые против вас выдвигают. Она выскажет свою версию произошедшего, которая вам, вероятно, очень не понравится. Не ждите, что все, что она скажет, будет справедливым и соответствующим действительности, — предупредил адвокат.

— Но вы же потом выступите и ответите на ее обвинения? — спросила Мария. — Присяжные смогут услышать и нашу точку зрения.

Невилл покачал головой.

— Не совсем так. Я смогу выступить лишь в самом конце процесса, что будет более эффективно. Присяжные услышат мою речь сразу перед тем, как принять решение.

— Значит, они будут с самого начала подозревать меня в самых страшных грехах, — сказала Мария, и по ее лицу было видно, что она заволновалась и напряглась.

— Судебная система устроена таким образом, что сторона обвинения выступает первой, потому что она должна доказать вашу вину. После этого мы можем вызвать наших свидетелей, и вы будете иметь возможность рассказать свою версию событий. Будьте готовы к тому, что это далеко не быстрый процесс, в котором возможны самые разные задержки. Судебные разбирательства очень редко проходят точно по плану.

— Значит, они имеют право говорить про меня все, что им вздумается? — поинтересовалась Мария.

— Если обвинение будет нарушать правила, я буду возражать, но в целом обвинение имеет право вести дело так, как считает нужным. Советую вам во время выступления мисс Паскал отвлечься на что-то еще. Мисс Паскал, скорее всего, вообще не будет принимать во внимание какие-либо факторы, смягчающие вашу вину. У вас будут какие-нибудь вопросы перед тем, как мы начнем?

— Нет, всё в порядке, — ответила она. — Вот только в этом боксе ужасно жарко…

— Да? А как, вы думаете, я себя чувствую в этом парике? — Адвокат улыбнулся. — Очень надеюсь, что судья не будет затягивать заседания, так как днем здесь будет катастрофически жарко.

Он кивнул полицейским, показывая, что те могут занять свои места рядом с Марией, и вернулся к своей скамье. Из своего бокса Мария видела главным образом спины людей, и ей такая ситуация показалась нечестной. Разве она не имеет права смотреть в лицо тем, кто говорит про нее?

Присяжные вернулись в зал только после того, как все остальные заняли свои места. «Они наверняка меня ненавидят», — подумала Мария. Пока они знали лишь то, что писали о ней в прессе сразу после ареста. Заголовки статей о происшествии были самыми разными, начиная от кричащих, наподобие «Будущая вдова», и кончая более общими и аналитическими, типа «Волна насилия в пригородах Бристоля». Сообщения СМИ о ее возрасте тоже были самыми противоречивыми — одни газеты писали, что ей тридцать лет, другие — что пятьдесят. СМИ упоминали «свидетельства» очевидцев, рассказывавших о том, что по ночам из их дома слышались ругань и крики, а также раздавались звуки отъезжающих автомобилей. Мария не винила прессу. Ее жизнь была настолько скучной, что если б журналисты описали все так, как было в действительности, никто не стал бы покупать газет.

Она глубоко вздохнула. На самом деле не имело никакого значения, что думали люди. Самым неприятным во всей этой истории было то, что Эдвард не соизволил умереть. То есть Эд, напомнила Мария самой себе. Теперь-то она может спокойно называть его так. Однажды у него работала секретарша, которая позволила себе три раза подряд обратиться к нему сокращенным именем. На следующий день ее уволили. С тех пор всех его секретарш информировали о том, что к работодателю обращаются исключительно словами «мистер Блоксхэм».

Ее честь судья Дауни откашлялась, закончила что-то писать и посмотрела на прокурора. Адвокат Марии называл ее Имоджин Паскал, и, глядя на эту женщину, она поняла, что это по-настоящему крепкий орешек. В глазах прокурора горел яркий огонь амбиций, который прежде она видела у своего мужа. Такой огонь горит в глазах людей, стремящихся быть лучше всех тех, кто хочет добиться признания. Такие люди с презрением оглядывались на тебя, если ты хоть на секунду останавливался, чтобы перевести дух. Мария не участвовала в гонке. Последние десять лет она вообще никуда не рвалась, а наслаждалась запахом роз в собственном саду. Ей хотелось сказать Паскал, что быть посредственностью в принципе не так уж и плохо. Чем выше ты взлетаешь, тем больнее будет падать.

Мисс Паскал встала. Под адвокатской мантией ее серый шерстяной бизнес-костюм выглядел совершенно безукоризненно.

— Дамы и господа присяжные, — начала она свою речь. — Данное дело довольно серьезное, но на самом деле достаточно простое. Обвиняемая, — тут мисс Паскал повернулась и театральным жестом указала на бокс, в котором сидела Мария, — совершила преднамеренную попытку убийства своего мужа. И этот факт не подлежит никакому сомнению.

Присяжные повернули головы в сторону Марии. Хотя она этого очень не хотела, ей невольно пришлось посмотреть в глаза некоторым из них. Вид у присяжных был слегка удивленный. Почему она не отрицает того, что хотела убить своего мужа? Судя по всему, они не ждали, что прокурор обвинит Марию в такой жестокости. Возможно, присяжные предполагали, что та будет утверждать, что все произошло по причине какой-то ужасной ошибки, в результате которой она, к примеру, приняла мужа за грабителя. Или, может быть, хотела ножкой стула прихлопнуть муху, но слегка промахнулась… Мария нахмурилась, чтобы скрыть появляющуюся на губах улыбку. Нет, никаких оправданий. Она хотела убить своего мужа, и точка. Она мечтала об этом, молилась, чтобы это наконец произошло. Увидеть, как муж истекает кровью на полу кухни, — это лучший подарок и вообще самое лучшее, что могло с ней случиться в этой жизни.

Выжав все, что только можно из полной драматизма театральной паузы, Имоджин Паскал два раза постучала кончиком ручки по блокноту для записей, чтобы привлечь к себе внимание, и продолжила вступительную речь обвинения.

— Позвольте рассказать вам предысторию. Обвиняемая и мистер Блоксхэм были женаты восемнадцать лет. Мистер Блоксхэм является человеком с безупречной репутацией. Он работает, точнее, работал… нанесенные рукой обвиняемой увечья оказались настолько серьезными, что он уже никогда не поправится. Так вот, мистер Блоксхэм работал консультантом по вопросам экологии как с правительственными организациями, так и с частным сектором и занимался вопросами влияния производственных предприятий на окружающую среду. Кроме этого, он вел видеоблог о воздействии глобального потепления на природу и диких животных Британии. У этого блога было более полумиллиона подписчиков. Мистер Блоксхэм писал книги и выступал на радио и телевидении. Можно сказать, что он защищал и боролся за права кузнечика, чайки и мыши-полевки. Он делал все возможное, чтобы сохранить нашу флору и фауну, до тех пор, пока не пал жертвой преднамеренной и жестокой попытки убийства.

Несмотря на то что стекло бокса, в котором она сидела, было высоким, Марии показалось, что старшина присяжных произнесла слово «позор». «Ну, вот и всё, — подумала она, — меня уже осудили. Не дошли даже до ножки стула, поврежденного мозга и крови на руках. Осудили за мышей». Мария никогда не думала об этом раньше, но теперь поняла, что уголовных адвокатов редко нанимали исключительно потому, что они хорошо знают законодательство. Юрист должен быть психологом, он должен знать, как повлиять на присяжных, представив им самые неочевидные и мелкие проступки так, чтобы вызвать в их душе максимальное негодование. Интересно, как ее адвокат Джеймс Ньюэлл ответит на эти обвинения. С виду он выглядел не таким целеустремленным и боевым, как Имоджин Паскал, скорее даже наоборот.

Среди публики сидел нанятый прессой художник, рисовавший карандашом ее портрет. Громкие звуки скребущего по бумаге карандаша раздражали людей, сидевших поблизости от него. Мария видела, как люди хмурились. «Какой он меня изобразит?» Она не будет покупать газету, в которой напечатают этот рисунок, хотя совершенно спокойно может это сделать. Судья дала разрешение на то, что на время суда Мария может проживать в специальном хостеле для отпущенных под поручительство.

Ей отвели комнату с жесткой кроватью и сломанным комодом. Ванная и туалет были общими и располагались в коридоре. Напротив входа в ее комнату находилась кухня общего пользования, которая, по ее мнению, мало на что годилась. Мария имела право находиться вне хостела с 8 утра до 6 вечера. Адвокат настоятельно просил ее не нарушать условий комендантского часа. Кроме этого, ее предупредили о том, что она ни в коем случае не должна предпринимать попыток увидеться с Эдвардом Блоксхэмом.

Мария понимала, что портрет не окажется лестным. Ей было сорок, но выглядела она на все пятьдесят. Каштановые волосы с проседью заплела в косу, которую замотала и укрепила на затылке. Увлажняющие кремы и краска для волос, по мнению ее мужа, были пустой тратой денег, и так как сама она не зарабатывала, то средств ухода за собой у нее не было. Муж также считал, что посещение парикмахера является совершенно излишним. Ему не нравилось, что женщины много часов просиживают перед зеркалом и красят волосы лишь для того, чтобы им делали комплименты люди, которые хотят их денег. Истинная красота — это чудо природы. Такую красоту не купишь в салоне. Из свиного уха не сделать шелковое портмоне. С годами это выражение стало одной из самых любимых фраз ее мужа.

— Вы увидите, — продолжала обвинитель, — орудие, которым был нанесен почти смертельный удар, и узнаете о том, с какой огромной силой этот удар был совершен. Обвинение докажет, что нападение на мистера Блоксхэма не являлось оправданным актом самообороны, как будет утверждать миссис Блоксхэм, потому, что этот удар был нанесен тогда, когда муж повернулся к ней спиной. Она ударила его в тот момент, когда он не мог защищаться, после чего спокойно позвонила в полицию и встретила прибывший наряд у входа в дом. Обвиняемая показала свои чувства всего один-единственный раз. Когда ей, дамы и господа, сообщили, что ее муж все еще жив, она лишилась чувств. Доктор Блоксхэм едва выжил. Руки обвиняемой запачканы его кровью, и никакие оправдания, которые вы услышите в зале суда, не в состоянии эту кровь смыть.

Мисс Паскал села, и Марии захотелось поаплодировать ей. Обвинитель этого и вправду заслуживала. Ее выступление было очень убедительным. Эдварда изобразили почти святым, и даже самой Марии стало его немного жаль. Со слов обвинителя получалось, что Мария неделями и месяцами планировала свое черное дело, пока наконец не дождалась момента, когда муж повернулся к ней спиной. Удар оказался таким точным и сильным, что казалось, будто она долго тренировалась при помощи бейсбольной биты и боксерской груши. Эта мысль, кстати, показалась Марии свежей и интересной.

Лица присяжных были бледными; казалось, что им явно не по себе. Двое из них заламывали в отчаянии руки. Другие во время выступления прокурора закрыли глаза. Некоторые из мужчин, наоборот, внимательно всматривались в лицо Марии, пытаясь понять, какой она была. Может быть, мужчины-присяжные задумались о том, не планируют ли их собственные женушки что-то подобное тому, что сотворила с мужем она сама. Мария решила, что людей, возможно, удивило, что женщина способна на такой хладнокровный и жестокий поступок. Если б в суде обсуждали то, что мужчина чуть ли не до смерти забил свою жену, все было бы как-то понятней, так как это был бы всего лишь еще один случай обычного домашнего насилия. Такое дело вряд ли привело бы присяжных в состояние шока. Ну а то, что женщина напала на мужчину, казалось совершенно неприемлемым. Это было уже за гранью…

Присяжные удалились. Судья объявила, что на сутки продлевает срок пребывания ответчицы под поручительством адвоката, то есть Мария может продолжать проживать в хостеле. Ее адвокат Джеймс Ньюэлл жестом предложил полицейским выпустить Марию из бокса. Она вышла и почувствовала, что снова может свободно дышать.

— Как вы? — поинтересовался адвокат, снимая парик и проводя ладонью по волосам. — Мисс Паскал сильно выступила.

— Она просто делает свою работу, — заметила Мария. — Посмотрим, что будет завтра.

Ньюэлл отвел ее в угол, положил прошитую розовой ленточкой папку с документами по судебному процессу на подоконник и засунул руки в карманы брюк.

— Миссис Блоксхэм, поймите, вы не обязаны воспринимать все это с таким стоицизмом. Многое из того, что говорится в суде, рассчитано на то, чтобы испугать, поэтому нет ничего удивительного в том, что вы начинаете испытывать чувство страха. Если честно, то… — Он запнулся, подыскивая подходящие слова.

— Вы хотите сказать, что в данном случае будет сложно утверждать, что мои действия были самообороной?

— Сложно, но не невозможно. Вам необходимо убедить присяжных в том, что вы должны были ударить вашего мужа так, как вы это сделали, — ответил Невилл.

— Понимаю, — сказала Мария. — Просто не знаю, как объяснить им, какой жизнью я жила. Я не уверена, что они мне поверят. Иногда я сама с трудом в это верю.

— Давайте не будем торопить события, — произнес адвокат. — И подумаем об этом после того, как обвинение закончит. Поверьте, вы здесь не одна. Позвольте, я вас провожу. — И он открыл тяжелую дверь судебного зала.

Выйдя на лестничный проем и остановившись, Мария спросила:

— Наверное, вам совсем непросто защищать людей, которых обвиняют в подобных преступлениях?

Адвокат тяжело вздохнул.

— Иногда от этого мне становится грустно, — признался он. — Как и у всех, у меня случаются моменты, когда я предпочел бы лежать на пляже и читать хорошую книгу. Но правда в том, что каждый заслуживает непредвзятого суда и надлежащей защиты. Если вас интересует мое мнение касательно вашего случая, то должен сказать вам, что считаю себя в состоянии составить достаточно правильное мнение о человеке. — Он скромно улыбнулся. — Мы с вами будем бороться изо всех сил. Не просто потому, что это моя работа, а потому, что я хочу, чтобы справедливость восторжествовала.

— Я не собиралась спрашивать, какого вы обо мне мнения, — поспешно уточнила Мария. — И не хотела поставить вас в неловкую ситуацию.

— Не переживайте, мисс Блоксхэм. На вашем месте я точно захотел бы знать, чему представляющий меня адвокат верит, а чему — нет. — Он показал ей рукой в сторону выхода, и Мария начала спускаться по лестнице.

— Спасибо, — поблагодарила она его уже перед выходом из здания, коря себя за то, что вообще начала этот разговор. Ее обнадеживала мысль о том, что он на ее стороне, но от того, что она соврала ему, было вдвойне неприятно.

Она пошла по Смол-стрит и дальше по пешеходной улице Эксчэйндж-авеню, проходя мимо сидящих в кафе людей и туристов, покупающих дешевые безделушки, которые им не нужны и на которые они даже не взглянут, вернувшись домой. Тут в кармане начал вибрировать ее новый и легкий мобильный телефон. Мария еще не привыкла к этой новой для нее функции аппарата. Вибрация казалась ей совершенно излишней, когда у телефона есть звонок, который прекрасно слышно. В адвокатской конторе, занимавшейся ее защитой, настояли на том, чтобы она купила мобильный для того, чтобы с ней можно было связаться до начала судебного разбирательства, но звонили очень редко.

Кто-то задел ее, когда она отвечала на звонок. Это был мужчина, рисовавший в зале суда ее портрет. Оглянувшись через плечо, он ухмыльнулся и продолжил свой путь. Мария свернула в переулок, встала в тень и приложила телефон к уху.

— Мария, как ты там? — раздался в трубке тихий вопрос.

— Рут, я видела тебя в зале суда. Тебе лучше не приходить. От твоего присутствия мне совсем не легче, — сказала Мария, оглядываясь, чтобы проверить, пропал ли рисовавший ее художник.

— Тебе нужен рядом друг, чтобы пройти через это. Одной тебе не справиться, — возразила Рут.

— Я приняла решение, что перестану себя уважать, если в конце концов не дам ему отпор. Я хочу сказать всем в суде, что сожалею о том, что не смогла его убить, — ответила Мария.

— Это не самая лучшая тактика, — возразила ее подруга. — Присяжным такое заявление точно не понравится.

— Послушай, у меня есть адвокаты, которые подскажут, о чем можно говорить, а о чем лучше промолчать. Я устала от жизни в сплошной лжи. Я рада, что Эд никогда больше не сможет ни ходить, ни говорить. Я бы предпочла, чтобы он умер, но то состояние, в котором он сейчас находится, меня тоже вполне устраивает. Я не собираюсь ни у кого просить прощения и не собираюсь ничего приукрашивать. Если б он помер, я станцевала бы на его могиле.

— Мария, не говори так, иначе тебя точно засудят, — возразила подруга.

Мужчина, толкнувший ее на улице, брел назад, поглядывая на витрины магазинов напротив.

— Черт, — пробормотала Мария, прижимаясь к стене.

— У тебя всё в порядке?

— Послушай, не приходи завтра, — попросила она.

— Но я хочу тебя поддержать… Мне кажется, что я смогу тебе помочь.

— Это моя жизнь и мое решение. Мне не нужна помощь. Я хочу сама со всем разобраться. И это должно быть непросто, учитывая то, что в течение многих лет я была слабой и бесхарактерной. Я хочу вернуть себе самоуважение, чтобы дальше жить нормальной жизнью, — произнесла Мария. — Из всех людей на свете ты-то уж точно должна меня понять. Дай мне возможность встать на ноги. Если я не в состоянии этого сделать, тогда можно поставить на всем крест и признать в суде свою вину.

Глава 5

В тот вечер Зэйн вернулся с работы позже обычного. В любой другой вечер Лотти не обрадовало бы то, что он задерживается, но сегодня она была рада тому, что у нее есть время приготовить ужин, помыть сына, одеть на него пижамку и подготовить к приходу мужа, который застал бы Дэниела в кровати с книжкой, готового к тому, чтобы папа обнял его перед сном.

Лотти решила позволить себе всего полбокала красного вина — это означало, что можно, не задумываясь о своем весе, спокойно съесть немного пасты. После окончания судебного заседания она носилась, как угорелая — в магазин за покупками, забрала Дэниела, прибралась и приготовила ужин. Когда в доме полный порядок, ей будет психологически легче сообщить мужу о том, что ближайшие две недели она будет пропадать в суде.

Лотти плеснула себе еще немного вина и открыла поваренную книгу, чтобы найти рецепты блюд, которые можно будет с утра ставить на «медленную готовку» в мультиварке.

Неожиданно раздался крик сына, и одновременно она почувствовала, как голова Дэниела ударила ее в живот.

— Мама, мама, помоги…

От удара Лотти потеряла равновесие, наклонилась вперед и обняла сына одной рукой. В другой руке она держала бутылку, вино из которой выплеснулось ей на руку и грудь. Едва удержавшись на ногах, Лотти разжала ладонь, выпустила бутылку и закрыла рукой лицо сына, чтобы бутылка не попала в него. Вино пролилось на ее синюю блузку, намочило белый бюстгальтер, облило лицо и даже попало в глаза. Устроив прощальный фонтан, полупустая бутылка разбилась, превратившись на полу в красную лужу вперемешку с осколками.

— Дэнни, дорогой, что случилось? — воскликнула Лотти, унося сына подальше от осколков стекла.

— Около лестницы был паук. Я перепрыгнул через него, чтобы пройти в гостиную. Мам, давай его поймаем! — произнес ребенок, широко раскрыв глаза.

— Бог ты мой, ну и бардак! На него вино, случайно, не пролилось? — раздался голос Зэйна, стоявшего в проеме кухонной двери. — Смотри, чтобы ему ничего не попало в рот. — Он аккуратно обошел пятно разлитого вина с кусочками стекла, взял кухонное полотенце и принялся вытирать влажные волосы сына. — Мне кажется, что тебе стоит пить только после того, как уложишь его в кровать.

Лотти повернулась к раковине, включила воду, умыла лицо и сполоснула руки.

— Случайно уронила, — пробормотала она. — Сейчас пойду и снова его вымою.

— Нет, я сам. Тебе бы и самой не мешало душ принять. Я понимаю, что это несчастный случай. Просто если аккуратней вести себя и делать в жизни правильный выбор, то бо́льшую часть таких случайностей можно легко избежать. Пошли, Дэнни…

— Пап, у нас паук завелся! — с радостной улыбкой сообщил Дэниел после того, как отец закончил вытирать его волосы.

— Да ладно! — произнес Зэйн, взял мальчика на руки и вынес его из кухни.

— Да! И огромный! Но я не испугался и перепрыгнул через него…

Они начали подниматься по лестнице на второй этаж, и Лотти расстегнула пуговицы на блузке.

— Мой день прошел хорошо, — произнесла она в пустоту, — более того, он был даже интересным, спасибо, что спросил. А блузку я действительно испортила. Ну да ладно, невелика печаль. Все твои вещи выстираны, выглажены и висят в шкафу.

Лотти сняла блузку, положила в раковину и включила холодную воду. Пятно было омерзительного фиолетового цвета с коричневым кантом по краям. Она решила, что бесполезно засыпать пятно солью, тереть тряпкой, кипятить или пытаться другими способами вывести его, поэтому вынула мокрую блузку из раковины и бросила в помойное ведро. В какой-нибудь другой день она заморочилась бы, но только не в этот. Лотти устала. Зэйн в состоянии сам достать ужин из духовки. Ей есть не хотелось. С закрытыми глазами Лотти пару минут терла и промакивала лифчик тряпкой, мечтая о том, чтобы этот день наконец закончился и она могла бы спокойно лечь спать. Но до того, как это произойдет, ей еще предстоит непростой разговор с Зэйном, для которого она еще не нашла нужных и убедительных слов.

Раздался звук таймера духовки. Лотти выключила ее и, вожделенно посматривая на остатки вина в бокале, накрыла на стол. Она допьет вино — глупо выливать его, что бы там ни говорил Зэйн. Лотти повернулась, чтобы взять бокал в руки, и задела большим пальцем ноги за острый край выдвижного ящика, который не закрыла до конца.

— Черт… — зашипела Лотти, массируя палец.

— Шарлотта, пожалуйста, не выражайся! — потребовал Зэйн. Она подняла голову и увидела, что он стоит в дверном проеме с Дэниелом на руках.

— Извини. Пальцем ударилась. Не везет, все одно за другим…

— Он просит, чтобы ты уложила его спать, — произнес муж и чуть приподнял ребенка на руках. — Никогда не хочет, чтобы я его укладывал.

— Когда ребенок устает, он перестает мыслить разумно, — объяснила Лотти, беря сына на руки. — Ничего личного. Ты сам знаешь, что Дэнни проводит со мной больше времени, чем с тобой. Еда в духовке; не забудь взять прихватку, когда будешь ее доставать.

— А ты сама разве есть не будешь? — спросил Зэйн, подходя к столу.

— Я не голодна. Приборы на столе. Я приму душ, спущусь и вымою посуду.

Медленно поднимаясь вверх по лестнице и стараясь не удариться большим пальцем еще раз, она начала напевать сыну колыбельную. Тот гладил ее волосы и тихонько подпевал. Лотти уложила его в кровать, поцеловала и улыбнулась.

— Как ты сегодня провел день без мамы? — с нежностью спросила она.

— Нормально, только вот морковь, которую давали на полдник, была слишком мягкой, и я спрятал ее под подушку, — ответил Дэнни и повернулся на бок, чтобы взять любимую мягкую игрушку из кучки плюшевых зверят, лежащих около его подушки.

Лотти рассмеялась и прикрыла плечи сына одеялом.

— Значит, ты переживешь две недели у няни, пока мама будет занята?

— Конечно, — ответил он, — мне там разрешают прыгать гораздо дальше, чем разрешаешь ты. Я сегодня спрыгнул с третьей ступеньки, и никто не сказал, что мне может быть больно.

— Ну, ты молодец! — Лотти попыталась скрыть появившееся на лице выражение недовольства. — А теперь пора спать, малыш. Завтра утром нам рано вставать.

Она не до конца закрыла дверь его спальни, чтобы услышать, если он проснется и будет плакать, и подумала о том, что сыну, скорее всего, очень нравится у няни. Там, в отличие от дома, над ним никто не «виснет», там веселее. Неужели она говорила ему, что он может поранить себя, если будет прыгать с лестницы? Видимо, говорила. Значит, Дэниелу будет полезно немного отдохнуть от мамы, как и самой маме немного отдохнуть от домашней рутины.

Просунув руку за занавеску, Лотти включила воду в душе, скинула с себя остатки одежды и посмотрела на свое голое тело в зеркало во всю стену ванной. Потом провела все еще липкой ладонью по мягкой коже тонкой шеи. На загорелых плечах виднелись белые полоски от тесемок летних платьев. Обхватила ладонью грудь, которая была упругой и не обвисшей, несмотря на то, что она кормила ребенка своим молоком. Ее живот тоже был в прекрасном состоянии. Растяжки после родов исчезли. Отказ от сахара давал свои результаты — живот был практически плоским. Потом Лотти внимательно осмотрела свои ноги, которыми всегда заслуженно гордилась. Они были длинными, идеально безволосыми и с четко очерченными мускулами. Когда ей было девятнадцать и она шла хоть в мини-юбке, хоть в джинсах, ей вслед оборачивались практически все мужики.

«Что же во мне изменилось? — недоумевала она. — Те же самые ноги. Я такая же, какой была раньше. Почему сейчас мои ноги — это всего лишь инструмент, помогающий добраться из одного места в другое?»

«Глупая, — сказала она своему отражению. — Зэйн прав. Что, черт возьми, со мной не так?»

Лотти так резко отдернула ладонь от тела, что слегка поцарапала кожу, и, закрывая глаза, заметила, что женщина в зеркале нахмурилась.

«Сейчас приму душ, и все встанет на свои места», — подумала она. В ожидании расслабляющей струи горячей воды встала в ванну, запрокинув назад голову и протягивая руку к гелю для душа.

Ледяная вода ударила ей в грудь. От холода и неожиданности у нее перехватило дыхание. Она взвизгнула и протянула руку, чтобы выключить воду, но выбила из крепления головку душа, которая упала в ванну и окатила ее снизу струей воды. Да что за черт! Два раза помыли сына, и ей горячей воды уже не осталось! Лотти повернулась к двери, чувствуя, что от нее все еще пахнет вином. Придется терпеть холод. Стиснув зубы, она взяла в руки душ и быстро сполоснулась. Через тридцать секунд, дрожа, вылезла из ванной, схватила полотенце и мысленно поблагодарила погоду за то, что солнце успело хорошо прогреть второй этаж дома. Теперь оставалось лишь спуститься вниз, убрать беспорядок на кухне, вымыть пол и быть готовой к тому, что утром все равно будет чувствоваться запах разлитого вина.

На кухне муж отодвинул пустую тарелку и положил перед собой газету.

— Всё в порядке? — поинтересовался он, не отрывая взгляд от газеты.

— Да. Хочешь что-нибудь еще?

— С удовольствием выпил бы кофе, — ответил Зэйн, переворачивая страницу.

Периодически поглядывая на него, Лотти включила чайник и поставила грязную тарелку в посудомойку. На висках Зэйна уже виднелась преждевременная седина, но в целом выглядел он неплохо: был худым — сохранять форму ему помогал гольф, — а его походка оставалась такой же уверенной, как когда-то и у нее самой. Сейчас Лотти завидовала этому. Она налила кипяток в кружку, добавила молока и половину ложки сахара, то есть сделала все так, как ему нравилось, размешала, после чего поставила кружку перед ним и произнесла, повернувшись к Зэйну спиной и заваривая себе чашку зеленого чая:

— Я решила остаться в суде присяжных.

Лотти услышала, что Зэйн сложил газету, отодвинул ее и сделал глоток из кружки.

— Мы же все это уже обсуждали, — сказал он, — и сошлись на том, что для сына оптимальным был бы твой отказ. У меня куча встреч в ближайшие пару недель. А если Дэнни вдруг заболеет и не сможет остаться у няни?

— Мне нужно всего две недели. Нет никаких оснований предполагать, что он в это время вдруг возьмет и заболеет, — возразила она.

— Шарлотта, ты обещала, что освободишься. Я даже предлагал написать письмо с объяснением причин.

Лотти вскипела. Она не нуждалась, чтобы муж писал за нее оправдательные письма. В какой-то момент не только она потеряла веру в себя, но, очевидно, и он потерял веру в нее.

— Я думаю, что работа присяжной будет интересной, поэтому не просила, чтобы меня освободили. Это важно, это гражданский долг.

Лотти сосредоточенно наливала в чашку кипяток. Она соврала мужу, хотя могла бы не делать этого и избежать спора. Но будь она проклята, если еще хоть раз доставит ему удовольствие тем, что подчинилась.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь значение гражданского долга. Хотел бы напомнить тебе, что я каждый день хожу на работу, а ты сидишь дома, чтобы наш ребенок получал достаточно внимания и все в доме было в порядке, — ответил Зэйн. — Хочу также напомнить тебе о том, что мы решили завести второго ребенка. Дэниел уже достаточно большой, он сейчас в идеальном возрасте для того, чтобы у него появились брат или сестра. С карьерой у меня тоже все отлично, но вот ты все еще пьешь; вдобавок это недоразумение с судом и присяжными…

— Зэйн, это ты решил, что сейчас самое время завести второго ребенка. Я пока под этим не подписывалась, а даже если б это и произошло, то полбокала вина и пара недель в суде дела сильно не изменят, — заявила Лотти, отрывая кусок бумажного полотенца и вытирая круглое пятно, оставшееся на столе от ее чашки. — Я не хочу быть человеком, единственная функция которого заключается в том, что он обслуживает всю семью.

— Снова-здорово… — Он сокрушенно вздохнул. — Почему ты все время на это упираешь? В нашей семье всё работает именно потому, что мы согласились, что у каждого из нас разные роли. Почему ты не можешь относиться ко мне чуть бережней? У меня на работе достаточно конфликтов, чтобы ругаться еще и дома.

— У нас с тобой нет никакого конфликта. Я буду делать все то, что делаю обычно. Две недели Дэниел спокойно проведет у няни. Если произойдет что-то чрезвычайное, я беру на себя обязательство решить проблему и найти альтернативный вариант.

— Да я не хочу никаких альтернативных вариантов, меня вполне устраивает вариант нашего нормального существования! Ты вообще представляешь, сколько стрессов у меня на работе? Я пытаюсь заткнуть дыры, возникшие из-за того, что другие региональные представительства плохо делают свою работу, плюс мне надо заниматься обучением нового персонала. Я могу рассчитывать на то, что, по крайней мере, дома у меня все идет нормально?!

— Дома все идет нормально. Меня выбрали присяжной всего на один судебный процесс, Зэйн. Пожалуйста, не веди себя так, будто я на две недели решила уплыть в круиз. Нельзя просто сказать в суде, что ты не собираешься этого делать. И еще — я пока не готова рожать второго ребенка. Я только сейчас начинаю приходить в себя и налаживать свою жизнь, поэтому тебе придется отказаться от этой идеи…

— «Налаживать свою жизнь»! Скажите на милость, а что плохого в том, что ты растишь своего собственного ребенка? Ты хоть сама понимаешь, что говоришь? Я предлагал тебе переехать в Пакистан и жить с моей семьей. Моя мама помогала бы тебе во всем… У меня там было отличное предложение работы, но ты отказалась. Поэтому сейчас не надо жаловаться. Я горбачусь, чтобы обеспечить семью. Если ты сейчас не хочешь рожать ребенка, то, скажи мне, когда?

— Я не могу точно сказать тебе когда. Все зависит от моего тела.

— Но я же имею в этом вопросе право голоса?

— Знаешь, на самом деле не имеешь. И напомню тебе: тогда ты сказал, что понимаешь, почему я не хочу переезжать в Пакистан. Так что не надо сейчас кидать мне обвинения на эту тему.

— Ладно, позже мы вернемся к этому разговору. Сейчас я не готов спорить. Мне еще нужно прочитать пару отчетов к завтрашнему совещанию, так что мой офис пока не закрылся. Желаю получить удовольствие от остатков вина. И пол надо…

— Я знаю, — сказала Лотти. — Прямо сейчас им займусь. А ты иди доделывай свою работу.

Зэйн взял в прихожей свою сумку, зашел в гостиную и с грохотом закрыл за собой дверь. Лотти достала из кладовки швабру. Плеснув в ведро жидкости для мытья полов и налив в него теплую воду, подумала о том, что работа в суде присяжных пойдет ей на пользу. Все, что не связано с работой по дому, — просто праздник. Она не подведет Дэнни. В мире нет ничего важнее, чем быть матерью, но и о себе не стоит окончательно забывать. Надо как-то вернуться к жизни. Она не хотела полностью превращаться во «всего лишь» домохозяйку, как это случилось с Джен. Если Зэйн был настолько занят собой, чтобы не обращать внимания на то, что у нее тоже есть свои потребности, то она сама кое-что изменит в своей жизни, нравится это ему или нет…

Глава 6

Второй день суда

Потея в комнате присяжных, Лотти отодвинула стул в угол и бегло просмотрела один из валявшихся на полу журналов. Судя по обложке, он вышел в декабре два года назад. Она представила, сколько человек от скуки просматривали этот журнал до нее, потом закрыла глаза, чтобы ее не засосало в бесконечные статьи с советами, как вести домашнее хозяйство. Хватит с нее домашних дел, еще и десяти утра нет.

Лотти и так уже выполнила программу-максимум, поскольку хорошо понимала: если на домашнем фронте нет проблем, то ей будет проще отстаивать свою позицию в потенциальных спорах с Зэйном. Перед тем как одеться, убедилась, что в шкафу у мужа висит глаженая рубашка на завтра. После, остановившись на длинной зеленой юбке и белой блузке, чуть-чуть подкрасила глаза, уверенная, что коллеги-присяжные вряд ли одобрят мини-юбки и обилие косметики. А она твердо решила влиться в коллектив. Потом просмотрела свой ежедневник и разослала имейлы с информацией о том, что в ближайшие две недели не сможет посетить с сыном запланированные мероприятия. Приятно вырваться из рутины. Детские игры типа «Испекли мы каравай», конечно, прекрасны, но, чтобы сохранить здравый рассудок, не стоит играть в них слишком часто.

И теперь Лотти сидела в душной комнате с одиннадцатью незнакомцами и не знала, что день грядущий ей готовит… Стоп, на самом деле с десятью незнакомцами. Кто-то из присяжных опаздывал, но, к счастью для этого человека, слушание задерживалось, и в зал суда их пока не звали.

— Нашла в журнале что-нибудь интересное? — радостно спросила ее Джен.

— Не особо. Пожалуйста, я больше не буду читать, — ответила Лотти без особого энтузиазма и протянула журнал Джен.

— А где вы живете? Мы живем в Редклиффе, рядом с железнодорожной станцией «Темплмидс». Немного шумновато, но зато до центра пешком.

— А мы в Эбботс-Лей, — ответила Лотти, осматриваясь в поисках другого собеседника. Джен была милой женщиной, но Лотти не хотелось вести скучные разговоры о семейной жизни. Именно этих разговоров она старалась всеми силами избежать.

— Чудесное место, очень приятное, тебе повезло. Наверное, каждое утро приезжаешь сюда через Клифтон-бридж? С него открывается замечательный вид, согласна? Хотя, конечно, ремонт этого моста обходится в копеечку.

— Это точно, — пробормотала Лотти. — Пора выпить чашку чая. Приятного чтения.

— Постой, — остановила ее Джен. — Давай обменяемся телефонными номерами. Может пригодиться, если одна из нас будет опаздывать в суд. Или, может быть, когда-нибудь пересечемся в городе?

— Да, конечно, — без энтузиазма промямлила Лотти. Джен положила перед ней свой мобильный, ожидая, что та даст ей свой. Лотти без особой радости забила свой номер в список контактов Джен.

«Всё, конец, — думала она, — я — домохозяйка, и общаться мне суждено только с такими же домохозяйками. Какая скука, какой кошмар…»

— Вот, — сказала она Джен, — пойду выпью кофе.

Резко встала и подошла к кофейному столику, у которого уже стоял Джек, студент, изучавший латынь и арабский, с которым она познакомилась вчера. Волосы Джека прилипли ко лбу, и одежда уже была мокрой от пота. Лотти чувствовала, что и у нее самой ноги прилипают к юбке, и пожалела о том, что не взяла с собой дезодорант, чтобы освежиться во время обеда. В новостях говорили о нескольких смертях граждан от перегрева и сравнивали юг Англии с разными регионами земли с пустынным климатом.

— Хочу тебя предупредить, — сказала Лотти Джеку, — не стоит есть бисквиты. Они вчерашние.

— Я — студент, — улыбнулся Джек, — для меня любые бисквиты — роскошь, которую я обычно не в состоянии себе позволить.

Открылась дверь, и вошел Кэмерон. На нем была вчерашняя рубашка, а глаза покраснели. Он, видимо, или всю ночь веселился, или у него произошли какие-то неприятности. Или, так как Кэмерон был красивым парнем, вполне вероятно, что всю ночь он кувыркался с какой-нибудь дамочкой. Лотти все это было знакомо. До того, как познакомилась с Зэйном, она частенько клубилась всю ночь, возвращаясь домой с рассветом. Можно сказать, что Зэйн спас ее, словно Золушку, потому что до встречи с ним ее жизнь катилась вниз по наклонной. Лотти не хотела снова удариться в загул, понимая, что те годы ушли безвозвратно. Ей уже никогда не быть такой беззаботной, как тогда.

Недавно выбранная старшина присяжных Табита, сидевшая во главе стола в окружении своей камарильи, состоящей из Грегори, Агнес и Сэмюэля, решила сделать Кэмерону выговор.

— Мистер Эллис, почему вы опаздываете? Присяжные должны приходить не позднее десяти утра. Не думаю, что судья была бы в восторге от того, что уже на второй день процесса нам пришлось бы ждать вас.

— Вы хотите сказать, что уже были в зале суда, но вас отправили ждать меня, верно? — спросил Кэмерон. Наливая себе кофе, он расплескал его и даже не подумал о том, чтобы вытереть за собой.

— Нет, но я не об этом. Это очень серьезное судебное разбирательство, и, как старшина присяжных, я должна вам напомнить…

— Можете напоминать мне все, что угодно, а я вам напомню, что вы — не моя мать. Если судья захочет мне что-то сказать, она сделает это без вашей помощи. И запомните на будущее: не надо мне здесь указывать.

Кэмерон вынул из кармана телефон, отошел в дальний конец стола, плюхнулся на стул и погрузился в мобильник. Камарилья старшины присяжных недовольно забурчала, но Табита сообщила своей свите, что ничего страшного не произошло и она в полном порядке.

— Извините, я сейчас на конференц-связи, — сообщил Пэн Каррас, прикрывая рукой телефон. — Можно попросить всех быть чуточку потише?

— Или, как вариант, ты сам можешь куда-нибудь отойти, — предложил Кэмерон, не отрывая взгляда от экрана своего мобильника.

— А может, вы сами куда-нибудь отойдете? — заметила Кэмерону Агнес.

— Объяснить, куда я рекомендую всем вам отправиться? — Кэмерон ухмыльнулся.

— Ну, это уже слишком, — произнес Грегори Смит, вставая. — Я считаю, что вы должны извиниться.

— Не суйте нос не в свои дела, папаша, — предостерег его Кэмерон. — Пока я не в зале суда, имею полное право говорить все, что хочу и кому хочу.

Грегори уже сделал шаг в сторону нарушителя спокойствия, но Табита остановила его, положив ладонь на предплечье.

— Не будем накалять ситуацию, — прошептала она. Несмотря на то что вид у Грегори был самый решительный, он послушно сел на свое место. Свита Табиты мрачно переглянулась.

Лотти внимательно наблюдала за Кэмероном. Что-то с ним было не так. Стиснув челюсти, он яростно водил пальцами по экрану, явно чем-то расстроенный. В этой ситуации ей проще всего было бы заняться своими делами или почитать журнал, но у нее больше не было желания искать простых решений. Простота привела к тому, что она раскисла и стала жалкой. Ей хотелось найти новых друзей, а для этого надо выбираться из своей скорлупы. У каждого из нас бывают плохие дни. Лотти отложила журнал и подошла к Кэмерону, решив загладить разногласия и выправить ситуацию.

— Привет! Там еще осталась пара бисквитов. Принести? — тихо спросила она. — Сахар поднимает настроение. У меня, по крайней мере.

— Тебя, кажется, Лотти зовут, верно? — спросил он.

— Да, — ответила она, мысленно радуясь тому, что он запомнил ее имя.

— Так вот, Лотти, у меня есть ноги, чтобы пройти по комнате, и руки для того, чтобы взять все то, что я хочу. То, что ты наконец-то выбралась из своей квартирки, не означает, что тебе моментально надо найти замену ребенку, над которым можно покудахтать. Я прошу только о том, чтобы меня оставили в покое, — отрезал Кэмерон.

Все уставились на него в удивленном молчании.

— Я просто хотела помочь, — пробормотала Лотти, краснея.

Джек отвернулся в сторону. Кэмерон Эллис был, конечно, красавцем, но вел себя грубо и агрессивно. Вне зависимости от того, в каком расположении духа он находился, у него не было никакого права так наезжать на нее. По сравнению со всеми остальными присяжными Кэмерон был практически ее ровесник, но, несмотря на это, она твердо решила, что больше не будет с ним разговаривать. И если б в комнате никого не было, она высказала бы все, что думает о нем.

Лотти знала, как прокомментировал бы эту ситуацию ее муж, заранее ненавидя то, что он был бы прав. Зэйн сказал бы, что она влезла туда, куда не следовало. Она представляла себе, что будет вести долгие и осмысленные разговоры с присяжными по поводу деталей судебного разбирательства, встретит людей, которые точно так же, как и она, хотят оставить в этой жизни след и что-то изменить, а также познакомится с теми, кто близок ей по духу. Но этим мечтам не суждено было сбыться. Присяжные постарше уже сбились в кучку вокруг старшины. Студент Джек был милым парнем, но практически таким же потерянным, как и она сама. Никаких родственных душ не наблюдалось. Остается дождаться окончания суда, сказать себе, что каждый сверчок должен знать свой шесток, и снова вернуться в компанию мамочек. А пока лучше всего помолчать.

Глава 7

Из приемной суда на первом этаже Мария поднялась по лестнице, обходя адвокатов, торопящихся на встречу с клиентами, и улавливая обрывки разговоров. Она вглядывалась в лица других неудачников, которым не повезло в жизни точно так же, как и ей.

Пострадавшие давали показания, подсудимые ждали приговора, и все надеялись на то, что рассматривающий их дело судья проснулся в хорошем настроении. Жизнь вокруг нее так и кипела со всеми ее сложностями и неурядицами, от которых, как утверждал Эдвард, он стремился ее отгородить. В результате она пропустила в этой жизни так много… Не встретила друзей, не совершила ошибок, на которых могла бы набраться опыта. Какой же смешной и легковерной дурочкой она была… И почему она ждала так долго? Тем не менее лучше поздно, чем никогда. И если месть — это блюдо, которое подают холодным, то ее месть лежала в камере глубокой заморозки десятилетиями.

Словно стоя на платформе в метро и глядя на пролетающие мимо окна вагонов поезда, Мария прошла мимо групп людей, толпившихся около дверей в судебные залы. Люди плакали, кричали или что-то горячо обсуждали. В тот день здание суда было набито битком, все залы были заняты. Ее адвокат нашел маленькую комнатку, которая в прошлой жизни, наверное, была комодом, и они зашли внутрь, чтобы поговорить.

— Заседание начнется с опозданием. Простите за задержку. Обвинение пытается договориться о том, когда их психиатр сможет прийти в суд. Как вы сегодня себя чувствуете? — спросил Ньюэлл.

— Хорошо, спасибо, — ответила она.

В дверь комнатушки постучали, и в проеме показалась голова Имоджин Паскал. Сзади нее маячила фигура инспектора Антона.

— Джеймс, можно вас на минутку? — попросила обвинитель.

Ньюэлл извинился и вышел. Дверь комнаты осталась слегка приоткрытой, поэтому Мария могла наблюдать за их разговором, который показался ей вежливым, но, судя по жестам, напряженным. Джеймс Ньюэлл стоял, сложив руки на груди. Мисс Паскал передала ему какие-то документы, которые он быстро просмотрел и отрицательно покачал головой. Мисс Паскал уперла руки в бока. Мария наклонилась вперед, чтобы лучше видеть, и заметила инспектора Антона. Он стоял в метре за обвинителем, засунув правую руку в карман штанов и вытирая о бедро левую. Инспектор сильно вспотел — его рубашка вокруг подмышек была темной. Антон наблюдал не за юристами; он сосредоточенно смотрел не на их лица, а куда-то ниже. Мария подошла ближе к двери, чтобы понять, куда он смотрит, и увидела, что инспектор пялится на попу Имоджин Паскал. Мария сомневалась, что он осознает, что пялится так открыто. Она подошла еще ближе. Инспектор наверняка проходил бесконечные полицейские курсы, чтобы научиться пресекать подобное поведение. Но что ни говори, а врожденные человеческие инстинкты контролировать весьма сложно. Мария уже и не помнила, когда в последний раз засматривалась на чью-то попу. Если честно, она не очень понимала, что в этом вообще может быть интересного, потому что в свое время потратила много сил на то, чтобы не смотреть на Эдварда, когда тот был голым. Впрочем, в наготе Эдварда действительно было мало чего привлекательного: сплошная бледная кожа, мягкая и дряблая плоть без мускулов. Надо отдать должное инспектору, мисс Паскал действительно оказалась более фигуристой, чем Эдвард.

Полицейский повернул голову и заметил, что Мария поймала его с поличным. Она вопросительно подняла брови. Он нахмурился, с раздражением посмотрел на нее, покраснел и, чтобы скрыть это, сделал вид, что закашлялся. Потом отвернулся и подошел к коллегам. Мария с ухмылкой снова села на стул.

Через несколько минут Джеймс Ньюэлл вернулся в комнатку, держа в руках несколько листов формата А4 и несколько фотографий.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовалась Мария.

— Новое заявление обвинения, — ответил Ньюэлл, положил бумаги на стол и потер лоб. — Полиция провела еще один обыск в вашем доме. Я подозреваю, они искали что-либо, что может опровергнуть аргументы вашей защиты и свидетельства, касающиеся того, насколько и в какой степени ваш муж контролировал вашу жизнь. И вот что они нашли.

Адвокат показал ей фотографию мобильного телефона. Этот дешевый кнопочный телефон без камеры и других навороченных функций верно служил ей в течение многих лет.

— В суде вас обязательно спросят об этом телефоне. Хорошо подумайте перед тем, как ответить. Внутри незарегистрированная сим-карта с предоплатным тарифным планом. Полиция не смогла найти информацию о совершенных с этого номера звонках. В правоохранительных органах такие телефоны называют «одноразовыми». Так как эти аппараты очень сложно отследить, ими обычно пользуются торговцы наркотиками. Можно было бы сказать, что этот телефон не ваш, однако полиция сняла отпечатки пальцев и обнаружила, что они принадлежат вам. Вы его узнаете?

Мария взяла из рук адвоката фотографию и провела пальцем по изображению телефона. Этот дурацкий кусок пластика являлся самым большим риском, с которым она жила последние лет пять. Она утвердительно кивнула.

— Да, это мой телефон. Я засунула его в старый резиновый сапог. Должно быть, они долго искали.

Адвокат быстро просматривал бумаги.

— Здесь пишут, что его нашли в шкафу с вашей одеждой, — сказал он. — Можете объясните причину, по которой вы его там спрятали?

— Полиция будет говорить, что я спрятала телефон там, чтобы им было сложнее его найти?

— Вполне возможно, — адвокат кивнул.

— Это было единственное место, куда никогда не заглянул бы Эдвард. После того, как он вышвырнул всю мою одежду и заменил вещами, которые сам выбрал, у него отпала необходимость лазить в мой шкаф. По крайней мере, он так считал.

— А где вы его взяли? — поинтересовался Ньюэлл.

Мария смотрела на фотографию, которая вызвала в ней столько воспоминаний. Идея купить телефон пришла ей в голову во время уборки. Сперва она решила, что у нее ничего не получится — очередные мечты, сплошные фантазии в мире, в котором у нее совершенно ничего не было. Однажды, подняв подушку на диване, она обнаружила под ней несколько монет, в общей сложности тридцать восемь пенсов. К тому времени Мария уже давно не держала в руках денег, поэтому с интересом несколько минут их рассматривала. Монеты были немного липкими и сияли манящим блеском свободы.

Она подумала, что адвокату, одетому в хороший костюм и с запонками на манжетах, будет сложно понять, как в наш век получилось так, что взрослая женщина не имела совершенно никакого контакта с деньгами. Такая странная ситуация сложилась не сразу. Когда Эдвард сделал ей предложение, у нее была своя машина. Это был уже далеко не новый автомобиль, можно даже сказать, машина на последнем издыхании, но она помогала ей добираться из точки А в точку Б. После того, как они поженились, машина не прошла техосмотр, обязательный для получения страховки, и Эдвард настоял на том, чтобы она ее продала, обещая купить автомобиль понадежней.

Автобусы в Бристоле и окрестностях ходили исправно, а иметь в семье один автомобиль вместо двух было дешевле. Марии понравился здравый смысл мужа и то, что он заботился о ее безопасности. Прошло несколько месяцев. Ей стало тяжело ездить за покупками на автобусах, и заботливый Эдвард стал по Интернету заказывать доставку на дом. Мария составляла список продуктов на неделю и отдавала мужу, который оформлял заказ и платил картой. Жизнь становилась вроде бы легче и проще. Мария уже не могла точно вспомнить, когда именно поняла, что произошло нечто необратимое. То, что отключили стационарный телефон, было определенным, но не окончательным сигналом. Некоторое время она сама предпочитала жить в счастливом неведении, чем себя сейчас страшно корила. Мы часто закрываем глаза на проблемы потому, что нам хочется верить, что все как-то само собой образуется, и именно этим объяснялось ее бездействие.

К тому времени, когда ей не просто понадобился, а действительно стал совершенно необходим телефон, Мария уже не могла позволить себе купить его — до тех пор, пока не обнаружила провалившуюся под подушки дивана мелочь. Тогда она начала искать и копить эти неучтенные, потерянные, как бы застрявшие между двумя мирами деньги.

Каждое утро, как только машина мужа выезжала за ворота, Мария, как сумасшедшая, бросалась к дивану и проверяла под подушками. Вот два пенса. А вот, ура, сразу десять. Иногда она находила монеты в стиральной машине. Всего лишь один раз, да, только один раз, вешая вечером штаны мужа, вынула из кармана монету в один фунт. В ту ночь Мария почти не спала, потея от страха и чувства вины. Медяки муж мог и не считать, но вот все монеты достоинством более двадцати пенсов вполне мог помнить.

Через семь месяцев, одну неделю и два дня после того, когда она в первый раз нашла в доме мелочь, у Марии набралась умопомрачительная сумма в двадцать фунтов. В тот день лицо женщины, смотрящей на нее из зеркала, сияло. Подготовка и сам поход в ближайший газетный киоск были чистой мукой. Мария попыталась одеться так, чтобы ее никто не узнал, и напялила на себя — это в середине-то лета! — зимнее пальто, шарф и шапку. А выйдя из дома, поняла, что ее маскировка просто смешна. Тогда она вернулась в спальню, сняла с себя зимнюю одежду и подумала о том, что в Строук-Бишоп ее все равно никто не знает. Два раза она выходила из дома и оба раза возвращалась, уверенная в том, что муж каким-то шестым чувством узнал о ее планах и едет домой. Переодеваясь в очередной раз, посмотрела на перекрещивающиеся рубцы у себя на бедрах и только после этого набралась достаточно храбрости для того, чтобы с бумажным пакетом мелочи в руках выйти на улицу и купить линию связи с миром.

Теперь фотография этого телефона лежала у нее на коленях. Края бумаги, на которой был распечатан снимок, уже стали мокрыми от ее потных ладоней.

— Вы точно уверены, что полиция не сможет установить, пользовались ли этим телефоном и как часто и кому звонили? — спросила она адвоката.

Ньюэлл некоторое время молчал, внимательно глядя на Марию.

— Они ничего не смогут доказать, — ответил он наконец. — Они пытались. В смысле невозможности отследить звонки с этого телефона вы выбрали самую подходящую модель.

Мария посмотрела на него. Джеймс Ньюэлл не был таким эффектным, как Имоджин Паскал, но он был человеком очень внимательным и наблюдательным. За синими глазами и мягким голосом скрывался железный характер.

— Тогда да, это мой телефон, но мне не хватило смелости воспользоваться им, — соврала она.

— Хорошо, — ответил адвокат. — В таком случае нам предстоит найти доказательства, подтверждающие это заявление. Присяжные получат информацию о вашей жизни исключительно от вас самой. Если есть еще человек или люди, готовые подтвердить вашу версию событий, то сейчас самое время сказать об этом.

— К сожалению, таких людей нет, — опять соврала Мария, — я всегда была одна.

Ньюэлл сложил руки на груди и посмотрел на фотографию мобильника.

— Вы совершенно уверены в том, что вам больше нечего сказать? Судя по вашим описаниям, жизнь в браке была совершенно ужасной. Никто не упрекнет вас в том, что вы пытались найти людей, которые могли бы вам помочь. В экстремально тяжелой ситуации люди часто могут делать неправильный выбор. Если вы что-то недоговариваете, переживая, как это будет выглядеть, лучше обсудить это. Любое подтверждение ваших слов третьим лицом будет лучше, нежели никакого подтверждения не будет вообще.

Мария улыбнулась. Джеймс Ньюэлл был человеком мягким и вежливым, но совсем не идиотом. Он знал, что его подзащитная рассказала не все.

— Нам придется защищаться, используя то, что у нас есть, — твердо сказала она.

Адвокат глубоко вздохнул, собрал лежащие на столе документы и сложил их в папку.

— Мне не хочется, чтобы вы страдали после того, что вам пришлось пережить. Тюремное заключение будет…

— Я не хочу об этом говорить, — отрезала Мария. — Не будем торопить события. Завтра будет новый день, говорила я себе, когда была замужем, и это помогло мне все вынести. Именно так я собираюсь поступать и во время суда.

— Хорошо, — адвокат кивнул. — Я попрошу судью сегодня закончить на этом, чтобы дать мне время ознакомиться с новым материалом и обдумать наши дальнейшие действия. Присяжных отпустят домой. Сделайте мне одолжение — подумайте еще раз над тем, что я сказал. Если есть человек, который может подтвердить, каким был ваш муж на самом деле, мы обязаны вызвать его в качестве свидетеля.

— Спасибо, мистер Ньюэлл. Я подумаю.

На самом деле Мария не собиралась этого делать. Присяжные и судья услышат только ту версию событий, которую она планировала им рассказать. Все будет на ее условиях. Она утверждала в суде, что невиновна; защита и обоснование этой позиции, возможно, потребуют некоторых упущений или изменений в ее рассказе. Если она привлечет к суду других людей, это лишь уменьшит шансы на то, что ее оправдают. Прийти к такому выводу можно было и без диплома о юридическом образовании.

Глава 8

Третий день суда

Люди на улицах Бристоля торопились попасть в офисы из многоуровневых парковок, на которых оставили свои автомобили. На проезжей части вдоль тротуаров тут и там стояли машины, радиаторы которых закипели от несусветной жары, что замедляло и без того небыстрое движение транспорта в час пик. Пешеходы сжимали бутылки с водой и обмахивались газетами. Лотти начала потеть и чувствовать себя напряженной еще до того, как добралась до центра города. Слава богу, что она не опоздала, — няня строго оговорила время, к которому надо привозить ребенка, и не одобряла, если родители долго затягивали прощание, не расставаясь с любимым чадом. Вчерашний день пошел коту под хвост. Лотти рассчитывала, что услышит выступления свидетелей и узнает подробности драмы. Вчера она надеялась, что вернется домой с ощущением прошедшего не зря дня, однако к вечеру чувствовала лишь одиночество и усталость.

В нескольких метрах от здания суда собралась толпа с транспарантами, вокруг которой стояли несколько полицейских; их задачей было сделать так, чтобы демонстранты не слишком сильно расползались по улице. На транспарантах Лотти увидела фотографию Эдварда Блоксхэма и прочитала о том, что в его лице движение «зеленых» потеряло одного из популярных и влиятельных лидеров. Она старалась не обращать внимания на демонстрантов, чтобы они не имели возможности на нее повлиять, однако не могла не слышать призыва, который они скандировали: «Требуем справедливости!» Около входа в здание Королевского суда стоял, облокотившись на стену, Кэмерон Эллис, вид которого ее совершенно не обрадовал. Она опустила голову ниже и попыталась побыстрее проскользнуть в дверь.

— Эй, Лотти, — произнес он. — Лотти! Подожди секунду!

Она сдалась, понимая, что делать вид, что не услышала его, нелепо, так как он подбежал к ней и встал на расстоянии метра.

Она скрипнула зубами и повернулась в его сторону.

— Что?

— Послушай, я понимаю, что ты не хочешь со мной разговаривать из-за вчерашнего. Ты отнеслась ко мне по-человечески, а я вел себя как идиот. Сегодня я специально приехал пораньше, чтобы успеть извиниться до того, как нас засунут в нашу комнатушку. Позволь мне загладить перед тобой свою вину.

— Нет необходимости, — ответила Лотти, — я тебя прощаю. Давай на этом и закончим.

Она сделала шаг к двери, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что все еще ощущала обиду за вчерашнее оскорбление. Его извинение никак не компенсировало унижение, которое Лотти испытала при всех присяжных. Поэтому она не хотела долго рассусоливать с ним.

Кэмерон быстро встал между ней и дверью, подняв вверх руки, словно сдавался на милость победителя.

— Тысяча извинений не изменят того, что я сделал вчера, но, поверь, в жизни я обычно веду себя совсем не так. Позволь купить тебе нормальный кофе. В худшем случае ты выпьешь на одну чашку меньше того пойла, которое предлагают в комнате присяжных.

Лотти вздохнула и промолчала.

— Отлично, — произнес он. — Здесь рядом есть одно замечательное место. Пошли.

— Я не сказала «да», — заметила она и посмотрела на часы.

— Но ты и не отказалась? — Кэмерон усмехнулся. — У нас есть время. Если хочешь, можешь взять бесплатный кофе и тут же уйти. У меня вчера было тяжелое утро, а сегодня ночью я почти не спал, мучаясь угрызениями совести. В ближайшие полчаса ты вправе придумывать самые страшные выражения, которыми можешь меня обложить, я не возражаю.

Лотти улыбнулась, хотя все еще чувствовала раздражение по поводу его вчерашнего поведения. Кэмерон Эллис мог вести себя ужасно, а мог быть и настоящим кавалером. И она по своему собственному опыту знала, что такое плохой день. В последнее время у нее самой таких дней было предостаточно.

— Ты улыбнулась, и я воспринимаю твою улыбку как знак согласия. Пойдем, пока ты снова не передумала, — и Кэмерон сделал жест рукой, пропуская ее вперед.

— Тебе придется еще немного поднапрячься, чтобы я действительно простила тебя, — сказала Лотти, когда он пошел рядом с ней. — И мне не нужно полчаса, чтобы придумать страшные выражения; они у меня уже со вчерашнего утра все готовы. Просто я сдержалась и, в отличие от тебя, ничего не сказала.

— Комментарий чисто по делу, — Кэмерон ухмыльнулся. — Значит, я должен тебе не только кофе.

— Кофе — это хорошее начало. Если, конечно, после него ты снова не начнешь ругаться.

Они вошли в заведение под названием «Кафе Корки» и сели за столик на улице, наблюдая медленно ползущую вереницу машин. Лотти чувствовала, как по ее спине стекает струйка пота, и пожалела, что утром не надела темную блузку. При такой температуре белая к концу дня станет прозрачной от пота.

Она смотрела на Кэмерона, пока тот заказывал кофе, и думала о том, что, может, не стоило так быстро соглашаться на его предложение; но, с другой стороны, было похоже, что он искренне сожалеет о своем поведении. Лотти согласилась выпить с ним кофе частично потому, что чувствовала себя в компании присяжных очень одиноко. Она не планировала присоединяться к группе поклонников Табиты, и завести друга, пусть даже с таким дерзким характером, было лучше, чем не иметь друзей вообще. Все присяжные казались ей слишком скучными. Агнес Хуанг выглядела, по ее мнению, довольно странно. Дженнифер была обычной домохозяйкой, общество которой совершенно ее не вдохновляло. Кэмерон, по крайней мере, показался ей интересней всех остальных.

Он сел напротив и поставил перед ней чашку с кофе. Потом, словно вспомнив, положил рядом пакетики с сахаром и спросил:

— Ну, и что ты по этому поводу думаешь?

— В смысле о работе присяжной? — уточнила Лотти. Он сделал глоток и кивнул. — Я понятия не имела, что это такое. Словно попала в другую реальность. Сидишь себе тихо, смотришь, слушаешь и судишь другого человека. Не могу сказать, что чувствую себя очень комфортно в этой роли.

— Я тоже. Все это интересно, но что будет, если мы ошибемся?

— Думаю, судья должна обеспечить то, чтобы у нас была вся необходимая информация. Мне кажется, что пока нам многого недоговаривают, и потом, существует масса всяких правил. Вообще-то мы даже не имеем права обсуждать все это. У меня такое чувство, что мне опять четырнадцать лет и моя лучшая подруга только что по секрету сказала, какой мальчик ей нравится. Как в таком случае не разболтать эту информацию другим?

Лотти надорвала пакетик с сахаром и высыпала содержимое на край своего блюдечка.

— Если ты считаешь, что суд — это то же самое что признание подруги во влюбленности, то я не хотел бы, чтобы ты была среди присяжных, если вдруг сам я окажусь на скамье подсудимых. — Кэмерон рассмеялся. — Слушай, ты собираешься класть сахар в чашку или у тебя на него какие-то другие планы?

— Старая привычка, — объяснила она с улыбкой, отодвигая от себя блюдечко. — Раньше я употребляла сахар, а теперь играю с ним. Возможно, это психологические последствия отказа от него.

Некоторое время они пили кофе молча.

— Наверное, твой ребенок по тебе скучает? — предположил Кэмерон. — Он же привык быть с тобой каждый день.

— У него все хорошо, — ответила Лотти, думая о том, что лучше б они говорили про суд. Ей было приятно хотя бы на несколько минут почувствовать себя кем угодно, только не матерью. Но, с другой стороны, здорово, что он поинтересовался. По крайней мере, это свидетельствует о том, что он слушал, когда она представлялась, и это уже говорит о многом, потому что в последнее время мало кто слушает, когда она хочет что-то сказать. — Он у няни, которая присматривает за несколькими детьми его возраста. Ему там точно не скучно.

— А как тебе наша работа? Если отбросить то, что на тебя могут наезжать такие придурки, как я?

— Ну, некоторые придурки действительно вчера испортили мне день, — согласилась Лотти, поднимая брови.

— Ладно, я это заслужил, — ответил Кэмерон, нахмурившись.

— Ну, в целом это какая-то смесь ужасного и притягательного. Типа, когда не можешь оторвать глаза от аварии, когда проезжаешь мимо.

Он рассмеялся.

— Странно, правда? Я раньше никогда ничем подобным не занимался. А этот случай совсем непонятный. Я не могу взять в толк, почему подзащитная вообще пыталась убить своего мужа. Если ты устал от человека, всегда можно расстаться.

— Не факт, что это всегда так просто, — возразила Лотти. — Все отношения очень разные.

— Вот ты наверняка замужем за богатым и успешным человеком…

— С чего это ты взял?

— Да ладно! Ты скромничаешь.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Ты — красавица. У тебя точно был большой выбор.

— Что-то ты слишком быстро переходишь от вчерашней ругани к лести… Ну, ты даешь! — Лотти склонила голову набок и уставилась на него с открытым ртом, уверенная, что он смеется над ней. Впрочем, несмотря на то, что она не забыла и не простила его вчерашние выпады, было все-таки приятно услышать комплимент от такого красавца.

— Просто высказал наблюдение. Разве я много себе позволил? — Кэмерон снова усмехнулся.

— Даже слишком много, — ответила Лотти, протирая лоб салфеткой и думая о том, что в такую жару не стоило пить кофе.

— И что же происходит у тебя в жизни? — поинтересовался он. — Ты — красивая, с чувством юмора и умная. Мне кажется, ты слишком молода, чтобы быть замужем и иметь ребенка. Это была любовь всей твоей жизни?

— Мой муж — обычный человек. Спасибо за комплименты, но палку тоже не стоит перегибать. Вся моя жизнь сводится к уходу за трехлетним сыном и работе по дому. Все мое общение — это мамочки из малышовых групп, — ответила Лотти, размышляя над тем, почему Кэмерон выразился о «любви всей жизни» в прошедшем времени. Она же не давала повода думать о том, что не находится в счастливом браке. Лотти была совершенно уверена, что не делала никаких заявлений подобного рода. Она все еще любила Зэйна. Бо́льшую часть времени они были счастливы вместе. Или довольны друг другом. Хотя это не совсем правильная формулировка. Доволен был Зэйн, а у нее не имелось особых причин чувствовать себя как-то не так, за исключением того, что муж торопил ее рожать второго ребенка. А в настоящий момент она точно этого не хотела.

— Тебе в жизни вполне достаточно того, что ты — мать и заботишься о ребенке? Я абсолютно не хочу как-либо задеть тебя этим вопросом, — совершенно серьезно сказал Кэмерон, впервые за все утро. — Ты уверена в себе, ведь ты в самый первый день не побоялась задать вопрос, тогда как большинство людей были напуганы и не решились это сделать. Ты открытая и идешь на контакт, хотя я вчера, конечно, твою попытку контакта сильно обломал.

Лотти уставилась в чашку с остатками кофе, чтобы не смотреть ему в глаза. Кэмерон только что описал женщину, которой она себя давно не чувствовала, но очень хотела стать ею снова. Внутри у нее потеплело, и это тепло не имело никакого отношения к падающим на нее лучам солнца. Прошло так много времени с тех пор, как кто-либо в последний раз видел в ней качества, никаким образом не связанные с женственностью…

— Доброе утро, — приветствовал их проходивший мимо мужчина, и это дало ей возможность не отвечать на слова Кэмерона. — Время начинает поджимать…

Лотти подняла глаза, увидела тыкающего пальцем в циферблат своих часов Грегори и перевела взгляд на свой мобильный, чтобы узнать, который час.

— Сержант прав насчет времени. Нам пора, — сказала она, поднимая свою сумку.

— Давай спокойно допьем кофе. Если он — сержант, то Табита должна быть королевских кровей.

— Королева Табита… — Лотти рассмеялась. — Давай не будем давать им прозвища, я и без них с трудом воспринимаю этих людей всерьез. Допивай, я не хочу опаздывать.

— Слушай, мне так не хочется идти туда… Такая погода на улице, а весь день придется провести в помещении, — пожаловался Кэмерон.

— Я тебя прекрасно понимаю, — ответила она, допила свой кофе и встала. — Я могла бы устроить с сыном пикник в парке. А ты? У тебя есть кто-нибудь, кто уговорил бы тебя не работать в такой день?

— Долгая история, но такого человека нет. Я не столь везуч, как твой муж.

— Перестань, это уже слишком. Все идет к тому, что я больше не поверю ни единому твоему слову. — Лотти покачала головой и показала на часы. — А с чего это ты сегодня в таком хорошем настроении?

Она вздрогнула и напряглась всем телом, когда Кэмерон неожиданно схватил ее за запястье и резким движением притянул к себе. За ее спиной стремительно пронесся велосипедист, больно поцарапав ей спину кончиком рукоятки руля. Кэмерон вмешался вовремя: от столкновения Лотти могла сильно пострадать. Она оторвалась от его мускулистой груди и сделала шаг назад, надеясь, что не покраснела, как школьница.

— Спасибо, — поблагодарила, потирая поцарапанную спину.

— Не за что. Этот кретин решил не толкаться с машинами на проезжей части и промчаться по тротуару. Он сильно тебя задел? Хочешь, посмотрю, что там у тебя со спиной…

— Нет, не надо, все нормально, — ответила Лотти, стараясь казаться более спокойной, чем чувствовала себя на самом деле, и они двинулись назад в сторону Смолл-стрит. — Ты ответишь на мой вопрос? — спросила она, возвращая его к прерванному разговору.

— Да, точно. По поводу вчерашнего дня. Вся эта история с судом сильно выбила меня из колеи. Поверь, иметь свое дело не так-то просто. Из-за того, что мне надо быть присяжным, я теряю заказы. Но вчера вечером я все еще раз обдумал и решил, что если я не в силах изменить ситуацию, то попытаюсь с максимальной пользой провести это время. Буду относиться к происходящему как к навязанному мне отпуску.

Так, идя рядом, они вышли с Квэй-стрит и повернули в сторону Королевского суда.

— Послушай, тебя никак не волнует все то, что нам предстоит увидеть и услышать? Что делать, например, когда не понимаешь некоторые слова или когда картина, которую нам представляют, кажется бессмысленной? — тихо спросила Лотти, снимая с плеча сумку и передавая охраннику для осмотра.

— Ты шутишь? — усмехнулся Кэмерон.

— Пожалуйста, не смейся надо мной. Видимо, в этой жизни ничто не может заставить тебя волноваться. — Лотти нахмурилась.

— Да я совершенно не смеюсь, — тихо ответил он, когда они отошли от охранников и стали подниматься по лестнице. — Я вот что тебе скажу. Ты думаешь, что остальные присяжные умнее тебя? Конечно же, нет. Ты их видела — и сама уже все поняла. Мы здесь судим обвиняемую, как самые простые и заурядные представители общественности. И хотя лично я вовсе не считаю тебя заурядной, ответь, пожалуйста, на вопрос: с чего это ты решила, что не годишься для этой работы?

— Спасибо, — тихо сказала Лотти, когда они вошли в полутемный коридор, ведущий в комнату присяжных. Ей были очень нужны эти слова поддержки. Как жалко, что ее собственный муж не смог их найти, и как приятно, что их произнес Кэмерон Эллис, несмотря на все его очевидные недостатки…

Он открыл дверь комнаты присяжных и пропустил ее вперед. Разговоры, которые до этого велись в комнате, неожиданно прекратились. Лотти напряглась, стараясь не выглядеть смущенной или виноватой. Кто сказал, что она не имеет права выпить кофе с человеком противоположного пола без того, чтобы посторонние об этом плохо подумали?

Вокруг Табиты в это утро было еще больше людей, чем вчера. К ее камарилье из Грегори, Агнес и Сэмюэля присоединились Энди Лейт и Билл Колдуэлл.

— Доброе утро, — приветствовала их Табита. — Спасибо, что пришли вовремя, мистер Эллис.

К радости Лотти, Кэмерон только мило улыбнулся и не стал огрызаться.

— Однако должна сказать вам, — продолжала Табита, — что мы не одобряем встречи присяжных вне этой комнаты и зала суда. Это могут неправильно истолковать. Вы же знаете, что нам разрешено обсуждать подробности рассматриваемого дела только в присутствии всех остальных и только тогда, когда скажет судья.

Лотти посмотрела на Грегори, у которого был смущенный вид из-за того, что он выдал их.

— Мы просто выпили вместе кофе, — сказал Кэмерон. — Вчера я был груб с Лотти и хотел загладить свою вину.

— Думаю, что это можно принять в качестве уважительной причины. Но на будущее предупреждаю всех, что вне здания суда лучше не встречаться. Слишком большой соблазн обменяться комментариями по поводу процесса.

Проходя мимо Лотти, Кэмерон подмигнул ей и положил газету на стол. Лотти заметила, что «всего лишь домохозяйка» Дженнифер с восхищением смотрит на его задницу. Видимо, и домохозяйкам нужно что-то, на что можно отвлечься. Впрочем, Дженнифер было легко понять. На Кэмероне были достаточно обтягивающие джинсы, которые оставляли для воображения ничтожно мало. Лотти улыбнулась Кэму в ответ и погрузилась в свой телефон.

— Доброе утро, — поприветствовал их студент Джек, присоединившись к ним за кофейным столиком. — Здесь вас активно обсуждали. Слава богу, что Табита не вызвала полицию нравов для присяжных.

* * *

Ее честь судья Дауни попросила всех соблюдать тишину в зале и сказала, что сторона обвинения может продолжить свое выступление. Имоджин Паскал поднялась со своего места. На этот раз на ее лице не было и следа косметики. Она выглядела еще более собранной и целеустремленной.

— Ваша честь, обвинение вызывает первого свидетеля, доктора Эдварда Блоксхэма.

Адвокат защиты Джеймс Ньюэлл моментально поднялся на ноги.

— Ваша честь, описание состояния доктора Блоксхэма и нанесенных ему травм присяжным можно зачитать. Нет никакой необходимости привозить его в суд.

— Мистера Блоксхэма вызывают, пока будет зачитываться медицинское заключение, чтобы присяжные сами могли оценить масштаб нанесенных увечий, — возразила обвинитель.

Ньюэлл секунду раздумывал.

— Есть фотографии травм. Демонстрация присяжным жертвы нападения является излишне драматичным шагом, который вызовет у них массу эмоций. На мой взгляд, это дешевое трюкачество, — заявил он судье.

Имоджин Паскал снова встала.

— Я бы посоветовала моему уважаемому коллеге мистеру Ньюэллу выбирать выражения. Я не потерплю, чтобы действия обвинения называли дешевым трюкачеством, так как они таковыми не являются.

— Пожалуйста, не забывайте оба, где вы находитесь. Я понимаю, что всем нам жарко и неудобно, но правила вежливости в зале суда по-прежнему действуют. Мистер Ньюэлл, физические увечья, нанесенные доктору Блоксхэму, являются ключевым фактором этого процесса, — судья аккуратно вытерла вспотевший лоб платком. — Я разрешаю ввести в зал доктора Блоксхэма на то время, пока мисс Паскал будет зачитывать свидетельства, касающиеся его физического состояния.

— Признательна, ваша честь, — произнесла мисс Паскал с благодарственным кивком головы.

Двери зала открылись. Через несколько секунд в них появилась инвалидная коляска, которую толкала медсестра в белом халате. Несмотря на то что ей очень хотелось отвернуться, Лотти смотрела как зачарованная. Она ощутила позорную тошноту, но тут же пристыдила себя за это. Ни один человек не должен чувствовать, что другие не в состоянии на него посмотреть. Инвалидное кресло подвезли к месту дачи свидетельских показаний, которое прекрасно просматривалось присяжными. Лотти услышала, как вокруг громко вздохнули, и впилась ногтями в ладонь, чтобы самой не издать ни звука.

Было удивительно, что Эдвард Блоксхэм вообще выжил. На черепе у него зияла огромная вмятина, в которую можно было при желании засунуть половину апельсина. Лицо было в ужасном состоянии: край рта опустился, глаз был словно неживой. Изо рта согнувшегося в инвалидном кресле Блоксхэма капала слюна, а его лежащие на коленях руки тряслись. Через некоторое время Лотти отвела глаза от Эдварда и обнаружила, что сидящие на ряд ниже присяжные отвернулись от Блоксхэма и смотрят на его жену.

Мария на мужа не смотрела. Ее взгляд был направлен на двери зала суда. Она понимала, как подумала тогда Лотти, что двери в мир могут скоро закрыться для нее навсегда. Сложно сказать, что думала Мария на самом деле; возможно, она умела хорошо скрывать свои чувства, а может, просто была по природе черствым и неотзывчивым человеком. «Вполне возможно, что именно поэтому она смогла сделать со своим мужем такое», — подумала Лотти и снова перевела взгляд на доктора Блоксхэма.

Мисс Паскал вытащила из папки документ.

— Дамы и господа присяжные, сейчас я зачитаю вам медицинское заключение. Защита не оспаривает содержащиеся в нем факты. Этот документ составлен неврологом доктором Мансе, сотрудником Бристольского центра мозговых травм при больнице Саутмид. В нем говорится следующее: «Эдвард Блоксхэм получил удар по голове, вызвавший сильное кровоизлияние в теменную долю, а также потерю большого количества мозговой ткани. Эта область мозга, расположенная в затылочной части головы, отвечает за обработку информации органов чувств, в том числе зрительной, а также за функции речи и логическое мышление. В настоящее время все эти функции нарушены. Пострадавший потерял способность говорить, и его зрение значительно ухудшилось. Функции жизненно важных органов не пострадали, однако в результате ряда тестов установлено, что его мозг реагирует на раздражители в гораздо меньшей степени, чем мозг обычного человека. Можно констатировать, что состояние доктора Блоксхэма со временем не улучшится».

Лотти еще раз посмотрела на Эдварда. Она скорее умерла бы, чем осталась в таком состоянии. Наверняка многие присяжные придерживались такого же мнения.

Мисс Паскал продолжила:

— «В результате полученной раны доктор Блоксхэм не может передвигаться и контролировать движения рук. Ему необходим круглосуточный уход. Его мышцы будут постепенно атрофироваться, пока он не окажется прикован к постели. В результате того, что доктор Блоксхэм потерял способность общаться, невозможно установить точно, находится ли он в сознании и насколько понимает, что происходит вокруг. Он может испытывать боль и осознавать, что с ним произошло, не имея возможности выразить страдание или дискомфорт».

Мисс Паскал закончила чтение и отложила документ.

— Пристав раздаст фотографии, на которые присяжные могут ссылаться, рассматривая доказательства этого дела.

По рядам присяжных начали передавать синие папки. Лотти положила свою папку перед собой, но открывать не стала.

— К сожалению, на мой взгляд, — продолжала обвинитель, — эти фотографии недостаточно точно отражают масштаб полученных травм, поэтому, ваша честь, я хочу попросить вашего разрешения присяжным подойти к пострадавшему, чтобы лично осмотреть их.

— О боже, — пробормотал студент Джек. — Пожалуйста, скажите, что она шутит!

Лотти полностью разделяла его мнение. Одно дело — выслушать мнение эксперта и увидеть пострадавшего издалека, и совсем другое — подойти к нему и осмотреть нанесенные увечья.

— Это необычная просьба, мисс Паскал, — заметила судья.

— Фотографии не дают панорамного обзора раны, — сказала мисс Паскал. — Чтобы в полной мере оценить силу и направление удара, присяжные должны увидеть ее лично.

Судья кивнула, и пристав жестами пригласил присяжных встать, подойти к мистеру Блоксхэму и обойти вокруг него. Первой к сидевшему в инвалидной коляске телу медленно двинулась Табита. Все внимательно наблюдали за ее реакцией, и Лотти подумала, что она все-таки молодец, потому что пока ее лицо сохраняло нейтральное выражение. Однако, когда Табита приблизилась к доктору Блоксхэму и посмотрела на рану, ее рот приоткрылся и губы сложились так, словно она беззвучно воскликнула: «О!» За Табитой, склонив голову и сжимая в руках платок, пошел Грегори. В зале было ужасно жарко. Потом настала очередь Джен, которая, прикусив нижнюю губу, дрожала. Потом пошел, высоко держа голову, Пэн, а за ним — все остальные. Никто, кроме Гарта с татуировками, не задержался около инвалида надолго. Он же потратил неприлично много времени, вращая коляску Блоксхэма сначала по часовой, а потом против часовой стрелки, наклоняясь, чтобы осмотреть место удара с разных сторон. Лотти чувствовала себя омерзительно, словно попала в Викторианскую эпоху с ее знаменитым цирком уродов. Вмятина в черепе Эдварда была огромной, волосы росли неровными пучками. Из-за отсутствия части кости одно ухо оттопырилось под странным углом. Табита села на свое место и схватилась за грудь, а Дженнифер разрыдалась. Татуированный Гарт Финучин с ненавистью смотрел на сидевшую в стеклянном боксе Марию. Краем глаза Лотти заметила, что Джек вытер лицо рукавом, и гадала, вытирает он слезы или просто вспотел. Когда сама Лотти села на место, она заметила, что ее руки трясутся.

Медсестра вывезла из зала суда инвалидную коляску с пострадавшим. Лотти посмотрела на то место, где та стояла, и увидела лужицу накапавшей изо рта инвалида слюны. Боже мой, подумала она, как ужасно остаться в таком бесчеловечном состоянии… Лотти хотела честно рассмотреть дело, выслушать все доказательства и только потом принимать решение о том, кто прав, а кто виноват. Но теперь она осознала: чем бы обвиняемая ни мотивировала свой поступок, она вряд ли сможет найти убедительное оправдание тому, зачем и почему довела человека до состояния овоща. Лотти была твердо убеждена, что ни один приличный человек не способен на такое зверство. Суд только начался, и она еще не знала предыстории случившегося, но не могла отрицать того, что ответчица поступила крайне жестоко. Просто неописуемо жестоко. Было просто невозможно представить, как та собирается оправдать то, что сделала.

Она посмотрела на Марию и увидела, что та слегка улыбнулась; правда, тут же это скрыла. Возможно, это была гримаса, и именно так многие восприняли это выражение лица, но Лотти почему-то показалось, что на лице ответчицы она увидела чувство глубокого удовлетворения. Потом плечи Марии поникли, она слегка приподняла подбородок, и Лотти поняла, что та испытывает не просто удовлетворение, а радость триумфа. Она не только превратила мужа в овощ, но и обрекла на унизительное существование, наполненное болью и отчаянием. При этом инвалид мог прожить в таком состоянии все отведенные ему судьбой годы. Можно было сделать два предположения: или обвиняемая люто ненавидела своего мужа, или сама была настоящим чудовищем.

Глава 9

Рут Эдкок делала записи после каждого звонка, на который отвечала в качестве консультанта телефонного центра помощи жертвам домашнего насилия. В этих записях было краткое содержание каждого разговора, которое помогало при дальнейшем общении с человеком, повторно звонившим на линию телефонной помощи. Кроме этого, такая информация была полезна для оценки эффективности советов, которые давали сотрудники. Иногда жизнь людей, звонивших на линию помощи, трагически обрывалась, и Рут видела в газетах некрологи, а в теленовостях — сообщения о их смерти. Файлы с записями разговоров ушедших из жизни клиентов Рут часто перечитывала, размышляя о том, что когда-то она сказала или, наоборот, не сказала для того, чтобы предотвратить трагедию. Несмотря на то что в глубине души она знала, что многие самоубийства невозможно предотвратить, чтение файлов не становилось от этого легче. Некоторые звонки по совершенно необъяснимым причинам Рут помнила практически наизусть, буквально по секундам. Они просто застряли в ее памяти, и всё тут. Так произошло и с Марией. Рут дословно помнила этот первый разговор и многократно его вспоминала.

Телефон зазвонил. Рут отметила дату и время, прежде чем ответить. 12.15 дня, 4 августа 2013 года.

— Меня зовут Рут, — произнесла она в глухую пустоту телефонной линии, — и я выслушаю все, что вы захотите мне сказать. Не торопитесь. Это безопасное место. Вам не нужно называть ваше имя или вообще сообщать какие-либо подробности. — Рут сделала паузу, давая возможность звонившей собраться с мыслями и подобрать нужные слова. Но на другом конце провода не произнесли ни слова, поэтому она продолжила: — Я понимаю, что это трудно. Попросить о помощи или просто рассказать о своих сложностях другому человеку все равно что забраться на высокую гору. Нам просто нужно установить контакт. Произнесите хотя бы какой-нибудь звук, дайте знать, что вы меня слышите. Пожалуйста, любым способом дайте мне понять, что вы меня слышите.

Тут Рут услышала громкие и резкие звуки рвотных спазм и звук выпавшей из рук телефонной трубки. Рут терпеливо ждала. Трубку подняли только через несколько минут, и казалось, что прозвучавший в ней хриплый голос принадлежит человеку, находившемуся за миллион километров отсюда.

— Здравствуйте, — тихо произнес женский голос.

— Все хорошо, — ответила Рут, — я здесь. Я буду с вами, когда вам понадобится помощь.

Тут в трубке послышались рыдания. Казалось, что звуки этих рыданий, как ревущий пожар, сжигали весь кислород вокруг. Несмотря на все тренировки, Рут брала боль звонящей на себя. Консультанты должны испытывать к звонящим эмпатию, а не чувство сострадания. Это было правило. «Ага, — всегда думала Рут по поводу этого, — удачи вам всем».

После того как женщина перестала плакать и в трубке послышалось ее отрывистое дыхание, Рут снова заговорила.

— Скажите, как вас зовут? — спросила она. — Без фамилии, чтобы вы не чувствовали, что вам что-то угрожает. Назовите свое или любое другое имя, которым я могу к вам обращаться. Я буду помнить вас по этому имени и буду думать о вас. Обещаю.

— Мария, — услышала Рут ответ. — Мне надо идти.

— Подождите минутку, — попросила она, — вам не надо ничего говорить. Если сейчас вы находитесь в опасности, конечно, идите. В противном случае позвольте мне сказать несколько слов об этой линии помощи. Все, о чем мы говорим по этому номеру, строго конфиденциально и ни в коем случае не подлежит разглашению. Это телефонная линия помощи жертвам домашнего насилия, но мы общаемся со всеми, кто в нас нуждается. На этой линии работают всего три человека: я, Джемма и Эллен. — Рут сделала небольшую паузу. На другом конце провода раздались приглушенные всхлипывания, и она продолжила: — Вы можете звонить сюда просто для того, чтобы поговорить, или, если хотите, мы можем порекомендовать места, куда можно обратиться за помощью лично. У нас есть врачи, к которым можно анонимно прийти на прием, а также приюты, если вам необходимо покинуть то место, в котором вы сейчас находитесь.

— Не могу, — произнесла Мария. Звуки всхлипываний прекратились. Она говорила голосом, лишенным каких-либо чувств и эмоций, и Рут подумала, что лучше б она снова заплакала.

— У вас есть дети? — спросила консультант. Рут изо всех сил хотела удержать женщину на линии. Если она не найдет каких-то общих точек соприкосновения, Мария может уже никогда больше не перезвонить. А она совершенно точно нуждалась в разговоре. Молчание некоторых людей громко кричало об их полном одиночестве. — У меня нет детей, — произнесла Рут, — но я всегда хотела, чтобы они были.

На другом конце провода молчали, но трубку не вешали. «Это хорошо», — подумала Рут.

— Я не замужем, — продолжила она. — Все считают, что женщина должна быть замужем, особенно когда у нее есть дети и если она дожила до моего возраста. А ты замужем, Мария?

На другом конце провода прозвучал звук, который Рут восприняла в качестве утвердительного ответа. Она отметила в тетради, что в ситуации, возможно, замешан муж.

— Мне не очень везло с мужчинами, — продолжила Рут, — но кажется, что лучше быть одной, чем жить связанной нездоровыми отношениями. Я искренне так считаю. Что ты думаешь по этому поводу, Мария?

— Мне надо заканчивать разговор, — ответила та. Рут поняла, что она ее теряет.

— Хорошо. Вот что я хочу сказать тебе напоследок. Наша линия помощи не работает ночью, но мы готовы ответить на твой звонок каждый день без выходных, с девяти утра до девяти вечера. Пожалуйста, перезвони нам. Мне очень хочется надеяться, Мария, что мы сможем тебе помочь.

— Для этого может быть уже слишком поздно, — ответила Мария, и Рут услышала в трубке гудки.

Потягивая зеленый чай, она делала записи о разговоре с Марией, время от времени бросая взгляд на стоящую на столе фотографию своей старшей сестры. Потом раздался новый звонок.

Сестру Рут звали Гейл. Когда ей было двадцать шесть лет, у нее начался роман с учителем Рори, который был на два года старше ее. Через полтора года по уши влюбленная девушка вышла за Рори замуж. Рут заканчивала аспирантуру, когда ее сестра неожиданно оказалась в больнице. Как сообщила Рут их мать, Гейл упала и повредила себе голову. Сообщение матери было не очень понятным, а подробности случившегося с Гейл — какими-то смазанными.

Рут пришла в больницу вместе с родителями. По Рори нельзя было сказать, что он был очень рад их видеть. Подключенная к разным аппаратам Гейл лежала на койке. Один из врачей отозвал родителей и Рут в сторону и спросил, знают ли они, что у их дочери были другие недавно полученные травмы, никак не связанные с падением и ударом головой. Рут помнит, что родители искренне удивились этой новости. Они понятия не имели, что у их дочери было сломано несколько ребер, запястье, а также три пальца на ногах. Гейл ни словом не обмолвилась об этих травмах. Рут сразу поняла, в чем дело.

Она бросилась к Рори и спросила его, откуда у сестры все эти многочисленные увечья. Тот отвел глаза и потом довольно резко ответил, что не имеет к ним никакого отношения. Когда Рут рассказала об этом своим родителям, они тоже не поверили. Гейл любила своего мужа, который к тому же был учителем. Зачем бы он стал бить свою жену? Рут ждала, когда сестра придет в себя, чтобы объяснить произошедшее. Но она умерла, не приходя в сознание. Рори быстро исчез с их горизонта. Против него были лишь подозрения, но ничего конкретного никто доказать не смог.

После этого жизнь Рут кардинально изменилась. И изменилась не потому, что Гейл оказалась замужем за человеком, который бил ее, и даже не потому, что она умерла в результате побоев. Жизнь Рут изменилась из-за того, что Гейл никогда ничего им не говорила. Она ни словом не обмолвилась ни с отцом, ни с матерью, ни с сестрой о том, что происходит в ее семье. Она не обратилась к ним за помощью даже тогда, когда эта помощь была ей нужна. Она вообще никому ничего не рассказывала о своей жизни.

Только через десять лет после этих событий Рут получила необходимое образование и нашла средства для того, чтобы открыть линию помощи жертвам домашнего насилия. Сейчас она уже не представляла себе, что может заниматься чем-то другим, и не просто потому, что с головой ушла в эту работу, а потому, что, как оказалось, на свете было много людей, которые нуждались в ее помощи. И каждый раз, когда раздавался телефонный звонок, какое-то мимолетное мгновение ей казалось, что на другом конце провода она услышит голос сестры, которая никогда и никуда не позвонила и не попросила о помощи, которая была ей так нужна. Рут занималась телефонной линией в память о своей сестре — и для того, чтобы то, что произошло с ней, больше не повторялось.

Глава 10

Четвертый день суда

К 10.30 утра все присяжные собрались и были готовы приступить к работе. Приоткрылась дверь, и в ней появилось лицо женщины-пристава.

— Небольшая задержка, — сообщила она. — Судья должна выслушать срочное прошение о том, чтобы отпустить человека на поруки. Много времени это не отнимет.

Пристав исчезла до того, как кто-либо из присяжных успел уточнить, сколько времени может занять эта процедура. К тому моменту все поняли, что в суде время идет по-другому, а выражение «много времени это не отнимет» может означать от десяти минут до нескольких часов. Ожидание было частью процесса; оставалось только поглядывать на часы, думая о том, что происходит где-то в другом месте.

— Привет, Лотти, — сказала Джен, — ты сегодня утром ехала через мост? Я слышала по радио, что там была грандиозная пробка. Но, видимо, ты успела проскочить до нее, так как не опоздала…

— Сегодня я добиралась на автобусе. У меня машина в ремонте, но когда я переезжала мост, никакой пробки не было. В любом случае спасибо, что спросили, — пробормотала Лотти, отступая с чашкой кофе в руках. У нее не было желания вести светскую беседу ни о чем. Сидя в автобусе, она считала минуты до того, как приедет в суд, войдет в комнату присяжных и поговорит о том, что они видели вчера. Заняв место между Кэмероном и Джеком, Лотти размышляла о том, как лучше начать разговор.

— Как вы думаете, эта, ну… обвиняемая… она в предварительном заключении или под поручительством? — безадресно поинтересовался «сержант» Грегори.

— Надеюсь, что в заключении, — резко ответила Агнес Хуанг. — Пока эта женщина ходит среди нас, я не стала бы называть Бристоль безопасным городом.

Присяжные упомянули судебное разбирательство, и Лотти почувствовала, что у нее появилась возможность вставить свое слово.

— Но мы же еще от ответчицы и слова не слышали, — возразила она, внутренне подготовив себя к возможной критике, а также удивляясь тому, что «льет воду на мельницу» — защищает человека, нанесшего такие ужасные увечья. Лотти полночи не спала, ломая голову над тем, что заставило такую с виду неприметную и спокойную женщину вести себя столь жестоко. Такое поведение одновременно интриговало и пугало Лотти. Единственный вывод, к которому она пришла, был тот, что если Мария Блоксхэм не сошла с ума, то должно было существовать объяснение ее действиям. А после наблюдения за ответчицей Лотти засомневалась в том, что та сумасшедшая.

— Я считаю, что нам еще рано делать о ней выводы, — заметила она тихим, почти неслышным голосом.

— Я бы точно не хотел, чтобы эта женщина жила рядом со мной и моей сестрой, — заметил Сэмюэль Лоури.

— Уверен, что ваши собаки обязательно вас защитят, — пробурчал Кэмерон в раскрытую перед ним газету. Он произнес этот комментарий достаточно тихо, и услышали его только сидевшие с ним рядом Лотти и Джек. Кэмерон получил за это легкий пинок в ногу от Лотти.

— Мы даже представить себе не можем, на что способны некоторые люди, — заметил одетый в футболку Гарт Финучин, напрягая свои татуированные руки. Лотти благодарила Бога за то, что не сидит в этот день рядом с ним. При такой температуре перестает действовать даже самый дорогой дезодорант.

— На что мы все способны, — вставил свои три копейки Джек, и Лотти улыбнулась ему. Сегодня он был одет как самый обычный студент — рваные джинсы и майка с политическим лозунгом, который Лотти где-то видела, но не очень понимала, к чему он призывает.

Джек произнес свои слова спокойным и мягким тоном, однако его реплика вызвала у присяжных бурную реакцию.

— Ну, уж извините. Я, конечно, уже не в том возрасте, но скажу вам, что точно не способна на такое насилие. Я считаю, что от людей стоит ожидать лучшего поведения, чем то, что мы наблюдали вчера, — произнесла Табита.

— Как вы думаете, если б жизнь приперла вас к стенке, вы смогли бы сделать что-то более драматичное, чем игра в крокет и варка варенья? — вежливо спросил Кэмерон, ни на сантиметр не опуская поднятую перед лицом газету.

— Ну, это уже неприлично, — вступился за даму Грегори. — Не надо делать из Табиты стереотип пенсионерки. Между прочим, я не припомню, чтобы вы, в отличие от нее, выдвигали свою кандидатуру на пост старшины присяжных.

— Не стоит представлять, что мы имеем дело с преступницей из какого-нибудь криминального сериала, который показывали по Би-би-си в семидесятые годы, только потому, что вчера вы видели нанесенные ответчицей раны, а перед фамилией пострадавшего есть звание «доктор». Мне кажется, что нам всем пока стоит держать свое мнение при себе, — ответил Кэмерон.

После этой фразы все молчали добрых двадцать секунд, и в комнате слышались только звуки поднимаемых кружек и тихое тыканье пальцев в сенсорные экраны.

Кэмерон поднял газету перед собой еще на несколько сантиметров выше. Лотти решила, что он читает спортивный раздел. Вдруг она спохватилась. Это было очередное предположение. И, казалось, весь мир полон этих предположений. «Мы делаем их слишком много», — подумала она. Кэмерон тем временем был совершенно спокоен и не реагировал на недовольство окружающих. У него было свое собственное мнение, отличающееся от мнения большинства, которое он открыто высказывал. Лотти так хотелось быть похожей на него в этом смысле… Она с удовольствием обсудила бы с ним то, что произошло вчера, что могло бы помочь ей понять, почему Мария нанесла своему мужу такие травмы. Ей очень хотелось спросить Кэмерона, чего тот добивается: борется за свое право иметь непредвзятое мнение или делает все в пику Табите.

Лотти разрывалась. Она отчаянно хотела говорить об этом деле, но предупреждение судьи висело над ней дамокловым мечом. Когда вчера вечером Зэйн спросил ее, как проходит суд, она объяснила, что ей запрещено обсуждать с членами семьи то, что она видела и слышала в судебном зале. Муж ответил, что Лотти воспринимает все слишком серьезно.

— Ладно, — ответила она, вынимая из карманов сына собранные им камешки и палочки, — разбирательство касается нападения на человека.

— Не вижу в этом ничего секретного, — заметил муж. — По мне, все это напоминает обычный пятничный вечер в Бристоле. Не обошлось без алкоголя и наркотиков?

— Больше я ничего не могу сказать, — ответила Лотти, мечтая рассказать мужу о том, как ей было не по себе, когда доктора Блоксхэма вкатили на инвалидной коляске в зал суда. Ей хотелось объяснить мужу, как она ненавидела себя за то, что во многом оценивала ситуацию точно так же, как «королева» Табита, Агнес Хуанг и «обычная домохозяйка» Дженнифер. Как женщина могла быть такой жестокой?

«Стереотип на стереотипе сидит и стереотипом погоняет, — думала Лотти. — Какая разница, что это ужасное преступление совершила женщина, а не мужчина? Однако как ни крути, а разница все-таки была. То, что преступление совершила женщина, меняло общепринятое архаичное восприятие ситуации во многих деталях, до смешного мелких. Зэйну было бы сложно все это понять. И как я могла все это объяснить ему, если сама ничего не понимала…»

* * *

Наконец присяжных позвали в зал суда. Тишина была такой жуткой, словно призрак инвалидной коляски Эдварда Блоксхэма все еще стоял у них перед глазами. Лотти окинула взглядом сидевших в два ряда присяжных, заметила, что никто из них не смотрит на Марию Блоксхэм, и подумала: после того, что они видели вчера, было бы гораздо проще, если б обвиняемой вообще здесь не было. Складывалось ощущение, что присутствие Марии создает угнетающую атмосферу.

В это утро Имоджин Паскал оделась в светло-серый костюм в темную полоску и сменила очки на линзы, отчего стала выглядеть гораздо мягче и привлекательнее.

— Ваша честь, — произнесла обвинитель, — сегодняшнее заседание я хотела бы начать с просмотра фрагмента видеоблога.

Она сделала отмашку приставу, стоявшему рядом с ноутбуком, подключенным к большому плазменному экрану, но тут поднялся Джеймс Ньюэлл.

— Ваша честь, защита не понимает, какое отношение этот материал может иметь к рассматриваемому делу, — произнес он и снова сел.

— Мисс Паскал, — сказала судья, сдвигая очки к кончику носа и глядя поверх них на прокурора, — не могли бы вы пояснить, что конкретно мы должны увидеть, а также объяснить связь этого материала с обвинением в покушении на убийство?

— Конечно, — ответила мисс Паскал. — Материал этого видеоблога не имеет прямого отношения к обстоятельствам рассматриваемого дела, поэтому я включу лишь небольшой отрывок. Цель просмотра заключается в том, чтобы продемонстрировать присяжным, каким был доктор Блоксхэм до полученных травм, и дать им возможность сравнить это с тем, что они увидели вчера. Данный материал поможет составить более реалистичный портрет личности пострадавшего, учитывая, что защита предоставит свое ви́дение. Но если защита обязуется в будущем не выставлять в негативном свете личность и характер доктора Блоксхэма, я готова отказаться от демонстрации видеоотрывка. — Имоджин Паскал подняла брови в сторону Джеймса Ньюэлла.

Адвокат Марии ее выпад проигнорировал.

— Я правильно понимаю утверждение обвинения о том, что человек, любящий природу, не может жестоко и грубо относиться к своей жене? Это просто смешно, — заявил он.

— Защищать клиента без подкрепляющих и подтверждающих доказательств — вот это действительно смешно, — парировала Имоджин Паскал.

— Позвольте напомнить вам, что находящиеся в зале присяжные не обязаны слушать ваши пререкания, поэтому воздержитесь от излишних комментариев. По поводу видеоматериала, мисс Паскал: чем он будет короче, тем лучше, и впредь ваши выступления должны быть только по сути дела, — приказала судья.

Обвинитель снова кивнула приставу, который нажал кнопку. Экран запестрел пикселями, после чего на нем крупным планом возникло улыбающееся мужское лицо.

«А сейчас, в мое любимое время года, я приготовил вам редкий подарок», — произнес с экрана доктор Эдвард Блоксхэм, словно из другой, давно ушедшей эпохи. Он наклонился, достал тряпочку, развернул ее, и в кадре появилось маленькое пищащее существо. Животное понюхало руки доктора и повернуло голову.

Это был маленький ежик, и по залу пронесся вздох умиления. Доктор Блоксхэм дал малышу кусочек какой-то вкуснятины, которую тот тут же принялся грызть.

«В Англии из-за бесконечных строек исчезают леса и луга, что ставит под угрозу места обитания таких существ. Детенышей рождается все меньше, а все большее количество взрослых особей погибает, оставляя малюток сиротами. Следующее поколение англичан будет гораздо реже видеть этих милых и застенчивых животных. Мы во что бы то ни стало должны сохранить ареалы, где ежи смогут жить и размножаться». Доктор вернул малыша в коробку, а затем сел, чтобы продолжить эфир, но запись выключили, и экран снова стал темным.

— Это отрывок из видеоблога доктора Блоксхэма, выложенный в Сеть за пять дней до этого ужасного происшествия. А сейчас обвинение вызывает для дачи показаний специалиста судебной экспертизы доктора Гиббса.

Пристав вышел из зала, чтобы пригласить свидетеля.

Лотти сделала глубокий выдох. Изменения, которые произошли с доктором Блоксхэмом, были настолько жуткими, что, казалось, это видео могло с успехом быть послано из могилы. Пострадавшему уже не суждено держать в руках ежа и страстно высказывать свои мысли в видеоблоге. Вероятно, он даже не сможет понять решение суда, в котором его жизнь играла главную роль. Все было разрушено так быстро… Лотти бесконечно размышляла над тем, что заставило миссис Блоксхэм нанести мужу такой страшный удар. Были ли это страх, гнев, ненависть или какие-то другие сложные чувства, заставившие ее поднять ножку стула? Ревность, жадность или разочарование?

Лотти стало невообразимо грустно. Если вчера она ощутила шок от увиденных травм, то сегодня ее охватили чувства грусти и потери. Она увидела улыбающееся лицо Эдварда Блоксхэма, услышала, как он говорит, и теперь воспринимала его как человека, а не просто пострадавшего или безмолвного пациента больницы. Ей было страшно тоскливо от того, что этот интересный и страстный человек завис где-то между жизнью и смертью. Внезапно Лотти ощутила, что на присяжных упал просто неподъемный груз ответственности. Они должны были не только принять решение, но и разворошить все грязное белье семьи Блоксхэм.

— Умно́, — пробормотал сидевший рядом с Лотти Кэмерон.

Она повернулась к нему, намереваясь спросить, что именно он имеет в виду: самого Блоксхэма, его видеоблог или что-то другое. Но прежде чем она успела произнести хоть слово, дверь зала суда открылась и к трибуне подошла женщина.

Доктор Гиббс принесла клятву, после чего назвала свою профессию и сообщила, что по долгу службы осматривала как рану доктора Блоксхэма, так и само место преступления. Кроме этого, она давала заключение по вещественным доказательствам, а также проводила анализ ДНК крови с места преступления. Лотти подумала, что не хотела бы работать в сфере судебной экспертизы.

Потом доктор Гиббс достала завернутый в пластик предмет и положила его для всеобщего обозрения рядом с собой на край трибуны. Имоджин Паскал приступила к допросу.

— Что травма Эдварда Блоксхэма говорит вам об этом нападении, доктор Гиббс?

— Самая примечательная особенность раны в том, что череп не только пробит: стальной болт в ножке стула проник глубоко в мозг и уничтожил часть мозговой ткани. Удар был нанесен с силой, достаточной для того, чтобы лишить человека жизни. Доктор Блоксхэм остался в живых лишь потому, что поврежденная часть мозга не отвечает за основные функции, способствующие поддержанию жизни.

— Какие выводы можно сделать по поводу нанесенного удара? — спросила мисс Паскал.

— Удар пришелся на верхнюю часть головы. Доктор Блоксхэм приблизительно одного роста с ответчицей, поэтому последняя, скорее всего, высоко подняла ножку стула над головой, чтобы удар получился более сильным. В результате мы имеем не только перелом черепа, но ослабление кожи и повреждение мышечной и нервной ткани, что привело к изменению черт лица, которые как бы просели.

Лотти подумала, что сейчас ей станет дурно.

— Есть ли какие-либо доказательства того, что обвиняемая не хотела наносить такой сильный удар, а пыталась, например, лишить мистера Блоксхэма сознания, после чего могла бы сбежать из дома? — спросила Имоджин Паскал.

— Я так не думаю, — ответила Гиббс. — Удар был очень серьезным. В этом смысле надо учитывать угол удара по затылку. Если вы посмотрите на фотографию номер три… — Доктор Гиббс открыла лежащую перед ней папку с фотографиями. Лотти наклонилась вперед и открыла свою. Ее замутило, когда она увидела цветные и яркие фотографии раны крупным планом. Лотти еле сдержалась, чтобы не захлопнуть папку и не отбросить ее, как ядовитую змею. — На этом снимке вы видите рану на затылке. Она смещена чуть влево от центра черепа. Четко видно углубление треугольной формы, оставшееся после удара болтом. Расположение раны свидетельствует о том, что доктор Блоксхэм не видел периферийным зрением поднятую за его спиной ножку стула; следовательно, мы можем сделать вывод о том, что он не был в состоянии защитить себя. Кроме этого, у нас имеются основания утверждать, что непосредственно перед нападением пострадавший не слышал звуков, которые могли бы предупредить его об опасности. Если б он эти звуки услышал, то начал бы поворачивать голову, что не позволило бы нанести удар по центру.

— Вы принесли с собой орудие? — спросила мисс Паскал.

— Да, — ответила доктор Гиббс. — Отпечатки пальцев ответчицы найдены на нижней части, а также на окровавленной части ножки. Судя по ним, во время нанесения удара обвиняемая держала ножку обеими руками. Также были обнаружены отпечатки пальцев другого человека, но, учитывая то, что этой части предмета мебели уже более тридцати лет, можно предположить, что к ножке прикасались и другие люди.

Ножке стула присвоили номер, после чего передали сперва для осмотра защитнику, а потом и присяжным. Первой орудие нападения взяла в руки Табита. Она внимательно осмотрела ножку со всех сторон, сняла очки, снова осмотрела и сделала несколько пометок в своем блокноте. К тому времени, когда ножка стула дошла до Лотти, пластик был уже изрядно заляпан потными ладонями. Она брезгливо взяла улику кончиками пальцев. В пакете виднелись следы высохшей крови, которая отстала от дерева и лежала темной пылью на дне. Лотти с замиранием сердца обнаружила, что вокруг болта все еще намотаны волосы пострадавшего. Края болта были острыми, и казалось очевидным, что при ударе по голове таким предметом последствия будут самыми неприятными. Тут даже не имело значения, осознанно или неосознанно наносили удар. Лотти передала пакет сидящей за ней Агнес Хуанг, которая крепко взялась за ножку обеими руками, подняла их и завела за голову, словно готовясь ударить. Лотти обратила внимание, как напряглись мускулы на руках Агнес, когда та держала орудие над головой. Ножка была сделана из настоящего тяжелого дерева, а не из ДСП или легких современных материалов. «Если поднимаешь такое, чтобы кого-то ударить, — подумала Лотти, — значит, хочешь нанести человеку серьезные увечья».

Имоджин Паскал села на место, а к свидетелю подошел Ньюэлл.

— Доктор Гиббс, — начал он, — сила удара может объясняться целом рядом факторов, оценить которые вы не в состоянии. Вы согласны со мной?

— Я не очень понимаю, о чем вы, — ответила доктор.

— Я имею в виду то, что сила удара могла зависеть от ненависти, страха или ряда других чувств, — уточнил Ньюэлл.

— Я не припоминаю, чтобы упоминала о каких-либо чувствах, — сказала доктор Гиббс.

— Нет, но вы заявили, что удар был нанесен в то время, когда доктор Блоксхэм стоял к нападавшему спиной, что можно расценить как совершенно неспровоцированную атаку. Я считаю, что такая точка зрения является упрощенной. Вывод, который можно сделать из ваших слов, сводится к тому, что нападение является одиночным и не имеющим прецедентов событием, а также что человек защищает себя только в то время, когда на него нападают, — произнес Ньюэлл.

— Да, именно так я и понимаю эту ситуацию, — ответила доктор Гиббс.

— Такое видение событий полностью исключает возможность того, что удар был нанесен с целью предотвращения какого-либо последующего события или возможности того, что нападавший мог в будущем пострадать, — заметил Ньюэлл.

— Мой уважаемый коллега просит свидетеля сделать предположение, — возразила Имоджин Паскал.

— Я изучаю альтернативные варианты развития событий, — объяснил Ньюэлл. — Продолжим. Доктор Гиббс, можем ли мы согласиться с тем, что наибольший ущерб был нанесен металлической частью ножки? — спросил он.

— Именно железная часть ножки размозжила череп и создала открытую рану. Если б не это, то в черепе была бы трещина, — ответила Гиббс.

— Если миссис Блоксхэм нанесла удар с такой огромной силой, то ей было сложно контролировать, какая именно часть ножки придется на череп. Орудие могло легко повернуться в руках при поднятии и замахе. Верно?

— Такая возможность существует.

Лотти увидела, как сидевшая в другом конце зала в стеклянном боксе Мария Блоксхэм зашевелилась. Она заерзала, нахмурилась и слегка кивнула головой. Лотти подумала, что Мария вспомнила момент, когда ударила мужа по голове, и, возможно, только сейчас окончательно осознала, что сделала.

— Таким образом, вполне возможно, что Мария Блоксхэм не собиралась причинять пострадавшему столь значительный ущерб, — закончил свою мысль Ньюэлл.

— Да. Но я не могу судить о том, что было у обвиняемой в голове. Я занимаюсь не домыслами, а исключительно фактами, — закончила доктор Гиббс, после чего ей разрешили идти.

— Половина первого, — произнесла судья, — а это значит, что я объявляю перерыв на обед.

— Он не любил ежей, — раздался голос из дальнего конца зала.

Ее честь судья Дауни нахмурилась. Присяжные и публика повернули головы в сторону голоса.

— Простите, кто-то что-то сказал? — спросила судья.

— Он говорил, что ежи — это вшивые паразиты, — чуть громче произнесла Мария Блоксхэм. Лотти увидела, как ответчица нетвердо встала на ноги и прислонила ладонь одной руки к стеклу.

— Миссис Блоксхэм, вам предоставится возможность высказать свое мнение. А пока я прошу вас занять свое место, — предупредила судья.

— Но это ложь, — еще громче произнесла Мария.

Лотти удивилась тому, что эта женщина, которая ранее вела себя совершенно апатично, вдруг проявляет такую настойчивость.

— Мистер Ньюэлл, — сказала судья, — пожалуйста, успокойте своего клиента, иначе я прикажу, чтобы ее увели в камеру.

Адвокат повернулся и жестом руки показал Марии, что та должна сесть.

— Я однажды принесла домой раненого ежа… — начала она.

— Достаточно, миссис Блоксхэм, — повысила голос судья. — Немедленно сядьте, или вас выведут.

Полицейские взяли ответчицу за руки и начали усаживать на место.

— Ваша честь, — обратился Ньюэлл к судье, — попросите присяжных удалиться. Я хотел бы поговорить с моим клиентом.

— Думаю, что это просто необходимо, мистер Ньюэлл, — резко ответила судья. — Я больше не собираюсь терпеть такое недостойное поведение в зале суда.

Она встала и вышла через дверь, расположенную позади своего кресла.

* * *

Присяжные вернулись в свою комнату. Все были задумчивыми и молчаливыми. Когда Лотти вошла в комнату, Грегори, Табита, Агнес и Сэмюэль уже сбились в группу. Никто, как обычно, не рвался за кофе или чаем. Лотти достала из сумки мобильный телефон и направилась в туалет. Пока телефон оживал, она стояла и смотрела на свое отражение в зеркале. Прикоснулась к вертикальным морщинкам между бровей, вспоминая, как хмурилась Мария Блоксхэм, когда высказывалась по поводу того, как ее муж относился к ежам. Она была очень настойчива. Лотти удивило, что никто не захотел ее слушать. Когда полицейский оттащил Марию, на стекле остался отчетливый отпечаток ее потной ладони. В зале суда было действительно невыносимо жарко, а внутри стеклянного бокса, наверное, еще хуже.

Тем не менее Лотти думала о том, что потливость ответчицы не была вызвана высокой температурой воздуха. Она приложила ладонь к зеркалу и некоторое время подержала ее. На стекле остались только еле заметные отпечатки кончиков ее пальцев. Отпечаток Марии был совсем другим. Лотти видела, что та изо всех сил прижала ладонь с растопыренными пальцами к стеклу так, что побелели пальцы. Совершенно очевидно, что Мария была в бешенстве, решила Лотти. У нее явно нервный срыв, который она не смогла сдержать, точно так же, как не могла симулировать обильное потовыделение на ладонях. Был ли это гнев, свидетельствующий о взрывном характере, или страшное разочарование, когда она увидела, как ее муж дурачит всех в зале суда?

«Я не должна делать преждевременных выводов», — напомнила себе Лотти. Пока для этого еще слишком рано. Сложно понять причину того, почему Мария так реагировала, почему хмурилась, настаивала и сильно потела, но было совершенно очевидно, что ее реакция была настоящей, а не наигранной.

Оживший телефон несколько раз вздрогнул, запоздало принимая эсэмэску. Лотти довольно долго пробыла в зале суда и пропустила несколько сообщений от Зэйна, у которого на вечер было запланировано важное мероприятие. Наверняка муж с нетерпением ждал ее ответа.

Заеду вечером домой, чтобы одеться для ужина. Ты забрала из химчистки пиджак моего смокинга?

Мать просит подкинуть ей идею подарка на д/р Дэниела. Можешь найти что-нибудь и отправить ссылки?

Запиши меня к зубному. Спс.

Ну, конечно, она забрала из химчистки пиджак от его смокинга. Ему точно не до этого. Это зона ее ответственности. Но вот почему он сам не в состоянии записаться на прием к зубному врачу? Видимо, ему проще, чтобы это за него сделала она. До дня рождения Дэниела оставалось еще два месяца, но ее свекровь будет ждать ответа уже сегодня. Лучше не спорить с мужем, а сделать так, как он просит. Просто еще пара дополнительных заданий в ее список.

Неделей раньше Лотти даже не задумалась бы над его просьбой, но сейчас, приподнимая тяжелые пряди волос, чтобы проветрить кожу головы, она никак не могла понять, почему эта просьба мужа ее немного раздражает. Может быть, потому, что сейчас она занята важным делом, чувствует себя, наконец, частью чего-то большого. Возможно, она поняла, что может быть полезна не только в четырех стенах собственного дома. Раньше Лотти не ощущала беспросветной тоски от своего существования, но после того, как вошла в двери этого странного и немного страшного здания, вспомнила, как чувствует себя человек, живущий яркой и интересной жизнью. Ей казалось, что она, словно принцесса из сказки, проснулась от долгого сна…

Лотти подержала руки под струей холодной воды, вытерла их бумажным полотенцем и, сказав себе, что, скорее всего, преувеличивает и ищет глубину там, где ее нет, вернулась в комнату присяжных, чтобы попить и отвлечься.

— Да это ужас какой-то! — услышала она слова Грегори. — Просто в голове не укладывается, что с таким хорошим человеком так ужасно обошлись!

— Причем на его собственной кухне! Такое ощущение, что мы уже нигде не можем чувствовать себя в полной безопасности! — воскликнула Табита.

— Если мой муж так меня ударил бы, я бы захотела, чтобы его приговорили к смертной казни, — согласилась Агнес Хуанг.

— Мне кажется, что не стоит делать поспешных выводов, пока мы не услышим аргументы обеих сторон, — спокойно возразил Джек, читавший потрепанную книжку Томаса Харди «Вдали от обезумевшей толпы».

— Да ладно! — возразил татуированный Гарт. — Чертовы мягкотелые студенты! О чем ты вообще можешь знать в этой жизни? Ты — маменькин сынок, который вырос и начал ходить в школу с большими детьми, где вы сидите и целыми днями обсуждаете всякие теории! Парень, тут тебе не теории, а настоящая жизнь.

— Мистер Финучин, — строго сказала Табита, — не стоит переходить на личности, хотя я, пожалуй, согласилась бы с тем, что мнение Джека, может быть, не такое зрелое, как наше. Все это исключительно вопрос жизненного опыта. Я считаю, что мы имеем полное право делать некоторые выводы из того, что услышали сегодня.

— Мы пока видели только одну сторону медали, — возразил Джек, — и я считаю, должны услышать всё до конца, прежде чем склониться к тому или иному решению.

— Мы не делаем преждевременных выводов, молодой человек, — заявил Грегори. — Все мы видели орудие убийства. Держа в руках такое, человек должен был понимать, на что он идет.

— Этого недостаточно для того, чтобы ее осудить, — настаивал Джек.

— Елки-палки, этот мальчик, наверное, еще и веган, — пробормотал Гарт.

— Он не мальчик, а взрослый, как и все остальные в этой комнате, — возразил Кэмерон, — поэтому фильтруй базар. Нам дали четкие указания. Судим только в конце. Все имеют право на собственное мнение, но пока стоит его попридержать.

— Табита — старшина присяжных, — воскликнул Грегори, — и если она считает нормальным обсуждать этот вопрос сейчас…

— Тогда я уверен, что, когда объясню эту ситуацию судье, Табиту вообще больше никто не будет критиковать, — отрезал Кэмерон.

Табита откашлялась, чтобы привлечь к себе внимание.

— Возможно, всем нам стоит передохнуть, — сказала она. — Судя по всему, здесь могут неправильно истолковать даже самые невинные разговоры. Мы просто проговаривали наши ощущения и перебирали доказательства, готовясь рассмотреть их в конце судебного процесса. Спасибо за ваше мнение, мистер Эллис.

— Всегда рад помочь, — ответил Кэмерон, плюхнулся на стул рядом с Джеком и подмигнул ему. Тот улыбнулся в ответ, а уткнувшаяся в свой телефон Лотти усмехнулась.

— Героическое выступление, — прошептала она Кэмерону после того, как разговоры возобновились.

— Куча осуждающих ублюдков, — тихо ответил он.

— Я вообще не хотел поднимать бучу, — сказал Джек.

— Правильно сделал, что выступил, — заметил Кэмерон и по-дружески положил руку ему на плечо. — Кто-то же все-таки должен играть по-честному.

В дверях появился пристав и сообщил, что сегодня больше слушаний не будет и все свободны до понедельника. Лотти собрала сумку, проверила, что ничего не забыла, и была уже готова выходить, как Кэмерон поднял и протянул ей журнал, оставленный утром на полу.

— У тебя все нормально? — поинтересовался он, пока присяжные выходили из комнаты.

— Да, только вот было очень грустно смотреть то видео, — ответила она. — Ну, и держать ножку стула тоже было не очень приятно… почти до тошноты.

— Понимаю, но послушай: здесь точно есть другая сторона медали. Иначе и быть не может. Тогда миссис Блоксхэм уже давно признала бы свою вину. Я тут случайно услышал, как ты говорила Дженнифер, что приехала на автобусе. Позволь мне подбросить тебя до дома? У нас был тяжелый день.

Лотти задумалась, но потом покачала головой.

— Нет, спасибо. Не хочу тебя утруждать.

— Да абсолютно никаких проблем! Мы же раньше закончили. И мне совершенно нечем заняться, — признался Кэмерон.

Покраснев, она поправила сумку на плече.

— Моему мужу точно не понравится то, что меня довозит до дома другой мужчина. Он очень чувствителен…

— То есть ты хочешь сказать, что он ревнивый? — Кэмерон рассмеялся. — Но ты же не делаешь ничего предосудительного. И имеешь полное право воспользоваться предложением подбросить тебя вместо того, чтобы тащиться на общественном транспорте.

— Просто мне не очень хочется объяснять, кто ты. Мой муж с большой щепетильностью относится к этим вопросам, и у нас масса соседей, которые хуже любых камер наблюдения.

— Хорошо, тогда тебе лучше выбросить этот журнал до того, как ты окажешься дома. Я написал на обложке свой телефонный номер. Если автобус вдруг сломается и тебя надо будет спасать — набери, конфиденциальность гарантирую, — быстро добавил Кэмерон.

В животе у Лотти образовалась пустота, и она почувствовала, как в голову ударил выброс адреналина, от которого стало необыкновенно радостно и легко.

— Ну, ты даешь, — рассмеялась она, стараясь превратить все в шутку. Потом задумалась над тем, что делать с журналом. Ей показалось преждевременным начать суетиться и прямо сейчас вынимать его из сумки. Она вполне может оставить журнал в автобусе. Можно даже записать в телефоне его номер, вдруг когда-нибудь понадобится…

— Давай я провожу тебя до остановки, — предложил Кэмерон.

Он шел впереди нее, и Лотти внимательно рассматривала его со спины. Кэмерон был на голову выше ее, а фигура у него такая, что в баре на этого парня засмотрелась бы любая женщина. Лотти гадала, что он за человек. Ей было сложно поверить, что у него никого нет.

Солнце играло в его каштановых волосах, а фигура в обтягивающих джинсах и белой майке словно сошла с рекламного плаката популярного американского безалкогольного напитка. Сплошные мышцы, никакого жира. Ничего мягкого. Лотти подумала о том, что он напоминает ей сильное животное. Не то чтобы она начинала зацикливаться на его теле, но ей пришлось усилием воли заставить себя больше не думать о нем. Хорошо, что она отказалась от его предложения. Зэйн точно не оценил бы, что она проводит время с таким человеком, как Кэмерон Эллис. Но ее муж никогда не узнает о Кэмероне. А если не узнает, то никаких разговоров и не будет.

Глава 11

Зэйн Хирадж протянул руку жене, чтобы та застегнула ему запонку на манжете.

— Можешь помочь? — попросил он.

— Конечно, — ответила Лотти, откладывая браслет, который собиралась надеть. Она понимала, что Зэйн и сам прекрасно справился бы с запонками, просто ему нравилось, когда жена помогает ему это делать. Став менеджером регионального отделения фармацевтической компании, он перестал носить рубашки с пуговицами на манжетах и перешел на рубашки с дырочками для запонок. С тех пор Лотти перестала ломать голову над тем, что подарить мужу на день рождения. Она убедилась, что обе запонки торчат под одним углом, а сами манжеты аккуратно подвернуты.

Зэйну нравилось выглядеть безукоризненно. Он был красивым мужчиной с прекрасной кожей, высокими скулами и ровными, белоснежными зубами, словно в рекламе зубной пасты. В своей роли отца и мужа он ориентировался на традиционные ценности, но это было понятно еще до того, как они поженились. Зэйн был человеком, помешанным на достижениях, которые ценят в современном обществе; идя по жизни, он словно отмечал галочкой в списке то, чего уже достиг. Хороший дом — есть, красивая жена — есть… Думая об этом, Лотти взглянула на отражение своего лица в зеркале. Действительно, она и сейчас красива, хотя в последние годы у нее складывалось чувство, что это уже не имеет большого значения. Ребенок (плюс дополнительные бонусы за то, что это мальчик) — есть. Ну, и, конечно, карьерный рост.

В тот вечер они с мужем собирались на ужин, который ежегодно давали для менеджеров, занимающихся распространением продукции компании. Команда, возглавляемая Зэйном, вошла в числе номинантов на получение главного приза — люкс-уик-энда в гостинице с оплаченным проживанием, питанием и игрой в гольф. Кроме этого, на ужине Зэйн мог произвести хорошее впечатление на руководство, часть которого специально прилетала на мероприятие из головной конторы в США.

Ужин из четырех блюд и возможность надеть красивое платье стоили скучных речей, размышляла Лотти, расчесывая волосы. Зэйн попросил ее надеть платье изумрудного цвета до пят, в котором было видно, что у нее плоский живот, и которое выгодно подчеркивало ее грудь. Лотти понимала, что платье слишком броское и гламурное, но в нем она ему всегда нравилась, а сегодня был его вечер. Если б не этот ужин, она с удовольствием приняла бы ванну и пораньше легла спать. До возвращения мужа из офиса Лотти позволила себе большой бокал вина, надеясь, что алкоголь поможет ей пережить этот вечер. Разговоры на корпоративных мероприятиях были скучными, поэтому обычно она молчала, вежливо кивала и через несколько часов начинала напоминать Зэйну, что им пора возвращаться к сыну.

Приехала няня, и Лотти дала ей несколько указаний по поводу того, что делать в экстренных случаях, после чего вошла в комнату сына, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Дэниел не хотел оставаться с няней и хныкал. Лотти прилегла рядом с ним и начала гладить лицо ребенка, чтобы успокоить. Дэнни крепко обнял ее за шею, испортив прическу и размазав помаду. Лотти не стала на него сердиться. Теперь она много времени проводила в суде, поэтому очень скучала по сыну. Каждый вечер буквально рвалась домой, чтобы поскорее его обнять. Она даже не подозревала, насколько нуждалась в передышке, чтобы снова почувствовать к Дэнни эту любовь…

В проеме двери детской комнаты появилась голова Зэйна.

— Такси подъедет с минуты на минуту, — сообщил он.

Дэниел снова проснулся и попытался встать с кровати.

— Я хочу уложить его спать. Он расстроится, если это сделает няня, — сказала Лотти.

— Тебе надо было сперва уложить его, а потом одеваться. Он тебе прическу испортил.

Лотти пригладила волосы ладонью.

— Попроси водителя подождать несколько минут, — попросила она. — Дэниел скоро заснет, обещаю; я успею поправить волосы.

— Нам нельзя опаздывать! — напомнил муж, словно она сама этого не знала.

— Не волнуйся, не опоздаем.

Зэйн закрыл дверь. Лотти легонько пощекотала сына под подбородком и поцеловала в нос.

— Ну что, мини-монстр, сказку или песенку? — с нежностью спросила она.

— Песенку, — ответил сын.

— Хорошо. Только закрой глазки, договорились?

— Договорились. Только поцелуй меня еще.

— Легко, — ответила Лотти и начала целовать Дэниела в лоб и в обе щеки. Затем тихонько запела песенку, и ребенок стал засыпать в ее объятиях.

Она мысленно чертыхнулась, когда услышала, что около дома нетерпеливо посигналило такси. Потом тихо встала и, затаив дыхание, чтобы не разбудить сына, вышла из детской, поправила перед зеркалом помаду, пару раз провела щеткой по волосам и, надеясь, что Зэйн простит ее за то, что она не выглядит идеально, села в такси, в котором он уже ждал ее.

— Ты помнишь имена тех, кто сидит с нами за столом? — спросил Зэйн, стряхивая кончиками пальцев несуществующие пылинки со своих брюк.

— Помню. Не волнуйся, все будет хорошо. Я же в не первый раз на таком ужине, — тихо ответила Лотти, глядя в окно и радуясь, что ночь выдалась без облаков и на небе горели звезды. Она так давно не смотрела на звезды…

— И как мы договорились по поводу гольфа? — спросил он, в пятый раз глядя на часы с тех пор, как такси тронулось с места.

— Что? — переспросила Лотти, поворачивая голову, чтобы лучше рассмотреть мужчину и женщину, которые, судя по жестам, о чем-то спорили у обочины.

Неожиданно она вспомнила, что в этом мире существует масса новых возможностей. Даже самые прочные семейные отношения могут в любой момент взорваться, как бочка с порохом. Но уж, конечно, только не ее отношения с Зэйном. Ее муж был человеком стабильным. Несмотря на то что еще не достиг среднего возраста, он был мужчиной с полностью сложившимися и устоявшимися взглядами. Он знал, чего хочет в этой жизни и куда ему надо двигаться. Он решал, кем должна быть Лотти и как она будет жить. И он не был ни в чем виноват. Лотти полностью брала на себя ответственность за то, что позволяла ему принимать за себя эти решения.

— Шарлотта! — произнес Зэйн; в его голосе звучали нотки раздражения.

«Я понимаю, что ты волнуешься, — подумала она, с трудом подавив зевок, — сегодня в твоем календаре регионального представительства фармацевтической компании важное мероприятие».

— Я все помню. Когда ты отойдешь, я должна как бы невзначай сказать, что ты выиграл чемпионат по гольфу среди членов твоего клуба. Ты не хочешь хвастаться этим лично, но важную информацию надо донести до людей.

— Только можно не таким заупокойным тоном, хорошо? — попросил он ее и бросил взгляд на водителя.

Лотти подумала о том, стоит ли сказать мужу, что он ведет себя как малое дитя. Какой смысл выпрыгивать из штанов ради того, чтобы произвести впечатление на менеджеров среднего звена — людей невообразимо скучных? И еще ввязывать ее в эту дурацкую игру? Это просто смешно. Но она не стала с ним спорить; просто пожала плечами и снова уставилась в окно, пытаясь представить себе, как Мария Блоксхэм проводит этот вечер пятницы. Борется ли она с угрызениями совести или просыпается в ужасе от того, что скоро может оказаться в тюрьме?

— Я знаю, что ты не в восторге от таких ужинов, но, пожалуйста, улыбайся чаще. Мне надо произвести хорошее впечатление, а это шанс выделиться из общей толпы.

Лотти отключилась, когда Зэйн принялся подробно объяснять ей важность корпоративных мероприятий, и в особенности этого ужина. Лотти совершенно не хотелось выслушивать лекции на эту тему. Ей действительно не очень нравились такие мероприятия, и совсем не потому, что на них присутствовало его начальство, большей частью состоявшее из достаточно милых людей, которым до нее не было никакого дела.

Она была практически уверена, что после пары коктейлей руководство было не в состоянии отличить жену одного сотрудника от жены другого. Ее напрягало лишь то, что Зэйн слишком серьезно относился к тому, что она может, а что не может делать на этих мероприятиях. Он настаивал, чтобы жена разговаривала только на безопасные и нейтральные темы. Обсуждала лишь те вещи, в которых действительно разбиралась, чтобы, не дай бог, не ляпнуть какую-нибудь глупость. Лотти сомневалась, что начальство Зэйна могли заинтересовать подробности того, как быстро поменять ребенку подгузник. А в последнее время ее мастерство развивалось только в этом направлении.

— Ты готова? — спросил Зэйн, когда впереди показались огни отеля.

— Да-да, я все поняла: мистера Мейсона недавно бросила жена, поэтому про нее ни слова, и экзему мистера Джонсона тоже не упоминать, — ответила Лотти.

— Выглядишь, кстати, отлично, — заметил Зэйн. — Как приедем, сразу зайди в туалет и накрась ресницы, тогда все будет вообще идеально.

— Спасибо, — пробормотала она и вспомнила, что забыла положить в сумочку тушь. Ладно, ради него она зайдет в туалет и сделает вид, что подкрасила ресницы. В конце концов, он много работал весь год. Она может ему подыграть.

В туалете Лотти удалось одолжить у другой женщины тушь, после чего она присоединилась к Зэйну за столом.

— Вот так-то гораздо лучше, — прокомментировал появление жены Зэйн и представил ее сидящим за столом, — Джефф, Алекс, это моя жена Шарлотта.

Она пожала руки мужчинам и их женам и села. Зэйн был доволен собой, его голос и смех звучали громче, чем обычно. Он был рад тому, что его посадили за стол топ-менеджеров. Это было хорошим знаком. Еще один год с такими результатами, как в этом, говорил он жене, и можно будет рассчитывать на повышение. Сегодняшний ужин — подтверждение того, что все развивается в правильном направлении.

Прошла первая перемена блюд, и за все это время Лотти не произнесла ни слова. Чувствуя на душе беспросветную тоску, она механически улыбалась.

— Мне очень нравятся твои брови, — сказала ей одна из жен, когда разговор мужчин приостановился. — В каком салоне тебе их так сделали?

— Я их сама сделала, — ответила Лотти, сделав большой глоток вина. — Так, на мой взгляд, проще.

— О чем говорят женщины! — подмигнул Зэйну то ли Алекс, то ли Джефф. — Вот бы мне такие заботы, а не мысли о том, как выплатить ипотеку за дом…

Все, в том числе и женщины, которых эта шутка немного унижала, громко рассмеялись. Но Лотти словно ударили по лицу. Она была гораздо больше, чем женщина, способная говорить лишь о косметике и процедурах. То, что она занималась воспитанием ребенка, никому не давало права относиться к ней свысока.

— На самом деле, — сказала Лотти, глядя на сидевших за столом женщин, — в последнее время мне не до бровей, потому что я работаю присяжной в Королевском суде Бристоля.

— Ничего себе! — произнесла одна из дам. — А это не слишком сложно?

— Не то чтобы сложно, — ответила Лотти и осушила свой бокал. — Просто надо перерабатывать много информации. Думаю, что суд еще некоторое время будет продолжаться. Мы пока лишь выслушали свидетельство судебно-медицинской экспертизы.

— Я надеюсь, что дело не очень серьезное, — предположил то ли Алекс, то ли Джефф. Лотти на самом деле было уже совершенно наплевать, кто из них кто. — Наверное, мелкое воровство в магазине? Моя жена — специалист по ритейлу, она идеально бы подошла в качестве присяжной на таком суде.

Лотти не без удовлетворения отметила, что смех двух дам за столом прозвучал не слишком искренне.

— Нет, это покушение на убийство и довольно громкое. О нем много писали в СМИ. Гораздо интересней, чем любая скучная офисная работа. — Лотти улыбнулась, взяла со стола бутылку и снова наполнила свой бокал.

— Удивительно, что для таких процессов присяжных не подбирают специально, — произнес Алекс/Джефф. — Мне всегда казалось странным, что решение подобных серьезных вопросов доверяют простым людям с улицы. Тут необходим определенный уровень образования и опыт работы, — ухмыльнулся он, глядя на Лотти, которая, поразмыслив, решила оставить эту реплику без комментариев.

— Наверняка они все объясняют простым языком, — вступилась за Лотти одна из жен. — Правда, дорогуша?

Лотти сделала очередной глоток вина. Она не знала, что хуже — то, что тебя воспринимают простушкой, или что малознакомые люди называют тебя «дорогушей».

— Шарлотта рассказывала, что среди присяжных есть вполне успешные люди; кажется, даже один аукционист предметов искусства. Так что, я думаю, с мозгами ситуация там должна быть более-менее ровной, — вставил Зэйн до того, как Лотти успела что-либо ответить. Она понимала, что он хотел загладить ситуацию, но ей все равно не понравилось, что муж не дает ей возможности защищать саму себя и, в конечном счете, поддерживает свое начальство.

— Мне, наоборот, нравится то, что это сложное дело. Я наслаждаюсь. Ощущаю себя частью большого процесса. Пока Дэниел маленький, я с удовольствием буду с ним, потому что ему нужна мама, но у меня нет никакого желания посвятить следующие тридцать лет тому, чтобы обслуживать мужа и следить за домом. Мне кажется, что это не жизнь, а пустая трата времени, — произнесла Лотти.

После такого ответа она с удовлетворением почувствовала, что наконец всех заткнула. Женушки уткнулись в свои тарелки, а Алекс/Джефф с каменными лицами уставились на Зэйна. Лотти глубоко вздохнула, подыскивая правильные слова, чтобы загладить впечатление от своего резкого выпада. Она и сама не очень понимала, как у нее вырвались эти слова. Совершенно очевидно, что жены Алекса/Джеффа были домохозяйками. Она хотела заткнуть их, но не собиралась сильно обижать. Лотти открыла рот, чтобы извиниться, но ее прервал Зэйн.

— Дорогая, мне кажется, ты преувеличиваешь значение работы присяжных, — сказал он, положив под столом ладонь ей на колено, давая понять этим, что пора закрывать эту тему. — И, может быть, ты находишься в состоянии некоторого стресса от ситуации в суде и немного устала…

Лотти бросила на него рассерженный взгляд. Она «преувеличивает» свою роль и роль присяжных в целом? Почему? Неужели она была этого недостойна? Неужели ее значение было таким мизерным? Впрочем, по одному пункту Зэйн оказался совершенно прав — она действительно устала. Но совсем не от суда. Она устала и находилась в стрессовом состоянии от незначительности той роли, которую в последнее время играла в этой жизни. Как получилось, что она превратилась в приживалку, второстепенного человека, мнение которого никого не интересует? Тот Зэйн, за которого Лотти выходила замуж, никогда бы не позволил такого к ней отношения. Ему нравился ее энтузиазм. Тогда он смеялся над ее шутками. Он ее обожал. С тех пор многое в их отношениях изменилось. Муж начал добиваться в жизни успеха, качели их отношений подняли его вверх, а ее опустили в самую грязь. И теперь он воспринимал это как совершенно нормальную ситуацию.

— Как скажешь, — произнесла Лотти, осушила бокал и снова потянулась к бутылке вина. Зэйн мягко, но настойчиво взял бутылку из ее рук и снова поставил на стол.

— Мне надо проверить помаду, — сказала она, извинилась, встала из-за стола и с застывшей улыбкой на лице, слегка нетвердой походкой дошла до дамского туалета. Улыбка с ее лица исчезла, как только она закрыла за собой дверь. Ее бесили грубость и снисходительное отношение этих людей. Еще более неприятным было то, что женщины полностью поддерживали мужчин. Ее муж вне зависимости от того, хотел он или не хотел лебезить перед начальством, не имел никакого права унижать ее. Лотти сделала несколько глубоких вдохов, чтобы избавиться от легкого головокружения. Еда была тяжелой, поэтому она выкладывала ее на тарелку так, чтобы создать видимость того, что поела. Слава богу, что вино было более-менее нормальным. Ей точно понадобится еще несколько бокалов, чтобы заглушить раздражение и гнев.

Лотти достала из сумки мобильный телефон и нашла в контактах номер Кэмерона, записанный под именем «Плотник». Зэйн не лез в ее телефон, но все-таки осторожность никогда не бывает лишней. Она начала писать Кэмерону эсэмэску, набрала несколько слов, а затем стерла. Наверняка он не дома. И потом, к чему ему страдальческое сообщение о каком-то дурацком ужине, на который она попала? Лотти задумалась, кому из своих подруг могла бы позвонить, но не нашла подходящей кандидатуры. Что интересного она могла сказать? То, что находится на корпоративном ужине, где все мужчины при галстуках, в зале играет очень посредственный джаз-бэнд, и ей совершенно неохота возвращаться за свой столик? В это время все ее подруги смотрели телевизор, стирали или убирали разбросанные игрушки. По крайней мере, казалось, Кэмерон понимал ее… Нелепо. По сути, он был всего лишь новым знакомым, о котором она знала ничтожно мало. Правда, всего спустя пару дней он уже не казался таким чужим…

Лотти снова начала писать сообщение. Можно рискнуть и выйти на контакт. Почему бы и нет? Кэм все ж таки оставил ей свой номер. Он не сделал бы этого, если б не хотел, чтобы она с ним связывалась.

«Ужасный вечер, — написала Лотти. — Сижу в окружении идиотов, которые считают меня красивым, но безмозглым существом. Поскорее бы понедельник, когда можно будет вернуться в суд».

Она отправила сообщение, вынула зеркальце и поправила макияж. «Наверняка Кэм занят, — думала она. — Выключил телефон, или в нем села батарейка. А может быть, сидит в баре и вообще не слышит звук пришедшей эсэмэски…»

Тут ее телефон вздрогнул от полученного сообщения. Сердце забилось чуть более часто, и Лотти открыла полученное сообщение.

«Люди сильно тебя недооценивают — это их проблема, не твоя. Мило улыбайся и знай, что они придурки. Давай позавтракаем в пон. в 9.15. в Ноже и Вилке, в молле Цирк Кэбот. Я угощаю».

Прежде чем ответить, Лотти трижды перечитала сообщение.

«ОК, — написала она. — Но я хочу полный английский завтрак».

Отключив телефон, Лотти вздрогнула, представив реакцию мужа, узнай он о том, что она только что сделала. Впрочем, Кэмерон прав. Это уже проблема Зэйна, а не ее. В компании мужа она уже давно перестала чувствовать себя интересным человеком. Не то чтобы Зэйн не ценил ее. Ценил. Но по-своему и довольно ограниченно. И во время ужина повел себя как придурок. Подавив растущее чувство вины, Лотти снова включила телефон и стерла последние сообщения. Лучше не хранить их, а то ее еще неправильно поймут. Она пригладила волосы и собралась вернуться в зал, надеясь в душе́, что музыка будет играть достаточно громко для того, чтобы разговаривать. Вечер еще не окончательно потерян. Можно потанцевать и выпить вина. Пусть думают о ней что хотят — она все еще молода и имеет полное право наслаждаться жизнью.

Глава 12

Лотти еще никогда не видела, чтобы в торговом центре «Кэбот» было так тихо и безлюдно, но, с другой стороны, она никогда не была здесь на свидании рано утром.

«Нет, нет, — подумала она, — совсем не на свидании. На встрече. С другом. С коллегой, можно сказать».

«Кэбот» мало отличался от других крупных торговых центров города. Лотти давно не выезжала из Бристоля, поэтому не очень хорошо представляла, как выглядят моллы в других городах. Более того, она уже даже и не помнила, когда вообще выезжала в последний раз. Однажды они ездили в Кардифф, чтобы навестить каких-то дальних родственников Зэйна, но это было… полтора или два года назад. Зэйн достаточно регулярно мотался в командировки по работе, поэтому выезжать куда-либо еще и в выходные у него не было никакого желания. Наверняка и она никуда не захотела бы, если б во время рабочей недели каталась в Лондон, Эдинбург или Манчестер. Муж жаловался, что устает от командировок, но никогда не отправлял в них своих подчиненных.

Лотти остановилась напротив витрины туристического агентства и посмотрела на вывешенные в нем рекламные плакаты. Экзотические сафари, готические города Европы, белоснежные пески пляжей. А она находится в торговом центре, и ощущение у нее такое, словно отправилась в захватывающее путешествие… Боже мой, какое же жалкое существование она влачит!

Лотти отвернулась от рекламных плакатов и сквозь стеклянный потолок высоко над головой увидела синее небо. Где-то здесь был кинотеатр, в котором она ни разу не была, потому что Зэйн предпочитал скачивать фильмы и смотреть их дома. Были рестораны, в которых она ни разу не ела. Справедливости ради, большинство из них предлагали бургеры с гарниром из жаренной в масле картошки фри, но в любом случае они практически никогда не ходили в рестораны. Когда у тебя маленький ребенок, проще и практичнее питаться дома. В общем, в этой жизни Лотти не делала многое из того, что можно было бы сделать.

— Зэйн — хороший человек, — произнесла она вслух, понимая, что хочет в большей степени убедить в этом саму себя, чем отдать ему должное.

Они встретились, когда Лотти работала промоутером, раздавая какую-то бесполезную брендированную дребедень на корпоративном мероприятии. К тому времени она работала уже пятую неделю на какую-то рекламную контору, и это занятие успело ей порядком осточертеть. Лотти недоумевала, как ее вообще угораздило взяться за работу, на которой приходилось часами стоять в мини-юбке и на высоченных каблуках среди толпы. Один проходящий мимо мужик шлепнул ее пятерней по едва прикрытой попе. Тут же подскочил другой мужчина, вступился за нее и потребовал, чтобы грубиян извинился. Такое поведение буквально сразило Лотти наповал; она почувствовала, что впервые кто-то защищает ее, а не воспринимает исключительно как полураздетое красивое женское тело.

Зэйн (а это был он) спросил, как она себя чувствует, предложил кофе, и после того, как ее смена закончилась, пригласил на ужин. Лотти вспоминала, что тогда он произвел на нее хорошее впечатление своим приличным костюмом и идеальным маникюром. Зэйн был старше ее более чем на десять лет, но совершенно неожиданно для себя Лотти ощутила, что благодаря разнице в возрасте чувствует себя с ним более защищенной. Он оплатил счет, открыл для нее дверь своего автомобиля и подвез до дома. Ни один мужчина раньше не вел себя с ней так вежливо и обходительно.

Зэйн продолжал относиться к ней с таким же пиететом еще несколько месяцев после свадьбы, но потом эти проявления внимания, как и многие другие особенности отношения мужчин к женщинам до свадьбы, исчезли. Он перестал готовить обеды и дарить ей без повода цветы. Перестал говорить «спасибо». Не то чтобы чем больше узнаешь человека, тем меньше ценишь его, но чем больше узнаешь, тем больше воспринимаешь как должное…

Лотти отошла от витрины, крутя на пальце золотое кольцо, которое неожиданно стало таким горячим, что палец под его тонким ободком начал потеть.

Зэйн нашел ее, спас от череды бесперспективных и тяжелых работ, дал ей все, что она хотела, а потом начал относиться к ней как к должному. В его поведении не было никакого злого умысла, никакой подлости. Проблема была только в том, что в его отношении к ней исчезли все чувства. Понятно, почему он ездил в свои командировки, целью которых были лишь обсуждение вопросов увеличения продаж. Это не самая захватывающая тема, но какие у него были другие варианты? Возвращаться домой и слушать, как она провела свой день? Наверное, это было еще более тоскливым, чем обсуждение ключевых показателей эффективности…

— Такое ощущение, что мыслями ты где-то очень далеко, — произнес голос Кэмерона. От неожиданности Лотти подпрыгнула, приложила ладонь к груди и рассмеялась. — Прости, я тебя напугал. В следующий раз буду кричать издалека, чтобы у тебя не было нервного срыва.

— Наверное, я немного устала, — соврала она. — Даже не знаю, о чем думала…

— Надеюсь, что ты думала о том, что лучше: вафли или блины? Если сегодняшний день будет таким же, как в пятницу, мне понадобится много сахара.

Они подошли ко входу в ресторан «Нож и вилка». Кэмерон улыбнулся, открыл ей дверь и пропустил вперед. Лотти улыбнулась в ответ, двинулась к одному из столиков в глубине ресторана и села.

— Ты опять начинаешь жалеть о том, что тебя выбрали присяжным? — спросила она, думая лишь о том, какая на нем обтягивающая майка, а также о том, что ей надо перестать во все глаза смотреть на его мускулы под тонкой хлопковой тканью. Ей ужасно не нравилось, когда мужики поедали глазами ее тело, а тут она сама не может отвести глаз от красивого мужчины…

— На самом деле не жалею, — ответил Кэмерон, взял два меню, передал одно из них ей и только после этого открыл свое. — Просто сложно наблюдать столько горя и не начать грустить самому.

Шаркая по полу подошвами кроссовок, к ним, позевывая, подошла официантка.

— Вы готовы сделать заказ? — спросила она.

— Латте и яичница-болтунья на хлебе из теста на закваске, — сказала Лотти. Ей нравилось, как звучит выражение «хлеб из теста на закваске». Делая такой заказ, она чувствовала себя настоящим космополитом.

— Черный кофе и блины с беконом и кленовым сиропом, — заказал Кэмерон, передавая официантке меню. — Хочешь поговорить о корпоративном ужине или просто утопим наши горести в кофеине?

Лотти покачала головой. Она крутила в руках салфетку, пытаясь придумать какую-нибудь остроумную реплику. Воцарилось молчание, очень похожее на то, которое было в такси, когда они с Зэйном возвращались домой. Все выходные после этого ужина муж с ней практически не разговаривал.

— Все прошло нормально? Могу высказать предположение: масса мужчин, которым надо было бы уже лет десять назад начать носить пиджаки размером побольше. Еда, которая, когда ее доносили до стола, была уже далеко не горячей. Вино не самого лучшего качества и музыка, которая больше подошла бы для дома престарелых…

К своему собственному удивлению, Лотти громко рассмеялась, но быстро зажала рот ладонью, так что смех перешел в фыркающий звук.

— В принципе, все сходится. Вино, правда, было не таким уж и плохим. Ты что, прятался в зале за занавесками и подсматривал? — спросила она.

— Нет, но все корпоративные ужины одинаковы. Сразу после окончания колледжа я работал в страховой компании. Самым важным на таких мероприятиях для меня было то, чтобы не напиться и не опозориться. А потом я стал плотником. Мне и по сей день иногда снятся кошмары о том, что я работаю в офисе.

Лотти усмехнулась, стараясь удержать улыбку, но потом нахмурилась. Наклонила голову; на глаза неожиданно навернулись слезы.

— Боже мой… Прости. Какая же я дурочка, — произнесла она, вытирая глаза.

— Со мной, пожалуйста, так не надо. Смелой надо быть с людьми, которым совершенно наплевать на тебя и на твое мнение, — заметил Кэм и протянул ей свою салфетку в качестве запасной, если ей не хватит своей.

— Пожалуйста, не надо меня жалеть, а то я еще сильнее расплачусь — Лотти отвернулась к стене.

К их столику подошла уже не такая сонная официантка, неся поднос с чашками, тарелками и приборами. Когда Лотти снова повернулась к Кэмерону, то увидела, что он протягивает в ее сторону вилку с блинчиками, пропитанными кленовым сиропом.

— Ешь, — сказал он. — Это то, что доктор прописал, или что-то из этой серии.

Лотти улыбнулась, взяла вилку, с удовольствием проглотила сладкие масленые блины и набрала в легкие воздуха, чтобы что-то сказать.

— Нет, — запротестовал Кэмерон, качая головой. — Ты должна съесть все, что лежит на твоей тарелке, и выпить кофе. Не надо ничего объяснять. Просто молчи, пока не доедим. Договорились?

— Договорились, — ответила она и расслабилась от того, что ей не надо ничего придумывать и объяснять.

Кэмерон начал говорить о том, с чем он больше всего любит блины. Сначала Лотти вежливо улыбалась, а потом постепенно забыла о том, что совсем недавно расплакалась.

Она закончила есть раньше Кэмерона, потому что тот не только ел, но и болтал без умолку. Он засунул в рот остатки блинов; она вытерла губы салфеткой, положила ее на тарелку и пожаловалась:

— У меня такое ощущение, что я уже не представляю собой никакой ценности. В первый раз я почувствовала это, когда оказалась присяжной в суде; во второй раз — в пятницу во время ужина. Кто-то из присутствовавших отнесся ко мне свысока, я огрызнулась, и в результате Зэйн за все выходные не сказал мне ни слова. Понимаю, что все это смешно, что мне в жизни очень повезло, но ничего не могу с собой поделать. Я не хочу быть человеком, который только и занимается тем, что ухаживает за своими, когда в это время жизнь других — сплошное приключение. Иногда мне кажется, что я физически становлюсь меньше, как садится белье при слишком горячей стирке.

Кэмерон сжал ее пальцы, потом убрал руку, откинулся на спинку стула и сцепил ладони за головой. Лотти смотрела на него и ждала, что он скажет.

— Я не считаю, что люди сами по себе внезапно начинают чувствовать, что становятся меньше, и их самооценка понижается, — тихо произнес он, раскачиваясь на задних ножках стула. — Человек не запрограммирован на это. Мне кажется, надо найти ответ на следующий вопрос: кто виноват в том, что ты так себя чувствуешь?

Лотти оторвала от него взгляд, взяла со стола солонку, высыпала немного соли на ладонь и начала перебирать ее идеально накрашенным ногтем.

— Ты можешь не отвечать на этот вопрос, — продолжал Кэмерон. Он перестал раскачиваться на стуле, протянул руки и взял ее ладони, высыпав соль на деревянный стол.

— Рассыпать соль — это к беде, — вспомнила Лотти народную примету. Надо тут же кинуть щепотку через левое плечо. У каждого из нас есть свои приметы и суеверия.

Потом она подумала о том, что ладони у Кэмерона теплые, но совсем не липкие. Ее собственные ладони наверняка были мокрыми, но это ее уже не волновало.

— Не хочу показаться банальным, но ты гораздо больше, чем жена и мать. Насколько я понимаю, только ты и Джек из всех присяжных поняли, что рано судить женщину лишь потому, что тебе показали идиотского ежика. Надо быть смелым, чтобы идти против мнения большинства, и это качество у тебя есть. И ты не дала себя в обиду, когда я плохо с тобой обошелся. Если честно, я тогда тебя так испугался, что с трудом заставил себя извиниться. И я рад, что ты меня простила.

— Но я тебя тогда не особо и осадила, — тихо произнесла Лотти, думая о том, что скоро он отпустит ее ладони, и надеясь, что только не сейчас.

— Перестань, еще как осадила! Ты особо себя не сдерживала, а на следующий день вкатила мне по полной, причем вела себя с большим достоинством и самоуважением. Так что подумай над тем, что я тебе сказал. Кто в твоей жизни делает так, что ты чувствуешь себя маленькой и незначительной?

Тут прозвенел звоночек на входной двери, этакая милая старомодная деталь интерьера, и Лотти, глядя на вошедшего в кафе посетителя, моментально отдернула руки.

— Нам пора идти, — тихо произнесла она, наклоняясь, чтобы поднять с пола свою сумку.

— Извини, я, наверное, позволил себе лишнего. Просто мне было ужасно неприятно видеть, как ты расстроилась. Ты заслуживаешь в этой жизни гораздо большего, чем сейчас получаешь, — сказал он.

— Нет, нет, все замечательно, — поспешно возразила Лотти. — Просто в кафе вошла женщина, которую, как мне кажется, я видела в зале суда. Мне бы не хотелось, чтобы она оказалась журналисткой.

Кэмерон посмотрел на женщину.

— Она не похожа на журналистку, — он улыбнулся. — И я ее не узнаю́. Но в любом случае нам пора идти. Не хочу, чтобы меня ругали за опоздание. Думаю, что нам лучше войти в комнату присяжных по отдельности, чтобы не вызывать подозрений в том, что у нас было свидание.

Опять это слово, подумала Лотти и, стараясь не смотреть Кэмерону в глаза, жестом показала официантке, чтобы та принесла счет.

— Давай я заплачу картой. Не успел утром снять деньги в банкомате, — произнес он, доставая бумажник.

— У меня есть наличные. Нам надо побыстрее уходить отсюда. Я уверена, что видела эту женщину раньше. Боже, из всех кафе в городе она решила в такую рань зайти именно сюда, — пробормотала Лотти, быстро посмотрела на счет и положила на стол бумажку в двадцать фунтов. — Пошли.

Она вышла из кафе первой, Кэмерон последовал за ней. Быстрым шагом Лотти дошла до ближайшего выхода из молла.

— Тебе не кажется странным, что эта женщина решила прийти именно туда, где мы сидели? — бросила она через плечо Кэмерону. — Кто вообще бывает здесь рано утром в будний день?

— Лотти, постой… — Он положил ладонь ей на плечо, и она остановилась. — Не знаю, может, она и появлялась в какой-то момент в суде, но я ее не узнал. Мне, когда я в солнечных очках, все люди кажутся на одно лицо. Но я абсолютно уверен в том, что она за нами не следила.

— Ты в этом совершенно уверен? — переспросила Лотти.

— Да мы ничего плохого не делали! Что она там могла увидеть? Двое присяжных пьют кофе по пути в суд… Если мы не обсуждали детали процесса, то не нарушили никаких правил. Какой смысл волноваться?

Лотти зарделась и не пыталась это скрывать. Она чувствовала, что ведет себя неправильно потому, что утром ей пришлось соврать мужу, почему она едет в город раньше обычного. Более того, она договорилась о сегодняшней встрече во время важного для мужа ужина. Кэмерон не сделал ничего предосудительного, но вот она точно позволила себе лишнее…

— Наверное, у меня какая-то гиперчувствительность после того, как я много выпью. После этого обычно я пару дней прихожу в себя, — произнесла Лотти, качая головой.

— И я наверняка усугубил ситуацию тем, что держал тебя за руку на людях… Прости, ты замужем, и я позволил себе лишнего. Больше подобное не повторится.

— Я не жалуюсь на то, что ты держал меня за руку. Я признательна за то, что ты мне сказал. Но нам пора в суд. — С этими словами она снова двинулась вперед, но уже более размеренным шагом.

— Правда? Значит, я могу сделать это когда-нибудь еще раз? — Кэм рассмеялся.

— Перестань. Не испытывай судьбу. — Лотти рассмеялась в ответ, думая о том, каким приятным было его прикосновение, и о том, что ей не стоит так сильно хотеть, чтобы он прикоснулся снова к ней.

— Да? Ты даже не знаешь, что теряешь, — он улыбнулся. — Я парень такой, мастер на все руки…

— Все, хватит, ни слова больше, — отрезала она, стараясь скрыть улыбку.

— Готов рискнуть тем, чтобы нажить себе неприятности, лишь бы увидеть, как ты смеешься… Ладно, заканчиваю. Пока заканчиваю.

Они трусцой перебежали через дорогу. Лавируя между стоящими в пробке машинами, Лотти пыталась заглушить чувство вины и при этом думала о том, как же здорово снова смеяться. Она уже давно не чувствовала себя такой живой и бодрой, как сейчас.

Глава 13

Пятый день суда

Мария Блоксхэм посмотрела на свое отражение в зеркале туалета внутри здания суда. Лицо было бледно-зеленого цвета. Помнится, что однажды она покрасила стены своего личного туалета в подвале именно в такой цвет. Причины того, что у нее нездоровый цвет лица, не надо было долго искать. Она перестала регулярно питаться, как делала раньше. Судебные заседания отрицательно сказывались на ее аппетите. Все то, что происходило здесь, явно не способствовало поддержанию цветущего внешнего вида. С каждым днем пресса проявляла все больший интерес к происходящему. Каждое утро ей приходилось пробиваться сквозь толпу собравшихся на ступенях у входа в суд журналистов, которые ежесекундно ее фотографировали. При вспышках фотокамер Мария чувствовала себя как голая. И даже не просто как голая, если уж совсем честно. Ей казалось, что ее насилуют. Репортеры выкрикивали ей вопросы, прекрасно зная, что она не имеет права и не будет на них отвечать.

Каждое утро и каждый вечер у входа в здание суда собирались жаждущие ее крови демонстранты, считавшие, что она отняла у них драгоценного борца за природу и права животных. Ее муж уже больше не напишет ни одной статьи об альтернативных источниках энергии, и больше никто не увидит очередную фотографию, на которой тот будет стоять по пояс в реке для того, чтобы проверить количество мальков и высказать предположение о том, сколько будет рыбы в этом году. Ей уже не придется отвечать на письма его обожателей, он не будет выступать на разных экологических мероприятиях, и его не будут приглашать читать лекции в университетах. Ее муж заработал приличное состояние и ни пенни не отдал на благотворительность, которой так громогласно восхищался. Все деньги лежали на сберегательных счетах, и половина этих денег, как уверяли ее адвокаты, принадлежала ей самой — если, конечно, ее не признают виновной.

Думай об этих деньгах, говорила она себе, думай о будущем.

Мария умылась холодной водой. Сегодня в суде для дачи показаний должен был появиться вызванный обвинением психиатр. Она была у него на приеме, во время которого тот пытался войти к ней в доверие, стремился лживо и совершенно беспочвенно обнадежить ее, а потом лез ей в душу, стараясь что-то разнюхать, мягко журил и фальшиво улыбался. Тогда Мария полностью закрылась и ничего ему не рассказала, не сделала никакого признания. В общем, и этот день не сулил ей ничего хорошего. Она глубоко вздохнула и внутренне приготовилась к тому, что придется весь день потеть в стеклянном боксе, наблюдая за тем, как складывается ее будущее.

Профессор Джеспер Ворт, улыбаясь, произнес слова клятвы, после чего сообщил суду свою научную степень и опыт работы. Профессор был светилом криминальной психиатрии с мировым именем и принимал участие в ряде нашумевших процессов по всей Европе. К тому времени, когда профессор закончил рассказывать о том, кто он такой и каких успехов добился в этой жизни, Имоджин Паскал разве что не начала кланяться ему.

— Вы встречались с обвиняемой для того, чтобы дать оценку ее психическому состоянию, профессор Ворт? — спросила она.

— Да, встречался именно для этого. Это произошло через несколько недель после ее ареста, — ответил профессор и вытер лоб тыльной стороной ладони. Температура в зале поднималась. Казалось, что жара тяжелым грузом давит на всех находящихся в зале. — Мне предоставили доступ к материалам следственной экспертизы, а также к медицинской карте подсудимой. Потом Мария Блоксхэм сама пришла к нам в офис. Это пространство со всеми удобствами, специально созданное для того, чтобы пациенты чувствовали себя комфортно и расслабленно. Забегая вперед, могу отметить, что это не оказало положительного влияния на результат нашей беседы.

— Пожалуйста, расскажите подробнее о проведенной консультации, профессор, — сладким голосом пропела мисс Паскал. Мария просто ненавидела этот сюсюкающий тон.

— Конечно. Я начал с того, что объяснил свои функции и попросил Марию поведать мне ее версию произошедших в тот день событий, когда к ним в дом приехала полиция. Она не сочла нужным поделиться со мной этой информацией.

— Предоставила ли вам миссис Блоксхэм какую-либо информацию о том, как ее муж получил тяжелые травмы?

— Я попытался втянуть ее в разговор, задавая вопросы на такие нейтральные и не представляющие никакой опасности темы, как, например, ее семья и детство. Она отвечала односложно, после чего я перешел к общим вопросам о жизненных предпочтениях — для того, чтобы завязать с ней беседу.

— Вопросы о жизненных предпочтениях? — переспросила Имоджин Паскал.

Обвинитель, по мнению Марии, прекрасно понимала, о чем идет речь. Возможно, диалог профессора и прокурора не был отрепетирован с точностью до каждой фразы, но они знали, что и в какой последовательности надо изложить суду. Джеймс Ньюэлл предупредил Марию еще утром, что она увидит театральное представление, — именно так можно было назвать все то, что происходило сейчас в зале. Профессор Ворт на этот раз показался ей другим человеком, совершенно не похожим на того, который проводил с ней беседу, или, как он выражался, «сессию». Мария не могла отказаться от того разговора, у нее не было выбора. Адвокаты говорили, что факт отказа от встречи с профессором произведет плохое впечатление в суде, и утверждали, что в ходе процесса у присяжных должно сложиться о ней положительное мнение. Но как только Мария села в огромное кресло в кабинете профессора и как только этот ученый, хорошо образованный человек раскрыл свой рот и начал высокомерным и покровительственным тоном говорить с ней, вместо лица профессора она сразу же увидела лицо Эдварда. И тут же почувствовала, как будто снова стала ребенком, глупышкой, мнение которой является неправильным и никому не нужным, — и по-настоящему разозлилась. Практически впервые за долгое время она позволила себе быть грубой.

Все это было, конечно, очень не вовремя и некстати. Профессор Ворт не заслужил такой реакции, хотя внутренний голос подсказывал Марии, что именно он и является тем человеком, которого надо периодически осаживать. И в этот неподходящий и ответственный момент в ее душе созрел протест против того, что над ней так долго издевались.

— Это были фразы, способствующие началу разговора. Вопросы, совершенно необязательно последовательно связанные между собой, — объяснил профессор, глядя в сторону присяжных. — Обсуждение погоды, любимой еды или книг, а также путешествий, которые человек совершал. Это темы разговора, помогающие поддерживать диалог практически с любым взрослым человеком, вести приятную и успокаивающую беседу, в которой не может быть правильных или неправильных ответов.

— И что вам удалось установить по поводу обвиняемой при помощи такого разговора? — спросила мисс Паскал.

— Когда я спросил, чем миссис Блоксхэм любит заниматься, она ответила, что любит заниматься садом. Когда я спросил ее, какие книги ей нравятся, она ничего не ответила. Без ответа остался и вопрос о том, какое у нее любимое время года, а также ряд других подобных вопросов. Я обратил внимание на то, что, по мере того как я задавал вопросы, она начала входить в стрессовое состояние. Сжала ручки кресла так, что пальцы побелели. Сжала с очень большой силой.

— И как вы реагировали на это поведение? — пропела мисс Паскал.

— Я спросил ее, не хочет ли она, чтобы я провел ей короткий курс расслабляющей терапии, а также поинтересовался, не ощущает ли она дискомфорт от предменструального или постменструального синдрома, — ответил профессор. — Возможно, этот вопрос может показаться слишком деликатным, однако во время общения с женщинами необходимо понять, влияют ли на них в день беседы временные химические и биологические факторы, наличие которых я обязан учесть во время написания судебного заключения о психическом состоянии объекта исследования.

— Могу я поинтересоваться, как отреагировала обвиняемая?

— На этот вопрос она мне ответила. Впервые за время разговора миссис Блоксхэм посмотрела мне прямо в глаза и сказала, я цитирую: «Пошел ты на…».

Мария заметила, что выражение лиц некоторых присяжных стало почти комичным. Сколько раз в жизни каждый из них слышал эту фразу? Сколько раз они произносили ее вслух или мысленно? Эта фраза доносилась с экранов кинотеатров и телевизоров, писалась на стенах. Но людей шокировало то, что сорокалетняя женщина позволила себе сказать это уважаемому психиатру, сидя в кожаном кресле в красивом офисе. Какой ужас, неслыханный скандал!

Одна из присяжных, молодая девушка приятной наружности, повернулась в сторону подсудимой и посмотрела ей в глаза. Мария знала, что ей лучше отвести взгляд, ее адвокат не одобрил бы такой смелости, но она прочитала в глазах девушки искреннее одобрение. В ее взгляде не было осуждения или отвращения, скорее удивление и интерес. Мария хотела улыбнуться, но сдержалась и сохранила нейтральное выражение лица. Между ней и присяжными зияла пропасть, которую невозможно игнорировать, — эта женщина вместе с одиннадцатью другими будет решать ее судьбу.

Мария медленно опустила глаза и перевела взгляд на человека, дающего показания, надеясь, что тот скоро закончит, потому что он уже надоел ей точно так же, как и во время их первой встречи.

Она подняла брови и позволила себе покачать головой. Все это было просто смешно. Тут из ее носа поползла струйка крови — в зале было очень жарко, а в стеклянном боксе и подавно. Ее организм не выдерживал этой жары. Сидевшие рядом с ней полицейские сняли пиджаки и галстуки, а под мышками у них расплывались огромные пятна пота. Мария провела тыльной стороной ладони по лицу и верхней губе и увидела появившуюся на руке тонкую яркую полоску.

Эдвард ненавидел ее кровь. Сперва он вообще о ней не упоминал, словно ее и не было. Потом, уже через несколько лет после свадьбы, заявил о том, что хочет заранее знать, когда у нее начнется менструация. Однажды дождливым февральским днем, войдя в их общую спальню, Мария увидела, что он убирает из комода ее тампоны.

— Что происходит, Эдвард?

— Я нашел для тебя более подходящее решение в области санитарии, — ответил он.

— Это просто смешно, — сказала она, — я всегда пользовалась тампонами. Они меня полностью устраивают.

— Я провел небольшое исследование, — ответил он, снимая пластиковые перчатки, в которых занимался уборкой ее гигиенических средств, — и пришел к выводу, что тампоны для вагинального использования могут вызвать синдром токсического шока. Это может быть опасно для жизни. Вполне возможно, что ты об этом не слышала.

— Нет, слышала, — спокойно произнесла Мария, — но это очень редкое явление, и у него есть совершенно определенные симптомы. Не думаю, что у меня есть такая проблема.

— К тому же салфетки значительно дешевле, — произнес Эдвард, полностью игнорируя ее слова.

— Но зачем же выбрасывать тампоны, которые уже купили? За них все-таки заплатили деньги, — сказала она более резким тоном.

— К чему все эти отговорки? — возразил он. — Такое чувство, что ты пытаешься найти оправдание тому, что каждый месяц засовываешь в себя эти мерзкие капсулы. Тебе нравится ощущение, когда они находятся внутри тебя? Ты именно поэтому со мной споришь?

Мария покраснела.

— Конечно, нет. С чего это ты взял? Просто с ними гораздо проще. Возможно тебе, как мужчине, это может показаться странным, — добавила она примирительно, пытаясь его успокоить.

— Нет, — ответил Эдвард, — все это мне очень легко представить. Мой интеллект в состоянии с этим справиться. Более того, тут даже достаточно одного воображения. Пять дней в течение месяца ты вставляешь в себя эти омерзительные вещи…

— Эдвард, пожалуйста, не надо. Ты ведешь себя отвратительно.

— Я веду себя отвратительно? — Он подошел к ней вплотную и рассмеялся прямо в лицо. — Это я веду себя отвратительно?! Мария, я просто прошу тебя сделать так, как я хочу. Я за все это плачу, заказываю доставку на дом, чтобы тебе не надо было терять время в магазинах. Давай более рационально рассмотрим этот вопрос. В твоем шкафу лежат новые прокладки. Со временем ты к ним привыкнешь. Не забывай, что дополнительным бонусом этих изделий является то, что я готов их терпеть. Я не хочу с тобой спорить. Обычно ты воспринимаешь все более спокойно. Судя по всему, приближается то самое время месяца…

Мария молчала. Эдвард не пойдет на уступки. По опыту она знала, что спор ни к чему хорошему не приведет.

— Хорошо, — ответила она.

Эдвард поднял мусорное ведро с выброшенными в него тампонами и направился к выходу из спальни.

— Да, и еще одна вещь. Лучше всего, чтобы во время месячных ты спала в другой комнате. Я предлагаю это исключительно для твоего собственного комфорта. Во время месячных у тебя поднимается температура, и от твоего пота простыни становятся липкими, поэтому тебе лучше спать отдельно, — произнес он и вышел.

Мария дождалась, когда муж спустится на первый этаж, и только после этого решилась посмотреть на то, что он ей оставил. Тогда она впервые подумала о том, что каждый раз, когда он ей что-нибудь покупал, то не только клал этот предмет на самую нижнюю полку шкафа, но и засовывал в самую дальнюю ее часть. Мария долго не могла понять, почему Эдвард так поступает. Возможно, он торопился, думала она раньше. Возможно, он не знал, как Мария раскладывала и хранила свои вещи. Однако Эдвард ничего не делал просто так. За всем, что он ей покупал — мыло, зубную пасту или дезодорант, — ей приходилось тянуться, почти опускаясь на пол. Этим простым действием он вырабатывал в ней смиренность, благодарность. Хотел ее унизить, хотел, чтобы за его щедрость она преклоняла перед ним колени.

Новые прокладки оказались гигантского размера. Мария впервые увидела такие в школе. Когда у девочек неожиданно начинались месячные, они шли к школьной медсестре, которая выдавала именно их. В толщину эти прокладки были около трех, а в длину около тридцати сантиметров. Мария знала, что это не только самые дешевые прокладки, но и те, которые невозможно скрыть на теле. Ходить с ними в штанах не представлялось возможным. Не то чтобы Мария вообще куда-то ходила, но этот «подарок» Эдварда был для нее последним гвоздем, вбитым в гроб их отношений. Она думала о том, что при ходьбе эти прокладки будут бить по ногам. Эдвард добился своей цели: теперь каждую секунду в то время, пока у нее месячные, Мария будет помнить о том, что она ему омерзительна.

Мария уже собиралась закрыть дверцу шкафа, как увидела, что сверху прокладок лежит какой-то небольшой предмет. Она медленно протянула руку и достала его. Это была коробочка с пятью опасными лезвиями. Ей захотелось вынуть одно и пальцем попробовать, хорошо ли заточена холодная сталь. Зачем он оставил их? Он издевался над ней — или, наоборот, награждал за хорошее поведение? Мария посмотрела на фотографию Эдварда, снятую на их свадьбе, стоявшую на прикроватной тумбочке. Это была единственная фотография во всем доме. Она подумала о том, какой наивной была тогда и как много надежд у нее было. Сейчас даже сложно поверить в то, что когда-то были другие времена… Мария положила коробочку с лезвиями на колено, размышляя о том, что ей придется до конца дней жить с человеком, который единолично устанавливает, какими женскими гигиеническими средствами она должна пользоваться.

«Пошел ты на…» — подумала она тогда, глядя на мужа, изображенного на фото. Потом оглянулась на открытую дверь спальни, испугавшись, что отгадавший ее мысли Эдвард стоит в дверном проеме.

Постепенно эта фраза стала ее мантрой. Именно ее она мысленно произносила, когда, просыпаясь утром, видела их свадебную фотографию. Она повторяла эту фразу, когда муж просил, чтобы она ложилась спать в другой комнате, потому что не хотел спать рядом с женщиной, у которой месячные. Каждый раз, покупая новые прокладки, он клал их, как и раньше, в самый дальний угол нижней полки, и чтобы достать их, ей приходилось наклоняться. Он хотел, чтобы она чаще стояла на коленях. Каждый раз, опускаясь на колени, Мария думала: «Пошел ты на…». Но даже тогда она не ушла от него. Ей некуда было идти, и у нее совершенно не было денег. А потом Мария начала резать себе ноги. Эдвард сказал, что она занимается членовредительством, и если она от него уйдет, то он упечет ее в сумасшедший дом. Мария знала, что он не шутит и сделает именно так.

* * *

Имоджин Паскал несколько секунд дожидалась, когда присяжные придут в себя от вызванного словами ответчицы шока, и снова обратилась к психиатру:

— Что было потом?

— Я спросил, почему она так рассердилась, — пояснил профессор.

— И что она ответила? — спросила обвинитель, словно вытягивая из него продолжение истории.

— Она с силой пнула стоявший перед ней журнальный столик так, что тот подпрыгнул, взяла свою сумку и стремительно вышла, — ответил профессор Ворт, приподняв немного подбородок, словно ставя точку в этой полной драматизма истории.

— Так, значит, вам не удалось прийти к какому-либо заключению по поводу состояния ее психического здоровья? — поинтересовалась Имоджин Паскал.

«Ах ты, сука, — подумала Мария, — ты же читала его заключение!» Но для присяжных все надо было представить, как в детективном романе, подать красиво на блюдечке с золотой каемочкой. Главное — чтобы все было максимально эффектно.

— Нет, почему же, — ответил профессор. — Опытный профессионал в состоянии понять многое даже во время непродолжительной сессии с пациентом. Вот к какому заключению я пришел.

Казалось, что все присутствующие в зале, за исключением Марии и ее адвоката Джеймса Ньюэлла, чуть подались вперед в ожидании вердикта психиатра. Все хотели понять, в чем причина помутнения рассудка Марии.

— Я не нашел никаких признаков психического расстройства. Все время, проведенное в офисе, миссис Блоксхэм контролировала свои чувства и только в самом конце потеряла самообладание. В этот момент она настолько разозлилась, что скалила на меня зубы. В ее медицинской карте нет никаких упоминаний о психическом расстройстве. В подростковом возрасте она занималась членовредительством, но после восемнадцати лет эта тенденция уже не проявлялась. Некоторые молодые люди проходят через этот сложный период. Такое поведение вызвано желанием привлечь к себе внимание и чаще всего не имеет серьезных последствий. Такое поведение, то есть нанесение самому себе увечий, проходит сразу после того, как подросток поступает в колледж, выходит на свою первую работу или находит себе партнера.

— Значит, вы считаете, что членовредительство обвиняемой имело место около двадцати лет назад и в настоящее время уже не имеет никакого отношения к судебному разбирательству? — спросила обвинитель.

— Абсолютно никакого. Миссис Блоксхэм не была на приеме у врача уже несколько лет. Она физически здорова, у нее нормальный вес. Я обратил внимание на то, что мышечный тонус ее верхних и нижних конечностей нормальный, что вполне соответствует ее собственному утверждению о том, что ей нравится заниматься работой по саду. Она здраво мыслит, и ее интеллект находится в рамках нормальных параметров, — заявил профессор Ворт.

— Наблюдали ли вы симптомы психического заболевания, наличие которого могло бы снять с нее ответственность за совершение попытки убийства своего мужа?

— Только в том, что ей свойственны резкие перемены настроения. Она может быть сдержанной и полной самообладания, а в следующую секунду взорваться. Я считаю, что миссис Блоксхэм не нравится, когда ей задают много вопросов, — возможно, в особенности когда это делает мужчина. После ареста на ее теле не было обнаружено ран, и когда в участке ее попросили объяснить свое поведение и рассказать собственную версию событий, она хранила полное молчание. Бланк проведенного в полиции допроса совершенно пуст.

— Совершенно пуст? — переспросила Имоджин Паскал с наигранным чувством удивления.

— С ее стороны бланк совершенно не заполнен. Ее просили предоставить объяснение, но она этого не сделала. Не выразила никакого сожаления или раскаяния в содеянном. Кроме этого, любопытно то, что она не плакала и сама не задавала никаких вопросов. Сохраняла полное самообладание и вообще ничего не сообщила полиции. Я не считаю, что миссис Блоксхэм психически больна. Я считаю, что она несет ответственность за нанесенные своему мужу увечья, ответственность в смысле процессуального права и с моральной точки зрения.

Имоджин Паскал с уважением поклонилась профессору и села, придерживая свою мантию. Джеймс Ньюэлл встал, не отрывая взгляда от своего блокнота.

— С моральной точки зрения, профессор? — спросил он так тихо, что даже судья наклонилась вперед, чтобы расслышать его слова.

— Я имею в виду… — пробормотал Ворт.

— Сколько лет вы работаете психиатром? — поинтересовался адвокат.

— Двадцать два, — обиженно ответил профессор.

— И сколько раз в этом качестве выступали в суде?

— Сложно точно сосчитать… Несколько сотен раз.

— И с каких пор в суде начали осуждать людей на основе вашей моральной оценки? — громко спросил Ньюэлл. Мария подняла глаза. Она несколько часов общалась с ним в адвокатской конторе, и за все это время он ни разу не повысил голоса.

— Я не имел в виду, что это собрание принимает решения на основе каких-либо моральных оценок. Я имел в виду, что в момент совершения преступления Мария Блоксхэм была в состоянии отличить правильное действие от неправильного, — произнес профессор Ворт. Он отступил на полшага назад на трибуне для дачи свидетельских показаний и зашелестел лежащими перед ним бумагами. Казалось, что Имоджин Паскал говорила с ним заискивающим тоном так давно, будто это было в прошлой жизни.

— Значит, вы считаете, что во время еще не доказанного преступления она была в состоянии отличить плохое от хорошего? Но вас же тогда не было рядом с ней, доктор Ворт. Ваше интервью с Марией Блоксхэм закончилось до того, как она рассказала вам о том, что произошло, и, если, конечно, вы не обладаете способностями медиума или экстрасенса, я не знаю, как вы пришли к такому заключению.

— Это просто смешно, — пробормотал Ворт, глядя на судью.

— Еще в большей степени смешон факт постановки психического диагноза на основе одной встречи и прочтения пары документов, — произнес Ньюэлл. — Считаете ли вы возможным то, что находящийся в состоянии чрезвычайного стресса человек может прибегнуть к жестокому насилию, даже если он не страдает от психического заболевания?

— Да, считаю возможным, — ответил Ворт, — но я хотел бы видеть определенные доказательства.

— И потому, что Мария Блоксхэм жила в недешевом доме, в приличном районе и никогда не обращалась к врачу, вы решили, что она не могла оказаться в подобной ситуации?

— Я пришел к этому выводу потому, что лично наблюдал, что у нее есть проблемы с сохранением самоконтроля.

— Вы не находите, что представление о том, что такое неугрожающая среда, у некоторых людей, которых вы осматривали, может отличаться от вашего собственного?

— Процедуры вырабатывались в течение многих лет профессиональной работы, и я не хотел бы, чтобы кто-то ставил их под сомнение…

— Доктор, не надо демонстрировать нам свой праведный гнев; этот суд занят гораздо более важными проблемами, нежели выслушивание вашего недовольства, — произнес Ньюэлл, уперев руки в бока, отчего его черная мантия стала похожа на огромные крылья. Мария подумала, что адвокат может оторваться от земли и неожиданно взлететь.

— Я протестую против тона, который мой уважаемый коллега использует в разговоре со свидетелем, ваша честь, — вставила Имоджин Паскал.

— Ваш свидетель сам прекрасно может за себя постоять, — ответил Ньюэлл.

— Мне кажется, что на сегодня хватит, — произнесла судья, положив на стол очки. — Судя по всему, жара сильно влияет на всех нас. Надеюсь, что завтра все будут вести себя более вежливо и спокойно. Объявляю заседание закрытым до половины одиннадцатого завтрашнего дня.

* * *

В комнате присяжных никто не прикоснулся ни к кофе, ни к чаю. Группа сторонников Табиты увеличилась. Кроме Грегори, Агнес и Сэмюэля, к ее камарилье присоединились татуированный Гарт, а также пока никак не проявившие себя Энди Лейт и Билл Колдуэлл. Эти семеро присяжных сбились в кучу и о чем-то шептались. Кэмерон наклонился к Джеку и что-то тихо сказал ему на ухо. Пэн спокойно сидел перед открытым ноутбуком, словно суд был просто досадным отвлечением от его работы. Лотти мучилась от жары. Ступни ног в сандалиях распухли, а голова разрывалась от мыслей по поводу услышанного.

— Профессор показался мне умным человеком. Ты так не считаешь? — спросила домохозяйка Джен в то время, когда Лотти наливала себе стакан теплой воды. — По-моему, он достаточно точно описал личность ответчицы.

— Не знаю, не уверена в этом, — пробормотала Лотти. Ей не хотелось спорить. На самом деле профессор ей не понравился. Он напомнил ей целое поколение терапевтов, на приемы к которым она попадала в детстве. Все они были белыми мужчинами средних лет с едва заметной высокомерной ухмылкой на губах.

— Ты нормально себя чувствуешь? Что-то ты очень бледная… Это наверняка от жары. Я все хочу попросить, чтобы нам поставили сюда пару вентиляторов, — сказала Джен и принялась оглядываться, словно от ее взгляда эти вентиляторы магическим образом могли появиться в комнате.

— Было бы здорово, — ответила Лотти. — Мне надо присесть. Извини. — Она отошла, взяла свою сумку и начала обмахиваться оставленной кем-то газетой, надеясь на то, что «всего лишь домохозяйка» Дженнифер не будет ее преследовать и оставит в покое. Лотти понимала, что не очень вежливо ответила Дженнифер, когда та старается отнестись к ней по-дружески, но ей хотелось вести какую-нибудь более осмысленную беседу, а не разговоры о детях и шопинге.

Она вынула телефон и раздумывала над тем, кому первым написать сообщение — Зэйну, что освободилась раньше и скоро будет дома, что помогло бы наладить их отношения, подпорченные ее поведением во время ужина в пятницу, или няне с сообщением, что может забрать Дэниела и сходить с ним в парк до того, как дети будут пить чай.

— Уже устала от меня, или ты свободна сегодня во второй половине дня? — тихо спросил ее Кэмерон. — Нас отпустили раньше обычного.

— Ты угостил меня завтраком всего три часа назад, — ответила Лотти, убирая телефон в карман. — Даже не знаю, о чем мы будем говорить.

— Тогда давай не будем говорить вообще. Давай выпьем. Я знаю отличный паб на побережье. Ветер в волосах, солнце в лицо и ни слова о смерти и крови.

Она взглянула на часы, размышляя, как ей лучше поступить. Провести некоторое время на веранде паба или заниматься домашними делами, которые были ей совсем не в новинку? Выбор оказался совсем несложным. Все утро Лотти мысленно возвращалась к вопросу, который задал ей во время завтрака Кэмерон. Кто влиял на нее так, что она чувствовала себя такой маленькой и незначительной? Зэйн. Он делал это не сознательно и не специально, но результат от этого не менялся. Она имела право быть счастливой и хотела чувствовать, что ее ценят. С Кэмероном у нее была возможность испытать эти чувства снова, и Лотти не собиралась упускать этот шанс.

— Мне надо быть дома не позже обычного, — сказала она.

— Отлично, меня это вполне устраивает. Сегодня вечером я встречаюсь с Джеком в пабе. Подходи на многоуровневую парковку, второй этаж, ряд А.

Лотти улыбнулась, и Кэм вышел. Ей было приятно и легко в его компании. Он никогда не относился к ней свысока. Так почему же она не может выпить с ним по бокалу? Если они не будут разговаривать о судебном процессе, то не сделают ничего плохого. Она не собиралась развивать отношения с ним дальше обычной дружбы. Она знает, где остановиться.

Глава 14

Они поехали в сторону Портисхэд, а потом — на юг вдоль побережья. Погода была солнечной, и на пляжах находилась уйма народу. Рядом с парковками, как грибы после дождя, появились продавцы мороженого, пластиковых ведер с лопатками, а также «черные», не имеющие лицензий кафе. Коммерция окрасила побережье всеми возможными цветами пластика.

— Обожаю Килкенни-бей, — произнес Кэмерон, опуская ветровое стекло и укладывая согнутую в локте правую руку на бортик двери автомобиля. Так вот почему его правая рука кажется более загорелой, чем левая, подумала Лотти. Она попыталась вспомнить, когда в первый раз заметила, что его руки загорели в разной степени. — Я часто здесь гулял, когда был подростком. Мы собирались на пляже, когда все туристы уходили, пили пиво и жгли костры.

— Класс. А куда мы едем? — спросила она, поправляя растрепанные ветром волосы.

— Уже приехали, — ответил Кэмерон, показывая на стоящую на побережье старую мельницу. Машина заехала на парковку и остановилась. — Мельницу переделали в паб. Пошли.

Они обошли здание со стороны моря. С этой стороны у мельницы была современная пристройка со стеклянным козырьком.

— Займи место на террасе, а я закажу выпить, — сказал Кэм.

Лотти проводила его взглядом, любуясь игрой мускулов торса под обтягивающей футболкой. Постаралась отвести взгляд и не осматривать всю его стройную фигуру, но это, увы, ей не удалось. Кэм зашел внутрь мельницы, а она села за свободный столик и принялась смотреть на волны. Было невообразимо приятно от того, что не надо постоянно следить за ребенком, который может убежать или что-нибудь натворить. Божественно слушать шум прибоя и никуда не спешить, решая те или иные бытовые проблемы. Лотти закрыла глаза и откинула голову назад, наслаждаясь согревавшим лицо теплом солнечных лучей.

— Ты создана для солнца, — тихо произнес Кэмерон, убирая упавшую ей на щеку прядь волос. Вылил тоник в бокал с джином со льдом, после чего передал ей напиток. — Так нормально?

— Ты на меня плохо влияешь. Я уже и не помню, когда в прошлый раз пила в середине дня. Если начну хихикать, плесни на меня холодной водой.

— Это с радостью, — улыбнулся он, поднимая свой бокал. — Выпьем за нашу встречу. Как я теперь могу быть недовольным, что на меня повесили работу присяжного?

— Ты хочешь сказать, тебе мало того, что ты служишь обществу и тратишь свое время на благо человечества? — спросила Лотти, наклонив голову и зная, что солнечные лучи выгодно подчеркивают ее гладкую загорелую кожу.

— Это тоже имеет значение, но все было бы не совсем так, если б я сидел, допустим, рядом с Табитой. — Кэмерон вытянул сцепленные в ладонях руки за головой и напряг мускулы на груди и плечах.

— Ты хочешь сказать, что получил бы меньше удовольствия, если б шептал свои соображения по поводу суда в ее ухо, а не в мое? — Лотти вытерла кончиком пальца ползущую вниз по бокалу каплю воды и слизнула ее с пальца. «Немного флирта не помешает, — подумала она. — Ничего серьезного. От этого никому не станет хуже».

— Не уверен, что Табита пахнет так же хорошо, как ты, но, если ты считаешь, что это может немного расшевелить ее, я готов попробовать.

— Перестань! Есть вещи, которые я даже и представлять себе не хочу.

— Нет, почему же? По-моему, отличная идея. Ты будешь ревновать?

— А может, только вздохну с облегчением, — ответила Лотти, медленно покрутив на пальце золотой ободок обручального кольца и вытерев с него пятнышко грязи. — Тогда я не буду больше слышать твои вздохи и комментарии и смогу концентрироваться на происходящем в суде гораздо больше, чем сейчас.

— Ты знаешь, что руки выдают то, о чем человек думает? — спросил Кэмерон, кивком показывая на ее ладони.

Лотти оставила кольцо в покое.

— То есть? — спросила она.

— Дай мне правую руку, — попросил он, кладя на стол ладонью вверх свою левую.

— Это будет фокус?

— Нет, не фокус. Я работаю своими руками и понимаю важность прикосновения. Просто доверься мне, — и он чуть ближе подвинул к ней свою ладонь.

— Хорошо, — ответила Лотти и положила свою ладонь в его раскрытую пятерню.

— Наши руки — это самая показательная часть нашего тела. Это защитный механизм, то, чем мы осуществляем первый контакт с человеком, а также то, чем мы возбуждаем самого себя и своего партнера, — тихо произнес Кэмерон.

— И куда все это ведет? — спросила она. — Предполагается какая-нибудь ударная концовка?

— Нет, это не шутка. — Он повернул ее ладонь на ребро и потряс в рукопожатии. — Существует масса правил по поводу того, как надо прикасаться к пальцам другого человека, и в зависимости от этих правил меняются смысл и значение нашего контакта. При этом, обрати внимание, мы говорим о все тех же пяти пальцах. Ты знакомишься с человеком или приветствуешь своего начальника, пожимая человеку руку. Это личный контакт. Многие считают, что невежливо не подавать руку при встрече.

— Интересно, продолжай, — произнесла Лотти, свободной рукой поднимая бокал и поднося его к губам.

— Мы можем держать друга за руку совершенно без каких-либо сексуальных чувств. Все дело в силе давления пальцев.

Демонстрируя то, о чем он говорит, Кэмерон дружески обхватил ее ладонь.

— Но если мы изменим силу давления пальцев и то, как держим руку другого человека, смысл нашего контакта меняется. Это уже совершенно другой уровень, более близкий, более интимный. — Он перевернул ее ладонь так, что та легла в его ладони тыльной стороной, вставил свои пальцы между ее пальцами и медленно сжал их, крепко обхватив ее руку. Мускулы ее живота неожиданно напряглись, и она сделала резкий вздох. — Вот это уже совсем другое; это захват части человеческого тела, жест, означающий в некотором смысле подчинение одного человека другому.

Лотти понимала, что Кэмерон прекрасно видит ее реакцию. Она попыталась пошевелить пальцами, но он крепко сжимал их, продолжая удерживать в своей пятерне.

— Наши пальцы способны доставить другому человеку удовольствие. Контакт с одной частью тела может изменить ощущения во всем теле в целом.

Кэмерон разжал руку и кончиками пальцев сделал несколько круговых движений на ее открытой ладони, отчего сильное приятное чувство током прошло по ее руке и растворилось где-то в глубине тела. Потом нежно провел пальцем по внутренней стороне ее руки от ладони до локтя. Лотти поставила на стол стакан и накрыла своей ладонью его руку для того, чтобы он остановился.

— Все ясно, — сказала она, освободила ладонь и обхватила бокал для того, чтобы охладить ее, — но я не очень понимаю, какое отношение все это имеет ко мне.

— По рукам можно определить, в каком настроении находится человек. Когда мы нервничаем, то часто кусаем ногти, когда чего-то с нетерпением ждем, то барабаним кончиками пальцев по какой-нибудь ровной поверхности; мы крутим вещи в руках, когда чувствуем себя в состоянии стресса. Как ты вот совсем недавно крутила свое обручальное кольцо.

— Может, от жары распух палец и кольцо стало жать, — возразила Лотти.

Кэмерон оставил ее заявление без комментария.

— А ты знаешь, что хмуришься, когда крутишь кольцо? — едва слышно спросил он.

— По-моему, ты видишь скрытый смысл там, где его нет, — ответила Лотти, хотя подумала о том, что он, возможно, прав, так как ей тут же захотелось снова покрутить на пальце обручальное кольцо. Она сдержалась и не стала его трогать. Ее смущала мысль о том, что Кэмерон читает ее, как раскрытую книгу. Лотти подумала, что можно было бы с ним поспорить, но тогда придется говорить о ее браке, чего ей не очень хотелось. Она выбрала другую тактику.

— Этот разговор — прекрасный повод для того, чтобы подержать меня за руку. Интересно, когда ты задумал со мной этот финт?

Кэмерон заулыбался. Всю его серьезность сдуло, словно легким морским ветерком.

— Ты меня раскусила, — сказал он. — В следующий раз попробую что-нибудь не такое очевидное. И надеюсь, что ты не будешь возражать. — Затем стянул с себя майку и бросил на стол. — Здесь просто пекло.

Он растянулся на скамье, поигрывая мускулами загорелого торса. Первые шестьдесят секунд Лотти не смотрела на него, но потом все-таки не выдержала. Если уж Кэмерон мог спокойно взять ее руку, то она могла спокойно позволить себе взглянуть на него.

— Я вижу, ты решил продемонстрировать себя во всей красе, — сказала Лотти. — В чем секрет такого тела — ЗОЖ или просто много физической работы?

— Тебе нравится? — поинтересовался он.

— Я не сказала, что не нравится, — она улыбнулась.

— Ну, тогда не имеет никакого значения, хожу я в спортзал или нет.

— Ты хоть когда-нибудь можешь прямо ответить на поставленный вопрос? — спросила Лотти и тоже растянулась на своей скамье.

— Жизнь слишком коротка, чтобы все время оставаться серьезным, — произнес Кэмерон. — Поверь, мне пришлось в этом убедиться на горьком опыте.

Его голос зазвучал совсем по-другому. Лотти привыкла к тому, что он постоянно шутит. Она привстала и посмотрела ему в лицо.

— Что с тобой стряслось?

— Я потерял любимого человека. Рак. Она была слишком молода, и так далее и так далее… — Он приподнял голову, прикрывая ладонью глаза от солнца, и посмотрел на нее. — Давай не будем портить день этими разговорами. Чудесная погода, солнце, и я хочу получить от всего этого удовольствие. Лучше скажи, что ты думаешь по поводу процесса. Какие у нее были мотивы?

— Ты об ответчице? — уточнила Лотти. Ей, конечно, хотелось узнать, кого потерял Кэмерон, но раз уж он сам сменил тему, не стоит расспрашивать.

— О Марии. Думая о ней, я сознательно называю ее по имени. Она — человек, а не вещь. Ты обратила внимание на то, что обвинение все время пытается принизить ее до уровня вещи?

— По-моему, лучше не стоит ее обсуждать, — заметила Лотти. — Мне почему-то кажется, что, если мы нарушим правила, об этом сразу узнают.

— Все это влияние Табиты, — ответил Кэмерон. — Я вообще проводил бы заседания на открытом воздухе. Сидели бы на траве, пили пиво, глядя на все это в более широкой перспективе и без излишней мелодрамы… Впрочем, даже это вряд ли остановило бы ненавистников.

— Ненавистников? — переспросила Лотти.

Он сел и сделал глоток пива из бокала.

— Судя по всему, Грегори, Агнес, Табита и этот татуированный перец создали группировку. И это мне совсем не нравится.

— Мне кажется, они просто в шоке от того, что видят и слышат, — возразила Лотти. — Тебе так не кажется?

Кэмерон, не ответив, провел своим бокалом по груди. Капли воды струями устремились вниз к животу. Лотти заметила, что сидевшая за соседним столиком группа девушек смотрела на Кэмерона, разинув рты.

— У тебя здесь фан-клуб образовался…

— Я бы предпочел, чтобы, кроме нас с тобой, здесь никого не было. Я устал делить тебя с остальными людьми, — сказал Кэмерон и под столом обвил ногами ее ногу.

Лежащий на полу телефон в ее сумке трижды тренькнул и после короткой паузы тренькнул еще три раза. Такой сигнал звучал, когда на ее телефон приходили сообщения от Зэйна. Она подумала о том, что он мог ей написать. Просьба приготовить что-нибудь конкретное на ужин. Просьба что-то сделать по дому. Каким бы ни был текст сообщения, в нем точно не содержалось объяснений в любви или слов благодарности. Это не значило, что он не любил или не ценил ее. В глубине души Лотти была уверена в том, что изменился не Зэйн, а она сама.

Ей хотелось гораздо большего, чем он был в состоянии ей дать. Она подумала о том, что надо бы прочитать сообщение, но, так как оно точно не улучшит ее настроения, решила пока не торопиться. Лотти хотела еще чуть дольше насладиться ощущением того, что она желанна и сейчас живет по-настоящему. Зачем торопить разочарование?

Медленным и осознанным движением Лотти обвила другой ногой ноги Камерона. Так они просидели несколько минут, слушая крики чаек и наблюдая за отдыхающими на пляже. Лотти хотелось, чтобы время остановилось. Она пока еще не сделала ничего плохого, хотя ей хотелось этого в гораздо большей степени, чем она была готова себе признаться. Она боролась с желанием протянуть руку через стол и потрогать его. Однако время шло, и в течение часа она должна была забрать Дэниела от няни.

— Нам пора возвращаться, — сказала Лотти. — Мне нельзя опаздывать.

— Давай сначала по мороженому, — предложил Кэм, протягивая ей ракушку нежно-розового цвета внутри. — Купим по пути в Портисхэде.

— На мороженое время найдется, — согласилась Лотти, поднимаясь со скамьи.

Кэмерон протянул ей руку, чтобы она помогла ему подняться, и всю дорогу до микроавтобуса держал ее за кончики пальцев. Лотти раздумывала, стоит ли ей высвободиться, но потом решила этого не делать. Как прекрасно, думала она, когда тебя обожают! Такое чувство — это просто подарок! Просто безобидная прогулка к морю, ничего больше…

Через несколько километров они остановились в Портисхэде. В городке была масса туристов, но их совершенно не волновало то, что они могут случайно встретить кого-нибудь из присяжных. Жители Бристоля не отваживались выезжать на пляж в самой середине школьных каникул. Обсуждая вкусы мороженого, они подошли к банкомату.

— Проклятье! — пробормотал Кэмерон, нажимая кнопку возврата карты.

— Не переживай, я заплачу за мороженое, — сказала Лотти.

— Я совершенно не к тому, чтобы ты предлагала мне свои деньги, — неожиданно огрызнулся он. — Давай не будем об этом, хорошо? Это тебя совершенно не касается.

Лотти отступила на шаг назад, положив руку на живот и чувствуя себя так, словно он ударил ее по лицу. Она смотрела ему в глаза, но Кэм почему-то упорно отводил взгляд. Стояла невыносимая жара. Кожу неприятно покалывало, и струйки пота стекали по позвоночнику.

— Хорошо, — медленно произнесла Лотти. — Кажется, мне пора домой.

Она повернулась и маленькими шажками побрела назад к автомобилю.

— Лотти, — закричал Кэмерон, — Лотти, подожди! — Она не останавливалась. — Выслушай меня, ради бога! Я не хотел тебя обидеть, честное слово. Не хотел и не хочу!

— Мы это уже проходили. Ты и в прошлый раз этого не хотел. Мне это уже надоело. Если я позволяю мужчине так со мной разговаривать, так пусть лучше им будет мой собственный муж.

Она ускорила шаг, но Кэмерон перешел на бег и нагнал ее.

— Черт, да я никогда… Я — не он, Лотти! Я совсем не такой человек, который считает, что ты — красивое украшение, которым надо гордиться перед окружающими и периодически полировать. Ты достойна гораздо большего! Я не имел никакого права говорить с тобой таким тоном. Абсолютно никакого…

— Мне надоели извинения. Да, ты прав — у меня красивое тело, и я достойна лучшего. С тобой, конечно, весело, но не настолько, чтобы я была готова терпеть перепады твоего настроения и вспышки гнева. Отвези меня домой. Я больше не хочу иметь с тобой никаких дел.

Кэмерон трусцой опередил ее и загородил дорогу.

— Послушай, человек, которого я потерял, тот, который умер от рака, это была моя невеста, — сказал он. Лотти остановилась. Он упер руки в бока и не поднимал глаз. — Я потерял массу заказов, пока она болела. Мы задолжали за квартиру, а после ее смерти я какое-то время был в полном ауте. В смысле заработка я только начал снова вставать на ноги, как меня упекли присяжным, и сейчас я опять не работаю. Это какой-то заколдованный круг…

Лотти сделала глубокий вдох и только через некоторое время поняла, как долго не выдыхала. Она расплакалась до того, как протянула руки и обняла его.

— Что же ты раньше не сказал? Сложно пережить такую трагедию одному… Прости меня.

— Несколько месяцев назад я понял, что мне надо начинать жить словно с самого начала. Надо находить новых друзей, надо выходить и общаться с людьми. Сложно строить отношения, когда в душе понимаешь, что можешь их потерять. Не хочется рассказывать кому-то о том, что пережил, потому что боишься испугать их.

— Но сдаваться тоже нельзя.

— Ты простишь меня?

— Простить? Ты смеешься? Я же сама не дала тебе возможности объяснить… Как видишь, не только одна Табита торопится как можно быстрее вынести суждение о человеке, — произнесла Лотти и взяла его за руку. — Позволь, я сама заплачу за мороженое. Здесь вопрос не в деньгах, а в том, что мне нужен сахар.

— Хорошо, но в следующий раз плачу я.

Взявшись за руки, они пошли по набережной и дошли до палатки с мороженым.

— Можешь сделать мне одолжение? — попросил Кэмерон. — Наденешь завтра синее платье с пуговицами и белыми бретельками? Оно на тебе потрясающе смотрится. С тех пор, как я тебя в нем увидел, не могу забыть.

— Не знаю, выстирано оно или нет, — ответила Лотти, хотя прекрасно помнила, что платье лежит в корзине для грязного белья. Впрочем, она успеет вечером постирать его, высушить, а на следующее утро погладить.

Когда они подходили к микроавтобусу, его рука лежала у нее на плече. Он нежным движением заложил ей за ухо упавшую на лоб прядь волос, смущенно посмотрел себе под ноги и сказал:

— Ты относишься к людям добрее, чем они того заслуживают. Это одна из причин, почему люди тебя недооценивают. Ну, и, конечно, из-за того, что у тебя очень красивое лицо.

Затем наклонился к ней и, не прикасаясь ни к какой части ее тела, слегка провел своей небритой щекой по ее щеке так, что она почувствовала только прикосновение его щетины. Потом поцеловал ее в висок, туда, где начинают расти волосы, после чего тут же убрал руку с ее плеча. Лотти подумала, что это жест извинения за те недоразумения, которые произошли совсем недавно.

Или это только начало, с надеждой произнес настойчивый внутренний голос. Может быть, это конец заигрываний и начало нового периода отношений? Тот самый момент, когда заканчивается медленный танец и парень предлагает выйти на улицу, чтобы подышать. Лотти всегда точно чувствовала, когда заканчивается одна фаза отношений и начинается другая. Какой смысл обманывать себя мыслями о том, что с Кэмероном все будет по-другому?

«Мне надо думать о муже», — сказала она себе в тот момент, когда Кэмерон повернул ключ зажигания и завел двигатель автомобиля. Ей надо было бы подумать о том, чем заняться в выходные с сыном. Может быть, даже подумать о том, что происходит в суде, но единственное, что крутилось у нее в голове, — это его слова. Они еще встретятся и проведут время вместе, только он и она. Лотти думала о том, что может этому помешать, и гадала, сколько времени пройдет до этой встречи.

Глава 15

Шестой день суда

На следующее утро Лотти старалась не смотреть на Зэйна. Она плохо спала, под глазами ее темнели круги. Всю ночь Лотти думала о Кэмероне. Кидая бюстгальтер в корзину для грязного белья, она явственно слышала его шепот. Когда утром гладила платье, которое Кэмерон попросил ее надеть, представляла, как он будет смотреть на нее.

— У тебя всё в порядке? — спросил муж, обративший внимание на то, как Лотти некоторое время потерянно смотрела в окно спальни.

— Да, конечно, — поспешно ответила она, фальшиво улыбнулась, чтобы скрыть угрызения совести, и начала собирать разбросанную по углам комнаты одежду.

— Ты, случайно, не видела моей синей рубашки с двойными запонками? — спросил Зэйн, кладя на кровать брюки, вместо того чтобы повесить их на место в шкафу.

— Ты смотрел в корзине с грязным бельем или хочешь, чтобы я взглянула?

— Ты все переживаешь по поводу того вечера? Прости меня. Я мог бы иначе решить ситуацию. Просто от того ужина многое зависело, а ты… — Он что-то пробормотал, и она не расслышала конец фразы.

— Что я? — переспросила Лотти. — Ты уж договори все до конца.

— Ты вела себя грубо. Больше не делай так. Я знаю, что ты ненавидишь эти мероприятия, и очень жаль, что мы сидели именно за тем столом, но я тебя такой еще никогда не видел.

— Ну, меня еще никогда так не унижали, а я что-то не заметила, чтобы ты меня защитил, — сказала Лотти, поднимая пару обуви и ставя ее на место на полке в гардеробе.

— Шарлотта, это мое начальство. Ты не могла тогда просто проигнорировать ситуацию? Знаешь что, давай лучше вообще закроем эту тему, а то мы все время говорим об одном и том же. Кажется, я все-таки получу повышение, так что ничего страшного не произошло.

— Ничего страшного не произошло? — переспросила Лотти, роняя на ковер собранные для стирки вещи. — Тебя волнует только твое повышение. И я очень рада тому, что мое поведение никак на это не повлияло. Просто счастлива!

— Нет смысла так огрызаться. Кто-то в семье должен зарабатывать деньги. У нас нет никаких других вариантов.

— А ты считаешь, что я сама не способна зарабатывать деньги?.. Ты не думал о том, что я с ума схожу от скуки, сидя целый день дома? — воскликнула Лотти. Увидев выражение удивления и смущения на лице мужа, она пожалела, что так сильно рубанула. Зэйн всегда о ней заботился. Они не жили в роскоши, но у нее было все, что нужно. Лотти медленно опустилась на краешек кровати и закрыла лицо руками.

— Послушай, не переживай на эту тему. Мне самой очень жаль, что все так получилось. Я знаю, что ты вкалываешь, чтобы мы нормально жили. Я просто устала… не знаю… может, у меня в тот вечер настроение было плохим из-за предменструального синдрома. — Она подняла голову и робко улыбнулась ему.

Зэйн рассмеялся и погладил ее по плечу.

— Надо же!.. Я почему-то подозревал, что причина именно в этом. В следующий раз принимай в подобных случаях масло примулы вечерней и напомни мне, чтобы я не строил в течение твоего критического периода никаких планов на выходы в свет.

Лотти встала и прикусила язык, чтобы резко не ответить мужу. Ничего себе! Она пожаловалась ему на то, что ей не нравится, когда к ней относятся как к идиотке, а он свел весь этот разговор к ПМС…

— Сейчас найду твою рубашку, — сказала Лотти и, стараясь не выдавать своих чувств, ушла в ванную. Там закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе молча дать волю своим чувствам перед зеркалом.

Она решила больше не поднимать с мужем этот вопрос. Зэйн так и не заметил ее ярости. Весь вечер она играла роль послушной жены и старалась как можно больше времени проводить на кухне. Ей немного полегчало лишь тогда, когда она читала Дэниелу сказку перед сном. Но даже после этого практически всю ночь не могла уснуть.

* * *

— Доброе утро, — приветствовал ее Кэмерон, войдя в комнату присяжных. — Как прошел вечер?

Тон его голоса был совершенно будничным. Как все обманчиво, подумала Лотти. На самом деле его жизнь — совсем не сахар. Приблизительно год назад он потерял женщину, с которой планировал быть вместе до самой смерти. Его выбрали для работы в суде присяжных далеко не в самое удачное для него время. Лотти подумала о том, что если б Кэм смог объяснить все это судье… Но как он мог это сделать? Непросто раскрываться перед совершенно незнакомыми людьми, объясняя свои душевные травмы и финансовые сложности. Но если б Кэмерон смог отказаться от работы, она не смогла бы с ним познакомиться. Лотти, конечно, очень его жалела, но нисколько не расстраивалась от того, что Кэмерон в конечном счете остался на скамье присяжных. Без него ей было бы очень некомфортно, а его присутствие, без сомнения, скрашивало нахождение в судебном зале.

— Нормально, — ответила она. — А твой?

— Мы с Джеком ходили в бар, — тихо ответил он.

Джек оторвался от своего загадочного кроссворда и улыбнулся.

— Было дело, — улыбнулся он. — Правда, с ним на людях не так-то просто. Пара сидевших рядом с нами женщин не могли оторвать от него глаз и просто слюнями изошли. Не очень комфортная ситуация…

— Ну, знаешь, или у тебя есть данные, или их нет, — заявил Кэмерон.

— Неужели все было так плохо, Джек? — встряла Лотти. — Представь, если б те женщины не засматривались, а, наоборот, их затошнило бы от его внешнего вида…

— Вы заметили, что там происходит у Табиты? — шепотом произнес Джек. — Ее группа поддержки с самого утра кучкуется в углу.

— Ты меняешь тему и уходишь от вопроса, — Лотти улыбнулась.

— Может быть, — ответил он с ответной улыбкой, — но они точно что-то задумали. Никто из них даже не взглянул на Кэмерона, когда тот входил. Я пошел за чаем. Вам что-нибудь принести?

Лотти с Кэмероном отказались. Но она обратила внимание на то, что в это утро Джек вел себя так раскрепощенно, как никогда раньше.

— Смотри, как он ожил, — прошептала она на ухо Кэму. — Ты вчера, случайно, не подсыпал ему что-нибудь в напиток?

— Ему просто было нужно выговориться. У него старомодные родители, дома мало радости, плюс еще каждое утро нужно приходить в этот мавзолей.

— И тут появляешься ты в образе этакого сильного старшего брата…

— Что-то типа этого, — ответил он и подвинулся на стуле так, чтобы его нога касалась ее бедра.

Лотти напряглась, захотела отодвинуться, но потом передумала и расслабилась. Их взгляды встретились, оба сразу же опустили глаза, словно опасаясь, что окружающие заметят, как между ними проходит мощнейший электрический разряд. В течение нескольких секунд они молчали.

— Всё в порядке, Лотти, — тихо произнес Кэм. — Позволь мне быть тем, кто тебе нужен. Ты мне тоже нужна.

У нее перехватило дыхание. Она молчала, словно оказавшись в пропасти между смехотворностью отрицания и окончательностью признания.

— Мне вполне достаточно дружбы. Или понимания того, что если б ты не была замужем, наши отношения могли бы привести к чему-нибудь большему. Я не хочу ставить тебя в неловкое положение.

А она, словно вынутая из воды рыба, ловила ртом воздух. Когда же, наконец, нашла в себе силы заговорить, то поняла, что ее горло неожиданно пересохло и голос стал хриплым.

— Я знаю, — пробормотала она. Ей стало жарко при мысли о том, что бесполезно изображать невинность или демонстрировать свое непонимание того, что происходит. — Я так и думала, что ты не осмелишься использовать меня в корыстных целях.

— Ну, не стоит делать из меня такого уж героя, — он подмигнул. — Не надейся, что я все время буду вести себя так. Ведь я всего лишь человек.

Лотти поняла, что настал переломный момент. Какую-то долю секунды она пыталась переложить на Зэйна вину за то, что собиралась сделать в ближайшее время. Зэйн повел себя бесчувственно и, не раздумывая, объяснил ее настроение влиянием предменструального синдрома. Муж думал только о себе, и ему даже в голову не приходила мысль, что он сам в состоянии встать и найти свою собственную рубашку. Ему было проще попросить об этом жену. «Он предсказуем, на него можно положиться, с ним я в безопасности», — напоминала себе Лотти. «Он скучный, — шептал внутренний голос-искуситель. — А вот Кэмерон совсем другой…»

— Не припомню, чтобы я просила тебя сдерживаться, — произнесла она, поднявшись, чтобы убрать журнал до того, как их позовут в зал суда. — Но мне кажется, что, даже если б и попросила, это никак не изменило бы ситуации.

Лотти наклонилась прямо перед ним, чтобы поднять с пола свою сумку, прекрасно видя, как Кэмерон глазами следит за каплей пота, сползающей от ее шеи к груди. — И, если честно, я не хотела бы тебя останавливать.

Она вышла, эффектно покачивая бедрами, зная, что платье подчеркивает ее фигуру, красиво развевается при походке, дразнит… И абсолютно не сомневаясь, что Кэмерон, не отрывая глаз, следит за каждым ее движением.

* * *

Ее честь судья Дауни недовольно посмотрела на мисс Паскал и мистера Ньюэлла.

— Обвинение вызывает инспектора Антона, — объявила мисс Паскал.

Через мгновение инспектор стоял на месте дачи свидетельских показаний. Присяжным уже было знакомо его лицо — каждый день он садился сзади обвинителя, что-то шептал ей на ухо и передавал записки. Лотти показалось, что однажды, когда инспектор задержал руку на ее плече дольше, чем обычно, делая вид, что хочет привлечь внимание, в глазах мисс Паскал промелькнули человеческие чувства. В ее взгляде читалось легкое раздражение и желание, чтобы ее оставили в покое.

Лотти с удовлетворением отметила, что сегодняшний день в суде развивается бодро. Если так все будет продолжаться и дальше, то их могут отпустить раньше, что, в свою очередь, означало, что она сможет какое-то время провести с Кэмероном. Просто поговорить, сказала она себе. Просто чтобы закончить начатый вчера разговор.

— Опишите, что вы увидели, когда прибыли в дом Блоксхэмов, — попросила прокурор полицейского.

— Обвиняемая стояла на подъездной дорожке, и в руке у нее была ножка стула. Сначала она не хотела ее опускать, но после нашей просьбы сделала это. Миссис Блоксхэм казалась спокойной, почти удивленной, что из-за подобного пустяка происходит слишком много шума. Я спросил ее, требуется ли ей медицинская помощь, и она ответила отрицательно. Когда я вошел на кухню… — Он на мгновение замолк, потом продолжил: — Я служу в полиции уже пятнадцать лет, но никогда ранее ничего подобного не видел.

Лотти показалось, что Имоджин Паскал закатила глаза, но потом быстро взяла себя в руки, ее лицо приняло прежнее деловое выражение, и она натянуто улыбнулась.

— Вот как? — произнесла обвинитель. Детектив Антон явно перегнул палку, подумала Лотти. Присяжные видели фотографии тела и раны Блоксхэма. Не было никакого смысла выслушивать личное мнение инспектора по этому поводу. Лотти посмотрела на Кэмерона, который чуть заметно кивнул. Судя по всему, он думал то же самое.

— Опишите, пожалуйста, для присяжных то фактическое состояние дел, которое вы наблюдали на месте преступления, инспектор, — попросила мисс Паскал.

— Хорошо. На кухне была такая безукоризненная чистота, что я подумал, будто обвиняемая сделала уборку, но потом поняла, что не сможет избавиться от тела, и только тогда позвонила в полицию.

— Ваша честь, — произнес Джеймс Ньюэлл, — это абсолютно необоснованное предположение. Возможно, мисс Паскал, надо объяснить инспектору, что значит «фактическое состояние дел».

Обвинитель, сощурившись, перефразировала просьбу к инспектору.

— Пожалуйста, просто опишите, что вы видели собственными глазами.

— Извините, да, так вот… На полу лицом вниз лежало тело. Это была большая кухня, в центре которой стоял обеденный стол, а вокруг него — пять стульев. Мужчина лежал головой в сторону двери, выходящей в сад, а его ноги были по диагонали направлены в сторону двери в кладовку. Руки находились на уровне головы. Когда я вошел, медики переворачивали тело, чтобы поставить капельницу.

— Находилась ли кухня в состоянии беспорядка? — спросила Паскал.

— Ничего не было сломано. Кровь натекла лужицей на полу и покрывала одежду и тело мистера Блоксхэма. В крови также были руки миссис Блоксхэм. На них надели пластиковые пакеты, чтобы позже провести судебную экспертизу. Во всем остальном дом был в полном порядке. Нигде не было следов борьбы. В раковине стояла неразбитая чашка, а на кухонном столе лежала почта. Как я уже сказал, все было чисто.

— Спасибо, инспектор, — мисс Паскал вздохнула. — Вы арестовали обвиняемую?

— Да, арестовал. Правда, она потеряла сознание, когда я объяснил, что вертолет «Скорой помощи» собирается доставить ее мужа в больницу.

— Вы говорите, что она лишилась чувств? — переспросила мисс Паскал, быстро посмотрев на присяжных, чтобы убедиться, что те ее внимательно слушают. Лотти с удовлетворением отметила, что начинает узнавать тактику обвинения. — Вы уверены, что именно это явилось причиной потери сознания?

— Я бы сказал, что это был шок от осознания того, что ее муж все еще жив. Из ее звонка в службу экстренной помощи совершенно ясно, что миссис Блоксхэм была уверена, что он мертв.

С глубоким вздохом Джеймс Ньюэлл поднялся на ноги.

— Это предположение, — промычал он судье.

Мисс Паскал кивнула в знак того, что согласна с возражением и просит извинить ее. Тем не менее по приподнятым кверху уголкам ее губ Лотти поняла, что обвинитель заработала еще одно очко и осталась этим вполне довольна.

— И что потом произошло с обвиняемой? — спросила Имоджин Паскал.

— Ее привели в чувство, объяснили, что случилось, после чего отвезли в участок. Там ее осмотрел врач, чтобы убедиться, что она никак не пострадала и мы можем провести допрос. Обвиняемой предложили помощь адвоката, но она заявила, что в этом нет необходимости.

— Пожалуйста, инспектор, дайте краткий отчет о проведенном допросе.

— Сейчас, только найду записи в блокноте… — Он пролистал несколько страниц, после чего зачитал: — «Миссис Блоксхэм, возраст тридцать девять лет. Сообщили арестованной о ее правах. Я сказал, что она имеет право не отвечать на вопросы, но тогда суд присяжных воспримет это как фактор, работающий не в ее пользу. Я повторил это два раза, после чего попросил ее подтвердить то, что она меня поняла. Она подтвердила. После этого я задал ей вопросы, касающиеся ран на теле ее мужа».

— И что же обвиняемая сообщила вам о нападении? — спросила мисс Паскал.

— Абсолютно ничего, — ответил инспектор Антон, — она не ответила ни на один вопрос.

— У супругов Блоксхэм были дети?

— Нет, не было, — ответил инспектор и расправил плечи.

— Что вы можете сказать о их финансовом положении? — спросила Паскал.

— Они располагают значительными денежными суммами на разных банковских счетах, а также в акциях и облигациях. Их дом расположен в дорогом и престижном районе.

— И кто получит денежные средства в случае кончины доктора Блоксхэма? — задала самый важный вопрос адвокат обвинения.

— Миссис Блоксхэм. Мы попытались разыскать родственников пострадавшего, но у него нет ни братьев, ни сестер, а родители уже умерли. Обвиняемая является единственным членом семьи доктора Блоксхэма.

Инспектор покачал головой и бросил взгляд на бокс, в котором сидела Мария. Лотти была рада, что не сидела там сама. Взгляд Антона просто испепелял.

— Защита может задавать свои вопросы, — произнесла Имоджин Паскал и села.

Джеймс Ньюэлл не торопился вставать. Он закончил что-то записывать, проконсультировался с сидевшим за ним адвокатом и только после этого поднялся на ноги.

— Значит, до того, как вы провели допрос Марии Блоксхэм, она уже позвонила в полицию и сообщила, что ударила своего мужа по голове ножкой стула?

— Совершенно верно, — ответил инспектор Антон, распрямляя спину.

— И она передала вам ножку стула в качестве вещественного доказательства? — продолжал Ньюэлл.

— Я об этом уже говорил.

— Она не сбежала с места происшествия и не оправдывалась за то, что произошло, — закончил адвокат.

— Следовательно?.. — спросил Антон.

— Следовательно, инспектор, Марии не было никакой необходимости отвечать на ваши вопросы, потому что она полностью признала свою вину. Вы знали все детали произошедшего: как, где и когда. Говорить ей о том, что присяжные воспримут ее молчание не в ее пользу, было совершенно излишним. Это можно расценить в качестве давления, не так ли?

Инспектор открыл было рот, чтобы ответить, посмотрел на Имоджин Паскал, которая, как заметила Лотти, отвернулась от него, и снова закрыл его.

— Вы видели в доме стационарный телефон? — продолжал Ньюэлл.

— Кажется, нет, — ответил Антон.

— На участке имелся автомобиль миссис Блоксхэм?

— Насколько мне известно, нет.

— Вы утверждаете, что изучили финансовое положение супругов?

— Да. На банковских счетах и в акциях триста восемьдесят тысяч фунтов. Дом не заложен, и на нем нет ипотеки. Приблизительная стоимость дома — от семисот пятидесяти тысяч до восьмисот тысяч фунтов. Кроме этого, есть гонорары за книги, написанные доктором Блоксхэмом. Эти гонорары в случае его смерти должны перечисляться миссис Блоксхэм.

— Значит, можно предположить, что миссис Блоксхэм ударила мужа по голове для того, чтобы унаследовать эти деньги? — медленно спросил адвокат.

— Да, это может быть мотивом, — ответил Антон.

— Но ведь она сразу позвонила в полицию и призналась в том, что сделала. Как вы думаете, инспектор, она собиралась избежать наказания?

Антон не ответил. Он провел пальцем под воротником с видом человека, которому уже сильно надоели расспросы.

— О банковских счетах, — продолжал Ньюэлл. — К каким из этих счетов миссис Блоксхэм имела доступ и могла распоряжаться при помощи доверенности или являясь совладелицей?

— Я затрудняюсь ответить на этот вопрос.

— Я вам помогу. — Адвокат протянул приставу несколько выписок со счетов, чтобы тот передал инспектору, который быстро просмотрел их. — Сейчас вы можете ответить на этот вопрос?

— Судя по всему, она не могла распоряжаться ни одним из них, — произнес Антон.

— Совершенно верно, Мария Блоксхэм не имела никакого отношения к этим счетам и не могла снять с них ни одного пенни. Вы обнаружили счета, открытые на ее имя?

— Нет, не обнаружили, — признался инспектор.

— Была ли она вписана в страховку автомобиля мистера Блоксхэма?

— Нет.

— Чьи паспорта вы нашли во время проведения обыска в доме?

— Паспорт доктора Блоксхэма обнаружили в его офисе. Паспорт миссис Блоксхэм мы не нашли.

— Получается, что Мария Блоксхэм не имела доступа к деньгам, она не могла управлять автомобилем и уехать из страны. В доме даже не было телефонной линии, — подвел итог Ньюэлл.

— В ее обуви в дальнем углу шкафа был обнаружен мобильный телефон, — сообщил Антон.

— А на телефоне были деньги? — спросил адвокат.

— Нет, но раньше могли быть.

— Вы установили факт того, что с этого номера были сделаны звонки? И куда именно?

— Нет, не установили. Это предоплатный тариф, по которому не предполагаются отправка счетов абоненту и детализация счета. Совершенно очевидно, что она прятала телефон от мужа, — самодовольно закончил Антон.

— Спасибо, инспектор; очень хорошо, что вы пришли именно к этому заключению. Она действительно прятала телефон от своего мужа. Вы упомянули, что на кухонном столе лежали письма. Кому была адресована вся эта корреспонденция?

— Все письма были адресованы доктору Блоксхэму, — ответил Антон.

— И на какой адрес были отправлены письма? — поинтересовался Ньюэлл.

— Не знаю. В тот момент мы не сочли этот вопрос важным.

— Очень хорошо. У меня больше нет вопросов, — произнес адвокат и сел на место.

— На этом обвинение заканчивает работу, — произнесла Имоджин Паскал.

В рядах присяжных неожиданно началось оживление. Табита подняла над головой лист бумаги и подозвала пристава, который взял бумагу и передал судье.

— Поступила просьба от присяжных, — сообщила судья Дауни адвокатам, — они хотели бы осмотреть дом Блоксхэмов. У меня нет никаких возражений против этой просьбы. Мисс Паскал, мы сделаем небольшой перерыв, а вы займитесь, пожалуйста, организацией этой поездки. Попрошу присяжных удалиться в свою комнату до получения дальнейшей информации. Мы сообщим вам, когда можно будет выехать в дом Блоксхэмов, после чего на сегодня вы можете быть свободны до завтрашнего заседания.

— Чертова Табита, — прошептал Кэмерон Лотти. — Джек был совершенно прав, они утром действительно что-то задумывали.

— На самом деле это не самая плохая идея, — ответила она, — это даст нам возможность увидеть место преступления. Я бы на него взглянула. Мне хотелось бы понять, как они жили. Сложно сказать, что происходит в доме за закрытыми дверями. Вполне возможно, что это наш единственный шанс увидеть ситуацию такой, какая она есть, без давления со стороны обвинения и защиты.

— Согласен, — ответил Кэмерон. — Я просто надеялся, что нас отпустят раньше. Такое ощущение, что со вчерашнего дня прошла вечность… Пожалуйста, проходи.

— Ты чего-то ждешь?

— Нет, просто хочу посмотреть, как ты идешь. — Кэмерон наклонился к ней так близко, что ее волосы коснулись его щеки, и прошептал: — Ты же и раньше чувствовала, что я на тебя смотрю.

Глава 16

Комната присяжных была полностью закрыта от окружающего мира, а циркуляция и поступление свежего воздуха происходили при помощи древнего кондиционера, который не справлялся с температурой самого жаркого дня десятилетия — так, нагнетая драматизм, утверждали в газетах. Поступавший через кондиционер сухой и пыльный воздух был чуть прохладнее воздуха улицы. Стоявший в комнате длинный прямоугольный стол из вишневого дерева уже стал липким на ощупь, а сидеть на стульях с прямой спинкой было не очень удобно. Одиннадцать присяжных, заняв свои обычные места, сосредоточенно пили воду. Кэмерон куда-то исчез.

— Я не понимаю, почему мы не можем выйти из здания, — жаловался Пэн, — у них же есть номера наших мобильных. Я мог бы за это время десять раз пройтись по магазинам, купить жене подарок на день рождения и вернуться.

— Правила есть правила, — ответила Табита. — Процесс слишком важный для того, чтобы все мы разбегались. Судья попросила нас дождаться подтверждения завтрашнего визита в дом Блоксхэмов. Я уверена, что это не займет много времени.

Присяжные один за другим закатили глаза, словно по их рядам, как по воде, пробежала рябь, но никто не стал возражать Табите. Возражать — значит выслушивать дополнительные бесполезные комментарии. Никто не собирался попусту растрачивать силы при такой жаре.

Неожиданно за дверью раздались грохот и ругательства. Табита плотно сжала губы, но промолчала. Лотти скрыла улыбку. Пэн встал и открыл дверь.

Из коридора показался улыбающийся Кэмерон, в руках которого были две большие сковородки, заполненные льдом.

— Та-да! — воскликнул он. В ответ раздался гром аплодисментов.

В коридоре открылась дверь другой комнаты присяжных, и в дверном проеме показался уже немолодой мужчина.

— Вы не могли бы чуточку потише? — прошипел он. — Мы пытаемся вынести приговор.

Джек наклонился в сторону Лотти и прошептал ей на ухо:

— Видишь, везде все одинаково. У любого жюри присяжных есть своя Табита.

Лотти прикрыла ладонью рот, чтобы скрыть улыбку. Она во все глаза смотрела на Кэмерона, показавшегося ей еще более загорелым, чем вчера, когда они гуляли в Портисхэде. Сегодня на нем была еще более обтягивающая светлая майка, края рукавов которой выгодно подчеркивали красно-коричневый цвет напряженных бицепсов. Лотти почувствовала, что вся горит, и далеко не только от того, что на улице такая жара. Она принялась сосредоточенно грызть чуть неровный край ногтя на большом пальце, стараясь не смотреть, как он перекладывает лед в две большие вазы в центре стола для того, чтобы всем было удобно до них дотянуться.

Кэмерон подошел к стороне стола, за которой сидели Лотти и Джек, наклонился между ними и поставил на стол емкость с кубиками льда. Джек, обмахиваясь газетой, усмехнулся.

— Вот спасибо, — поблагодарил он, взял один из кубиков и принялся водить им по шее и по затылку.

Кэмерон, не торопясь, собирал выпавшие на стол кубики льда. Лотти старалась не смотреть на то место, где его майка немного задралась и был виден голый мускулистый живот. Она также старалась не опускать взгляд и не смотреть, что прячется чуть ниже в обтягивающих джинсах. Все части его тела были такими мускулистыми и тренированными, что от них было сложно оторвать взгляд. Еще сложнее было мысленно не сравнивать тела Кэмерона и своего мужа. Тело Зэйна было каким-то рыхлым; нельзя сказать, что толстым… Лотти пыталась подыскать какое-нибудь справедливое, а не обидное определение. Ну, в общем, не в самом идеальном состоянии, решила она наконец. До тридцати пяти Зэйн был худым и стройным, но потом слегка размяк и раздался в ширину.

Кэмерон сел справа от нее. Присяжные собирались группками по два-три человека и болтали. Кэм подвинул свой стул чуть ближе к Лотти, налил стакан воды и устроился поудобнее.

— У меня все еще песок в туфлях, — прошептал он ей. — Как ты думаешь, у нас не будет проблем, если все остальные узнают о нас?

Все остальные… В какой-то момент после того самого первого, нервного и некомфортного дня в суде Лотти перестала чувствовать, что они вместе с Кэмероном и, возможно, с милым, но тихим Джеком являются частью всей группы. Они переходили из зала суда в комнату присяжных и все время ждали. Им редко объясняли причину задержки. Их собрали, заставили проводить вместе по многу часов, и каждый из них пытался найти союзников и близких по духу людей. Они не понимали, что происходит, и, следовательно, не могли убедительно (а скорее всего, даже в принципе) объяснить происходящее кому-либо постороннему. Возникало ощущение того, что они попали на необитаемый остров, пребывание на котором оплачивает государство.

— Мы не обсуждали подробности судебного процесса, — тихо ответила Лотти, — поэтому не нарушили никаких указаний судьи, хотя, возможно, нарушили некоторые из правил, которые выдумала сама Табита. А где ты взял лед?

— Очаровал работников кафетерия. Напомнишь мне, чтобы я не забыл вернуть им сковородки?.. Произошло что-нибудь интересное, пока меня не было?

— Мне кажется, что со мной уже лет десять ничего интересного не происходит… — вздохнув, Лотти смущенно отвела взгляд.

На самом деле то, что она сказала, было очень близко к истине, но в комнате для присяжных не стоило делать таких откровенных признаний.

— Уверен, что могу помочь тебе изменить эту ситуацию, — заметил Кэмерон.

Наклонившись, он зачерпнул горсть кубиков льда, потом положил в свой стакан с водой их все, кроме одного, и спросил:

— У тебя с собой есть книжка?

— Да. А что?

— Открой ее и начинай читать.

— Зачем?.. — Но Кэм уже открыл газету на спортивном разделе и, чтобы скоротать время, углубился в чтение.

Лотти пожала плечами. Вчера они проболтали несколько часов, а сейчас у нее сложилось такое впечатление, что Кэмерон хотел, чтобы его не трогали и дали возможность заниматься своими делами. Возможно, он просто сожалел о том, что рассказал ей вчера о смерти своей невесты.

Лотти открыла книгу, поставила локти на стол и, несмотря на ужасную жару и стекающий струйкой вдоль позвоночника пот, постаралась сконцентрироваться. На улице такая погода… как не вовремя ей пришлось стать присяжной! Тут она почувствовала, как кто-то приложил кусочек льда к внутренней стороне ее правого бедра. Опустила руку, чтобы потереть это место, — и прикоснулась к руке Кэмерона, который, не отрывая взгляд от своей газеты, лишь слегка кивнул. Лотти удивленно уставилась на него. Открыла было рот, но поняла, что при людях ничего про лед сказать ему не может, и снова закрыла. Вновь открыла книгу и окинула взглядом всех сидевших вокруг стола. Джек был занят кроссвордом, Табита о чем-то говорила с членами своего фан-клуба, Пэн сосредоточенно стучал по клавишам своего ноутбука, Джен подпиливала ногти. Кажется, никто не заметил того, что произошло.

Ощутив во второй раз прикосновение льдинкой, она уже была к этому готова. Кэмерон мизинцем приподнял край ее платья и положил запястье чуть выше ее колена. Ощущение холода на ноге было божественным. Капли холодной воды стекали по внутренней части бедра и образовывали на стуле небольшие лужицы, но это совершенно ее не тревожило. Вода очень скоро высохнет. Не отрывая глаз от страницы, Лотти позволила себе улыбнуться. Рука Кэмерона, не двигаясь, лежала на ее ноге, а пальцы делали круговые движения по поверхности ее кожи.

Он делал все это просто для того, чтобы повеселиться. Он способен развеселить и скрасить любое, даже самое скучное утро. Лотти повторяла про себя, что не надо воспринимать все это слишком серьезно. Это всего лишь шутка. Кубик льда быстро растаял, и теперь она чувствовала теплое прикосновение его пальцев. Неожиданно поняла, что долго задерживала дыхание, и сделала глубокий вдох. Потом подумала о том, что старается всеми силами игнорировать уже давно появившееся в душе чувство вины. Вчерашняя поездка на пляж была не такой уж и невинной. То, что они шли к микроавтобусу, взявшись за руки, было откровенным флиртом. Но то, что происходило сейчас, было уже определенной границей, переход которой нельзя было объяснить простыми дружескими чувствами. Если именно в этот момент она его не остановит, ей придется врать самой себе и Зэйну.

Пэн встал и вышел из комнаты, а Табита начала разговор о выборах в местные органы управления. Лотти еще ниже склонилась над книгой, надеясь, что никто с ней не заговорит, и в ужасе от того, что кто-то может заметить, что делает Кэмерон.

Тот протянул руку и снова зачерпнул несколько кубиков льда из вазы, стоящей посередине стола. Краем глаза она видела, как он положил один из кубиков в рот, не отводя взгляд от газеты. Потом его левая рука исчезла под столом, и мышцы ее живота напряглись. Она знала, что вскоре должно произойти. Почувствовав его прикосновение, сжала ноги и постаралась сохранять безучастное выражение лица. Казалось, что в комнате стало нестерпимо жарко. Лотти почувствовала, что Кэм положил кубик льда между ее сдвинутых ног. Кубик таял, кожа стала мокрой, и он легко засунул ладонь между ее ног, раздвигая их. Она закрыла глаза, ощущая нижней частью живота непреодолимое желание. Его сильные, но нежные пальцы гладили ее мягкую кожу, миллиметр за миллиметром поднимаясь все выше по внутренней стороне бедра. Лотти почувствовала, что стала мокрой, и ей было трудно дышать, словно в воздухе оказалось меньше кислорода. Она начала шевелить пальцами ног, чтобы отвлечься, — так ей казалось, что ее телу легче не реагировать на его ласки. Когда ее ноги раздвинулись, она непроизвольно охнула, и Джек оторвал взгляд от своих кроссвордов.

— У тебя всё в порядке? — спросил он.

— Да. Отличная книга, — ответила Лотти, зная, что ей лучше не смотреть на Джека. — На секунду отвлеклась и потеряла то место, где читала.

Она еще ниже наклонила голову, чтобы волосы закрыли лицо и никто не видел, как зарделись ее щеки, думая лишь о том, чтобы Джек поскорее снова уткнулся в свой кроссворд. Впрочем, в глазах окружающих румяность ее щек могла объясниться жарой. Тем же самым можно было объяснить и ее учащенное дыхание. Вот только тонкая хлопковая ткань лифчика проигрывала битву против затвердевших и приподнявшихся сосков. Лотти продвинула локти чуть вперед, чтобы сбоку никто не мог заметить, как они набухли под тонкой тканью летней блузки.

Ладонь Кэмерона все выше поднималась по ее бедру. Он посмотрел на Лотти, и их глаза встретились. Она на мгновение представила себе, как выглядит со стороны, — расширенные зрачки, красные, как кровь, припухшие губы, покрасневшая и блестящая от пота кожа. Все эти признаки было сложно объяснить обычной жарой.

— Остановись, — беззвучно одними губами произнесла она.

Однако Кэм ее не послушался, а стал действовать еще смелее. Когда она просила его этого не делать, то уже подозревала, что его не остановить. Кэмерон отвернулся, показав в плотоядной улыбке белые зубы, и небрежным движением руки перевернул страницу.

Лотти сделала глубокий вздох и отодвинулась ближе к спинке стула, подальше от его руки, желая, чтобы он остановился. На самом же деле она хотела его. Однако ее маневрирование на стуле не принесло никаких результатов. Кэмерон еще выше продвинул ладонь, задрав юбку, которая уже практически не закрывала ее трусы, повернул ладонь, растопырил пальцы и крепко схватил ее за внутреннюю сторону бедра.

Лотти почувствовала, что изнемогает от желания. Он гладил ее шелковые трусики, а ей казалось, что ее собственное сердце стучит, как удары огромного барабана. Ох, как давно, как давно она не испытывала такого страстного желания в предвкушении мужчины!.. Былая страсть сменилась предсказуемостью семейной половой жизни — секс в пятницу, после которого в субботу она обычно стирала постельное белье. С Кэмероном все было совсем по-другому. Это был вулкан страсти, огонь желания, которое усиливал страх того, что посторонние заметят ее возбужденное состояние.

— Жарко, как ты считаешь? — будничным тоном спросил ее Кэмерон, поглаживая нежными круговыми движениями пальца шелковую ткань ее трусиков и все, что находилось под ней. Лотти прижала ко рту кулак и крепко его прикусила.

Дверь комнаты присяжных внезапно открылась, и в проеме показалось лицо судебного пристава, вытиравшего платком лоб.

— Дамы и господа, посещение дома Блоксхэмов запланировано на завтра. Пожалуйста, приходите сюда к десяти утра. В дом вас повезут на микроавтобусе.

Лотти напряглась от ужаса. Все вокруг задвигалось, словно в оцепенении замедленной съемки. Ей казалось, что сейчас все заметят, что происходит под столом. Потом все резко засуетились. Раздавался звук отодвигаемых стульев, а также шелест журналов и газет, которые закрывали собиравшиеся домой присяжные. Кэмерон провел ладонью до ее колена, легко похлопал по нему и убрал руку. Трясущимися пальцами Лотти загнула уголок страницы книги, чтобы знать, где остановилась. За все это время она не прочитала ни строчки.

Сидевший неподалеку от нее Джек встал и допил остатки воды из стакана.

— По-моему, я умру со скуки, если этот процесс не пойдет хоть чуточку побыстрее, — произнес он.

Лотти улыбнулась и, кивая, откашлялась.

— Ну, не знаю, — протянул Кэмерон, вставая и задвигая свой стул под стол. — Лично меня все это стимулирует.

Он улыбнулся Лотти. Джек отошел, и Кэмерон направился к своей лежащей неподалеку сумке. Лотти на всякий случай еще несколько секунд не вставала, дожидаясь, пока ее ноги перестанут дрожать. «Вот здесь я точно должна провести черту и остановиться», — подумала она. Если остановится, то останется верна Зэйну и не будет чувствовать никакой вины по поводу своих действий. Однако это понимание накладывалось на ощущение того, что она оживает. И не просто оживает, а является желанной. «Пока я ему не изменила, — подумала она, — до этого еще далеко». Она сможет удержать эту ситуацию под контролем. Еще не поздно. Еще совсем не поздно…

Глава 17

Мария ждала Джеймса Ньюэлла на Брод-стрит напротив Гранд-отеля. Пившие пятичасовой чай гости отеля рассматривали ее сквозь огромные окна, и она мечтала стать невидимой. За спиной Марии высились величественные арки входа в адвокатскую контору, в которой работал Ньюэлл. Брод-стрит — дорогая улица. На ней расположено много адвокатских контор, арт-галерей и ресторанов, в которых и по сей день мужчины чаще всего ходят в галстуках. Адвокат Марии оказал ей любезность, хоть она считала, что не заслуживает этого, и предложил подвезти до дома Эдварда, чтобы та могла забрать некоторые вещи. Когда у тротуара напротив нее остановилась «БМВ» адвоката, Марии потребовалось несколько секунд для того, чтобы сдвинуться с места. Это была нормальная жизнь. Люди помогали друг другу. Человек протягивал руку помощи, а ты принимал ее, чтобы потом отплатить услугой за услугу. Вот только Марии нечего было предложить взамен. По пути к дому, который она последний раз видела из заднего стекла полицейского автомобиля, они с адвокатом вели вежливую беседу о пустяках. У нее не возникло особого желания заходить внутрь, но было любопытно, как выглядит кухня. Убрались ли они или там всё в засохшей крови?

— Вы уверены, что действительно хотите зайти в дом? — спросил Ньюэлл, пока они ждали появления инспектора Антона. — Я могу попросить, чтобы полицейские забрали все, что вам нужно.

— Я сама в состоянии это сделать, — ответила Мария. — Мне нужно взять кое-что из одежды. Жить в этом доме я точно не собираюсь, поэтому лучше соберу все необходимые личные вещи. Как, по вашему мнению, проходит суд?

— Как и следовало ожидать. Мне жаль, что вам приходится выслушивать, как люди говорят о вас так, будто вас вообще нет. Судебный процесс может произвести впечатление крайне обезличенного мероприятия.

— Ничего страшного, вы предупреждали меня об этом заранее. Мне очень жаль, что я втянула вас во всю эту историю.

— Это моя работа, — ответил адвокат. — После процесса я возвращаюсь домой. Но стараюсь никогда не забывать, что некоторые из моих клиентов оказываются совершенно в другом месте…

— Скажите, а вы переживаете за тех, кто действительно виноват?

Ньюэлл положил голову на подголовник и закрыл глаза.

— Я бы сказал, что понятия «виновен» и «невиновен» являются слишком уж определенными и окончательными. В жизни далеко не все столь просто. За много лет практики я могу назвать не так много клиентов, которые четко попадали бы в одну или другую категорию.

Глядя сквозь железные завитушки ворот, Мария задумалась над его словами. Ей показалось, что ее собственная вина — словно цемент между кирпичами их красивого дома. Она сама допустила, чтобы Эдвард начал управлять всей ее жизнью. Вспоминая первые годы после их свадьбы, Мария призналась себе в том, что могла бы уйти от него, но предпочла остаться, потому что муж обеспечивал ей крышу над головой. Он оплачивал все счета, ставил, так сказать, еду на стол, занимался машиной и решал, что они будут есть. В этом смысле он снял с нее всю ответственность. «Вся ее жизнь, которую она так ненавидела, — подумала Мария, — была основана на ее собственном страхе жизни в одиночестве. Возможно, если б она была сильнее, то смогла бы избежать кровопролития; но, с другой стороны, Эдвард получил то, что заслуживал. Тот миг, когда ножка стула вонзилась ему в голову, был для нее победным».

— Все пройдет нормально, когда вы будете давать показания, отвечая на мои вопросы; но вот когда дело дойдет до вопросов обвинения, вам нельзя… — Адвокат запнулся, подыскивая правильные слова.

— Мне нельзя терять самообладания, я знаю, — закончила его мысль Мария. — Я уверена, что осудила бы человека так же быстро, если б сама была присяжной.

— Не списывайте их со счетов слишком рано, — произнес Ньюэлл, расстегнул верхнюю пуговицу на воротнике рубашки, вытер пот со лба и добавил: — Присяжные — хитрые звери, но я нахожу их удивительно проницательными.

— Мне не кажется, что в моем случае многие будут готовы отнестись ко мне с пониманием и симпатией. Присяжные постарше вообще на меня не смотрят, а те, кто помоложе, изучают, словно под лупой, будто я какое-нибудь диковинное насекомое. Они хотят меня рассмотреть, но боятся подпускать к себе слишком близко.

— Суд еще не закончен. Не забывайте, что они еще не слышали вашу версию событий.

— Спасибо, Джеймс. Я знаю, что вы делаете все возможное.

Подъехал инспектор Антон. Мария хотела погладить адвоката по руке, но понимала, что он не хочет, чтобы она касалась его больше, чем кто-либо другой.

— Давайте покончим с этим.

Она вышла из автомобиля и поздоровалась с инспектором Антоном и сопровождавшим его полицейским.

— Миссис Блоксхэм, — произнес Антон, — правила будут следующими: мы будем постоянно находиться рядом с вами и проверим все вещи, которые вы захотите взять с собой. В кухню и кабинет вашего мужа вход запрещен. Договорились?

— Конечно, — ответила она. — А почему с вами не приехала мисс Паскал? Мне кажется, что вам, инспектор, хотелось бы, чтобы она была здесь.

Уголок рта инспектора пополз вверх, но он быстро придал своему лицу нейтральное выражение.

— Это дело касается исключительно полиции. Мне здесь не нужен прокурор, чтобы принимать решения. Не будем терять времени.

Прищурившись, Антон быстрым шагом двинулся к дому. Сопровождавший его полицейский едва успевал за ним. Джеймс Ньюэлл внимательно посмотрел на Марию.

— Что это было? — спросил он.

— Я не думаю, что нравлюсь ему, — прошептала она.

— Я тоже так считаю, — с улыбкой ответил адвокат и кивнул в сторону дома. — Не будем заставлять их ждать. После вас, — проговорил он, пропуская ее вперед.

Мария подошла к входной двери. Она стояла и слушала шаги инспектора, осматривавшего комнаты на втором этаже до того, как разрешить ей войти. Глупо, конечно, было лишний раз сердить его, но в ее положении не было ничего смешного, поэтому оставалось веселиться, если жизнь давала хоть малейший для этого повод. То, что она дала высокомерному инспектору понять, что видит, как он увивается за Паскал, вряд ли можно было назвать преступлением века. В глазах окружающих она и так была человеком, который такое преступление уже совершил.

Мария поднялась на второй этаж, взяла чемодан в одной из пустых гостевых спален и вошла в комнату, которая в течение многих лет служила им с Эдвардом спальней. Предметы в комнате покрылись слоем пыли, воздух был спертым, но в остальном все было так же, как и всегда, — безжизненно. Это место вызывало у нее лишь плохие воспоминания. Самое большое удовольствие, которое Мария испытывала в этой двуспальной кровати, состояло в том, что она представляла, будто Эдвард мертв. И вот она снова здесь, а Эдвард жалко цепляется за жизнь… Мария решила получить удовольствие и от этого момента. Наконец-то она отняла все, что у него было.

— Что вы хотите взять? — спросил Антон, сложив руки на груди.

— Одежду из стенного шкафа, — Мария показала на дверь, к которой тут же подошел полицейский и открыл ее.

— Кладите на кровать все, что вам нужно. Мы проверим и упакуем вещи, — произнес инспектор командным тоном.

Двигаясь слева направо вдоль стенного шкафа, Мария начала вынимать юбки, блузки, а потом и платья. Полицейский с Антоном тщательно проверяли карманы, прощупывали все швы и лишь после этого складывали одежду в чемодан.

— Мне нужно нижнее белье, — произнесла Мария, указывая пальцем на комод.

Полицейский выдвинул ящик и вытряхнул содержимое на кровать.

— Это действительно необходимо? Проверять каждую вещь? — спросил Джеймс Ньюэлл. — Обвинение закончено, и вы не можете предоставить больше доказательств. Вы и так уже обыскали каждый сантиметр дома. Мне кажется, что проверять нижнее белье излишне.

— Я не возражаю, — Мария пожала плечами, — пусть проверяют. Мне нечего скрывать. Подождите на первом этаже, Джеймс. Чем меньше людей на это смотрит, тем лучше я себя чувствую.

Адвокат вышел из комнаты, а Антон с полицейским принялись прощупывать белье. Сначала они делали это тщательно, но постепенно вещи все быстрее стали падать с кровати в чемодан.

— А теперь обувь, — произнесла она.

Они вернулись к стенному шкафу, и Мария сняла с полки несколько пар старой некрасивой обуви. Это не были туфли на высоких каблуках или лодочки. Это была абсолютно немодная обувь, широкая в ступне и на невысокой подошве, в которой ее ноги смотрелись откровенно уродливо. Эдвард утверждал, что такие туфли — лучшее для ее ног, а она молча глотала эту ложь, как и многое другое. В них Мария была чуть ниже его ростом и не могла смотреть ему прямо в глаза. И эта обувь была дешевой, что тоже имело большое значение.

Инспектор с полицейским наклонились и тщательно прощупали обувь изнутри, чтобы ничего не пропустить.

Мария подошла к стоявшей у кровати тумбочке Эдварда, взяла фотографию, которую так сильно ненавидела, и, когда полицейские отвернулись, засунула ее в стопку с бельем. Больше из этого дома ей не было что-либо нужно. Вежливый полицейский поднял чемодан, спустил вниз и поставил в багажник машины Ньюэлла.

Потом в течение нескольких минут Мария стояла в саду, ожидая, пока инспектор проверит, всё ли в доме в порядке.

— Я ни о чем не жалею, — прошептала она терпеливо ждавшему рядом адвокату. — Если б мне дали возможность еще раз прожить тот день, единственное, что я изменила бы, так это убедилась, что он действительно мертв.

— Вот этого произносить в суде вслух точно не стоит. Присяжные должны вам сочувствовать, когда вы будете рассказывать им историю своей жизни, — посоветовал Ньюэлл, засовывая руки в карманы. Он произнес эти слова отнюдь не назидательным, а обычным тоном. — Вне зависимости от того, что думаете о своем муже, вы должны показать, что являетесь жертвой, а не агрессором.

— Мне надоело быть жертвой. Присяжным придется принимать меня такой, какая я есть.

— Что бы я ни говорил, мне не удастся изменить ваше мнение?

Мария улыбнулась в ответ. У Джеймса были добрые глаза, и она подумала о том, как сложилась бы ее жизнь, если б она вышла замуж за человека, похожего на него…

— В данном случае вы его не измените, но я вам в любом случае признательна. Приятно, что обо мне кто-то заботится.

Адвокат отвез ее в хостел для находящихся под поручительством и донес чемодан до ее комнаты. Мария ему нравилась. Ньюэлл изо всех сил старался не подать виду, что этот процесс выиграть будет очень сложно. Но для нее все это не имело никакого значения. Она и так поняла, что все зависит от воли случая. Все зависит от того, как ляжет карта…

* * *

Через полчаса за Марией приехало такси. Чемодан снова вытащили из комнаты и положили в багажник автомобиля.

— Куда? — спросил водитель, когда она села за заднее сиденье.

— Таллон-стрит, — ответила Мария, — под мостом.

— Вы уверены, что это правильный адрес? — удивленно спросил водитель, повернувшись к ней. — Там нет домов, и, вообще, это не самый лучший район. Одни наркоманы и бездомные, особенно по вечерам.

— Я знаю. Адрес правильный.

Они ехали пятнадцать минут, но если б по пути не было дорожных работ и такси не стояло на светофорах, то доехали бы еще быстрее. Мария смотрела в окно. Толпы молодых мужчин и девушек сидели на солнцепеке на скамейках и наслаждались ветерком. Казалось, что все жители Бристоля в полном составе вышли на улицы.

Таллон-стрит не была похожа на остальные улицы города. Раньше в этом районе было много заводов, на месте которых сейчас стояли пустые коробки корпусов и зданий. Этот район располагался достаточно далеко от центра, чтобы быть престижным, но достаточно близко для тех, кто хотел спокойно заниматься своими темными делишками. Об этом месте Мария узнала в хостеле и подумала, что эта информация может ей пригодиться.

— Остановитесь здесь, — попросила она водителя. — Не могли бы вы вынуть мой чемодан?

Он покачал головой, но сделал так, как она просила, хотя все, что он думал по этому поводу, было написано на его лице.

— Подождете меня? Я недолго, — сказала Мария.

— Пять минут, потом возьму другой заказ, — ответил он, садясь за руль. — Поосторожнее там.

Мария затащила чемодан под арки моста. На тротуаре на листах картона и в спальных мешках лежали люди, замолчавшие, как только она подошла ближе. Здесь пахло мочой и дымом. С одной стороны проход под мостом был освещен затянутыми паутиной тускло-оранжевыми лампами.

— Есть деньги? — спросил ее кто-то, когда Мария переступала через ноги лежащих людей.

— Извините, денег нет, — ответила она, — но я хотела оставить какое-какую одежду для всех тех, кому она нужна.

Она раскрыла чемодан, чтобы показать, что внутри нет ничего опасного.

— Только одежда? — крикнул кто-то чуть впереди нее под мостом.

— И обувь, — ответила Мария и наклонилась к женщине, которая вытащила зажигалку, чтобы прикурить. — Можно на секунду вашу зажигалку?

Женщина вложила ее в руку Марии, не затруднив себя разговором. Та достала из кармана фотографию, на которой была запечатлена с Эдвардом в день их свадьбы, отогнула зажимы с обратной стороны рамки, достала фото и кончиками пальцев провела по своему счастливому, полному надежд лицу. Какой она тогда была невинной… И не подозревала, что ее ждет.

Мария подожгла край фотографии и держала ее в пальцах до тех пор, пока огонь не подкрался к пальцам, после чего отпустила горящую бумагу.

— Спасибо, — сказала она женщине и вернула зажигалку.

К тому времени, когда Мария вышла из-под моста, вещи из ее чемодана уже были разбросаны по асфальту. Вот это Эдварду не понравилось бы больше всего, подумала она, возвращаясь к такси. Эту одежду он выбрал для того, чтобы она знала свое место. Он заплатил за нее деньги, которыми так дорожил. Он знал, что она ненавидит эту обувь и эту одежду. Его покоробило бы, что она отдала эти вещи людям, которых он от всей души презирал. У него полностью отсутствовало чувство сострадания, и он был уверен в том, что все бездомные — это алкоголики и наркоманы. В том, как она поступила с ненавистной одеждой, была доля пафоса, и тем не менее Мария почувствовала, что на душе у нее стало легче.

Теперь она может жить дальше. Суд шел нестерпимо медленно, и разрешение на посещение дома она получила только после того, как обвинение полностью представило и высказало все то, что хотело. Наконец Мария сделала то, что уже давно планировала. Единственная фотография, на которой она была запечатлена с Эдом, превратилась в пепел. Только вот жаль, что не он сам.

Глава 18

Седьмой день суда

Ее честь судья Дауни, обвинение и защита, полицейские, приставы и присяжные встретились около ворот перед домом Блоксхэмов. На фотографиях, которые видели присяжные, была видна лишь часть дома и участка: вид на кухню и кусок подъездной дороги к дому, где Мария положила на землю ножку стула. По фото было сложно понять, насколько это дорогой и хороший дом, поэтому ничто не подготовило Лотти к такому величию. Ворота при въезде на территорию были украшены завитушками из кованого железа черного цвета. Полицейский вышел из машины, нажал кнопку дистанционного управления, и, словно в сказке, ворота открылись, двигаясь буквально в миллиметрах от выложенной гравием дорожки и не задев ни один из камней. Вокруг дома рос впечатляющий сад. Было видно, что раньше за ним тщательно ухаживали, а теперь сад забросили, и он зарос травой. Дом был словно с картинки из журнала о красивой жизни: роскошный, ухоженный, с огромными окнами, занавески на которых были подвязаны на абсолютно одинаковом расстоянии от стены.

— У этих людей слишком много денег, — громко произнесла Агнес Хуанг, и татуированный Гарт Финучин утвердительно кивнул. — Как же получилось, что здесь жили всего два человека? Этот дом явно на большую семью.

— Все так, как я и ожидал, — пробормотал Грегори. — Именно таким я представлял себе дом, в котором жил доктор Блоксхэм. Вы только посмотрите на сад! Какая прелесть… Я бы все отдал, чтобы жить здесь.

— Удивительно красиво, — прошептала Лотти Кэмерону и Джеку.

— Моя мать этот дом одобрила бы, — произнес последний, — хотя она, конечно, тут же сказала бы, что он новый, а значит, принадлежит нуворишу. Скорее всего, она выразилась бы так: «Новые деньги». Действительно, это верхняя прослойка среднего класса. Не думаю, что в этом районе часто происходят покушения на убийство.

— Думаю, ты прав, — ответил Кэмерон. — Скорее всего, это покушение на убийство было самым интересным событием из произошедших в этих местах за последнюю пару десятилетий… Пошли, нас уже запускают.

Он приложил кончики пальцев к пояснице Лотти, пропуская ее впереди себя в сад. От его прикосновения по всему ее телу словно прошел электрический разряд, и она подумала, что ему лучше держать руки подальше от нее, когда они не одни. Она не хотела рисковать.

Ее вчерашнее поведение могло оказаться началом конца ее брака. Она вела себя безответственно и похотливо. Когда вчера Лотти переступила порог своего дома, хранительницей семейного очага в котором являлась, то ощутила почти физическую боль. Но еще больнее чувства стыда оказалось сексуальное возбуждение, которое пульсировало в ее теле весь вечер и всю ночь. Она не могла найти себе места, была не в состоянии спокойно сидеть; в 11 вечера закончила наводить порядок в кухонных шкафах и легла в семейную постель только после того, как уснул ее муж. Лежа в кровати, Лотти смотрела на профиль Зэйна в зыбком свете луны, который пробивался через занавески. Было совершенно ясно, что он не заслужил того, что она сделала. Весь вечер Зэйн был мрачным, занимался аккаунтами клиентов и практически не разговаривал. Все еще оставался нерешенным вопрос о втором ребенке, но Лотти не собиралась менять свою позицию, что расстраивало планы, которые так тщательно строил ее муж. Она подумала, что почти завидует его непоколебимой уверенности и пониманию того, что ему нужно в жизни. Ее же просто несло по течению.

Сегодня днем она скажет Кэмерону, что он должен остановиться. Вчера он зашел слишком далеко. Ее приятель присяжный рисковал в гораздо меньшей степени, чем она. Лотти долго не могла заснуть и плохо спала, а утром подавилась тостом, когда на кухне неожиданно появился Зэйн и спросил, где его бумажник. Сам по себе флирт — это ерунда, но территория, куда все это может завести, казалась ей слишком опасной.

— Как думаешь, Табита будет проводить пальчиком по верхушкам шкафчиков, проверяя, как хорошо миссис Блоксхэм вытирала пыль? — прошептал Кэмерон Лотти и Джеку, пока они стояли в самом конце очереди.

Лотти хихикнула, несмотря на то, что чувствовала себя напряженно.

— Меня больше волнует то что Агнес в порыве зависти бросит пару креветок за батареи, чтобы в доме нельзя было больше жить, — прошептала она.

— А Пэн будет оценивать стоимость произведений искусства, — добавил Джек, — и оставит на кухонном столе свою визитку.

Они посмеялись, и их настроение стало уже не таким мрачным. У них было странное чувство, словно дом, куда они сейчас входили, был декорацией на съемочной площадке фильма, который они недавно посмотрели. Правда, этот фильм был слишком реалистичным для того, чтобы понравиться Лотти.

— Боже, Табита и компания будут от этого в восторге, — тихо произнесла она.

— В их возрасте нельзя упускать ни одну возможность, чтобы получить удовольствие, — ответил Кэмерон.

Присяжные один за другим входили в дом и медленно шли по коридору. Им объяснили правила посещения места преступления — они могут смотреть, но не должны ничего трогать или фотографировать, а если у них возникнут вопросы, передать их в письменном виде судье на следующем заседании. Кроме этого, присяжным было нельзя разговаривать с полицейскими и служащими суда.

Цветовая гамма стен и пола коридора, в которой преобладали кремовые, бежевые и темно-коричневые оттенки, напоминала иллюстрированное кофейное меню. «Ни единой царапины, ни единого пятнышка грязи», — подумала Лотти. В этом доме никогда не было детей, которые бегали бы по этому коридору, таскали бы по нему игрушки и заляпывали стены отпечатками грязных рук. В доме стояла гробовая тишина, и Лотти почему-то тут же перестала завидовать богатой простоте дома Блоксхэмов. Мария, должно быть, все время сидела здесь в одиночестве. А вот у ее мужа была работа.

«Пока присяжные имели минимальную информацию об ответчице и знали лишь то, что та совершила ужасное преступление. Возможно, что от тоски и тишины Мария просто сошла с ума, — думала Лотти. — Этому, конечно, остается только посочувствовать. Неужели сама она играет в опасную игру с Кэмероном лишь потому, что сама близка к тому, чтобы сойти с ума от своей семейной жизни? — Она посмотрела на Кэма, который у входа на кухню что-то шептал Джеку на ухо. — Хотя, быть может, ее семейная ситуация совершенно не похожа на ту, которая была у Марии Блоксхэм…»

Вполне возможно, что, как и утверждала сторона обвинения, Мария покусилась на жизнь мужа только из чувства злости и эгоистических соображений, а не из чувства страха. А может быть, чета Блоксхэмов слишком часто ругалась и спорила из-за того, как лучше ставить грязную посуду в посудомойку.

Присяжные собрались на кухне и уставились на то место, где упал Эдвард Блоксхэм, словно его тело все еще лежало там. На кафельном полу остались следы высохшей бурой крови, а вокруг стола стояли всего пять стульев. Напрашивалась мысль о том, куда же делся еще один, так как стулья наверняка были куплены комплектом из шести штук. Лотти гадала, почему он исчез. Был ли сломан в ссоре или случайно и как давно? Эдвард Блоксхэм не был в состоянии ответить на этот вопрос, а обвиняемая вряд ли честно прояснит эту ситуацию.

— Вы можете осмотреть весь дом, — сказала судья. — Понимание того, что находится в доме, и расположение комнат могут вам пригодиться, когда ответчица будет давать показания. У вас есть тридцать минут, по истечении которых я попрошу вас вернуться к автобусу.

Судья и адвокаты вышли в сад, чтобы не слышать, о чем говорят присяжные, и для того, чтобы те не задавали им лишних вопросов. Некоторое время оставшиеся разглядывали интерьер кухни, словно не решаясь воспользоваться приглашением исследовать пустой дом. Табита очнулась первой, открыла дверцу буфета и заглянула внутрь.

— Только посмотрите на это, — произнесла она. — Столько места, и все лишь для двоих…

— Эта кухня больше моей раза в четыре, — сказал Сэмюэль Лоури с нервным смешком. — Не знаю, по какой причине ругались Блоксхэмы, но явно не из-за денег.

— Не понимаю, почему она не пырнула его ножом, а ударила ножкой стула, — заметил Гарт Финучин после того, как выдвинул ящик и увидел в нем так много ножей, что присвистнул. — У нее было все необходимое, чтобы довести дело до конца.

— Пойду осмотрю дом, — произнес Пэн. — Мне кажется, что тридцать минут — это слишком много.

Он вышел в коридор, и присяжные услышали, как мужчина открывает и закрывает за собой двери комнат.

Лотти окинула взглядом кухню. Стопка писем, о которой упоминал инспектор Антон, все еще лежала на кухонном столе. Лотти до конца не была уверена в том, что присяжные могут трогать, а что — нет, но ни адвокатов, ни судьи рядом не было, поэтому спросить было некого. Убедившись, что присяжные на нее не смотрят, Лотти взяла лежавший на самом верху конверт, отвернулась к стене и вскрыла его.

— «Дорогой доктор Блоксхэм, — прочитала она, — вчера я посмотрела ваше видео о том, как вернуть червеобразных слепозмеек в наши огороды. Я надеюсь, вы не возражаете против того, что я вам пишу, и должна сказать, что меня вдохновляет ваша страсть, с которой вы рассказываете о природе. Я обожаю природу и всегда смотрю видео, которые вы выкладываете в своем блоге. Не могли бы вы прислать мне вашу фотографию? Я приложила конверт с наклеенными марками и очень надеюсь, что вас не затруднит моя просьба».

Лотти сложила письмо, засунула его обратно в конверт и положила на стопку. Очень странная просьба, подумала она. Зачем этой женщине его фотография? Что она собирается с ней делать? Повесит у себя в парнике?

— Что-нибудь интересное? — спросил Кэмерон.

— Письма от поклонников. Немного странные, если честно…

— Давай пройдемся по дому, — предложил он.

— Давай. Чем быстрее я отсюда выйду, тем лучше.

Джек и Кэмерон последовали за ней. Табита и компания остались обсуждать кухню.

На первом этаже находилась столовая, в которой стоял стол со стеклянной столешницей, вокруг него были расставлены стулья, по внешнему виду более удобные, чем те «крестьянские», которые она видела на кухне. Потом они прошли в просторную гостиную, в центре которой находился вычищенный камин без следов золы. На двух стенах в рамах висели картины с изображением пейзажей, на третьей стене было большое зеркало, на четвертой — дверь в сад.

— Обрати внимание, никаких фотографий, — заметила Лотти.

— Ну, это особенность их поколения, — ответил Джек. — Дома у моих родителей тоже нет их собственных фотографий, только детские снимки меня и моего брата. Но фотографий самих родителей нет.

— Все прибрано просто безукоризненно чисто, — произнес Кэмерон. — Так чисто, что даже немного странно.

— То есть у тебя дома все совсем по-другому? — рассмеялся Джек. Кэм дружески хлопнул его по плечу.

Покинув гостиную, они зашли в соседнюю комнату, которая оказалась чуть меньше и выглядела более обжитой. В комнате стояли кожаное кресло и большой письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами и разными записями, а по стенам располагались полки, заставленные книгами. На выходящих в сад окнах висели шелковые занавески. Напротив стола с креслом был камин, который, судя по золе и большому недогоревшему полену, использовали явно чаще, чем тот, который находился в гостиной. Прикрепленный скобами к стене, висел огромный плазменный телевизор, а на столе стоял дорогой компьютер, провода которого были тщательно выведены и спрятаны, чтобы не нарушать общий вид комнаты.

— Мощный комп, — произнес Джек, — хорошее «железо».

— Мне кажется, что тратиться на замок для дверей этой комнаты было совершенно излишне. Если б сюда залезли воры, то они проникли бы через окно. Кабинет все-таки на первом этаже, — заметил Кэмерон.

— Обратите внимание, — произнесла Лотти, — что здесь всего одно кресло. — Мужчины с непониманием посмотрели на нее, и она добавила: — Я к тому, что здесь они вдвоем точно телевизор не смотрели. Нет второго стула, и единственное место, где мог бы сидеть второй человек, — это у камина, а оттуда экран совсем не видно.

— А в гостиной телевизора разве не было? — спросил Джек.

— Что-то не припомню, — ответил Кэмерон. — Нет, точно не было, — добавил он, подумав секунду.

Лотти повернулась к книжным полкам и прочитала несколько названий на корешках.

— Здесь только его книги, — она посмотрела на лежавшие на столе документы. — Что-то о морских птицах и какие-то таблицы. Как вы думаете, мисс Блоксхэм приходила сюда смотреть телевизор, когда ее муж работал, чтобы побыть с ним вместе?

— Вряд ли, — произнес Кэмерон, — звук мешал бы ему. Интересно, а где же они хранили ключ от двери в кабинет?.. Точно не на крючке в коридоре. В таком случае грабители могли бы элементарно открыть дверь.

— Идем на второй этаж, — предложил Джек. — Я думаю, что второй телевизор у них именно там. Наверное, в другой гостиной.

Они гуськом стали подниматься по лестнице. Джек шел впереди, Кэмерон был замыкающим. Он прикоснулся к икре ноги Лотти, от чего та резко повернулась, чтобы проверить, увидел ли это кто-нибудь из присяжных. Кэмерон игриво подмигнул ей и ухмыльнулся. «НЕТ!» — беззвучно, одними губами произнесла она, широко раскрыв глаза. Сейчас действительно не до этого. Если он и дальше будет продолжать так к ней прикасаться, то рано или поздно кто-нибудь их точно заметит.

На небольшой лестничной площадке с разворотом на 90 градусов они столкнулись со спускавшимся Пэном.

— Вам не кажется, что этот дом стоит не восемьсот тысяч, как считает полиция, а гораздо дороже, а? — спросил Пэн.

— Может быть, если учесть, что участок довольно большой, — ответил Джек.

— Неужели в данном случае самое главное — это деньги? — спросил Кэмерон.

— Просто пытаюсь представить себе стиль их жизни, — ответил Пэн и спустился на первый этаж.

— Я же вам говорил, — усмехнулся Джек, — он опишет и оценит каждый предмет в доме.

Они вошли в первую гостевую спальню, в которой о чем-то шептались домохозяйка Джен и татуированный Гарт, тут же замолчавшие, едва троица появилась на пороге. «Ну, вот приехали, — подумала Лотти, — теперь присяжные разбились на две группы: мы и они». Лотти, Кэмерон и Джек прошли в следующую гостевую спальню. Эти комнаты явно не использовались и были совершенно одинаковыми. На стенах висели незапоминающиеся картинки в пастельных тонах, покрывала и постельное белье были в цветочек. Никаких безделушек и одежды на кроватях и тумбочках. По такому интерьеру невозможно сказать, были ли у хозяев дома какие-то хобби или нет. Ощущение создавалось такое, что ты находишься не в жилом доме, а в номере отеля.

В одной из гостевых спален была дверь, ведущая в ванную комнату. Лотти зашла туда, пока Джек и Кэмерон искали второй телевизор. У мужчин, как обычно, свои приоритеты, подумала она. Один из ящиков шкафчика не был закрыт до конца. В обычной ситуации она не обратила бы на это внимания, но в доме, в котором все было идеально, все ящички были задвинуты, а все занавески тщательно подвязаны, эта деталь бросалась в глаза.

Чувствуя, что лезет в чужую жизнь, Лотти приоткрыла ящичек. В нем лежали маленькие ножницы, упаковка бумажных салфеток и расческа, между зубчиками которой застряло несколько темных волосков. В мусорное ведро, стоявшее в углу, был вставлен новый пластиковый пакет. На дверце душевой не было видно следов воды, а краны блестели. Кто бы ни пользовался ванной, он тщательно убирал за собой. Но почему-то забыл про ящик.

Лотти задвинула его до конца, но вовремя вспомнила, что ей нельзя ничего менять, и, вернув все, как было, присоединилась к Джеку и Кэмерону в главной спальне.

— Нашли то, что искали? — поинтересовалась она.

— Мы не хотели сталкиваться с остальными любопытствующими, — сказал Джек. — К счастью, им здесь быстро надоело, и они спустились обратно на кухню, чтобы еще немного поглазеть на высохшую кровь. А ты нашла что-нибудь интересное?

— Если ты о написанном кровью на стекле объяснении того, почему Мария ударила мужа, то не нашла, — пошутила Лотти. — Вы уже закончили?

— Я — да, — ответил Джек. — Выйду в сад и постою на солнце. Вы со мной?

— Через минуту, — ответил Кэмерон. — Я подожду, пока Лотти посмотрит эту ванную, и потом мы спустимся.

Джек исчез на лестнице, а Лотти со словами «А вот и хозяйская ванная» вошла в комнату. Кэмерон зашел за ней и закрыл за собой дверь.

— Да, — сказал он, — нас с Джеком удивило то, насколько в ней пусто. Обычно в ванной на виду стоят зубные щетки с пастой, бритвы и одеколоны. Что это за люди, которые прячут в ящички абсолютно все?

— На самом деле здесь весь дом такой, — ответила она, — за исключением кабинета.

— А что там с зеркалом?

— В смысле? — спросила Лотти и повернулась к вмонтированному в дверь зеркалу во весь рост, на которое Кэмерон показывал пальцем.

Он подошел к ней сзади вплотную, закрыл защелку двери и посмотрел в глаза ее отражению.

— Ты видишь, какая ты красивая? — спросил он, крепко обхватил ее за талию, наклонил голову и провел губами от уха до места, где шея переходит в плечо.

Лотти оттолкнула его, потерла ладонью место, которое он поцеловал, и нахмурилась.

— Нет, не надо. Не здесь. Внизу люди, и если нас увидят…

— Я почувствовал себя плохо, ты зашла в ванную, и я попросил тебя закрыть дверь, — ответил Кэм, свободной рукой расстегивая маленькие пуговицы ее платья на груди. Лотти схватила его за запястье и отвела руку в сторону. — У нас есть десять минут. Пока они обсуждают эти хоромы… Кажется, именно так выразилась Табита. Расслабься…

— Я не могу расслабиться после того, что здесь произошло, — ответила она, но ее голос уже стал хриплым, а дыхание участилось.

— А я думаю, что можешь, — заметил Кэмерон. — И уверен, что смогу тебе помочь.

Опустив руку, он приподнял подол ее платья так, что стали видны белые шелковые трусики.

— Кэм, не надо. Это неправильно, — произнесла Лотти, отпустила его запястье и толкнула в грудь.

— Если ты будешь вести себя тихо, мы услышим, как только кто-нибудь начнет подниматься по лестнице. Правду о том, что произошло в этом доме, знают только два человека. А это всего лишь комната с четырьмя стенами, в которой, кроме нас, никого нет. Не могу упустить возможность и не показать тебе, как я тебя хочу. — Кэмерон развернул ее лицом к себе. — Ты — единственная женщина после моей невесты, к которой у меня появились чувства. Иногда мне кажется, что нам суждено было встретиться при этих очень странных обстоятельствах.

Лотти почувствовала, что тает. Улыбаясь, он прижал ее к себе, раздвинул губами ее губы и с постепенно нарастающей силой стал целовать. Она расслабилась и поняла, что, вцепившись пальцами в его плечи, тоже целует его в ответ. Прижалась к нему, ощущая сталь его мускулов и теплоту тела.

Кэмерон, слегка покусывая, целовал ее плечи, потом отстранился, чтобы посмотреть на ее лицо. Лотти пыталась обмануть себя, убедить в том, что, одеваясь сегодня утром, не представляла себе, что он будет смотреть на нее именно так. Сейчас она видела себя его глазами. Тонкая хлопковая ткань платья и малюсенькие треугольники бюстгальтера не скрывали, а, скорее, подчеркивали набухшие соски. Когда Кэм правой рукой обхватил ее грудь, дыхание Лотти стало еще более учащенным. Он надавил большим пальцем на ее сосок, и она застонала, обхватила руками его шею и вся вытянулась от наслаждения.

— Тише, — прошептала она, стараясь прислушиваться к тому, не раздадутся ли на лестнице шаги, и с ужасом понимая, как громко дышит сама.

Кэмерон оттолкнул ее от зеркала, стянул с одного плеча сначала бретельку платья, а потом и бретельку бюстгальтера, наклонил голову и, крепко держа ее за руки и прижав к двери, взял сосок в рот. У нее перехватило дыхание, она поняла, что предает Зэйна, но знала, что не будет останавливать ни Кэмерона, ни, главное, саму себя. Он отпустил ее левую руку, большим пальцем зацепил резинку трусиков и провел им вдоль ее живота, не переставая при этом сосать и целовать ее грудь.

— Мы не должны… — прошептала Лотти.

— Но мы это сделаем, — закончил он, скользя пальцами по ее ребрам, животу и паху.

Потом его нежные пальцы скользнули ей в трусики, и он начал гладить то охваченное огнем место, которое, казалось, так долго пребывало в летаргическом сне. Если вчерашний день можно было назвать пробуждением, то сегодняшний был настоящим землетрясением. Кэмерон нежно, круговыми движениями ласкал ее клитор. Лотти вскрикнула, рванулась всем телом вперед, мечтая о том, чтобы он вошел в нее. Она взъерошила его волосы, притянула ближе к себе и начала целовать еще более страстно и сильно.

Кэмерон засунул внутрь ее палец, а она прикусила его шею, чтобы не вскрикнуть. Все мышцы ее тела были напряжены. Сгорая от страсти, которая теперь управляла всеми ее действиями, Лотти шире раздвинула ноги.

— Я тебя хочу, — выдохнула она.

— Не здесь, — ответил он. — Я не буду торопиться. Боже, я, кроме тебя, больше вообще ни о чем не могу думать…

Он медленно отстранился, поправил ее одежду, поцеловал в шею и рот. Закрыв глаза, Лотти медленно возвращалась к реальности.

— Боже, сколько времени прошло? — с ужасом прошептала она.

— Не волнуйся. Я спущусь первым и скажу всем, что тебе позвонила няня. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Лотти, поправляя платье.

— Я даже немного жалею, что все это произошло именно так. Не хочу никаких игр, хочу по-настоящему.

— Для меня все это уже даже очень по-настоящему, — ответила Лотти, сделала шаг вперед и поцеловала его долгим и страстным поцелуем.

— Ты просто чудо, — сказал Кэмерон, отстраняясь, — и не только потому, что такая красивая, или потому, как я себя с тобой чувствую. Ты веселая и чувственная. Я никогда не думал, что в этой жизни встречу такую женщину, как ты.

Лотти удивленно посмотрела на него. Она ожидала флирта, но не такого прямого изъявления чувств. Она понимала, что их влечет друг к другу, но, кроме этого, не могла сказать про их отношения что-либо конкретное. У нее был сын, и она совершенно не хотела сравнивать Кэмерона и Зэйна.

Снизу послышались громкие голоса, и Лотти нервно вздрогнула. Хотя сейчас было не до обсуждений их отношений, она должна была ему что-то ответить.

— Может, это ты пробуждаешь мои лучшие стороны, — ответила она нейтрально. — Тебе лучше спуститься. Кажется, кто-то поднимается наверх. Задержи их разговором.

Кэмерон взял ее руку и поцеловал в ладонь.

— Подожди несколько минут и спускайся, — сказал он и провел губами по ее щеке.

Лотти смотрела ему вслед и думала о том, что все то, чем они занимались в доме Блоксхэмов, было во всех смыслах неправильным, но она была слишком очарована и уже понимала, что не хочет сопротивляться этому чувству. Поправляя растрепанную одежду, Лотти представляла себе, насколько лучше будет в следующий раз.

Глава 19

Рут сидела в автомобиле и смотрела на магазин, в котором Мария раньше пополняла баланс своего телефона. Присяжные, наверное, в это время уже должны быть в доме Блоксхэмов. Несмотря на то что Мария была против, Рут каждый день приходила пораньше в суд, чтобы занять место как можно дальше от стеклянного бокса, где находилась обвиняемая, которую она видела через головы публики и прессы. Мария имела полное право не хотеть того, чтобы Рут находилась в зале суда, хотя бы потому, что унижение перед незнакомыми людьми ощущается не так болезненно, как унижение перед теми, кого ты знаешь.

Рут внимательно следила за выражением лиц присяжных. Узнавать состояние человека по голосу и выражению лица было умением, необходимым для ее профессиональной деятельности. Пока то, что она видела, не предвещало ничего хорошего. Стыдясь того, что делает, Рут целую ночь искала в соцсетях аккаунты присяжных, которые, когда давали клятву, произносили свое имя и фамилию. Она чувствовала себя так, словно роется в чужом грязном белье. По крайней мере, десять из двенадцати «засветились» в Сети.

Рут видела их фотографии, тексты сообщений и комментарии по поводу товаров, которые они купили. Просто удивительно, как много информации она смогла обнаружить всего за несколько часов. Очень много сведений нашлось по греку-бизнесмену. Табита Лок, оказывается, получила несколько наград от Женского института на разных празднествах этой организации. Гарт Финучин в свое время работал сотрудником местного самоуправления одной из двух крупнейших партий. Грегори Смит однажды написал письмо в местную газету с текстом в защиту прав геев. Вот этого она, судя по его одежде и возрасту, совсем не ожидала. У всех остальных присяжных были аккаунты в «Фейсбуке» или «Твиттере». Рут, конечно, хотела сказать, что проверила их только раз, но обновления шли нон-стоп. Она ежедневно смотрела, не опубликует ли кто-нибудь из них что-либо о суде, не прокомментируют ли процесс на страницах своих родственников и друзей. Рут ночами копалась в дебрях Интернета, но все то, что она узнавала, нисколько не останавливало ход судебного процесса, который тем временем шел своим чередом.

Все свидетельствовало о том, что Мария совершила тяжкое преступление, и обвинитель мастерски подводила присяжных к нужному решению. Видео с ежиком показало им, каким чудесным человеком был доктор Блоксхэм, и переубедить жюри будет крайне сложно. Чтобы дискредитировать потерпевшего, потребуются титанические усилия со стороны адвоката обвиняемой. Присяжные также помнили о том, как Мария «послала» психиатра. По их лицам было видно, как они отреагировали на ее грубые слова. На лице старшины присяжных Табиты Лок Рут увидела выражение крайнего недовольства и даже шока. Остальные отреагировали на этот выпад, может, и не так сильно, как Табита, но тоже очень плохо. Рут заметила, что многие из присяжных плотно сжали губы и нахмурились. Казалось, что только четверо из двенадцати не были шокированы ответом Марии. Пока все шло к тому, что приговор не будет оправдательным. Однако, если вдуматься, реакция Марии на слова профессора была совершенно обоснованной, а поведение психиатра во время разговора и его вопросы — не такими безобидными, как могло бы показаться на первый взгляд.

Спрашивать женщину, есть ли у нее в данный момент менструация или предменструальный синдром, — унизительно. Этим профессор пытался вывести Марию из себя. Он хотел вызвать у нее эмоциональную реакцию, сбить с толку, заставить оправдываться. После этого вопроса профессор продолжил бы докапываться, выясняя окольным путем все, что ему нужно, но Мария поставила его на место. Рут, конечно, хотелось бы, чтобы та ответила более дипломатично, но она понимала, что Мария имела полное право осадить профессора и не играть в игру, в которую тот хотел ее втянуть.

Рут посмотрела на часы — время ланча. У нее есть время, чтобы добраться до банкомата и снять очередную сумму, после чего нужно будет забрать мать с занятий в центре помощи больным деменцией, куда Рут возила ее раз в неделю. Затем она должна будет заехать за своими двойняшками, и дальше весь ее день полностью расписан. Рут не планировала проезжать мимо дома Марии. Совсем нет. Было такое ощущение, что руки сами крутили руль. Проезжая мимо дома Блоксхэмов, она снизила скорость. У ворот стоял микроавтобус, одним колесом заехавший на тротуар. Судя по всему, присяжные осматривают дом. Кухня была далеко не единственным местом, которое видело человеческое горе. Отнюдь нет.

Мария звонила на линию помощи раз в месяц приблизительно в течение года. Только по прошествии этого времени Рут удалось поднять тему ее сексуальных отношений с мужем. Данная тема подспудно присутствовала в этих разговорах и ранее, однако Мария всегда уходила от ответа, когда Рут спрашивала напрямую. Но однажды, когда та подняла трубку и услышала голос Марии, она не сразу ее узнала. Голос и тон Марии сильно изменились.

— Вчера вечером он меня хотел, — прорычала она в трубку. Казалось, что голос звучал из глубины живота, словно голосовые связки Марии парализовало от ярости. Рут напряглась.

— Ты не пострадала? Не ранена? — спросила Рут.

Физическое состояние жертв домашнего насилия всегда ставили во главу угла, а психологическим последствиям почему-то придавали второстепенное значение. На самом деле, считала Рут, в жизни случались вещи и похуже смерти. Ей по долгу службы довелось увидеть достаточно изнасилованных женщин или жертв домашнего насилия, чтобы лично убедиться в этом.

Мария рассмеялась, но ее смех был больше похож на звуковой эффект из фильма ужасов. На какую-то долю секунды Рут испугалась, что в нее вселился демон.

— Ты можешь рассказать мне, что произошло? — спросила она. — Ты не обязана, но это может тебе помочь.

— В начале между нами все было нормально. Эдвард — ужасный человек, но, как оказалось, прекрасный актер. Сейчас ему нравится, когда я притворяюсь мертвой. Даже не знаю, стоит ли мне на это жаловаться… Это единственная часть нашей жизни, которая не является ложью.

— От этого ты, наверное, чувствуешь себя… — Рут пыталась подобрать правильные слова, — не как человек.

— Я чувствую себя так, как он хочет, чтобы я чувствовала. Я лежу лицом вниз. Он любит, чтобы я вытягивала руки вдоль тела. Он запрещает мне двигаться и издавать любые звуки. Сначала мне казалось, что это просто игра. Не знаю, что дернуло меня подыграть. Он заставлял меня притворяться спящей, потом забирался на меня. Он утверждал, что его возбуждает мысль о том, что он трахает меня, когда я сплю. Потом я попросила изменить позу так, чтобы я лежала на спине. Тогда он начал говорить, что, когда я лежу на животе, ему удобнее входить в меня. И я… просто приняла его условия. Знаешь, что хуже того, когда тебя трахают, а ты делаешь вид, что мертва? Это понимание, что тебя трахают так потому, что ты слишком глупа или слаба, чтобы все это остановить!

— Перестань, не суди себя так строго. То, о чем ты говоришь, является классическим описанием принципов принудительного контроля. Человека начинают контролировать, медленно и постоянно. Жертва постепенно теряет уверенность в себе и перестает чувствовать себя полноценным человеком. Как часто это происходит? — спросила Рут.

— Три раза в месяц. Может, четыре, если ему предлагают новый контракт, он получает хороший гонорар или выходят хорошие рецензии на его книги. Кажется, что его желание возрастает тогда, когда мое тело его совершенно не хочет. Ему нравится причинять мне боль. Такое впечатление, что он получает удовольствие от того, что мое тело его отвергает, а ему с силой приходится в меня входить. Иногда мне кажется, что он такой тяжелый и может меня задавить, а я не могу дышать. Я знаю, что он считает секунды, во время которых я не в состоянии сделать вдох. Мне кажется, я жива только потому, что мысль о моей смерти настолько возбуждает его, что он… кончает. — Мария замолкла и всхлипнула, издав такой звук, словно по ее горлу прошлись наждачной бумагой. — Каждый раз после того, как он заставляет меня изображать мертвую, я себя режу. Знаю, что это не выход. Даже не знаю, почему делаю это. Возможно, только для того, чтобы доказать самой себе, что все еще жива. Иногда, когда он взгромоздится на меня, вдавит в матрас и пыхтит, а я не должна издавать ни звука, мне кажется, что я действительно умерла и зависла где-то между жизнью и смертью, в каком-то аду для полуживых.

— Мария, я волнуюсь за тебя, — тихо сказала Рут. — Я переживаю, что ты можешь с собой сделать. Прости, я не хочу, чтобы мои слова звучали снисходительно, как будто я делаю тебе одолжение, но…

— Ты никогда не относилась ко мне снисходительно, — прошептала Мария, и в ее голосе Рут услышала дружеские, теплые нотки. — Я резала себя еще в то время, когда была подростком. Оказывается, если один раз этому научишься, то даже со временем сложно потерять квалификацию. Я знаю, как глубоко могу сделать надрез, понимаю свой порог боли и сколько крови могу выпустить. Я бы лучше тысячу раз порезала себя, чем позволила ему к себе прикоснуться.

— Я могу забрать тебя и увезти, — предложила Рут, которая почувствовала, что после признаний Марии она наконец может сделать ей такое предложение. — Скажи адрес. Все зашло слишком далеко. Ты должна с ним расстаться.

Рут знала, что действует слишком шаблонно. Жертвы насилия зачастую не принимают предложений о помощи, да и помощь, которую она была в состоянии предложить, вполне вероятно, могла не стать решением проблемы. Просто она принимала ситуацию Марии слишком близко к сердцу. В тоне и голосе Марии было что-то настолько зловещее, что преследовало Рут даже во сне. Иногда, когда она улавливала в ее тоне ощущение полнейшей безнадежности, Рут казалось, что она слышит голос, раздающийся с того света.

* * *

Доехав до банкомата, Рут снова начала волноваться и переживать по поводу ситуации с деньгами. Не то чтобы она переживала, что денег не хватит. Ее отец позаботился о том, чтобы его дочь ни в чем не нуждалась, и оставил ей на банковских счетах, в акциях и других вложениях достаточно денег на много десятилетий вперед. Проблема состояла только в том, что она не могла получить прямой доступ к этим средствам, а на том счете, которым регулярно пользовалась, денег уже почти не осталось. Списания со счета могут заметить. По крайней мере, сейчас Рут тратила гораздо больше, чем обычно. Она сняла пятьсот фунтов, положила деньги в кошелек и подумала о том, что в ближайшее время надо не забыть перевести на этот счет очередную сумму.

Когда Рут подъехала к входу в Центр помощи слабоумным и больным деменцией, то увидела, что на улице ее ждет одетая в зеленый халат сотрудница Центра, которая двинулась к ее машине еще до того, как Рут успела выключить мотор.

— Миссис Эдкок? — спросила сотрудница, как только та открыла дверь машины.

— Мисс Эдкок, — поправила ее Рут. — С моей матерью всё в порядке?

— Мы вам звонили, но вы не брали трубку, — произнесла женщина.

— С моей матерью всё в порядке? — спокойно, но настойчиво повторила Рут.

— Да, но нашей сестре пришлось дать ей успокоительное. Имел место небольшой инцидент, — промурлыкала женщина. — Проходите, и мы всё обсудим за чашкой чая.

— Раз уж вы вышли меня встречать, рассказывайте, в чем дело, — потребовала Рут.

— Мистер Баскинс хотел помочь вашей матери закончить собирать пазл, и тут произошло некоторое недоразумение. Ей не понравилось, что он взял одну из деталей ее пазла. — Женщина замолчала.

Рут набралась терпения.

— И что произошло потом? — спросила она.

— Потом ваша мать ударила его кулаком в лицо. С гораздо большей силой, чем мы могли предположить. Разбила ему губу. Было много крови. — Женщина снова запнулась. Рут поняла, что на этом история не заканчивается, и терпеливо ждала продолжения, — У мистера Баскинса от удара раскололся зуб, и его увезли в стоматологическую клинику.

— Понятно… — Рут тяжело вздохнула. — В каком состоянии моя мать?

— У нее нет никаких повреждений, — ответила сотрудница Центра.

— Я имела в виду эмоциональное состояние, — уточнила Рут. — Как она реагировала на это происшествие?

— Она сказала, чтобы мистер Баскинс встал в угол. После этого мы отвели ее в отдельную комнату и передали на руки медсестре. Очень сожалею, но мы больше не сможем предоставить ей место в нашей группе. Мне очень жаль…

— У людей, страдающих деменцией, бывают приступы агрессии и злости, — произнесла Рут, — они очень редко понимают или помнят, что делают или сделали. Больных деменцией нельзя за это винить.

— Совершенно верно, но мы должны заботиться о благополучии других наших пациентов. Я не хочу ничего навязывать, но, если состояние вашей матери ухудшается, вам, возможно, стоит рассмотреть возможность ее госпитализации. Ведь будет очень сложно заботиться о ней в домашних условиях.

— Я справлюсь, — спокойно отвечала Рут, — мне это совсем несложно. Я ее люблю. — С этими словами она взялась за ручку двери Центра и вошла внутрь.

— Я имела в виду…

Дверь захлопнулась до того, как она расслышала окончание фразы. Рут не хотела допускать даже мысли о том, что может отправить мать в сумасшедший дом. Как бы сложно это ей ни было, она намеревалась ухаживать за ней до конца.

Рут прошла по коридору, остановилась напротив двери в кабинет медсестры и прислушалась. Из-за двери слышалось, как ее мать напевает детскую песенку.

— Привет, мам, — произнесла Рут с улыбкой, открыв дверь. Она подошла к матери и обняла ее, заметив, что на костяшках правой руки пожилой женщины красным цветом пылает то, что скоро превратится в синяк. — Как ты себя чувствуешь?

— Сегодня не было пудинга, — ответила мать, — зато дали крамбл из ревеня. Мой любимый десерт.

— Крамбл я тебе могу еще и завтра сделать. В саду много ревеня. Хочешь со сливками или с заварным кремом? — спросила Рут, накидывая на ее плечи кардиган.

— А можно с мороженым? — спросила мать.

— Конечно, можно, — ответила Рут, ведя ее к машине.

— Мне кажется, что сегодня я сделала что-то плохое. Не помню, что, но люди смотрели на меня осуждающе. Я сделала что-то не то? — В глазах старой женщины появились слезы, и Рут почувствовала, что она и сама прослезилась.

— Нет, дорогая, ты ничего плохого не сделала. Ты не в состоянии сделать что-то плохое. Поедем домой.

Рут усадила мать в машину. В тот момент она жалела о смерти своей сестры Гейл. Впрочем, Рут сожалела о смерти сестры каждый день. Если б сестра не умерла, то мать, возможно, была бы здорова и Рут не пришлось бы каждый раз при виде ее чувствовать боль из-за того, как некогда гордая и умная женщина превратилась в беспомощного и ничего не понимающего ребенка. Она пристегнула мать ремнем безопасности, поцеловала в висок и задумалась о том, сколько времени ей еще отведено быть с ней. Сколько бы ни было, все равно слишком мало, подумала Рут. Поэтому она никогда не сдаст мать в дурдом. Она даже не хотела думать о том, что может потерять еще одного человека, которого любила.

Глава 20

Восьмой день суда

Это был первый день похолодания после нескольких недель жары, и в воздухе чувствовалась липкая влага. Лотти решила в первый день недели надеть джинсы и кофту с капюшоном синего с белой крошкой цвета. Выбор одежды лишь частично объяснялся похолоданием. Главным образом она оделась так потому, что все выходные мучилась угрызениями совести. Чтобы не возбуждать Кэмерона, больше не будет коротких юбок, а также никаких глаженых и накрахмаленных блузок, чтобы не стать похожей на Табиту и ее компанию. Лотти хотела быть собой.

На протяжении всей субботы она не включала мобильник, потому что боялась сообщений от Кэмерона, которые лишь еще больше испортят ей настроение. В воскресенье утром не выдержала и включила телефон, чтобы прочитать или прослушать полученные сообщения. О ужас! Он ей ничего не прислал. Лотти, конечно, просила не беспокоить ее в выходные, ссылаясь на то, что будет находиться в кругу семьи, где должна быть примерной матерью и поддерживать хотя бы видимость нормальных отношений с мужем. «Но все же, — думала она, — он мог бы отправить хоть одну эсэмэску. Хотя… какого содержания? Типа: «Спасибо, что дала себя потискать в ванной, надо будет повторить»? Что вообще он мог ей сказать?» К вечеру воскресенья ее уже так сильно раздражало собственное желание того, чтобы Кэмерон вышел на связь, что Лотти перестала смотреть мужу в глаза. Настроение было отвратительным, и она чувствовала себя не в своей тарелке. Наконец схватила телефон, решив проявить инициативу.

«Это больше не может продолжаться, — написала она, закрывшись в туалете, чтобы ее не видел муж, — слишком опасно. Останемся друзьями?»

Отправив сообщение, Лотти тут же выключила телефон.

— Шарлотта! — услышала она крик мужа, выходя из туалета. Спрятала мобильник в карман и подошла к нему.

— Что?

— Только что получил имейл от матери. Она пишет, что приедет к нам на Рождество, — сказал Зэйн, не отрываясь от своей работы.

— Значит, на Рождество, — произнесла Лотти сквозь стиснутые зубы. — И на сколько?

— На три или на четыре недели. Пакистан все-таки — не самый близкий свет. Пусть немного побудет здесь. Она все-таки внука полтора года не видела…

— А на сколько дней ты сам в это время возьмешь отпуск? — поинтересовалась Лотти, сложив руки на груди и опираясь на дверной косяк.

— В этом году получится на целую неделю. Мы должны написать ей, когда лучше приехать. Мне кажется, что самое подходящее время — это середина декабря. Под Рождество билеты будут слишком дорогими.

— Значит, мне придется три-четыре недели развлекать ее и быть ее водителем? — спросила она.

В первый раз с начала разговора Зэйн поднял на нее глаза.

— Тебе это очень сложно? Или у тебя на декабрь уже есть какие-то планы?

— Не язви. Тебе все как с гуся вода. А мне приходится выслушивать от нее, что я плохо готовлю, плохо убираюсь, неправильно воспитываю Дэниела…

— Не преувеличивай, — фыркнул он.

— Ты этого просто не замечаешь. Не вопрос, чтобы твоя мать сюда приехала — это, в конце концов, твой собственный дом, — но давай-ка ты сам будешь ее развлекать. Может быть, у меня действительно на декабрь уже есть какие-то планы. И вообще, было бы вежливо, если б ты спросил, согласна ли я. — Она развернулась и схватила со стола в коридоре ключи от своего автомобиля. — Я еду в магазин. Дэнни спит, и если проснется, то ты уж, пожалуйста, оторвись от своей работы.

— Шарлотта! — крикнул он ей вслед, но она уже захлопнула за собой входную дверь.

Через час Лотти вернулась и не совсем искренне попросила у него прощения. Зэйн имел полное право в любое время приглашать в свой дом собственную мать, хотя мысль о том, что ей придется переносить критику свекрови, совершенно не радовала. Лотти придется готовить больше еды, стирать ее постельное белье и одежду… Ну да бог с ним, это можно пережить. Удручало отсутствие каких-либо других радостных перспектив. После окончания суда ей придется вернуться если не к разбитому корыту, то, по крайней мере, к своей старой, размеренной и нудной жизни.

* * *

Расправив капюшон так, чтобы тот как можно больше закрывал ее шею, и натянув рукава своей кофты до самых кистей, она постаралась сделаться невидимой в преддверии новой недели, в течение которой ей придется бороться со своими собственными желаниями и ухаживаниями Кэмерона. Как только Лотти вошла в комнату присяжных, ее схватила за руку «домохозяйка» Дженнифер и зашептала в ухо:

— Табита собирается созвать официальное собрание, она вся так разволновалась…

— О боже, что стряслось? — простонала Лотти и подтянула вверх рукава кофты. Несмотря на прошедший дождь, в комнате было все равно жарко.

— Ну, мне кажется, — продолжала Дженнифер в то время, пока та с вожделением смотрела на столик, на котором стояло все необходимое для чая, зная, что кипяток будет горячим еще минут десять, не больше, — у нее есть основания предполагать, что двое присяжных занимались ерундой во внесудебное время. Это она так выразилась, не я.

Лотти почувствовала, что язык ее неожиданно прилип к гортани. Выражение лица Дженнифер передавало всю гамму драматических чувств, которые она испытывала. Все звуки стали гораздо громче, а движения людей замедлились. Неужели кто-то «застукал» их в доме Блоксхэмов? А, может быть, их видели в «Кэбот»? Из всех присяжных с Кэмероном плотно общался только Джек, но он вряд ли стал бы «стучать» на них Табите или ее людям. У нее пересохло в горле, а ладони стали липкими от пота.

— Кто это? — шепотом спросила она Дженнифер. Ей хотелось схватить домохозяйку и буквально вытрясти из нее ответ на этот вопрос. Табита сообщит обо всем, кому следует, то есть судье. Лотти ждет сплошное унижение. Их с Кэмероном с позором выдворят из состава присяжных. Рано или поздно Зэйн узнает всю правду, это уж как пить дать, и если муж устроит ей допрос, она ничего не сможет от него скрыть. Мерзкий коричневый ковер под ногами превратился в болотную трясину, из которой у нее не было сил вытащить ноги.

— Я не знаю, кто именно, — ответила Дженнифер, — Табита не сказала. Обо всем мы узнаем, как только все присяжные будут в сборе. А вот и Пэн; теперь мы все в полном составе. Ох, как это интересно!

Дженнифер села и принялась выстукивать кончиками пальцев дробь на поверхности деревянного стола. Ее лицо сияло в предвкушении грядущего скандала. «Начать рабочую неделю с заварушки — ну что еще может быть лучше?» — подумала Лотти. Правда, для нее этот скандал мог оказаться началом конца.

Из-за татуированного плеча Гарта появилось улыбающееся лицо Кэмерона. Он помахал газетой и подмигнул ей. Лотти покачала головой и кивнула в сторону Табиты, разговаривавшей с Агнес и Сэмюэлем. В ответ Кэм окинул ее взглядом с ног до головы и с выражением удивленного одобрения приподнял брови.

— Хорошо, теперь все мы в сборе. Есть вопрос, который я хотела бы обсудить до того, как нас вызовут в судебный зал, поэтому прошу всех сесть, — официальным тоном произнесла Табита.

Лотти ощутила во рту привкус желудочной кислоты. Кэмерон и понятия не имел о том, что их сейчас ждет, и у нее не было никакой возможности предупредить его. Им придется все отрицать, а также выяснить, кто именно их «заложил» и как из всей этой ситуации выкручиваться. Лотти очень не хотелось, чтобы Кэмерон повел себя агрессивно по отношению к Табите. Если они будут плохо «разруливать» ситуацию, старшина может сильно испортить им жизнь, и ее сообщение судье о случившемся стало бы еще не самой большой неприятностью.

Кэмерон все не садился и долго выбирал бисквит. У Лотти возникло ощущение, что он сознательно тянет время, чтобы разозлить Табиту. Лотти откашлялась, чтобы привлечь его внимание, но добилась лишь того, что Агнес предложила ей леденец для снятия раздражения в горле.

— Итак, — произнесла Табита, когда Кэмерон наконец уселся. — До моего сведения дошла информация о том, что двое присяжных уже во второй раз позволяют себе вне зала суда более дружеские отношения, чем это разрешают правила.

Такое начало наконец-то привлекло внимание Кэмерона. Он, нахмурившись, бросил взгляд на Лотти, после чего сконцентрировал свое внимание на Табите. Руки, которые Лотти держала под столом, тряслись, а ступня непроизвольно выстукивала на полу барабанную дробь.

— Вначале я не хотела поднимать этот вопрос, но правила есть правила, и, согласно им, мы не можем общаться за пределами этой комнаты…

— Вы не могли бы побыстрее перейти к делу? — прервал ее Кэмерон. Лотти сделала резкий вдох. Вот именно такой реакции Кэма она и боялась. Его все время бросает в крайности.

— Ладно, — резко ответила Табита, — так как этот вопрос касается именно вас, мистер Эллис, я буду рада, как вы выразились, побыстрее перейти к делу.

— А нельзя ли решить этот вопрос более кулуарно? — спросила Лотти. Все присяжные повернули головы в ее сторону. — В смысле, неужели нам всем надо об этом знать? Мне кажется, что это слишком строго.

— Нет, почему же; я хочу об этом знать, — произнесла Агнес Хуанг, и все одобрительно закивали в ответ.

— Мне кажется, все мы имеем право знать, что происходит. Правила существуют для всех без исключения, — пропищал Грегори Смит.

Один из ногтей Лотти сломался, слишком сильно вдавленный в дерево с нижней стороны стола. Она прикусила нижнюю губу, понимая, что сейчас ей лучше не произносить ни слова, чтобы не выдать своего волнения.

— Торгово-развлекательный центр «Кэбот», судя по всему, пользуется большой популярностью, — заявила Табита.

Лотти показалось, что в животе у нее все перевернулось. Да, рано или поздно их поведение должны были заметить. И зачем только они встречались в городе, зная, что в центре в любой момент мог появиться кто-нибудь из присяжных! Интересно, как Табита сообщит об этом судье? Громко и при всех, включая прессу? Что будет, если присяжных придется менять и судебный процесс приостановят? Прозвучат ли в СМИ ее фамилия и имя? Ей показалось, что комната начала кружиться.

— Я думаю, мистер Финучин не будет возражать против того, если я скажу, что именно он видел вас, мистер Эллис, в обществе мистера Пилкингтона, и оба вы находились в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Лотти с удивлением уставилась на Табиту.

— Как? Кэмерон и… Джек? — вырвалось у нее.

— Меня на самом деле в этой ситуации больше всего волнует то, что оба джентльмена находились в состоянии опьянения, — произнесла Табита, еще сильнее выпрямила спину и добавила: — Это безобразие!

— Слушайте, Вторая мировая уже закончилась, и то, что мы с Джеком встретились в городе для того, чтобы выпить, к этому суду не имеет никакого отношения, — произнес Кэмерон.

Лотти перевела взгляд на Джека, который совершенно спокойно сидел рядом с Кэмом.

— Мы не говорили о судебном процессе, — сказал тот, — не говорили о нем ни в трезвом, ни в пьяном состоянии.

— Вы оба были просто в стельку, — пробормотал Гарт Финучин. — Уверен, что вы совершенно не помните, о чем вы вообще тогда общались.

— Значит, проблема отпадает, — Кэмерон ухмыльнулся. — Если мы не помним, что говорили друг другу, стало быть, ничего плохого не произошло.

— Крайне маловероятно, что вы провели вечер вместе и не обсуждали судебный процесс, — произнесла Табита, глядя на Кэмерона со строгостью и осуждением потому, что тот отказывался воспринимать ситуацию всерьез. — Существуют правила, и по этим правилам мы должны обсуждать процесс только тогда, когда находимся вместе в этой комнате. Мы уже неоднократно говорили об этом.

— Значит, когда я вижу, что вы с Грегом… — произнес Кэмерон, складывая на груди руки и откидываясь на спинку стула.

— Пожалуйста, Грегори, и никак иначе, — поправил его Смит.

— Как вам угодно, — продолжал Кэмерон. — Когда я вижу, что вы, выходя из комнаты, болтаете в коридоре, то получается, что и вы нарушаете правила. Верно?

— Я не думаю, что эти правила распространяются на все разговоры внутри здания… — процедила Табита сквозь зубы.

Со стороны казалось, что все произнесенные ею согласные получились какими-то размытыми и глухими.

— О’кей, когда я вижу, как Агнес и Сэмюэль никак не могут расстаться у входа в здание суда в конце дня, то, получается, это тоже нарушение правил?

Кэмерон мило улыбнулся двум присяжным, которых упомянул. Лотти хотелось, чтобы он перестал препираться. Опасность миновала, но от обилия адреналина в крови ей было немного дурно, и хотелось, чтобы Кэмерон перестал испытывать судьбу, попусту раздражая Табиту.

— Перестаньте делать вид, что вы меня не понимаете, — на повышенных тонах ответила старшина. — А если б вас увидел кто-нибудь из сотрудников суда или из адвокатов защиты? Они могли бы придраться и вообще распустить нынешний состав присяжных.

— Так, значит, то, что я провел вечер в компании Джека, не имеет никакого отношения к тому, что правильно или неправильно? Все сводится к тому, что вы хотите остаться старшиной присяжных и вынести приговор Марии Блоксхэм? Знаете, что меня бесит в этом разговоре больше всего? То, что в нарушении правил меня обвиняет человек, который даже не пытается скрыть тот факт, что уже осудил и приговорил ответчицу в своей собственной голове!

Кэмерон встал и, подойдя к столику с чаем и печеньем, повернулся спиной к вскочившей со стула Табите.

— Возьмите эти слова обратно! — закричала та.

— Взять обратно? Вам что, восемь лет? Вы думаете, что никто из нас не слышит, как вы недовольно фыркаете, и не видит, как вы закатываете глаза? — Кэмерон рассмеялся.

— Я точно так же, как и вы, имею право на свое собственное мнение, — ответила Табита голосом, впервые дрогнувшим за все время ведения процесса.

Лотти, подавшись вперед, задержала дыхание. Кэмерон что-то разошелся вовсю, и ему явно надо остановиться. Он налил себе чая и, медленно помешивая ложечкой в кружке, вплотную подошел к Табите и посмотрел ей в глаза.

— На самом деле не имеете. Пока еще нет. Возможно, вы не так внимательно слушали, как вам самой показалось, но мы должны судить человека только после того, как выслушаем обе стороны. До этого мы не можем начать симпатизировать кому бы то ни было и принимать мнение обвинения или защиты. Мы находимся здесь для того, чтобы оценивать информацию и, насколько это возможно, быть совершенно беспристрастными. Но на вас слишком сильно повлияло идиотское видео с ежиком и вид пускающего слюни доктора. Вы попались во все ловушки, которые подготовила обвинитель. Имоджин Паскал знает, на кого из присяжных можно повлиять проще всего. Я совершенно уверен, что, увидев ваши жемчуга и платья из ткани в цветочек, она сразу поняла, что убедит вас своими аргументами.

Настала гробовая тишина. Через некоторое время Пэн откашлялся и встал.

— Мне… это… надо позвонить в Милан, а связь не очень хорошая. Не могли бы вы несколько минут вести себя чуть потише? У меня очень важный звонок.

Он отошел от стола в угол, держа в одной руке ноутбук, а в другой — мобильный телефон. Лотти была готова его расцеловать.

— Я предлагаю закрыть эту тему, — произнес Сэмюэль Лоури. Все посмотрели в его сторону. Это были первые его слова, которые привлекли внимание всех присяжных с момента начала суда.

— Отличная идея, — согласился Кэмерон, взял свою чашку чая и газету, приземлился на один из более удобных стульев в дальнем углу комнаты и кивком предложил Лотти сесть рядом. В ответ та отрицательно покачала головой. На сегодняшний день мелодрамы и подозрений было вполне достаточно, и она не собиралась испытывать судьбу.

Рядом с Кэмероном сел Джек, и между ними завязался оживленный разговор. Они не обращали внимания на арктический холод, исходивший от той части стола, за которой сидели Табита и компания.

Телефон в кармане Лотти вздрогнул от полученного сообщения. Она посмотрела на имя отправителя, увидела, что это эсэмэска от Кэмерона, и окинула взглядом сидящих в комнате людей. Кэм пристально смотрел в экран своего телефона.

«У тебя всё в порядке?» — спрашивал он в сообщении.

«Да. Но я очень волновалась. Сейчас лучше лишний раз не высовываться», — ответила она и тут же стерла и его сообщение, и свой ответ.

«К нам это не имеет никакого отношения. Мы с Джеком имеем право бухнуть в городе. Не позволяй Табите себя запугивать», — написал он и исподтишка посмотрел на нее. Джек наклонился ближе к нему, что-то сказал на ухо, и тот рассмеялся.

Лотти хотелось пересесть с нейтральной территории, которую она занимала за столом, ближе к Кэмерону.

«Она меня не запугала, просто лучше не гнать волну. Не стоит наживать себе врагов», — ответила она.

Кэмерон прочитал сообщение, поднял глаза и несколько секунд пристально смотрел на Лотти. Его глаза были подсвечены мертвенным светом экрана телефона.

«У нас все ОК? Получил в воскресенье твое сообщение. Хотел ответить лично», — написал он.

«Непростые выходные. Не хочу никому делать больно».

«А как насчет того, что хотим мы?»

«Я не хочу, чтобы о нас узнали. Это о Табите и Кº. Они могут сильно испортить нашу жизнь».

«Забудь об этих идиотах. Знаешь, какая ты изумительная?»

Лотти прочитала текст этого сообщения, и ее сердце учащенно забилось. Благодаря ему она чувствовала себя сильной и независимой. Какого черта Табита взъелась на него за то, что он встречался с Джеком? Лотти сожалела о том, что была парализована страхом и не выступила в их защиту. В конце концов она решила, что после драки кулаками не машут и сейчас лучше всего вести себя спокойно.

«А чем вы с Джеком там занимались?» — спросила она в сообщении.

«Кино, закуска, пиво. Главным образом пиво, — написал Кэмерон и глянул на Джека, который погрузился в какой-то толстый учебник. — Ему нужен был друг и надо было посмеяться».

Лотти с любопытством посмотрела на Джека.

«У него какие-то проблемы?»

«При личной встрече».

Дверь комнаты присяжных открылась, и пристав сообщил о том, что сейчас начнется судебное заседание.

Присяжные отложили свои телефоны, ноутбуки и газеты и стали по одному выходить в коридор. Лотти и Кэмерон выходили последними.

— У Джека все в порядке? — спросила она.

Он потер лоб, оглянулся вокруг, чтобы удостовериться, что их никто не слышит, подошел ближе и зашептал ей на ухо:

— Он конфиденциально кое-что сообщил мне, но я знаю, что тебе можно верить. Сейчас его надо поддержать. Джек — гей и совсем недавно сообщил об этом своим родителям. Они от этого не были в восторге и сказали, что если он объявит об этом всем, то они перестанут платить за его образование.

— Ужас какой! — пробормотала Лотти в то время, пока они шли по коридору ко входу в судебный зал.

— У него родители старой закалки, они очень боятся огласки. А Джеку нужны деньги, чтобы получить образование, он не хочет уходить из университета. Вот такая у него проблема. Ты только никому не говори, хорошо?

— Никому не скажу, — пообещала она, прикасаясь к его руке. — Спасибо, что поделился. Буду рада помочь ему, как могу.

— Ты можешь помочь мне, если согласишься увидеться со мной на этой неделе. Выходные без тебя были настоящим адом. Особенно после пятницы, — он улыбнулся.

— Тише! — одними губами произнесла Лотти, когда она занимали свои места в зале.

— Тогда скажи «да», — прошептал Кэмерон, садясь на свое место.

Лотти попыталась скрыть улыбку, закрыв рот ладонью, но не совсем успела. Писать ему сообщения и говорить себе, что она его не хочет, когда Кэма не было рядом, получалось легко. Отказать ему, когда он был совсем близко, оказалось практически невозможно.

— Молчание — знак согласия, — произнес Кэмерон, кладя перед собой ручку и блокнот.

Джеймс Ньюэлл встал, убедился, что присяжные расселись и слушают, а затем уверенным тоном обратился к судье:

— Ваша честь, для дачи показаний защита вызывает Марию Блоксхэм.

Глава 21

Время остановилось. Все ждали, когда она встанет. Мария окинула взглядом сидящих в зале суда людей, с нетерпением ждущих того, что она скажет. У каждого из них были свои ожидания, у них уже сложилось определенное мнение о ней и о том, каким человеком она была. Представители прессы держали ручки наготове. Судья просматривала свои записи. Двенадцать присяжных сидели в два ряда, как птицы на проводах, и ждали ее объяснений. Как она могла сделать то, что сделала? Как бы она поступила, если б смогла прожить тот день заново? Рут тоже была в зале суда — пряталась в дальнем углу галереи для публики. Конечно, она не могла не прийти. Рут не хотела бросить ее на произвол судьбы в этот кульминационный день процесса. Мария много лет шла к этому дню. Только Имоджин Паскал не повернула голову, чтобы взглянуть на нее. Несмотря на то что Марии было нечего терять, встав, она поняла, что ее ноги подкашиваются. Перед тем как выйти из стеклянного бокса, ладонями расправила складки на белой блузке и прямой черной юбке. Один из полицейских проследовал за ней к трибуне для дачи свидетельских показаний, будто существовала возможность, что она может сбежать из зала суда.

«Они не понимают, что я уже сбежала и освободилась», — промелькнуло в ее голове. Джеймс Ньюэлл обнадеживающе улыбнулся, и Мария поняла, что он оценивает ее готовность к тому, что ей предстоит сделать. Теперь все было в ее руках. Осудят ее или оправдают, зависело исключительно от убедительности истории, которую она расскажет. Мария опустила глаза и ровным голосом повторила слова клятвы.

— Мисс Блоксхэм, объясните, что произошло в день вашего ареста, — попросил адвокат.

Она открыла лежащую перед ней папку с фотографиями нанесенных Эдварду увечий, прикоснулась к изображению раны и ощутила глубоко в животе тупое чувство удовлетворения.

— Вам принести воды? — чуть громче спросил Ньюэлл.

Мария подняла голову и увидела, что все смотрят на нее.

— Я взяла в руки ножку стула и ударила его по голове, — произнесла она. — Я хотела, чтобы он умер.

Присяжные перестали делать записи, а журналисты, наоборот, лихорадочно застрочили в своих блокнотах. На галерке для публики кто-то всхлипнул. «Наверняка человек из его фан-клуба», — подумала Мария. Судья тихонько откашлялась, глядя на Джеймса Ньюэлла, лицо которого было непроницаемым, как у профессионального игрока в покер. Имоджин Паскал впервые за все время суда посмотрела ей в глаза. Мария почувствовала, что между ними словно пробежал электрический разряд.

Битва началась. Обвинение будет пытаться истолковывать каждое сказанное ею слово не в ее пользу, подозревать злой умысел в каждом использованном ею прилагательном, пытаться поймать ее в ловушку и вывести из себя. Именно поэтому Мария решила не тянуть кота за хвост, а напрямую сказать то, что Имоджин Паскал могла бы от нее долго добиваться.

— Понятно, — медленно произнес Ньюэлл, массируя висок подушечкой пальца. Он предлагал Марии план действий, они даже провели несколько импровизированных репетиций ее выступления, чтобы она понимала, в каком порядке прокурор будет задавать вопросы. Она репетировала с ним свои ответы. Но вот, совершенно неожиданно, Мария кардинально отошла от сценария. Ей стало жалко своего адвоката. Это был непростой процесс, и она точно не была простым клиентом, но ей осточертели интеллектуальные шахматы.

— Давайте начнем с самого начала. Может быть, вы расскажете, как начался день вашего ареста? — предложил адвокат.

— Все началось не в тот день, — ответила Мария.

— Ясно, — спокойным тоном произнес Ньюэлл и наклоном головы в сторону дал ей понять, что понимает: она хочет сделать все так, как считает нужным, а он не собирается ее останавливать. — Тогда начните с того момента, который сочтете нужным, чтобы объяснить то, что произошло между вами и доктором Блоксхэмом.

Мария потерла на пальце белую полоску следа от обручального кольца. Она подумала о том, что, наверное, может загорать лет десять, но болезненная белизна на том месте, где раньше было кольцо, так и не исчезнет. Эта полоска была всего лишь одним из ее многочисленных шрамов. Выбранное Эдвардом обручальное кольцо стало первым «звоночком», предвещающим то, что ждало ее в будущем.

Можно начать с кольца, подумала она. Эту историю можно рассказать простым и понятным языком. Ее захлестнула волна воспоминаний, снося внутренние барьеры, которые она сама строила годами. Она расскажет им все, как было. Возможно, от этого рассказа она сойдет с ума, но уж лучше сумасшествие, чем немота и бесчувственность, которые были ее спутниками уже много лет.

— Я была на седьмом небе от счастья, когда он попросил меня стать его женой, — начала Мария, нашла на стене точку и уперла в нее взгляд, словно обращалась именно к ней. — Мне исполнился двадцать один год, близких родственников у меня не было, и Эдвард стал моей семьей. Я думала тогда, что стала самой счастливой девушкой на свете! До свадьбы Эдвард мастерски изображал из себя романтика. Он сделал мне предложение, когда мы были в Колтуолдсе, ночью, во время пикника на лугу, куда он позвал меня под предлогом, что мы будем смотреть барсуков. Это была чудесная ночь. С одной стороны луга было озеро, а с другой — роща. Я была безумно влюблена в него. Было полнолуние… не знаю, запланировал ли он сделать предложение в полнолуние или это оказалось простым совпадением. Так или иначе, все было прекрасно… Я очень хорошо помню ту ночь. Он налил мне полбокала вина. Эдварду не нравилось, когда женщины много пьют. Себе он налил полный бокал и поднял тост за нас. Поцеловал меня, сказал, что я для него — идеальная женщина и что он искал меня всю жизнь. Тогда я была полной дурочкой и поверила, что он вкладывал в эти слова добрый и хороший смысл.

— А как бы вы расценили его слова сейчас? — спросил Ньюэлл.

— Сейчас я понимаю, что он имел в виду. Ему была нужна наивная женщина. У меня не было семьи, меня было очень легко удивить и вскружить голову. Круг моего общения был узок, буквально пара подруг. Эдвард быстро и легко стал человеком, оказывающим на меня большое влияние. Ему нужна была женщина, над которой он мог бы доминировать. И в этом смысле он был совершенно прав. Я ему идеально подходила.

— Это гипотетическое утверждение и догадка, — заявила, поднявшись с места, Имоджин Паскал. — Обвиняемая не может делать предположений о мотивах поступков человека, который не в состоянии ей ответить.

Джеймс Ньюэлл сделал несколько шагов в ее сторону.

— Сядьте, — театральным шепотом произнес он.

Имоджин Паскал бросила на него полный ярости взгляд, но села.

— Мистер Ньюэлл, — произнесла судья, — я соглашусь с вами, но выразилась бы более вежливо. На этом процессе достаточно сильных чувств и страстей, поэтому попрошу обе стороны не терять самообладания. Не заставляйте меня второй раз делать вам подобное замечание. Мисс Паскал, ответчица дает показания по поводу очень серьезных обвинений, которые против нее выдвигают. И вы больше не будете мешать ей это делать. Продолжайте. Если впредь возникнут новые нарушения, я сама с ними разберусь.

Ньюэлл сделал глоток воды, поправил на плечах мантию, одобрительно кивнул Марии и вернулся к допросу.

— Вы рассказывали суду о том, как доктор Блоксхэм делал вам предложение. Пожалуйста, продолжайте.

— Да, — произнесла Мария. — Эдвард… — Она снова погрузилась в воспоминания о той ночи. Тогда она считала, что ее жизнь только начинается, хотя это было начало конца… Вот она, ирония судьбы! — Он положил меня спиной на плед, оперся на локоть и произнес: «Дорогая Мария! Я хочу, чтобы ты знала, что я посвящу свою жизнь тому, чтобы обеспечить все твои потребности. Я буду твоим другом, партнером, любовником, советчиком, всем, чем ты захочешь». Я поняла, что произойдет дальше, но все равно была очень удивлена. Удивлена не тем, что он делает мне предложение, а тем, что выбрал именно меня. Эдвард тогда уже защитил кандидатскую диссертацию, а у меня было лишь среднее образование. К тому времени у него уже имелись публикации, и его пару раз показывали по телевизору. Я считала Эдварда в некотором роде знаменитостью. Он продумал все до мелочей. Заранее вынул из коробочки обручальное кольцо и вставил его в отверстие жеоды, минерала с полостью, наполненной кристаллами аметиста. Когда я посмотрела на жеоду, которую он мне преподнес, раздвинула створки камня и увидела кольцо в окружении искрящихся в свете костра фиолетовых граней кристалла… Возможно, вы мне не поверите, но тогда мне показалось, что я в жизни не видела ничего более прекрасного! Мне казалось, что я нашла древнее сокровище. Эдвард взял мою левую руку и надел на палец обручальное кольцо. Это было кольцо с одним мелким бриллиантом. Эдвард потом объяснил свой выбор тем, что у меня тонкие пальцы, поэтому большой бриллиант на них будет смотреться слишком массивно.

Мария нахмурилась, вспомнив о боли, которую тогда причинило ей это кольцо.

— Ободок был слишком узким, и, когда Эдвард надевал его на палец, он ободрал мне кожу на костяшке. По выражению моего лица он заметил, что что-то произошло, и с раздражением спросил, нравится мне кольцо или нет. Я совершенно искренне ответила, что кольцо мне очень нравится и что я его обожаю. Я действительно любила Эдварда и хотела выйти за него замуж. Тогда я объяснила ему, что ободок недостаточно широкий и его нужно немного увеличить, что это наверняка будет очень просто сделать. Эдвард ответил, что специально попросил ювелира сделать ободок узким и для ориентира даже принес ему другое мое кольцо. Вот что он мне тогда сказал, дословно: «Я не хочу, чтобы кольцо слетело у тебя с пальца; я не хочу, чтобы ты его потеряла, точно так же, как я никогда не хочу потерять тебя. Надеюсь, что ты относишься ко мне точно так же». Я ответила ему, что все именно так. Я не хотела перечить ему и добавила, что привыкну к узкому кольцу. За время нашего брака я немного поправилась. Кольцо было таким узким, что я не могла его снять. Летом, особенно когда стояла жара, палец распухал так сильно, что казалось, вот-вот лопнет кожа.

— А вы когда-нибудь просили его увеличить ободок? — спросил Ньюэлл.

— Неоднократно, на протяжении первых лет после свадьбы. Потом по тому, как менялось его настроение, я поняла, что он воспринимает мою просьбу как удар по собственному самолюбию. В конце концов я поняла, что проще жить с постоянной болью от кольца, чем жить с ней же и при этом страдать от дополнительного негативного отношения, которое вызывали мои просьбы.

Имоджин Паскал поднялась со своего места.

— Ваша честь, мы уже долго слушаем подробности, на мой взгляд, идиллических и романтических отношений двадцатилетней давности. Можно ли перейти к рассказу о том, что имеет непосредственное отношение к покушению на убийство?

Джеймс Ньюэлл немного подумал перед тем, как ответить.

— Эти события имеют прямое отношение к делу — потому что, как и все в жизни этой семейной пары, кольцо было сознательно сделано для того, чтобы вызвать дискомфорт. Размер ободка был тщательно продуман, и боль ответчицы являлась напоминанием о том, что она неразрывно связана со своим мужем. Она не могла избавиться от кольца точно так же, как не могла избавиться от мужа. Тот хотел, чтобы его жена испытывала именно такие чувства каждый час и каждый день.

— Миссис Блоксхэм… — произнесла судья.

— Мисс Блоксхэм, — громким голосом поправила ее Мария. — Не надо называть меня «миссис», это слово перед фамилией мне нужно не больше, чем обручальное кольцо. Мне пришлось срезать его с пальца. Это было очень больно, точно так же, как и все остальное, связанное с Эдвардом.

Ее честь судья Дауни рассерженно посмотрела на Марию, обдумывая свой ответ. Тут Ньюэлл успел вставить слово.

— Простите, ваша честь, моей клиентке непросто вспоминать о тех травматических событиях.

— Ваша клиентка должна понимать, что обязана с вашей помощью и через вас обращаться ко мне и мисс Паскал, — отвечала судья. — На этот раз я не буду предпринимать никаких мер, но в следующий раз не допущу такого поведения. Продолжайте, мистер Ньюэлл.

На трибуне перед Марией лежала ручка «Биро» фирмы «Бик». Пока Джеймс Ньюэлл перебирал свои бумаги, она взяла ручку, быстро вынула стержень и сломала пополам прозрачный пластик ее корпуса. Она понимала, что должна сконцентрироваться, контролировать себя и не позволить себе сломаться под тяжестью воспоминаний.

— Вы могли бы описать первые годы после вашего замужества? — спросил Ньюэлл.

Мария изо всех сил воткнула острый конец половинки пластикового корпуса ручки себе в ладонь, крепко зажала и сосредоточила взгляд на одной точке противоположной стены. Боль была сильной и четкой, она закрыла собой все. Мария несколько раз моргнула, сделала глубокий вдох и вернулась к воспоминаниям тех лет, которые провела в самоотрицании и смятении.

— Это были годы целой череды разочарований. Было ощущение, что всё вокруг, за исключением Эдварда, меня подводит. А он после каждого удара поднимал меня на ноги. Только через несколько лет я поняла, что это именно он подстроил все мои жизненные неудачи, чтобы остаться единственным человеком в моей жизни.

— Вы можете привести какой-нибудь пример? — попросил Ньюэлл.

— Моя лучшая подруга… — Мария улыбнулась и еще на миллиметр глубже воткнула в мякоть ладони корпус ручки.

Она уже много лет назад запретила себе вспоминать о той утрате. Это была потеря ее последнего контакта с окружающим миром, за исключением Эдварда. Она тогда впала в глубокую депрессию.

— Андреа. Обычно мы встречались с ней раз в месяц. До свадьбы Эдвард еще терпел нашу дружбу, но после заключения брака уже не собирался этого делать. Для начала он сказал мне, что хочет, чтобы все вечера я проводила с ним, ведь целый день он так напряженно работал. Мне польстило такое отношение, я была очень рада. Мне было приятно чувствовать, что я нужна ему, что я желанна. И я несколько раз придумывала разные предлоги, по которым не могла провести с Андреа вечер. На самом деле я отказывалась встречаться с ней из-за чувства гордости. Вам, возможно, сложно сейчас в это поверить, но в то время я обожала свой размеренный и распланированный образ жизни. Я возвращалась с работы, готовила ужин, зажигала камин и клала на журнальный столик его любимую газету. Он по этому поводу как бы шутил, но на самом деле измывался надо мной и унижал.

Мария с трудом сглотнула слюну, чувствуя, как все на нее смотрят, и испытывая болезненное чувство унижения из-за того, что была ему когда-то так верна. Трясущейся рукой она подняла к губам стакан воды. Тут на помощь пришел Ньюэлл.

— Вы говорите, что он как бы шутил, но на самом деле измывался, — сказал адвокат. — Вы помните, как именно это происходило?

Она кивнула.

— Иногда, когда я приносила ему тапочки, он говорил мне «хорошая собачка» и гладил по голове. Какое-то время я считала, что это шутка, игра, понимаете? Однажды я рассказала об этом Андреа. Я ожидала, что она рассмеется и согласится, что это милая и безобидная шутка. Но когда она сказала, что все это совсем не так, я обиделась и начала грубить. Мне кажется, тогда у нее было такое выражение лица, что я увидела подтверждение собственных подозрений в том, что Эдвард смеялся не со мной, а надо мной. Я обвинила Андреа в том, что у нее нет чувства юмора. Я даже сказала ей, что она специально стремится найти недостатки в характере моего мужа. После этого мы практически перестали видеться, и наши отношения стали натянутыми.

— И тогда вы окончательно потеряли контакт с Андреа? — спросил адвокат.

Мария сделала глубокий вдох и посмотрела на присяжных. Некоторые из них сидели, сложив руки на груди. Судя по их позе и выражению лиц, ей не удалось убедить их. Но присяжные помоложе, подавшись вперед, что-то записывали, и вид у них был заинтересованный. Старшина присяжных наклонилась к своему соседу, немолодому мужчине, и что-то зашептала ему на ухо. Мария поняла, что ее рассказ не производит на этих двоих никакого впечатления. Что она должна была сделать, чтобы достучаться до них? Начать рыдать и раскрывать им свое сердце?

— Мисс Блоксхэм, вы рассказывали об отношениях с подругой Андреа, — напомнил ей Ньюэлл.

— Да, простите. Мы действительно перестали общаться, но только после нашей последней встречи, о которой я сейчас расскажу. Однажды вечером, выйдя с работы, я увидела, что она меня ждет. Я шла в сторону автобусной остановки, как вдруг услышала, что она меня окликнула. К тому времени Андреа уже перестала мне звонить и не предупредила о том, что придет.

Марии показалось, что перед ее глазами, как живая, стоит одетая в ярко-красное пальто улыбающаяся подруга, словно между ними и не было никакой размолвки.

— Она спросила меня, где я поставила машину, и я ответила, что по совету Эдварда продала автомобиль, поскольку в таком состоянии он никогда не пройдет ТО. Андреа никак на это не отреагировала, что было очень не похоже на нее. Раньше она обязательно сказала бы, что Эдвард, как всегда, решает за меня, что я должна делать. Помню, я с облегчением выдохнула оттого, что Андреа не стала со мной спорить. Сейчас, вспоминая ту встречу, я осознаю́, что сразу после этого должна была понять: что-то идет не так. Тогда я сказала ей, что у меня есть время на чашку кофе, но я не должна пропустить свой автобус. Я дала лучшей подруге, с которой общалась десять лет, двадцать минут… — Мария улыбнулась собственной глупости и покачала головой. — Она пыталась предупредить меня, а я не послушала. Я не оправдала нашей дружбы.

— О чем она хотела вас предупредить? — задал наводящий вопрос Ньюэлл.

Мария с удивлением подняла брови.

— Об Эдварде, конечно. Андреа раскусила его с самого начала. Она не была такой наивной дурой, как я, которая к тому же находилась в состоянии отчаяния, от которого человек становится слепым. Андреа сказала, что скучала по мне. Не помню, что я ей на это ответила, — может быть, тоже сказала, что скучала, а может, я просто хочу думать, что ответила именно так… Будем надеяться на то, что я сказала, что скучала. Точно помню лишь то, что я ужасно волновалась и боялась пропустить автобус и не успеть приготовить ужин вовремя. Эдвард не любил, когда я выбивалась из графика.

Марии казалось, что она по-прежнему чувствует тепло руки Андреа, когда та взяла ее под руку и они пошли в ближайшее кафе. Вспомнила чувство близости, ощутила любовь подруги, и от этого на глаза навернулись слезы. Она сама, а не Эдвард виноват в том, что потеряла Андреа. Она потеряла подругу из-за своего упрямства и нежелания смотреть фактам в лицо.

— Мы заказали горячий шоколад. Мы всегда его заказывали, когда встречались. Мы познакомились, когда в школьные годы подрабатывали по выходным в аптеке. После школы Андреа получила диплом заочного образования, а у меня было несколько сертификатов административного плана. Пару минут мы болтали ни о чем, а потом Андреа спросила, как у меня дела. Я… ей тогда соврала, сказала, что все замечательно. Мне было слишком трудно признать, что я чувствовала себя совершенно несчастной. Андреа ничего не ответила, но у меня возникло чувство, будто она мне не поверила. И я сказала ей что-то резкое… — Мария потерла лоб. — Почему мы поступаем так с людьми, которых любим? — спросила она, переведя взгляд на Джеймса Ньюэлла. Тот внимательно смотрел на нее и терпеливо ждал, пока она продолжит рассказ. — Потом Андреа спросила, как дела у Эдварда, и я смутилась. Понимаете, уже тогда я знала, каков он на самом деле. Правда, тогда я еще не понимала, на что он способен. Не знала, каким коварным он может быть. Я об этом не догадывалась, потому что в определенной мере все еще была наивной дурочкой.

Я знала, что у него есть мерзкие и низкие черты характера. Он мог вести себя очень жестоко. Постепенно я начала терять контроль над ситуацией, то есть происходило то, о чем меня предупреждала Андреа. У меня не было ни денег, ни машины, ни друзей… Ему не нравилось, когда я сама делала предложения по поводу того, что мы будем есть или чем заниматься. Сейчас мне уже сложно вспомнить, когда именно это произошло, но однажды Эдвард решил, что мне вообще нельзя пить алкоголь. Не то чтобы я очень сильно от этого страдала, но это уже больше напоминало поведение строгого родителя, чем партнера. Я понимала, что полностью отдала ему контроль над своей жизнью.

Однако с Андреа я делала вид, что все прекрасно; сказала, что Эдвард обо всем позаботился, и это, по крайней мере, было чистой правдой. Она внимательно смотрела на меня. У Андреа огромные выпуклые синие глаза. Очень красивые. Я ждала, когда она наконец скажет что-нибудь про Эдварда, и в конце концов не выдержала. «Давай, — сказала я ей, — выкладывай. Скажи, что думаешь. Ты ничего не умеешь скрывать».

Мне показалось, что ее задели мои слова, но при этом Андреа не была удивлена. Она ответила, что раньше ей не надо было ничего от меня скрывать. Сказала, что любит меня. От этих слов мне стало даже еще больнее, чем если б она начала меня жалеть. Я знала, что она меня любит, но вместо нее я выбрала Эдварда, в то же время начиная подозревать, что он меня не любит совсем. Или любит очень неестественным образом. Не так, как я хотела, чтобы меня любили. Но даже тогда, когда Андреа предлагала мне помощь, я была слишком гордой, чтобы принять ее. Делала вид, что не понимаю, о чем она говорит, и тянула время, чтобы придумать ответ. Андреа положила ладонь на мою руку, и мне захотелось крепко схватить ее. Мне хотелось ее обнять и сказать, что такой одинокой я себя никогда в жизни еще не чувствовала. Я этого не сделала, иначе не стояла бы сегодня здесь. Я сделала вид, что не понимаю, о чем она говорит, что у меня все прекрасно и никаких поводов для волнения быть не должно.

На самом деле Мария ответила подруге совсем не так. Присяжным и суду она рассказывала одно, но в голове у нее вертелись слова, которые она тогда на самом деле даже не сказала, а прокричала Андреа: «У меня все прекрасно! Даже лучше, чем прекрасно! У меня есть муж и дом! Что ж ты ведешь себя как последняя сука?» Андреа просто обалдела.

Но победа длилась всего несколько секунд. Все думали, что они знают, как ей будет лучше. Мария слабенькая. Мария нуждается в руководстве. Молодая женщина ни на что не могла решиться. Она получила достаточно этой снисходительной чуши от мужа. Ей не нужна была помощь от единственного человека в мире, который должен был вернуть ее…

— Мы поспорили, — спокойно произнесла она. — Все это было очень глупо, если вдуматься. Она пыталась мне помочь.

На самом деле все было иначе, и Мария стыдилась того, что произошло.

— Послушай, Мария, — сказала тогда Андреа. — Я — за тебя. Все совершают ошибки. Я просто не хочу, чтобы ты жалела о своих всю оставшуюся жизнь. — В ее глазах стояли слезы. Мария видела, что подруга может вот-вот расплакаться.

— Давай не будем говорить про Эдварда, — сказала она. — Как только разговор заходит о нем, ты перестаешь мыслить рационально.

— Разговор совершенно не про меня, — произнесла Андреа неожиданно осипшим голосом. — Мария, я знаю, что тебе очень плохо. Я чувствую это. Уходи от него. Ты можешь жить у меня, пока все не наладится. Тебе даже не надо возвращаться домой, поехали ко мне прямо сейчас. Мы купим тебе новую одежду, обувь и все, что тебе необходимо. — Андреа через стол протянула руку и положила ладонь на плечо Марии.

— Когда ты закончишь, черт возьми?! Мне не нужна твоя помощь. Я не знаю, что ты себе напридумала, но все это неправда! Я счастлива. Просто, может, ты не в состоянии смириться с тем, что Эдвард занял твое место?

Андреа, словно от удара током, стремительно убрала руку с ее плеча, закрыла глаза и опустила голову. Марии было стыдно за свою грубость; она чувствовала, что боль от сказанных ею слов останется при ней, как шрам, на всю жизнь.

— Прости меня, — пробормотала она. — Я не это имела в виду. Я просто очень устала! Я не могу пропустить свой автобус! — Мария схватила свою сумку и покраснела от мысли, что не может заплатить за шоколад, потому что Эдвард не выделял ей денег на мелкие расходы…

Пытаясь избавиться от ужасных воспоминаний, как она обошлась с лучшей подругой, Мария снова перевела взгляд на Джеймса Ньюэлла.

— За наш шоколад заплатила Андреа. К тому времени Эдвард выдавал мне определенную сумму на необходимые расходы. У меня не было ни одного лишнего пенса. Для ланча на работе я брала из дома бутерброды, он оплачивал мне недельный проездной на автобус, и у меня действительно не было никаких денег. Когда мы выходили из кафе, Андреа сообщила, что ее приняли на службу в армию и в течение месяца она будет проходить учебу в Королевской военной академии в Сандхёрсте. Предложила отправить мне свой новый адрес. Она уже давно мечтала о том, чтобы служить в армии. А я даже не знала, что Андреа подавала документы в Сандхёрст. Я тогда сказала, что рада за нее, хотя была немного в шоке от того, что она уедет, и мне было даже немного завидно. Андреа уезжала из Бристоля, от всех бесполезных и никуда не ведущих заработков и работ. Она уезжала от меня.

— И как вы расстались? — спросил Ньюэлл.

— Она сказала, что я — ее лучшая подруга, и попыталась меня обнять. — Мария нахмурилась. — Кажется, сама я не обняла ее в ответ. Я ужасно боялась, что пропущу автобус, и мне было больно от того, что она уезжает. Я просто не знала, как мне ей об этом сказать. Еще я знала, что Эдварду точно не понравится то, что я ее обнимала. Понимаю, что вы можете подумать, будто все это очень странно и глупо, но тот дал мне четкие указания о том, чтобы ко мне никто не прикасался. Вообще никто. Потом я побежала к автобусу, думая лишь о том, что если б я смогла еще раз пережить эту встречу, то вела бы себя совершенно по-другому. Тогда я не подозревала, что больше мы с ней не увидимся…

— Хотите прерваться на некоторое время, мисс Блоксхэм? — спросила судья.

Мария с растерянным выражением на лице пожала плечами. К ней подошел пристав и протянул картонную коробку с бумажными салфетками для того, чтобы она вытерла лицо. Мария даже и не заметила, что плачет.

— Спасибо, — поблагодарила она и вытерла лицо.

— Не волнуйтесь, — успокоила ее судья и улыбнулась. — Не торопитесь и продолжайте, когда почувствуете себя готовой.

Мария сделала глубокий вдох.

— Сидя в автобусе, я размышляла о том, стоит ли мне утаить от Эдварда то, что я виделась с Андреа. Возможно, вам покажется смешным то, что я стеснялась того, что провела некоторое время с лучшей подругой, но Эдварду Андреа никогда не нравилась. Было ощущение, что он воспринимал ее как конкурента, и, когда о ней заходил разговор, атмосфера в доме становилась очень напряженной. Я почему-то убедила себя в том, что Эдвард ведет себя мило, так как не хочет меня ни с кем делить. Я думала, что любая здравомыслящая женщина должна позавидовать такому отношению мужа. Я приехала домой, приготовила ужин, включила стиральную машинку, а потом зажгла камин. Налила в его бокал красного вина и поставила на стол, чтобы вино могло «подышать» и Эдвард получил от него максимальное удовольствие. По поводу вина он дал мне очень строгие указания, как именно я должна все приготовить. К тому времени, когда он вошел в дом, я буквально сгорала от нетерпения, чтобы побыстрее рассказать ему об Андреа. Я понимала, что лучше сразу все сказать самой, чтобы потом не проговориться, что вызовет еще большее его недовольство.

Я поцеловала его в щеку, приняла атташе-кейс и пальто, а потом сказала:

— Ты не представляешь, кого я сегодня случайно встретила. По пути с работы я столкнулась с Андреа. Такая неожиданность!

— Случайно встретила? — переспросил он. — Мне кажется, это крайне маловероятно. Как долго «дышит» мое вино?

Я подумала, что на этом разговор закончился и Эдвард уже не вернется к этой теме, — и вздохнула с облегчением. Несмотря на то что вино дышало всего пятнадцать минут, я сказала, что прошло уже полчаса. Мне было интересно, заметит Эдвард разницу или нет.

— А где именно ты с ней столкнулась? — спросил он.

По его тону я поняла: он уже подозревает, что что-то не так. Решила, что проще будет ничего не скрывать, и сказала, что Андреа ждала меня около моей работы. При этом я с полной определенностью сообщила ему, что не подозревала, что она придет меня увидеть. Если б он узнал, что я заранее планировала встречу и не рассказала ему об этом, он очень рассердился бы. Эдвард спросил, что ей было нужно, заметил, что женщины сплетничают и попусту теряют время, снял ботинки и ушел с бокалом вина в гостиную. Я поняла, что должна последовать за ним.

Повернувшись к нему спиной, я начала подкладывать дрова в камин и рассказывать о том, что Андреа уходит в армию. Мне было проще сказать все это, не глядя ему в глаза. Но он что-то почувствовал и спросил, что именно я ему недоговариваю. Я попыталась уйти от разговора — и совершила большую ошибку. Я сказала ему, чтобы он перестал вести себя глупо. Эдвард не любил, когда его называли глупым. Он считал это грубым оскорблением. Я тут же извинилась, а он моментально обвинил меня в том, что я обманываю его по поводу разговора с Андреа. Вспоминая тот вечер, я понимаю, что была в ужасном состоянии. Держу пари, он подозревал что-то с того момента, как зашел в дом. Он ждал, чтобы я ему во всем призналась. В его присутствии я всегда была очень нервной.

Имоджин Паскал сложила на груди руки и, откинув голову назад, уставилась в потолок, делая вид, что ей ужасно скучно. Своим поведением она хотела подсознательно повлиять на присяжных, сделать так, чтобы они тоже начали испытывать скуку. Поза и внешний вид обвинителя свидетельствовали о том, что она не верит Марии и пытается отвлечь внимание от ее слов. Мария подумала, что ее не должно смутить поведение прокурора. Настал ее час! Если она позволит мисс Паскал повлиять на нее и окружающих, то все то время, которое Мария размышляла о том, что сказать на суде, а о чем промолчать, окажется бесполезным и просто пойдет насмарку.

— Эдвард окинул меня взглядом с головы до ног. На его губах кривилась презрительная усмешка.

— Ты забыла надеть фартук, — произнес он. — Какой ужас! Посмотри, на кого ты похожа. Лицо красное, ты стала совершенно непривлекательной… Я знаю тебя, Мария. Ты не можешь мне соврать! Что ты сказала Андреа? Наверняка что-нибудь обо мне. Она никак не может примириться с мыслью о том, что ты нашла мужа, а она — нет. Самое омерзительное качество женщины — это ревность. Подойди и сядь рядом.

Он похлопал ладонью по обивке дивана рядом с собой. Я не хотела садиться. Эдвард всегда был ласковым прямо перед тем, как преподать мне урок…

— Преподать вам урок? — переспросил Ньюэлл.

— Это он сам так говорил, словно я была провинившейся школьницей. Ему нравилось объяснять мне, какая я невежда. Мне кажется, что слово «невежда» было его любимым и наиболее часто употребляемым словом, которым он меня описывал. Я сказала ему, что мне надо переодеть юбку, чтобы не запачкать сажей кожу дивана. Он ответил, что я должна делать так, как приказывает муж. Он довольно часто говорил о себе в третьем лице. Потом добавил, что потом у меня будет достаточно времени, чтобы почистить обивку. Когда он произносил эти слова, на его лице была улыбка, но выражение было жестоким, а само лицо — перекошенным, словно ему защемило мускулы. Я села.

— Я должен кое-что рассказать тебе, — произнес он. — И я сожалею, что не сделал это раньше, потому что не хотел тебя расстраивать. Мне кажется, что на нашей свадьбе Андреа слишком много выпила. Она отвела меня в сторону и начала болтать о том, что ты выбрала платье на размер меньше, что прическа тебе не к лицу. Я не стал обращать внимания на то, что она тогда наговорила.

Я хотела ему возразить, но не была в состоянии произнести ни слова. То, что он описывал, совершенно не было похоже на поведение Андреа. Она никогда не стала бы за моей спиной говорить обо мне гадости. Через некоторое время я уточнила у него, уверен ли он в том, что все было именно так. И вот как он ответил. Я запомнила его слова дословно: «К сожалению, да. Дай женщине выпить чуть больше, чем следовало бы, и язык у нее становится как у пойманной змеи».

И потом он сказал мне, что Андреа предложила ему себя. Он выразился именно так. Сначала я подумала, что как-то неправильно поняла его, и некоторое время размышляла над этим, пытаясь представить себе эту ситуацию, но все равно не могла ему поверить. Потом спросила, было ли что-нибудь между ним и Андреа. Эдвард поклялся, что даже пальцем к ней не прикоснулся.

Потом я поняла: то, о чем он мне рассказал, было просто невозможно и нереально. Андреа никогда так со мной не поступила бы. Я не обвинила его в том, что он врет, — на подобное у меня ни разу не хватило смелости на протяжении всей нашей совместной жизни. Я просто сказала, что он наверняка ошибается.

Мария подняла глаза. В зале суда стояла гробовая тишина. Даже Имоджин Паскал внимательно слушала. Мария стояла спиной к прессе, но слышала, что и журналисты перестали писать. Все хотели знать, что ответил ей муж.

— Эдвард не был человеком, которого можно было поправить и указать на то, что он ошибается, — продолжала она. — И это касалось не только меня. Я видела письма, которые он писал журналистам, оставившим плохую рецензию на его книгу или статью. Он ничего и никогда не прощал. Эдвард спросил меня, нужно ли мне рассказать самые неприятные подробности своего разговора с Андреа. Он знал, что этого я не смогу выдержать. Я совершенно уверена, что, если бы продолжала настаивать на том, что он не прав, он проявил бы всю свою фантазию и изобретательность, чтобы поставить меня на место. Поэтому я ответила, что знаю, что Андреа любит меня и не будет предавать. Ей не было никакого смысла этого делать.

Он очень близко наклонился к моему лицу и сказал:

— Что я должен сделать, чтобы доказать тебе свою преданность, Мария? Я тебя обеспечиваю и забочусь о тебе. У тебя есть дом, и, когда нужно, я даю тебе деньги. Что ты еще хочешь? Почему я вдруг стал человеком, которому нельзя верить?

И тогда я сделала самую серьезную ошибку за всю нашу совместную жизнь. Я ответила ему, что его версия маловероятна, потому что… он никогда не нравился Андреа. Я пожалела о том, что сказала это, еще до того, как закрыла рот. На лице Эдварда появилось выражение ненависти и злобы.

— И ты продолжала с ней дружить! Ах ты, вероломная сука! — заорал он, вставая.

Я чувствовала, что от него пахнет вином, и видела, как он приподнял плечи. Он был зол, как бык на арене. Я извинилась. Помню, что это был первый случай, когда я по-настоящему испугалась за свою жизнь, боялась, что он меня убьет. Казалось, что Эдвард абсолютно перестал контролировать свои действия. Он нагнулся и почти шепотом произнес мне прямо в ухо:

— Ты продолжала дружить со шлюхой, которая делала вид, что ненавидит меня, потому что не смогла со мной переспать, — и ничего не сделала, чтобы разорвать с ней отношения? Нам надо кое-что изменить, Мария. Ты должна правильно выстроить свои приоритеты. Я поужинаю и решу, как с тобой поступить. Иди наверх и подумай о своем поведении и о том, как ты можешь все исправить.

Я поднялась на второй этаж. Не знаю почему, но тогда я уже привыкла делать все, что он мне приказывает, и даже не могла допустить мысли о том, что могу отказаться. Какое-то время я размышляла над тем, стоит ли мне с ним спорить, но все, что он сказал, было правдой. Я продолжала дружить с Андреа, зная, что она думает по поводу Эдварда. По правде говоря, я не верила в то, что Андреа хотела переспать с ним. Даже если б он ей нравился, она не позволила бы себе этого из-за меня. При этом я не хотела верить в то, что мой собственный муж будет врать мне и делать так больно. Я согласилась прожить с ним всю жизнь и отказывалась верить, что он окажется таким подлым и будет мной манипулировать.

Мария замолчала, поднесла стакан к губам и поняла, что он пуст. Люди замерли. Все находившиеся в зале суда буквально сидели на краешках стульев и с нетерпением ловили каждое ее слово. Вот это и есть власть, думала она. Марии пришло в голову, что она может сказать им все, что ей вздумается, но понимала, что должна рассказывать правдивую или, скорее, максимально правдивую историю. Чем меньше она соврет, тем сложнее будет Имоджин Паскал поймать ее на том, что она лжет.

— Что случилось дальше? — спросил Ньюэлл.

Мария вздохнула.

— Я поднялась в спальню, и мне стало дурно. К счастью, я еще не ужинала. Когда поднялась с колен в ванной, то увидела, что Эдвард внимательно наблюдает за мной, сидя на кровати. Он сделал вид, что переживает из-за моего состояния, и сказал, чтобы я еще немного посидела на полу, если меня опять вырвет. Я чувствовала себя ужасно. Живот сводило от спазмов. Потом он сказал, что приготовил мне подарок и что я найду его на самой нижней полке шкафчика под раковиной.

Я не представляла себе, что это может быть, и открыла дверь шкафчика. Эдвард не был человеком, который часто баловал кого бы то ни было подарками. На нижней полке под раковиной лежала небольшая коробочка синего цвета приблизительно шести сантиметров в длину и в три сантиметра в ширину. Я открыла ее ногтем большого пальца.

— И что же там было? — тихо спросил Ньюэлл.

— Лезвия, — спокойным тоном ответила Мария. — Лезвия для бритья.

— И зачем ваш муж купил вам их? — чуть громче спросил адвокат, подготавливая публику к ответу на этот важный вопрос.

— Чтобы я резала себя, — ответила Мария, вытаскивая из руки кусок пластика и крепко зажимая кулак, чтобы остановить кровь. — Он знал, что в подростковом возрасте я так делала. Мы познакомились, когда он работал волонтером в благотворительной организации помощи людям, занимающимся членовредительством. Эдвард перестал работать в этой организации сразу после того, как мы начали встречаться. Говорил, что хочет избежать конфликта интересов. И я ему тогда, конечно, поверила…

— Что вы имеете в виду, говоря, что, «конечно, поверили»? — спросил Ньюэлл.

Мария улыбнулась и пожала плечами.

— Он нашел то, что искал. Потерянного человека с низкой самооценкой. Если я опишу себя в те годы, то смогу заключить, что очень легко поддавалась влиянию и мной можно было легко управлять. Я была человеком, о котором Эдвард просто мечтал.

Имоджин Паскал мгновенно вскочила на ноги.

— Ваша честь, это высказывание создает у присяжных негативное представление о пострадавшем.

— Это часть истории семьи Блоксхэмов, — возразил Ньюэлл, — и это будет подтверждено дальнейшими показаниями мисс Блоксхэм.

— Мистер Блоксхэм не может ответить на эти обвинения. Это совершенно уникальный судебный случай. Я прошу, чтобы присяжным сказали, что они могут игнорировать это заявление, — настаивала мисс Паскал.

На этот раз, прежде чем ответить, Мария подняла руку, прося разрешения судьи.

— Да, мисс Блоксхэм, — произнесла судья, поправляя парик из конского волоса, чтобы запустить под него свежий воздух и охладить голову.

— Причина, по которой никто не может подтвердить мои слова, состоит в том, что именно так Эдвард все и задумал. Он сделал все, чтобы я никогда ни с кем не говорила о своей жизни. Он постарался, чтобы рядом не осталось свидетелей. Если б они были, я ушла бы от него много лет назад.

Судья откинулась на спинку стула и, поигрывая в руках колпачком своей ручки, обдумывала и оценивала приведенные аргументы.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — Мисс Паскал, критерием оценки этих слов является их связь с темой разбирательства. Насколько я понимаю, свидетельство мисс Блоксхэм рисует нам ее представление о том, какими были ее семейные отношения, поэтому я нахожу его полностью релевантным. Осторожнее, мистер Ньюэлл, я не позволю безнаказанно очернять имя и характер доктора Блоксхэма. Не отвлекайтесь от темы.

Адвокат кивнул.

— Мисс Блоксхэм, не высказывая предположений о мыслях и мотивах вашего мужа, пожалуйста, объясните, что произошло дальше.

— Я смотрела на лезвия, а Эдвард сказал: «Я знаю, что от этого ты чувствуешь себя лучше». Раньше он очень подробно расспрашивал меня о членовредительстве и досконально знал всю мою историю. На протяжении наших первых свиданий мы больше ни о чем другом не говорили. Я объяснила ему, что, когда резала себя, чувствовала, что избавляюсь от негатива, и ощущала, что сама контролирую свою жизнь. Мне было очень сложно остановиться и перестать это делать. Можно сказать, что в течение нескольких лет я была зависимой от членовредительства, как наркоманка. В тот вечер Эдвард подготовил мне все необходимое. Он купил спрей-антисептик и марлевые повязки и сказал, что разрешает мне делать это, так как знает, что мне это необходимо. Он разрешил мне резать себя, и я должна была быть ему за это благодарна.

Сначала я хотела отказаться. В первый раз завязать с этим мне помогла Андреа, но она ушла в армию. Я осталась одна с Эдвардом. Помню, что в то время я думала только об этом. Только он и я. Навсегда. Я вынула из коробочки бритву. Лезвие было твердым, а мои руки — мокрыми, поэтому я взяла немного талька из шкафчика и посыпала им ладони, словно собиралась поднимать тяжести на арене. Облокотилась спиной о стену — надо максимально обезопасить себя на случай, если потеряешь сознание. Осмотрела свое бедро, выбрала неизраненное место и приготовилась. Из спальни донесся его голос. Он сказал: «Хорошая девочка». Казалось, что его голос прозвучал откуда-то издалека. Я не чувствовала своего тела, только пальцы.

Указательным и большим пальцами я натянула участок кожи для того, чтобы разрез был ровным и бритва не прыгала. Потом взяла лезвие между большим и четырьмя сжатыми в кулак пальцами. Если держать лезвие так, то надрез будет неглубоким, а кровотечение — меньше. Я знала, что, если порез не заживет, придется обращаться к врачу, а этого мне совсем не хотелось. Разговоры, пересуды, лишние свидетели, советы… Этого мне хватило уже в первый раз.

Эдвард спросил, готова ли я. Помню, что мне хотелось захлопнуть дверь ванной, хотелось хотя бы недолго побыть одной, но, видимо, он желал наблюдать, и я смирилась с этой мыслью. Видимо, мне придется заплатить эту цену и позволить ему смотреть, подумала я, наклонилась ближе к ноге и сконцентрировалась на том, что делаю. Подула на лезвие, чтобы сдуть осевшие на нем пылинки, — старая привычка. А потом сделала надрез приблизительно в длину моего большого пальца.

Несмотря на то, что Мария рассказывала о событиях, которые произошли много лет назад, эта сцена стояла сейчас у нее перед глазами, как живая. Появились и стали увеличиваться капельки алой крови, маленькие потоки облегчения. Никто никогда почему-то не сравнивал это ощущение с оргазмом. Напряжение возрастает, предвкушение чувства, содрогание, закрытые глаза в миг пика агонии, которая проходит, — а потом успокаивающее действие крови, которая делает свое дело. На протяжении нескольких слишком коротких секунд ничто в мире не имеет значения. Никого не существует. Мир перестает быть опасным. Теперь она снова в состоянии все контролировать. Присяжные не смогут понять всю полноту ужасного экстаза, который она получала, да и она не будет настолько глупой, чтобы все это объяснять. В лучшем случае они решат, что она сумасшедшая. В худшем — покажется им уклоняющимся от дурдома психопатом, что, собственно говоря, и пытались доказать Имоджин Паскал и инспектор Антон.

— Насмотревшись вдоволь, Эдвард сказал: «Достаточно». Он заявил, что после этого я буду чувствовать себя лучше, и напомнил, чтобы я поставила на место тальк и вытерла кровь. Я, словно побитая дворняжка, лишь кивнула в ответ. Я была ему благодарна. Представляете? Разве это не ужасно? Я чувствовала, что я ему за это благодарна!

Мария рассказала эту часть истории и посмотрела на своего адвоката.

— Он никогда меня не бил, — добавила она, бросив взгляд на Имоджин Паскал.

По поводу своей версии событий для суда Мария приняла для себя следующее решение: она никогда не будет врать о том, что сделал Эдвард. Она не будет преувеличивать и что-либо выдумывать. В этом не было никакой необходимости. Единственное, что она должна будет сделать, — это кое-что упустить.

— Не физически. Ему не нужно было меня бить, когда он мог заставить меня резаться. Иногда это было похоже на наказание, иногда было больше наградой. Чаще всего это происходило после того, когда я с ним спорила, и Эдвард хотел почувствовать, что он прав и что он здесь — главный.

— Как часто вы резали себя во время вашего брака? — спросил адвокат.

— Иногда раз в месяц. В самые тяжелые периоды — раз в неделю. И раны… становились все глубже. — Мария провела руками по бедрам, ощущая на ощупь под тканью юбки ландшафт шрамов.

— А какими еще способами мистер Блоксхэм вас контролировал?

— Дальше все лишь нарастало. — Она ущипнула себя за переносицу, чтобы отогнать головную боль, от которой ей казалось, что все, что она видит периферийным зрением, покрывается мраком. — В ту первую ночь после того, как я порезала себя при нем, мы лежали в кровати, и он сказал, что я плохо справляюсь с ситуацией и что он хочет, чтобы я ушла с работы. Я должна была незамедлительно и без объяснений уволиться. На следующее утро Эдвард сам позвонил моему работодателю. Я не спорила. После того, как снова порезалась, я чувствовала себя совершенно потерянной и думала, что, возможно, он и прав. Я не была уверена в том, что смогу выдержать дополнительный стресс, учитывая то, что он рассказал мне про Андреа.

— Расскажите о вашем финансовом положении. Кто занимался денежными вопросами? — спросил Ньюэлл.

— Конечно, он, — ответила Мария со смешком. — После того, как я перестала сама зарабатывать, он сказал, что надо закрыть мой банковский счет. Сначала Эдвард сам делал все покупки по пути из офиса домой, а потом заказал доставку на дом.

— Какой контакт с окружающим миром у вас сохранился к концу семейной жизни?

— Никакого, — спокойно ответила Мария. — Он позаботился о том, чтобы у меня никого не было и не к кому было бежать.

— А сейчас, мисс Блоксхэм, объясните нам, что произошло в день вашего ареста, — попросил Ньюэлл.

Мария подняла голову и посмотрела на потолок. Она почувствовала, что волосы у нее на затылке мокрые, а плечи напряжены. Присяжные заерзали на своих скамейках в ожидании дальнейших откровений. Инспектор Антон наклонился к уху Имоджин Паскал и что-то прошептал.

— Хорошо, — ответила Мария, радуясь тому, что ее рассказ вышел на финишную прямую. — Я расскажу вам о том дне. Он начался, как все остальные ненавистные, отрицающие жизнь дни. Эдвард ушел на работу в отвратительном настроении. Одной из моих обязанностей было написание ответов на то, что он называл почтой поклонников. Он сказал, что я писала недостаточно длинные письма и что в одном из них обнаружилась орфографическая ошибка. Я писала письма от руки, исчерпывала тему и зачастую не знала, что еще придумать. В любом случае он хотел, чтобы я переписала их все…

Ярость Эдварда стала еще более холодной и изощренной. В последние два года он очень редко бывал весел и доволен. Мария знала почему. Хотя Эдвард был кузнецом своего собственного несчастья, винил он в нем только ее. Его начало раздражать то, что он, казалось, уже ничем не мог задеть жену. Она полностью ему подчинилась. Ощущение того, что ее жизнь уже не может стать более бессмысленной, сняло нервное напряжение, которое Мария испытывала, когда ей было чуть за тридцать. Она уже не могла пасть ниже, и понимание этого работало как лучшее успокоительное. Она говорила только тогда, когда к ней обращались, никогда не спорила и не перечила. Она выполняла все указания и соблюдала все правила. Иногда по вечерам замечала, что могла просидеть несколько часов, глядя в стену, не замечая течения времени…

— Перед тем как уйти, — сказала Мария присяжным в зале суда, — Эдвард сказал мне, что я должна понять, как мне повезло. Он сказал, что, если я идеально напишу письма, он будет щедрым и позволит мне вечером воспользоваться лезвиями, потому что устал от того, что я болтаюсь у него под ногами. Последние пять лет замужества Эдвард прятал их от меня, так как боялся, что я покончу жизнь самоубийством, если он не будет за мной наблюдать. «Два разреза», — сказал он мне в то утро. По каким-то непонятным причинам Эдвард решил подарить мне двойное удовольствие. Только вот он знал, что мои ноги этого уже не выдержат. Он сказал мне о лезвиях, прежде чем уйти, для того, чтобы я весь день об этом думала. И я действительно думала.

Утро я провела за обычными делами по хозяйству: стирала и мыла. Потом поработала в саду, но недолго, так как знала, что на письма уйдет два или три часа. Когда я села за кухонный стол, готовая писать, то почувствовала, как по внутренней стороне бедра течет кровь. Разошелся недавний разрез. От обилия шрамов ткань плохо заживала. И тогда меня осенило. Я не собиралась лечить его. Я пошла в ванную комнату и полила на рану медицинским спиртом, практически не почувствовав, что он жжет. Помню, что мне захотелось оторвать кожу от моих ног и истечь кровью до смерти.

Мария посмотрела на Джеймса Ньюэлла и по его спокойному виду поняла, что все идет хорошо. Имоджин Паскал читала какие-то документы, инспектор Антон сидел, выпятив грудь и скрестив руки. По его внешнему виду Мария поняла: что бы она ни говорила, он ей никогда не поверит.

— Вы наложили на рану повязку? — спросил Ньюэлл.

— Да, накладывала трижды. И каждый раз повязка пропитывалась кровью. Когда мне наконец удалось остановить ее, я поняла, что мне нельзя больше рисковать и резать себя, а даже если б и порезала, это было бы абсолютно бессмысленно. Вот уже несколько месяцев я не чувствовала себя от этого лучше. Все это превратилось исключительно в зрелищный вид спорта для Эдварда. Я продолжала резать себя лишь потому, что мне было проще сделать это, чем объяснять ему, что мне этого больше не нужно.

В зале суда было слишком жарко. Кондиционер надрывно выл, и Мария чувствовала, что ей нечем дышать. Она позволила себе на несколько секунд закрыть глаза. Инспектор Антон неодобрительно хмыкнул. Даже с закрытыми глазами она знала, что это он.

— Я не хотела умирать, — сказала Мария. — Несмотря на то что была совершенно несчастной и чувствовала, что нахожусь в безнадежной ситуации, я пока еще не хотела расставаться с жизнью. Но точно знала — не подозревала или представляла, а именно знала, — что Эдвард не остановится, пока я не умру! Я ему надоела. Во мне уже не осталось ничего, что можно было бы сломать и контролировать. Я делала все, что он мне говорил… — «Насколько он знал», — мысленно добавила она. — Единственное, что я могла тогда ему дать, — это возможность посмотреть, как я умираю с лезвием в руке на полу в ванной. Я не знаю, как долго Эдвард собирался ждать моей смерти, но он науськивал меня резаться все чаще и чаще. В то утро, когда он сказал, что разрешает мне порезать себя два раза, я знаю, что он ждал чего-то исключительного. И, если честно, я боялась, что поддамся и сделаю так, как он хочет.

Мария заставила себя посмотреть в сторону присяжных. Это был их момент истины, то, ради чего они каждый день приходили в суд и сидели здесь в жуткой духоте. Джеймс Ньюэлл советовал ей обратиться к присяжным с максимально личностным сообщением.

— Я принялась писать письма и старалась делать это хорошо, но сильно нервничала. Пытаясь успокоиться, выпила несколько чашек чая. Я старалась убедить себя в том, что мне показалось, будто я услышала зловещие нотки в голосе Эдварда. Периодически я проверяла, не течет ли кровь из разошедшегося разреза. Боль от раны усиливалась. Я пыталась придумать способы, при помощи которых могла бы улучшить его настроение. Дом был в идеальном состоянии. На мне была одежда, которая ему нравилась, и моя прическа была аккуратной. В холодильнике лежал стейк, и я заранее нарезала овощи. Вроде бы все было нормально, но я нервничала и не могла найти себе места. Я пыталась убедить себя, что все хорошо, но это было не так. В голове у меня тикали часы, начался отсчет времени. Было такое чувство, словно я уже держу лезвие в руке, а он сидит на кровати, смотрит, дает указания и советы. По мере того как Эдвард все больше возбуждался, он подходил к открытой двери в ванную, чтобы лучше видеть, что я делаю.

Мария посмотрела на судью, которая, наклонившись, положила подбородок на сложенные ладони.

— Он ненавидел меня, — продолжала она. — Мне потребовались годы, чтобы понять это. Я не знаю, почему он меня ненавидел. Я так и не смогла узнать правду и никогда не осмелилась бы спросить, что сделало его таким. Единственное чувство, которое он ко мне испытывал, было презрение. Возможно, я сама в этом виновата. Быть может, ему была нужна сильная женщина, которая могла бы дать ему отпор. Если это так, то он ошибся в выборе партнера. Как бы там ни было, в тот день его ненависть была холодной, как ледяная вьюга, и я чувствовала ее в доме, словно сквозняк.

Эдвард приехал домой рано. Обычно он делал это, когда у него были какие-нибудь хорошие новости, о которых он хотел мне рассказать, — например, его показывали по телевидению или его имя упомянули в крупной газете. В те дни, входя в дом, Эдвард становился очень разговорчивым. Он звал меня в гостиную и подробно рассказывал о том, что произошло. Но в тот самый день он подъехал к дому и долго не выходил из машины. Я слышала, как открылись ворота, слышала шелест гравия под шинами автомобиля, но прошло несколько минут перед тем, как он вошел в дверь.

Это ложь.

— Когда он вошел в дом, я сразу почувствовала, что Эдвард очень напряжен. Он был весь на взводе, и хотя вид у него был радостный, эта радость не предвещала ничего хорошего. Я надеялась, что неправильно оценила ситуацию и он вот-вот сообщит, что подписал контракт на новую книгу или что ему удалось остановить стройку, для которой было необходимо уничтожить какой-нибудь участок нетронутой природы. Помню, что я стояла в коридоре и ждала, когда он что-нибудь скажет. Но, увидев его улыбку, поняла, что в нем не осталось ничего человеческого…

Это правда.

— Он не объяснил, почему вернулся с работы раньше обычного, поэтому я решила заполнить гробовую тишину сообщением о том, что планируется на ужин. Когда он приехал, я мыла в раковине чашки, и чтобы он перестал на меня так упорно смотреть, я вернулась на кухню. Когда он снял пиджак, я увидела, что его рубашка под мышками вся мокрая от пота. Это не было похоже на Эдварда. Он всегда маниакально относился к вопросам личной гигиены. Не знаю, чем он в тот день занимался — какой-то тяжелой физической работой, может, — но в таком возбуждении я его раньше никогда не видела. По внешнему виду Эдварда я сразу все поняла. Поняла, что не зря в этот день так волновалась. Ощущение было такое, что все подошло к финалу, к окончательной развязке. Понимаю, что это звучит излишне драматично… — Мария посмотрела на судью, — но у меня сложилось ощущение, что он находится в ожидании каких-то очень важных и серьезных событий.

Ее честь судья Дауни кивнула, давая понять, что ждет продолжения рассказа.

— Я попыталась разрядить обстановку, стала показывать ему письма и спросила, хочет ли он, чтобы я прочитала их до ужина. Но письма его не интересовали. Потом я предложила ему кофе или бокал вина. Еще в обед я налила в бокал его любимое красное вино, которое к тому времени уже «надышалось», так что Эдвард должен был бы остаться доволен. Он отказался от напитков, подошел к раковине и начал тщательно мыть руки под горячей водой, словно к чему-то готовясь. Я что-то говорила, но он упорно молчал.

Еще одна ложь. Пока самая большая из всех.

— Тогда я сказала ему, что поработаю час в саду, чтобы не мешать ему. Мне показалось, что там я буду в большей безопасности, чем в доме. Он посмотрел на меня так, словно не слышал, что я ему сказала. Его лицо было красным, а дыхание — учащенным. Не в том смысле, что он был болен и у него поднялась температура… скорее как у спортсмена, готовящегося к прыжку. Через некоторое время Эдвард произнес: «Сегодня никаких работ в саду». Точка. Он принял решение. Мне нельзя было выходить в сад. Я спросила его о том, хочет ли он поужинать раньше обычного, и Эдвард приказал, чтобы я начала немедленно готовить. Потом он сказал, чтобы я не суетилась и успокоилась. Я посмотрела на настенные часы и подумала о том, какое время моей смерти зафиксирует коронер. Правда, я не знала, как долго Эдвард не будет вызывать «Скорую помощь».

Это была не ложь, а подробность, заимствованная из предшествующих событий. Мария много раз смотрела на часы и представляла себе, как именно и когда умрет. Много раз, думая о своем будущем, она видела только кровь. В тот раз она впервые подумала о том, что эта кровь может оказаться не ее собственной…

— Поэтому я совершенно не удивилась, когда услышала приказ Эдварда о том, чтобы я ждала его в спальне. Услышав эти слова, я испытала некоторое облегчение. Значит, не зря я так весь день волновалась. Если б тогда он не приказал мне подниматься наверх, то я всю ночь не спала бы, размышляя о том, что он задумал. Но я получила подтверждение того, что он хотел, и чувствовала зов лезвия. Эдвард знал, что я думала о них. Видимо, он понял это по выражению моего лица — потому, что в первый раз с момента возвращения широко улыбнулся. Я стояла к нему достаточно близко, чтобы увидеть, как расширились его зрачки.

Вот это правда. Чистая правда.

Сидевший со сложенными за головой руками инспектор Антон издал громкий смешок. Судья с осуждением посмотрела на него. Присяжные сидели, не шевелясь. Все в зале смотрели на Марию. Имоджин Паскал чуть повернула голову и бросила на инспектора злобный взгляд. «Не из чувства сострадания или симпатии ко мне, — подумала Мария, — а для того, чтобы избежать осуждения судьи и, возможно, прессы. Главное в жизни мисс Паскал — это имидж. Кроме имиджа, ничто не имеет никакого значения». Впрочем, Мария уже почти закончила свой рассказ, поэтому если она сейчас скажет что-то не то, отношение инспектора Антона будет далеко не самой важной стоящей перед ней проблемой.

— Я поняла, что больше уже не могу себя резать. Я больше не смогу сесть на пол в ванной и позволить Эдварду подпитываться моей болью. Если я буду резать там, где не надо, то могу разрезать слишком глубоко… — она сделала глубокий вдох, и ее веки задрожали от воспоминаний, что могло бы с ней случиться, — или я полосну себе бритвой по горлу, чтобы все это закончить… Я не была уверена в том, как поведу себя. Внутренний голос говорил мне, что Эдвард заслуживает того, чтобы объяснить полиции, как получилось, что его жена истекла кровью на полу ванной. Но он умный и сможет все объяснить. Он скажет, что говорил по телефону, сидел за компьютером или был в саду, поэтому ничего не слышал и не видел. Когда приедут врачи, я буду уже мертва. И я подумала о том, что с точки зрения обожаемого им самопиара это событие будет лишь ему на руку. Психически неуравновешенная жена бедного доктора Блоксхэма покончила жизнь самоубийством на полу ванной комнаты. Бедный доктор много лет за ней ухаживал, терпел ее причуды и странности — и его надо утешить. Доктору нужна новая жена, которая будет ему готовить и убирать за ним. Ну ведь не сам же он должен заниматься такими пустяками? Вот чем все это закончится. Я понимала, что если покончу с собой, то освобожу место для следующей женщины, которая попадет в ловушку, заняв мое место. В принципе, это были бы уже не мои проблемы, но мысль о том, что кому-то еще придется пережить все то, что пережила я… Вот этого я не могла позволить. Он желал моей смерти. — Мария помолчала и через несколько мгновений продолжила: — Нет, на самом деле это не совсем так…

Готовясь к суду, она тысячу раз проговорила про себя последующие фразы. И точно знала, как они должны быть сформулированы.

— Он хотел смотреть на то, как я умираю. Мне кажется, моя смерть стала бы для него побочным эффектом того, чего он желал больше всего на свете. И тогда я поняла, что если не убью его, то поднимусь по этой лестнице к своей собственной гибели. Я пошла в кладовку, чтобы взять новое полотенце и вытереть им последнюю чашку, которая стояла в раковине, и в этот момент Эдвард снова заговорил. Он сказал: «Ты можешь попробовать новое место на ногах. Может быть, с внутренней стороны бедер, там более мягкая кожа. Свежая кожа. Новая, девственная территория. Ты хотела бы этого, Рия?»

Она ненавидела, когда он называл ее так. Только Андреа называла ее Рией, сокращением от «Мария». А она звала Андреа — Реа. Впрочем, присяжные об этом не знали и не должны были это знать. Они не знали, какой злой она была в тот день. Настолько злой, что смогла убить.

— Я зашла в кладовку и схватила первое попавшееся под руку. Я могла бы схватить банку консервированных бобов или старую сковородку. Я просто взяла то, что лежало ближе всего. Я поняла, что это такое, только когда все закончилось. Этим предметом оказалась отвалившаяся от стула ножка. Стул сломался несколько недель назад и стоял в гараже. Эдвард планировал его починить.

Когда я вышла из кладовки, он стоял ко мне спиной и смотрел через окно в сад. И ждал, когда я выполню приказ и поднимусь в спальню. Я всегда шла первой. Для него это был определенный ритуал хозяина — он приказывал, я повиновалась, поднималась наверх и все готовила. Потом он входил и наслаждался. Не знаю, может быть, тогда он считал, что я уже ушла из кухни. Когда я вспоминаю тот момент, то вижу его не в цвете, а в черно-белом изображении. Даже не знаю почему…

На самом деле Мария прекрасно знала почему. Если хочешь показать людям, насколько ты отстранена и оторвана от собственных чувств, ты должна сказать, что видела тогда все в черно-белом цвете. Люди, увлекающиеся парапсихологией, называют это явление выходом астрального тела. Это состояние, при котором человек видит себя как бы со стороны. Но на суде Мария решила не сгущать краски и не впадать в эзотерику, а ограничиться наблюдением о том, что видела все в черно-белом цвете. В библиотеке было много интересных книг по психологии.

— Я подошла к нему сзади, размахнулась ножкой стула и ударила его по голове. Не помню, чтобы я слышала какие-либо звуки. У меня в голове все гудело, и я испытывала лишь чувство страха. Я боялась того, что произойдет, если не сделаю этого. Никогда в жизни я не была в таком ужасе. Он ничего не сказал и не повернулся. Я попала ему в голову, ножка не соскользнула. Он… просто повалился. Я стояла над ним. Не знаю, сколько прошло времени. Было так тихо, словно я оглохла. Должно быть, я была в шоке, потому что потом некоторое время смотрела через окно в сад.

Правда. Сад выглядел великолепно.

— Когда я пришла в себя, то вышла в коридор, вынула из кармана пиджака Эдварда его мобильный телефон и позвонила в полицию. Я сразу сообщила, что сделала. К тому времени, когда приехал наряд, все казалось мне нереальным. Я была в ужасе и одновременно впервые за много лет чувствовала себя так, словно у меня с души упал камень. Я радовалась тому, что жива. Я понимала, что мне больше не придется себя резать. Я знала, что в этот вечер не умру, а это было самое главное. Я почти двадцать лет держала в секрете все, что со мной происходило, и поэтому не смогла ничего объяснить во время допроса в полиции.

Глава 22

На лице Имоджин Паскал, вышедшей проводить перекрестный допрос, было выражение человека, жаждущего крови. Джеймс Ньюэлл несколько раз повторял Марии о том, что в поведении сторон во время суда нет ничего личного. Просто мисс Паскал хотела выиграть дело, получившее хорошее освещение в прессе.

— Миссис Блоксхэм, — произнесла она и сделала небольшую паузу, но к такому выпаду Мария была уже готова. Обвинитель хотела, чтобы Мария рассердилась и перестала себя контролировать. Но она твердо решила вести себя сдержанно и спокойно. — Из вашего рассказа следует, что у вашего мужа был чрезвычайно плохой характер. Вы признаете, что он был уважаемым специалистом в выбранной им профессии?

— Признаю, — Мария кивнула.

— И вы признаете, что у него не было приводов в полицию, свидетельствовавших о том, что он был склонен к насилию или обману?

— Уверена, что это так. — Мария не отрывала взгляда от бортика трибуны, за которой стояла.

— Получается, что вы — единственный человек, выдвигающий против него подобные обвинения? — продолжала мисс Паскал.

— Насколько мне известно, — ответила Мария ровным голосом. Имоджин Паскал будет задавать заранее подготовленные вопросы.

В этой игре обвинителю причитается несколько очков, которые она обязательно получит, и с этой ситуацией придется смириться. Главное — не вступать с ней в спор и не начать пререкаться.

— Давайте проясним несколько моментов. Вы познакомились с мистером Блоксхэмом, когда тот работал волонтером в благотворительной организации помощи людям, занимающимся членовредительством. Как вы сами узнали о существовании этой организации?

— О ней узнала Андреа. Она не хотела, чтобы я снова начала себя резать.

— Мистер Блоксхэм работал волонтером в этой организации до того, как вы туда обратились? — уточнила мисс Паскал. Мария кивнула. — Вы не считаете, что его работа в этой организации является еще одним доказательством благородства его характера и заботы о благе окружающих?

Мария рассмеялась.

— Что вас так рассмешило, миссис Блоксхэм? — с улыбкой спросила обвинитель.

— Разве вы сами не понимаете? Он искал там нужного ему человека — и нашел меня. Это не счастливое совпадение. Ничего в четко распланированной жизни Эдварда не происходило просто так. Ему нужна была несчастная женщина, которую он мог бы контролировать, поэтому сознательно занимался ее поисками. Ему был нужен сломленный жизнью человек. Я думаю… скорее, знаю, так как прожила с ним много лет, что Эдвард получал удовольствие, наблюдая за тем, как я себя режу. Он стал волонтером не для того, чтобы помогать другим людям. Он помогал лишь себе.

— Вы хотите сказать, что его работа в этой организации была частью великого плана начать отношения с женщиной, которая занимается членовредительством?

— Да, — уверенно ответила Мария.

— Могу я спросить, у вас когда-либо диагностировали паранойю? — спросила мисс Паскал.

— Нет. Я никогда не была на приеме у психиатра до встречи со специалистом перед судом.

— Поэтому вы признаете вероятность того, что у вас паранойя или другое тяжелое психическое заболевание, которое пока не диагностировали?

Мария еще сильнее сжала кулаки, и из раны снова начала капать кровь.

— Мне кажется, что я знала бы, если б у меня было психическое заболевание.

— Правда? Бо́льшую часть вашей жизни вы себя резали. Разве это не поведение, которое заслуживает диагноза?

Джеймс Ньюэлл поднялся с места.

— Ответчица не обязана отвечать на этот вопрос, — обратился он к судье.

— Я не сумасшедшая! — воскликнула Мария. — Это Эдвард хотел, чтобы все считали меня такой! Это неправда, и это нечестно!

— Успокойтесь, пожалуйста, миссис Блоксхэм, никто не утверждает, что вы сумасшедшая, — успокоила ее судья.

Инспектор Антон что-то прошептал на ухо сидящему рядом с ним полицейскому, и оба рассмеялись. Марии захотелось ему врезать.

— Продолжим, — сказала мисс Паскал. Она уже заработала одно очко. — На всем протяжении вашего брака вы жили в хорошем районе, в дорогом доме, и у вас не было необходимости зарабатывать деньги и делать вклад в семейный бюджет. Это так?

— Этот дом выбрал мой муж. Он не разрешил мне выходить на работу после инцидента с Андреа.

— Да, ваша близкая подруга Андреа… Судя по вашему рассказу, вы в большей степени поверили ей, чем вашему мужу, который до этого не сделал ничего, чтобы вызвать у вас подозрения. Вам не кажется, что в таком поведении есть нечто параноидальное? — спросила прокурор.

— К тому времени муж уговорил меня избавиться от машины, он уже по-диктаторски решал то, что мы будем есть, и кардинально поменял мой гардероб на вещи, которые устраивали его, но не меня. Возможно, частично по причине всех последующих событий, но я не верю в то, что Андреа во время нашей свадьбы предложила ему с ней переспать. Я считаю, что она пыталась предупредить меня, но я тогда была слишком упрямой или ощущала такую безысходность, что не смогла трезво оценить ситуацию.

— Вы говорили, что Андреа обещала сообщить вам свой новый адрес. Она это сделала? — спросила обвинитель.

Мария отрицательно покачала головой.

— Нет. Я рассчитывала получить от нее письмо через месяц с небольшим. Но в то время я с подачи Эдварда снова начала себя резать, поэтому была погружена в себя и не очень внимательно следила за тем, что происходило вокруг. Я поняла, что мы перестали получать почту, лишь через несколько недель после того, как это произошло.

— Я не понимаю, о чем вы, — произнесла мисс Паскал, наклонив голову набок и постучав авторучкой по запястью.

— Эдвард решил перенаправить всю нашу почту в свой офис. Предварительно этот вопрос он со мной не обсуждал. Когда я наконец спросила его, где почта, он ответил, что хочет снять с меня лишний стресс, и ему удобнее сортировать ее у себя в офисе.

— Получается, что ваш муж в очередной раз проявил к вам заботу, взяв на себя ответственность за разбор почты и сняв с вас эту обязанность, — заметила мисс Паскал. Марии не надо было на нее смотреть, чтобы понять, что обвинитель улыбается. Это было слышно по ее голосу.

— На самом деле это означало, что у меня осталось еще меньше контактов с окружающим миром. Я перестала видеть даже рекламные рассылки. На все мои вопросы Эдвард отвечал, что никакой корреспонденции на мое имя он не получал. Какое-то время я считала, что это является доказательством того, что он был прав по поводу Андреа. Позже я осознала, что это еще один способ, при помощи которого он меня контролировал. Уверена, что Андреа выслала свой новый адрес, но Эдвард отправил ее письмо в шреддер, устройство измельчения бумаги, чтобы я не смогла с ней связаться.

— Миссис Блоксхэм, вы использовали слово «осознала», однако ваше видение событий я не назвала бы осознанием, а скорее предположением или тем, во что вам хотелось бы верить. Ведь все, что вы сообщили суду, не подтверждено абсолютно никакими доказательствами, верно?

Мария скрипнула зубами. Каждый человек — невинный или виновный — имеет право на то, чтобы к нему относились уважительно. Но от мисс Паскал этого, видимо, не дождешься. Она сделала глубокий вдох, приложив все силы для того, чтобы не закричать.

— Я бы предпочла, чтобы ко мне обращались «мисс», а не «миссис». Я уже об этом говорила.

Судья одобрительно кивнула и вперила взор в Имоджин Паскал.

— Но вы же официально все еще замужем, правильно? Поэтому вас нужно называть «миссис Эдвард Блоксхэм», — Паскал невинно улыбнулась.

Мария обеими ладонями крепко схватилась за края трибуны, ощущая нестерпимую боль в раненой ладони.

— Я подам документы на развод. Однако это не совсем просто в ситуации, когда… — Она запнулась. Имоджин Паскал устроила ей ловушку, и она в нее попала.

— Когда на мужа было совершено жестокое нападение и он не в состоянии лично присутствовать во время бракоразводного процесса? — закончила за нее обвинитель. — Причина именно в этом?

— Сука, — тихо произнесла Мария.

— Мисс Блоксхэм, — строго предупредила судья. Судя по всему, Мария сказала это слишком громко. — Возможно, что сейчас вы находитесь в стрессовой ситуации, но я не потерплю грубостей и оскорблений в зале суда. Если вы не в состоянии себя сдерживать, у меня не остается никакого выбора, кроме как…

— Ваша честь, не стоит, — заворковала мисс Паскал с самым невинным видом. — Пожалуйста, не стоит вступаться за меня.

Мария заметила, как старшина присяжных наградила обвинителя одобрительной улыбкой. «Ах ты, сука, интриганка, — подумала Мария о прокуроре. — Как же я тебя недооценила…»

— Хорошо, если вас это не задело, то продолжайте, — обратилась судья к Паскал. — А вас, мисс Блоксхэм, я предупреждаю еще раз.

Мисс Паскал встряхнула своей мантией, высоко подняла голову и сладостным тоном спросила:

— Когда именно вы неожиданно перестали верить доктору Блоксхэму?

— Невозможно назвать точный момент времени, — ответила Мария тоном, в котором слышались нотки раздражения. Джеймс Ньюэлл предостерегающе посмотрел на нее. — Эдвард был не настолько глуп. Если приблизительно, то после того, как дома отключили телефон. К тому времени я выходила на улицу только с ним и только в выходные дни. Эдвард сказал, что не хочет платить за стационарный телефон, когда у него есть мобильный. Так он объяснил.

— В наше время многие отказываются от стационарного телефона. Неужели он играл в вашей жизни такую большую роль? — почти игриво спросила обвинитель. Мария с ненавистью посмотрела на нее.

— Нет. Мне никто не звонил, но телефон был мне нужен на случай чрезвычайной ситуации, — ответила она, чувствуя, что над ней смеются.

— Например, для того, чтобы позвонить в полицию… Но ничто не помешало вам после нападения на доктора Блоксхэма позвонить в полицию с мобильного телефона мужа, правильно? Как же это поведение сочетается с вашим утверждением о том, что вы были отрезаны от мира?

— Это был единственный случай в моей жизни, когда я взяла в руки его телефон, — ответила Мария. — Это была его личная собственность, которую он не разрешал мне трогать.

— Для того, чтобы вы не могли им воспользоваться, на телефоне стоял пароль? Если пароль был, то как вам удалось совершить звонок в полицию?

— Пароля не было. Он просто не был нужен. Эдвард знал, что я не нарушу правила и при любых обстоятельствах никогда не прикоснусь к его телефону.

— Хорошо, давайте рассмотрим ваше утверждение о том, что вы были совершенно отрезаны от окружающего мира. У вас в доме имелся телевизор, верно?

— Да, но…

— Позвольте, я договорю до конца, миссис Блоксхэм. — Мария прикусила язык и попыталась сосредоточиться. Ее ноги онемели, а подтеки крови на руке засохли от жары. — В доме также находился компьютер. Я предполагаю, что вы знаете, как пользоваться Интернетом и отправлять электронные письма. В наше время практически невозможно представить себе жизнь без социальных сетей. Многие люди сочли бы, что вам очень повезло, если все, что вы говорите, правда.

Сидевшие в зале полицейские рассмеялись над этой колкой шуткой. Мария знала, что все это было сделано сознательно, для того, чтобы сбить ее с толку и смутить. Имоджин Паскал хотела, чтобы Мария вышла из себя точно так же, как она сделала на приеме у психиатра.

— Телевизор и компьютер стояли в кабинете Эдварда, куда мне было запрещено входить. Он запрещал мне пользоваться ими и запирал кабинет на ключ, когда его там не было, — ответила она.

— Как, вас никогда не впускали в его кабинет? Вы туда никогда не заходили? Но, миссис Блоксхэм, на момент вашего нападения на мужа вам было тридцать девять лет. Вы были замужем около двадцати лет, верно? Неужели вы предполагаете, что вам поверят, когда вы заявляете, что ни разу не зашли в кабинет своего мужа? — Паскал повысила голос, в котором слышались нотки удивления. Марии очень хотелось сказать обвинителю, куда она может засунуть свои вопросы, бросить в нее стакан с водой и выйти из зала, но вместо этого она сконцентрировалась на обнадеживающе пустом месте на стене и представила себе, что говорит с Рут, которая не верит ей или расспрашивает ее. Имоджин Паскал говорила, но Мария слышала голос Рут, который был так нужен ей в этот момент.

— Мне разрешали заходить туда раз в день…

— Простите, раньше вы говорили, что никогда не заходили в кабинет мужа, а сейчас утверждаете, что заходили туда раз в день… Миссис Блоксхэм, вы сами себе противоречите. Вы уже не понимаете, что правда, а что нет; или годы скуки и паранойя привели к тому, что вы уже не в состоянии отличить реальность от вымысла?

— Нет! — воскликнула Мария, но смогла вовремя сдержать себя, и крик заглох в горле, не выйдя наружу. — Вы меня прервали. Я говорила, что Эдвард впускал меня в кабинет под своим присмотром раз в день, чтобы я вычистила камин, выбросила мусор из мусорного ведра и пропылесосила, когда в этом возникала необходимость. Я никогда не была в его кабинете одна. Я не должна была входить туда одна. Я прикасалась к компьютеру лишь для того, чтобы вытереть с него пыль.

— Да ладно! Неужели вы действительно утверждаете, что почти за двадцать лет замужества вам ни разу не разрешили посмотреть телевизор? — Паскал фыркнула.

— Только в первые годы нашего замужества. Эдвард считал, что телевизор вреден для моего ума, так как создает неадекватные социальные ожидания. Сам он телевизор смотрел. По вечерам через закрытую дверь я слышала звуки.

Она вспомнила, как однажды сидела в коридоре, слышала студийно наложенный смех в каком-то телевизионном шоу и размышляла о том, что ей тоже хотелось бы посмотреть телевизор. На следующий день попросила у него разрешения смотреть его хотя бы один вечер в неделю. Эдвард рассмеялся и спросил, зачем ей нужно расслабляться от просмотра комедий, когда в ее жизни нет ни напряжения, ни забот. На этом тема была исчерпана.

— Я хочу спросить вас о мобильном телефоне, который полиция нашла спрятанным в вашем ботинке в дальнем углу гардероба, — прокурор обернулась, и полицейский передал ей пластиковый пакет с лежащим в нем телефоном. Улику задокументировали и через пристава передали Марии. — Это ваш телефон?

— Мой, — ответила она и, бросив взгляд на присяжных, отметила, что старшина и ее сосед перешептываются. Двое других присяжных качали головами. Имоджин Паскал заработала еще несколько очков.

— Так, значит, вы не были отрезаны от окружающего мира? У вас был собственный мобильный телефон. Кто за него заплатил и кто клал деньги на счет, чтобы вы могли совершать звонки?

— Я сама за него заплатила. Но я никогда с него не звонила, — пробормотала Мария.

— Но вы же ранее говорили, что у вас не было денег. Как же вам удалось приобрести телефон?

— Я купила его на монеты, которые находила в доме. Например, монеты из кармана Эдварда могли провалиться под подушки дивана или выпасть из карманов во время стирки, — ответила Мария.

— Значит, вы воровали у своего мужа? Он не знал, что вы берете эти монеты и покупаете на них телефоны? — В голосе обвинителя звучала ирония, смешанная с недоверием. Еще одно очко в пользу Имоджин Паскал.

— Не телефоны, а телефон, — поправила ее Мария. — Я так и не набралась смелости, чтобы позвонить кому-нибудь. Когда телефон нашли, на нем не было денег.

— Подробности вашей истории постоянно меняются и противоречат друг другу. Почему?

— Не настолько и не так, как вы пытаетесь это представить, — ответила Мария и заставила себя посмотреть в глаза прокурору.

— Или вы просто лжете? — спросила Имоджин Паскал.

Джеймс Ньюэлл поднялся со своего места.

— Мисс Паскал должна ограничиться вопросами по существу. Моя клиентка находится здесь не для того, чтобы с ней спорить.

— Совершенно верно, — согласилась судья. — Следующий вопрос, мисс Паскал.

— Давайте перейдем к сути проблемы. Вы утверждаете, что ударили мужа с намерением убить его в целях самообороны, верно? — спросила обвинитель, драматическим жестом сняла с носа очки, бросила их перед собой на стол, откинулась на спинку скамьи и сложила на груди руки.

— Да, — согласилась Мария.

— Вы утверждаете, что настолько находились под его влиянием, что он мог убедить вас порезать себя так сильно, что это привело бы вас к смерти?

— Я утверждала это и продолжаю утверждать, — ответила Мария, понимая, что ее ответ звучит не очень убедительно, и подозревая, что ей предстоит ответить еще на ряд непростых вопросов.

— Но ведь муж не запирал вас в доме. Вы каждый день выходили в сад, вы могли свободно входить и выходить через заднюю дверь. Когда в ваш дом прибыл наряд полиции, вы открыли ему ворота и входную дверь. Почему вы совершили покушение на убийство, а не ушли из дома? Вы сами говорили, что он вас никогда не бил. Почему же вы не захотели просто уйти?

Мария глубоко вздохнула. Это был совершенно резонный вопрос. Его она многократно задавала себе сама из месяца в месяц и из года в год в течение большей части всей продолжительности своего брака. Задавала до тех пор, пока это не истощило ее душу настолько, что этой души практически не осталось.

— У меня больше никого не было. Мне было некуда идти. У меня не было работы. Вот несколько причин, по которым я не уходила — по крайней мере, тогда, когда все было еще не так плохо… — начала она.

— Значит, вы использовали мужа для того, чтобы получить от него максимальную выгоду? — перебила ее Имоджин Паскал.

— Я уверена в том, что именно так вы хотите представить ситуацию для присяжных, — резко ответила Мария.

Джеймс Ньюэлл поднял ладонь на несколько сантиметров от стола. Это был сигнал, о котором они договорились заранее, и означал он то, что Мария должна успокоиться. Она сделала глубокий вдох.

— Я была молодой, очень наивной, чувствовала себя потерянной, и я боялась. Потом, когда все стало совсем плохо, я пыталась уйти…

— Пытались уйти? Неужели вы считаете, что ваш муж должен был взять на себя ответственность за ваши собственные неудачи? Вы — образованная женщина. Вы четко выражаете свои мысли и, совершенно очевидно, понимаете, что происходит в зале суда. Вы говорили суду, что на ранней стадии замужества у вас была работа; следовательно, вы были в состоянии трудиться и обеспечивать себя. Вы не были полностью зависимой от мужа, хотя, вероятно, приняли осознанное решение стать таковой.

— Я ничего не выбирала! Никогда! Выбор — это когда у человека есть знания и свободная воля! — закричала Мария.

— Миссис Блоксхэм, но я не вижу никаких подтверждений ваших слов. Ни одного доказательства всего того, что вы утверждаете. Ни одного свидетеля, подтверждающего то, как доктор Блоксхэм плохо с вами обращался. Почему присяжные должны вам поверить?

Жюри и судья не отрывали от нее глаз. Мария чуть повернула голову, чтобы посмотреть в ту сторону, где сидела Рут, но вместо нее увидела глаза журналистов. Все ждали ответа, которого у нее не было. Просто не было, и всё.

— Не знаю, — пробормотала она, — я не знаю…

Имоджин Паскал выдержала тридцатисекундную паузу.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — Вы уже заявляли о том, что доктор Блоксхэм не применял к вам физического насилия, и вы также говорили о том, что он не препятствовал тому, чтобы вы могли покинуть дом, поэтому я продолжу.

— Но он мне угрожал, это было, — пробормотала Мария, которой не хотелось, чтобы Имоджин Паскал заработала еще несколько очков.

— А какая сумма причитается вам из средств доктора Блоксхэма в случае его смерти? — продолжила прокурор.

— Мисс Паскал, — прервала ее судья. — Я думаю, что присяжным надо узнать об упомянутых ответчицей угрозах.

Паскал кивнула Марии.

— Простите, что вы говорили?

— Я сказала Эдварду, что чувствую себя несчастной и ухожу. Он произнес все то, что должен был сказать. Я знала это и была готова ко всем его аргументам. Он заявил, что не будет оказывать мне материальную поддержку, на что я ответила, что меня это совершенно не волнует и что я приняла свое решение. Эдвард страшно разозлился, вышел из себя. Таким рассерженным я его никогда не видела. Потом он заявил, что отправит меня в дурдом. Заявил, что обвинит меня в том, что я на него напала и что у меня есть серьезные суицидальные наклонности. Он… даже приподнял мою юбку и показал на шрамы на моих бедрах.

В моей медицинской карте действительно было подробно записано о том, что я резала себя в подростковом возрасте, и я понимала, что при необходимости Эдвард докажет психиатрам, что я занималась этим очень долго, потому что часть рубцов и шрамов были свежими. Жить с Эдвардом было просто ужасно, но, по крайней мере, я была относительно свободна. Меня не запирали в маленькой комнате, не накачивали наркотиками. Я больше всего боялась того, что это может произойти, если окружающие узнают о том, что я режу себя, и сочтут это достаточно опасным для моей жизни. Эдвард знал, что я боялась, а я знала, что его ничто не остановит. Он скорее отправил бы меня в психушку, чем позволил уйти от него. И именно поэтому я осталась.

Джеймс Ньюэлл, сидевший поблизости от присяжных, посмотрел на нее с улыбкой. Мария окинула их взглядом. Она понимала: для того, чтобы ей поверили, надо посмотреть всем им в глаза. Но, за исключением двух молодых женщин и двух молодых мужчин, никто не захотел смотреть на нее в ответ. Четыре человека, подумала она, маленькая, но победа!

— Я задала вам вопрос о том, сколько вы получите в случае смерти доктора Блоксхэма, — повторила мисс Паскал. — Вы в состоянии дать нам ответ?

— Я никогда об этом не думала, — ответила Мария, — и понятия не имею, какими денежными средствами располагает мой муж. Я знаю, что у него есть дом, но не в курсе, заложен он или нет.

— Я могу ответить на этот вопрос. Вы получите наследство, стоимость которого составляет более миллиона фунтов, — произнесла обвинитель. — Просто смешно, что вы утверждаете, будто не знаете, каким богатым был ваш муж.

— Я не имела никаких денег и не занималась финансовыми делами. Я не видела ни одной выписки из банковского счета. Откуда я могла знать, сколько у него денег?

— Вы сами объяснили нам откуда. Вы знали, что он постоянно работает. Он сам подробно рассказывал вам о договорах на написание книг, журнальных статьях и интервью на телевидении. Вы знали, что он давал консультации, делал экспертизы по поводу заявок на новое строительство и читал лекции в университетах. Все это — согласно данным вами же показаниям. Вы хотите сказать, что все это он делал бесплатно?

— Я этого не говорила, — сказала Мария и покраснела.

— Ему хорошо платили, и при этом вы не вели роскошный образ жизни. Вы ездили в дорогостоящие поездки с целью отдыха во время отпуска?

— Эдвард не позволял себе отпуск, — прорычала Мария.

— У вас в семье была всего одна машина. Не было детей, не было каких-либо чрезмерных расходов. Если честно, то ваше утверждение о том, что вы не знали, что у мужа есть сбережения, просто смехотворно, — произнесла мисс Паскал.

— Я не говорила, что у него нет сбережений. Я не знала, сколько именно…

— Вы утверждали, что доктор Блоксхэм не любил тратить деньги впустую. Из вашего рассказа складывается ощущение, что он был более склонен к экономии, чем к растратам, верно?

— Э-э-э… да, — ответила Мария. Ей стало дурно. Разговор шел совершенно не так, как она его себе представляла.

— Итак, вы жили в прекрасном доме, мало тратили, ваш муж имел высокий доход и любил экономить. Значит, вы понимали, что ваш муж обладает значительными денежными средствами, верно? А деньги могут стать мотивом для убийства, вы со мной согласны?

— Моим мотивом были не деньги, — твердо ответила Мария.

— Ах, вот как? У вас было много лет для того, чтобы придумать план действий. Бесспорно, что вы были недовольны доктором Блоксхэмом, вам было скучно, и вы понимали, что сами в жизни ничего не добились…

— Он украл у меня жизнь. Я не была им недовольна, я его ненавидела. Он унижал меня и грозился отправить в сумасшедший дом, — возразила Мария.

— Да, вы его ненавидели; при этом вы — женщина с взрывным характером, можете быть резкой и реагировать очень бурно. Вы не любите отвечать на вопросы, легко раздражаетесь; вам не нравится, когда с вами спорят. Ваше поведение во время беседы с психиатром является этому прекрасным доказательством.

— В этом виноват он сам. Он меня провоцировал. Хотел говорить о самом сокровенном в моей жизни, чтобы написать устраивающий вас отчет. Я согласилась поговорить с ним, а он повел себя омерзительно! — Мария знала, что повысила голос, но ничего не могла с собой поделать.

— Вы обматерили его и ушли. Простите, миссис Блоксхэм, но женщина, которая легко смогла дать отпор высококвалифицированному специалисту-психиатру, совсем не похожа на несчастную, забитую жертву, которую вы пытаетесь здесь изобразить.

Ньюэлл вскочил на ноги до того, как Мария успела ответить.

— Мисс Паскал должна извиниться за эти реплики, — заявил он.

— Я не собираюсь извиняться за то, что эффективно веду перекрестный допрос, — ответила обвинитель.

— Перекрестный допрос предполагает использование относящихся к делу вопросов, которые не должны оскорблять и унижать достоинство человека. Давайте соблюдать хотя бы некоторые из правил! — призвал Ньюэлл.

— Всё в порядке, — заверила его Мария.

— Мисс Блоксхэм, подождите секундочку, — попросила судья, предостерегающе подняв палец в ее сторону.

Защитник и судья начали дискутировать. Мария переводила взгляд со своего адвоката на ее честь и на обвинителя. На лицах присяжных было написано недоумение, с мест для публики раздался ропот. Полицейский тоже отвлекся на спор судьи со сторонами защиты и обвинения, поэтому Мария беспрепятственно сошла с трибуны для дачи свидетельских показаний и отошла чуть в сторону, встав там, где присяжные ее хорошо видели. Она повернулась спиной к публике и журналистам, потом подняла юбку, так что подол оказался на несколько сантиметров ниже ее нижнего белья.

То, что сделала подсудимая, первым заметил замолчавший на полуслове Ньюэлл.

— Мария, — произнес он, отбросив формальности и обращаясь к ней по имени.

— Мисс Блоксхэм, — произнесла судья и привстала, чтобы ей было лучше видно. — Вы должны немедле…

Полицейский подошел к Марии и взял ее за руку, чтобы водворить на место.

— Отпустите ее, — приказала судья. — Присяжные всё четко видят?

Один за другим все двенадцать присяжных кивнули. Мария держала край юбки поднятым достаточно долго для того, чтобы никто из них не забыл, как выглядят ее бедра. Кожа потеряла свой естественный цвет. Это было месиво розовых, багровых и коричневых рубцов. Более темный цвет объяснялся тем, что именно в этих местах рубцы были наиболее твердыми. Внешний вид ее ноги и бедра напоминал картину маслом, на которой было слишком много крупных мазков. В некоторых местах неоднократно изрезанная ткань плохо срослась, образуя красные рваные линии, напоминающие подтеки лавы. Судья выдержала паузу, давая присяжным время для того, чтобы рассмотреть состояние бедер и ног Марии, потом вежливо откашлялась.

— Для записи в протоколе суда, — произнесла она. — Мисс Блоксхэм продемонстрировала суду многочисленные шрамы на обеих ногах в области между коленей и бедер. Я надеюсь, что адвокаты согласятся со мной в том, что шрамообразования можно назвать значительными. — Ньюэлл и Паскал кивнули. — Спасибо. Можете возвращаться на место дачи свидетельских показаний, — сказала судья Марии, и та повиновалась. — Мисс Паскал, вы можете продолжить.

— Мисс Блоксхэм, — обвинитель на этот раз использовала обращение «мисс», вероятно, для того, чтобы не вызывать гнев судьи сразу после выяснения с ней отношений. — Почему вы не сообщили об этих ранах полиции в день ареста? В документации, касающейся вашего ареста, нет никаких указаний на состояние ваших бедер.

— В тот момент я просто не могла заставить себя это сделать. Я находилась в состоянии шока, а также опасалась того, что это могут расценить как суицидальное поведение, после чего меня изолировали бы. Эдвард много лет убеждал меня в том, к чему это может привести, и мне нужно было время, чтобы набраться смелости и стать достаточно уверенной в себе.

— Но вы могли показать увечья во время встречи с психиатром, который мог бы учесть это при написании своего заключения. Однако вы посчитали нужным промолчать об этом.

— Его было бесполезно в чем-либо убеждать. Как только я его увидела, то сразу поняла: что бы я тогда ни сказала, он напишет заключение о том, что я психически больна или даже просто опасна. Я решила, что не буду предоставлять ему дополнительные свидетельства для того, чтобы он утверждал, что меня надо изолировать.

После того как Мария увидела выражение шока на лицах присяжных, она почувствовала, что ее злость постепенно проходит. Сейчас присяжные казались какими-то онемевшими после того, что она им показала.

— Но сам мистер Блоксхэм никогда не держал в руках бритву и не делал надрезов. Он никогда физически не заставлял вас заниматься членовредительством и никогда не угрожал наказанием, если вы откажетесь это делать. Все верно?

— Все несколько сложнее, — ответила Мария. — Он использовал психологические методы давления. — Она снова почувствовала себя уязвимой и легкоранимой.

— Следовательно, вы могли выбросить лезвия в окно или просто сказать: «Я больше не буду себя резать». Это так или нет?

— Я была на грани отчаяния, к тому же, видимо, испытывала определенную зависимость. Я была настолько несчастной, что это был единственный способ, при помощи которого я могла временно забыться. И он знал, что я никогда не смогу ему отказать, — пробормотала Мария.

— Значит, вот в чем все дело! Вам было проще забить до смерти мужа, чем бороться с собственной зависимостью. Вы намеревались убить его и сделали для этого все возможное лишь затем, чтобы продолжать получать удовольствие от членовредительства, прекратить которое у вас не было внутренних сил. Так все было на самом деле?

— Как было на самом деле? — быстро переспросила Мария. — На самом деле вот как все было: я убиралась, готовила и сидела в одиночестве все то время, пока он расслаблялся у себя в кабинете, в котором были свет, цвет и звук. У меня не было друзей, коллег по работе или соседей. Эта сволочь сделала все, чтобы держать меня взаперти и оградить от окружающего мира. Моей реальностью была жизнь с человеком, который ждал от меня постоянного обожания! Я отвечала на письма его фан-клуба, черт вас подери! Я полжизни провела на коленях, выгребая золу из камина, потому что ему нравился огонь! Вы думаете, что он меня хоть раз поблагодарил? Вы думаете, что он хотя бы налил мне чашку чая? Все мои дни были похожи друг на друга, как две капли воды. Главное — это Эдвард; его нельзя раздражать, можно лишь думать о том, как еще его ублажить. Не обижаться на то, когда он называет меня собакой. Не спорить, когда он говорит, что моя еда — говно. Убеждать себя в том, что, когда он проверяет, хорошо ли я вытерла пыль, он на самом деле проявляет интерес к моей жизни! Да какого хрена, скажите на милость, такая жизнь может кому-то понравиться?! У меня ощущение, что я просто вышла из комы, в которой провела полжизни! — кричала Мария. — Вы хотите, чтобы я раскаялась? Сказала, что зря ударила Эдварда по голове? Я не раскаиваюсь и не считаю, что поступила неправильно! — И она так ударила кулаком по бортику трибуны, что стакан упал, а фотографии разлетелись из папки. — Если вам так интересно и вы хотите знать, то я его ненавидела. И я здесь только потому, что, наконец, отплатила ему тем, что он заслужил!

Имоджин Паскал положила ручку, закрыла папку и тепло улыбнулась судье.

— Больше вопросов у обвинения нет, — объявила она. — Я прошу вызвать в суд психиатра стороны обвинения профессора Ворта. Учитывая то, что обвиняемая утаила некоторые детали, необходимо, чтобы присяжные услышали мнение и оценку новой информации от эксперта. Я боюсь, что профессора будет невозможно вызвать на завтра, поэтому прошу приостановить заседания на один день. Профессор будет в суде послезавтра.

— Вполне резонная просьба. Объявляется отсрочка на один день. Пусть профессор Ворт приезжает в суд послезавтра к десяти утра. После этого прокурор и адвокат проведут свои заключительные выступления, — объявила судья Дауни. — Присяжные могут покинуть зал суда.

Мария жалела, что не сдержалась и произнесла свою последнюю тираду. Она смотрела, как присяжные удалялись, покачивая головами и перешептываясь, и думала о том, что подарила обвинителю сразу несколько очков. С другой стороны, эту ситуацию можно воспринимать как проявление естественного права или универсальной справедливости. Она должна заплатить за то, что совершила. До сегодняшнего дня в глубине души Мария надеялась на то, что ей вынесут не самый суровый приговор.

Глава 23

Когда Лотти проснулась, перед ее глазами все еще стояли бедра Марии Блоксхэм. Спросонья показалось, что ее собственное тело испещрено такими же шрамами, как и у ответчицы. Она провела ладонью по гладкой коже своих бедер, успокоилась и приподнялась на кровати. Рядом с ней Зэйн закрывал на молнию свою сумку.

— Всё в порядке? — спросил он, засовывая бумажник в карман пиджака.

— Кошмары снились, — она вздохнула и потерла глаза. — Что же ты меня не разбудил? Я бы приготовила тебе завтрак.

— Не переживай, я по пути где-нибудь остановлюсь и поем. Хорошо, что тебе дали выходной. Работа присяжной, оказывается, не такая уж и простая, — сказал он с улыбкой.

— Ты даже не представляешь себе! — ответила Лотти. — Когда вернешься?

— Завтра вечером. Если что, звони на мобильник. Ну, всё, мне пора.

Зэйн ушел, не поцеловав ее на прощанье, и Лотти даже была этому рада. В последнее время ей было неприятно, когда он к ней прикасался. Она разрывалась между чувством вины и страстью, которую испытывала к Кэмерону, и между непреодолимым желанием сбежать от семейной рутины. Ночь и день без Зэйна были ей очень нужны для того, чтобы подумать и решить, чего она действительно хочет.

— Мам, а если папа уехал, могу я на завтрак съесть шоколад? — попросил появившийся в дверном проеме Дэниел.

Лотти раскрыла объятия, и ребенок подбежал к ней.

— Ну, хорошо, — произнесла она, обняв сына и взъерошив его волосы, — думаю, что кусочек шоколада можно, если ты обещаешь съесть тарелку свежих фруктов. Как тебе такое предложение? — Сын улыбнулся и побежал на кухню. — Только быстро! Нам надо через час быть у няни, — крикнула она ему вслед.

Не очень хорошо, подумала Лотти, везти его к няне, когда сама она осталась дома, но отменить ее просто не получилось. За этот день все равно придется заплатить, и, если уж совсем честно, Лотти очень хотела посвятить выходной себе. Это было такое редкое удовольствие… Она не запланировала ничего особенного: хотела принять горячую ванну, посмотреть кино, валяясь в постели… И не делать никакой работы по дому. Вообще.

* * *

К тому времени, когда она оставила хныкающего Дэниела у няни, пришло сообщение от Кэмерона. Тот жаловался, что у него болит живот, но Лотти подозревала, что на самом деле он писал, надеясь на встречу, так как знал, что сегодня она дома. «Нет, — подумала она, — только не сегодня». Она будет непреклонной. Ей надо побыть наедине.

Какое-то время Лотти размышляла, стоит ли стирать его сообщение и отключать мобильник, но вскоре отбросила эту идею. Она знала, что от него все равно так просто не отделаться, и к тому же ей, конечно, было приятно его внимание. Так замечательно снова чувствовать себя восемнадцатилетней и свободной, даже если реальность немного сложнее… Ей просто нужно быть с ним чуть тверже и не поддаваться. Зэйн уехал, Дэнни у няни, и ей хотелось тишины и покоя.

— Привет, — радостным голосом ответил Кэмерон на ее звонок, — не ожидал услышать твой голос и очень рад. Как ты?

— Средне. А ты?

— Все пытаюсь выбросить из головы то, что видел вчера, но как-то безуспешно. Хотел поболтать с тобой на эту тему. Ты можешь выехать в город и повидаться со мной? Пойдем куда-нибудь, где нас не увидят глаза Табиты и компании?

Лотти посмотрела на часы.

— Мне кажется, что это не самая лучшая идея. Зэйн уехал, будет завтра. В пять я должна забирать Дэниела. И потом, мне кажется, что нам не стоит рисковать и встречаться в городе. Табита, как в сказке, «высоко сидит, далеко глядит».

— Это точно, — заметил Кэм. — Но мне все равно очень хочется поговорить.

— Мы уже говорим, — Лотти рассмеялась.

— Понимаю, но я хотел лично, а не по телефону. Вчера… я даже не знаю, как все это описать.

— Я понимаю, — тихо ответила Лотти. — Мне тоже сложно все это понять. Было больно даже слушать, а уж ее бедра…

— Не будем об этом. — Он вздохнул. — Я весь вечер только о них и думал. Пожалуйста, Лотти, ты мне нужна. Если Зэйн уехал, давай встретимся где-нибудь поблизости от твоего дома…

— Тогда есть шанс столкнуться с теми, кого я здесь знаю. Кэм, серьезно, я не думаю, что это лучший вариант. — Но ей тем не менее очень хотелось поговорить. Судебные дела не выходили из головы, и Лотти знала, что горячими ваннами и просмотром телевизора она не сможет себя отвлечь.

— Послушай, а давай я приеду к тебе с едой? По крайней мере, так мы не будем рисковать, что встречаемся на людях. Я даже могу припарковаться подальше от твоего дома. Что скажешь? Давай через час? — спросил Кэмерон. Лотти услышала, как он взял в руку звякнувшие ключи.

— Не знаю, — протянула она, — немного странное предложение…

— Я позвал бы тебя к себе, но мне понадобится неделя, чтобы здесь убраться. Я что-то не очень сильно напрягался на эту тему с тех пор, как… ну ты сама знаешь.

Лотти вздрогнула от мысли о его квартире, которую Кэмерон раньше делил со своей девушкой и в которой теперь жил один. Представила себе пустоту, остающуюся после ухода любимого человека…

— Хорошо, — согласилась Лотти, — подъезжай. Наши соседи на работе, но ты все равно поставь машину где-нибудь подальше. Увидимся через час.

Удивительно, как один час может показаться таким длинным и одновременно таким коротким. Она каждые пять минут посматривала на часы, три раза успела переодеться, несколько раз переделывала прическу, накрасилась, а потом сняла макияж. И все это время мысленно повторяла себе, что между ними ничего не может произойти. Или, скорее, что ничего между ними не должно произойти. Говорила себе, что не сможет изменить мужу и позволить Кэмерону лишнее в доме, в котором живет со своей семьей. Она просто хотела поговорить по поводу судебного процесса. И это действительно было так. К черту Табиту и ее идиотские правила. Вчера присяжные, пораженные увиденным, погрузились в собственные мысли и тихо попрощались друг с другом. Даже Кэмерон вел себя сдержанно и незаметно, а Джек, как показалось Лотти, был готов расплакаться. Вчера, чтобы меньше думать о суде, она сконцентрировалась на своих семейных делах: забрала Дэниела и занималась им. Сейчас, когда Лотти была свободна, она не могла отогнать от себя мысли о судебном разбирательстве. Даже хорошо, что судья дала присяжным выходной. Лотти не была уверена в том, что сегодня она смогла бы вернуться в судебный зал.

Звонок в дверь раздался в тот момент, когда она убирала косметику в ящик. С волнением в сердце и смущенной улыбкой на лице Лотти побежала к двери.

Кэмерон быстро вошел в дом. В руках у него было два пластиковых пакета.

— Я надеюсь, ты голодна. Где кухня?

— Слушай, на сколько человек ты принес еды? — Она рассмеялась, глядя на его пакеты и показывая рукой в сторону кухни. Кэмерон вошел на кухню первым.

— Сама знаешь, как это бывает. Взял клубнику, потом увидел малину, и вот так ланч из багета с сыром превращается в королевский обед… Пожалуйте, ваше величество. Нам нужны тарелки, бокалы и приборы. Готовить ничего не надо.

А он заботливый, подумала Лотти. Еда была изумительной. Просто идеальный летний ланч, и Дэниелу останутся фрукты, которые они вряд ли доедят. Удивительно, что Кэм угадал и купил именно то, что ей нравится.

— Так как ты себя чувствуешь после вчерашнего? — поинтересовался он, загребая хумус кусочком хлеба.

— Ночью мне снились кошмары. Допросы были просто адски напряженными и эмоциональными. Сейчас даже и не знаю, что думать. Когда говорила Мария Блоксхэм, мне было ее жалко, но когда мисс Паскал задавала свои вопросы, то версия ответчицы казалась просто смешной. Я не представляю, как могло получиться так, что она не могла его бросить. Не знаю, чем он там ей угрожал, но стоило ли это того, чтобы его убивать? Просто в голову не идет, как и почему их совместная жизнь закончилась таким трагичным образом!

— Но состояние кожи у нее на ногах… Я и врагу такого не пожелал бы, — заявил Кэмерон, наливая в ее бокал итальянское просекко.

— Мне чуть-чуть, — сказала Лотти. — Не забывай, мне еще за руль садиться.

— Я уверен, если б она была счастлива, то наверняка не сотворила бы со своими ногами то, что сделала. Ты помнишь замок на двери кабинета? Я тогда еще говорил: странно, зачем его там поставили. И телевизора нигде, кроме как в кабинете, не было. Никакого городского телефона. Так что я готов поверить в то, что она рассказывает.

Лотти взяла виноград и немного сыра бри. Сделала небольшой глоток вина, подумала и сказала:

— Проблема лишь в том, что никто не может подтвердить ее версию. Получается, что никто никогда к ним в дом не приходил. Она размозжила ему голову, и теперь никто не может подтвердить или опровергнуть ее слова. Интересно, что сказал бы доктор Блоксхэм, если б был в состоянии?

— На меня она произвела впечатление человека, который не врет, — ответил Кэмерон, выбрал самую большую клубничину и через стол протянул ей. Лотти откусила, сок полился по подбородку, и она рассмеялась.

— Но шрамы, шрамы-то какие, — произнесла Лотти, внутренне содрогнувшись. — Человек, находящийся в здравом уме, на такое не способен. Она неуравновешенная, а может быть, и параноик, как утверждала мисс Паскал. Может быть, доктор врезал замок в кабинет, чтобы отгородиться от нее? Может, она просто не справлялась с той работой, которая у нее была раньше, и он жил с женой-затворницей, вообще не выходившей из дома? Как вообще можно прийти к однозначному выводу, если нам предлагают две диаметрально противоположные версии произошедшего?

Кэмерон улыбнулся, вытер руки о джинсы, обошел стол и встал около нее на колени.

— Давай сегодня больше об этом не думать. У нас выходной, и мы его заслужили. — Он взял ее правую руку и провел губами по костяшкам пальцев. — И хотя я обещал себе, что приду сюда как друг, но, увидев тебя, освещенную солнцем, с каплями клубничного сока на губах, я никогда не прощу себе, если не поцелую тебя.

— Кэм, — прошептала Лотти в то время, когда он запустил пальцы свободной руки в ее волосы и нежно притянул к себе ее голову. — Не надо…

Но тут его губы соприкоснулись с ее губами. Через несколько секунд она отстранилась от него.

— Это дом, в котором живет моя семья. Мне не по себе.

— Это всего лишь кирпичи и побелка, — ответил Кэм. — Семья — это люди, а не место. Ты сейчас чувствуешь, что Зэйн — твоя семья?

Нет, подумала про себя Лотти, но вслух этого не произнесла.

— Ты все это заранее спланировал?

— Давай согласимся, что все это было в моем подсознании, хорошо? — Он усмехнулся. — Если честно, вечерами мне одному в квартире очень одиноко. Когда я с тобой, то снова чувствую себя частью чего-то большого.

Лотти почувствовала, что просто тает от того, что ощущает себя точно так же. Пропасть между ней и Зэйном становилась все глубже.

Кэмерон обнял ее и притянул ближе к себе. Лотти хотела отстраниться, но он всем телом крепко прижимался к ней, нежно лаская языком ее губы. Она знала, что должна остановить его, ведь они находятся в доме, где живут Зэйн и Дэниел. Но руки Кэмерона были такими теплыми и мягкими, он так нежно гладил ее кончиками пальцев вдоль позвоночника, что она выгнула спину и плотнее прижала свой рот к его губам.

Кэм отстранился, сложил пальцы обеих рук в виде квадрата кинокамеры и сквозь образовавшийся четырехугольник посмотрел на ее лицо.

— Я не в состоянии перестать думать о тебе. Я пытался, Лотти. Знаю, что у тебя семья, но я просто не в состоянии от тебя оторваться.

— Я тоже, — произнесла она со слезами на глазах. — Было бы гораздо проще, если б мы вообще никогда не встретились.

— Пожалуйста, не надо так говорить, — произнес Кэмерон, легким движением руки вытирая слезы с ее щеки. — Я никогда не буду жалеть о том, что нашел тебя.

Он наклонил голову и стал целовать ее в шею под ухом, прикасаясь зубами к нежной коже, словно пробуя ее на вкус. Лотти запрокинула голову, словно давая ему возможность съесть себя. Она тоже ни о чем не жалела. Как можно о чем-то жалеть, когда снова чувствуешь себя такой живой? У нее было ощущение, что им суждено было встретиться. Во всем надо винить судьбу.

Кэмерон встал и нежно взял ее за руки, как бы приглашая подняться.

— В доме есть гостевая спальня? — спросил он.

Лотти задумалась. В доме действительно была гостевая спальня, но, чтобы туда попасть, надо было пройти мимо спальни Дэниела, дверь которой будет открыта. На кровати сына сидит его любимая плюшевая собака. Рядом с ней на подушке будет лежать сложенная пижама Дэнни, на стене будет висеть их общая семейная фотография, снятая во время посещения сафари-парка…

— Давай лучше останемся на первом этаже, — предложила Лотти, гладя его руку, чтобы отвлечься от воспоминаний о семье.

Кэмерон положил руки ей на бедра и стал медленно, сантиметр за сантиметром приподнимать подол рубашки, глядя на ее нагое тело. Она прильнула к нему.

— Нет, подожди, — произнес он. — Дай мне на тебя посмотреть. Хочу запомнить твое тело.

Лотти позволила ему посмотреть на себя, наслаждаясь вожделенным выражением его лица.

И тут зазвонил ее мобильный телефон.

— Не отвечай, — попросил Кэм.

— Не могу. У меня есть обязательства, ты что, забыл? Это ненадолго. — Она достала из сумки телефон. Звонила няня. — Да, добрый день. Всё в порядке?

— Не совсем. Дэниел говорит, что плохо себя чувствует. Я хотела узнать, если вы не заняты, может быть, заберете его?

— Что, ему действительно так плохо?

— Ну, я бы не сказала, но он бледный и…

Лотти закатила глаза. Дэнни знал, что она дома. Лотти могла догадаться, что он попросится домой раньше обычного.

— Давайте подождем час, и посмотрим, как он, — предложила она няне. — Может быть, он слишком много прыгал.

— Не думаю, что дело в этом, — ответила няня. — Он очень просит, чтобы вы за ним приехали.

Лотти посмотрела на Кэмерона. Конечно, если б его здесь не было, она моментально сорвалась бы за Дэнни. Но сегодня…

— Перезвоните, если ему станет хуже, — сказала она в трубку и добавила, заканчивая разговор: — Спасибо, что предупредили меня.

— Какие-то проблемы? — спросил Кэмерон.

— Дэнни слегка бледный, но, думаю, это скоро пройдет, — ответила Лотти, утопив чувство собственной вины в еще одном глотке просекко.

— Тогда иди сюда, — прошептал Кэм, притягивая ее к себе и целуя в шею теплыми губами. — Подними руки, — приказал он, стянул с нее розовую блузку и бросил на стул. — Если б я, как Бог, создавал женщину, я создал бы ее такой, как ты.

Лотти прикоснулась к верхней пуговице его рубашки.

— Секундочку, — сказал он и быстро выгреб из карманов ключи и мобильный телефон. — Дай-ка я его выключу. — Нажал пару кнопок и положил все рядом с раковиной. — А сейчас, если не ошибаюсь, ты хотела снять с меня рубашку. Я не ошибся?

— Очень может быть. — Лотти рассмеялась. — Ты ведь не возражаешь?

— Только в том случае, если ты будешь снимать ее слишком медленно. Не уверен, что смогу долго выдержать, чувствуя твое тело. — Он улыбнулся.

Она быстро расстегнула пуговицы, стянула с него рубашку и посмотрела на его голый торс с таким же наслаждением, с каким он недавно рассматривал ее фигуру. Кэмерон взял ее за запястье, развернул лицом к кухонному столу, отодвинул в сторону ее волосы, пробегая языком по ее шее, расстегнул застежку бюстгальтера и снял лямки с ее плеч. Крепко обхватив левой рукой ее за талию, посмотрел сверху на грудь Лотти. Потом его правая рука соскользнула по ее шее и ключице к набухшему розовому соску и начала ласкать его. Лотти изнемогала от желания.

— Дай мне повернуться, — выдохнула она. — Я тоже хочу тебя трогать.

— Еще не время, — произнес Кэмерон, расстегивая верхнюю пуговицу ее джинсов и молнию. Она посмотрела вниз и увидела, как он стянул с ее бедер джинсы, и те упали на пол. Одну за другой подняла ноги и освободила лодыжки.

— На тебе слишком много одежды, — рассмеялся Кэм, нежно засовывая пальцы под резинку ее шелковых трусиков. — Тебе в них не жарко?

— На тебе гораздо больше одежды, чем на мне, — заметила Лотти. У нее перехватило дыхание, когда он нежно начал ласкать ее между ног. — Давай исправим эту ситуацию.

— Никаких возражений, — произнес он, позволив ей развернуться к нему лицом и снять с него джинсы.

— Да ты что… Никаких трусов? Неужели ты был так уверен, что это произойдет? — удивилась она и покачала головой.

— Не поэтому. Просто очень жарко, чтобы еще и в трусах ходить. И раз уж мы заговорили об этом, позволь, я и твои сниму.

Резким движением руки он снял с нее трусики, затем приподнял ее и посадил на край стола; мягко раздвинув ее ноги, встал между ними и начал страстно целовать, активно и властно орудуя языком.

Лотти обвила его ногами и позволила опустить себя спиной на усыпанный крошками и черникой стол.

— Люби меня, — тихо сказала она, крепче обвивая его ногами.

— Ты уверена? — спросил Кэмерон, отрываясь от ее грудей и глядя ей в глаза.

— Я хочу тебя — и не хочу больше ждать, — ответила Лотти, приподнявшись и крепко прижавшись к его телу.

Она вскрикнула, почувствовав, как он вошел в нее, и выгнула спину, отдавшись ритму его движений. Обвивая его ногами, услышала, как ее телефон пискнул от полученного сообщения.

Положив одну руку ей на бедро, вторую Кэмерон запустил в ее волосы, двигаясь внутри ее все быстрее и быстрее. Она застонала, ее дыхание стало горячим и сухим, как ослепляющие ее лучи солнца, пробивающиеся через занавеску выходящего в сад окна. Содрогаясь всем телом, Лотти кончила первой. Кэмерон сильно застонал, выгнул спину, через несколько секунд кончил сам, еще несколько раз с силой вошел — и в изнеможении повалился на нее.

Некоторое время они так и лежали, касаясь друг друга лбами и успокаивая дыхание. Потом, улыбаясь, Кэмерон поднялся, с нежностью посмотрел на Лотти и, рассмеявшись, произнес:

— Ты просто как древнеримская богиня в окружении фруктов. Кажется, бо́льшая часть клубники оказалась у тебя под плечами.

— А я и не почувствовала… — Она улыбнулась. — Видимо, уборки не избежать.

— Нет, — ответил Кэм. — Иди и спокойно, не торопясь, прими горячий душ. Я сам все уберу. Уборка — с меня; не хочу, чтобы ты сейчас этим занималась.

Ее телефон снова вздрогнул от полученной эсэмэски. Лотти села и посмотрела на окружавший ее продуктовый ералаш.

— Черт, где мой мобильник? — спросила она, встав и осторожно ступая по кухне, стараясь не наступить на рассыпавшиеся ягоды. — Ого, мы здесь с тобой устроили настоящий погром! О, черт… Няня опять пыталась со мной связаться. Я пропустила ее звонок, когда мы… — «Когда мы слишком громко шумели, чтобы услышать его», — закончила про себя Лотти.

— Не волнуйся, — успокоил ее Кэмерон, обнимая сзади, пока она перечитывала тревожное сообщение от няни, — у детей все постоянно меняется. Через пять минут он снова будет носиться как ни в чем не бывало. Может быть, просто слишком быстро съел свой ланч.

— Может быть… — протянула она.

— Послушай, он же у няни, а няни знают, как обходиться с детьми. Представь, если б мы сегодня сидели в суде, ты ничего не смогла бы сделать. Поэтому какой смысл волноваться?

— Это верно, — согласилась Лотти. Ее голос прозвучал тихо.

— Вот и не торопись. Если там что-то серьезное, она тебе перезвонит. — Кэмерон нежно поцеловал ее в ухо. — Я уберусь здесь и приду к тебе в ванную. Сделай воду погорячее. — Он подмигнул ей и наклонился, собирая с пола ягоды.

Лотти наблюдала за тем, как Кэмерон сметает мусор в пустой пластиковый пакет, и думала о том, что он просто потрясающий. И самое главное — она чувствовала себя великолепно! И он, конечно, прав. Если б присяжным не дали сегодня выходной, она находилась бы в суде и уж точно ничем не смогла бы помочь няне. Та звонила ей, просто зная, что она дома. Так что же мешает ей спокойно принять душ и насладиться быстролетным мгновением? Лотти была не готова прямо сейчас сломя голову выбежать из дома и мчаться за сыном. Чуть позже, но не сейчас. Она медленно поднялась по лестнице, напоминая себе, что не надо смотреть на висящие на стенах лестничного пролета семейные фотографии. Зэйн никогда не узнает о том, что произошло, а если не узнает, то нет смысла волноваться. Ей просто надо быть осторожной, и всё.

Через пять минут она уже приняла душ и начала одеваться. В спальню вошел Кэмерон и одобряюще осмотрелся.

— Красиво, — заметил он. — Очень удобно. Твой собственный дизайн?

— Да. Слушай, Кэм, мне надо к Дэнни. Я понимаю, что было бы здорово, если б мы вместе приняли душ, но мне действительно пора.

— Да ладно, без паники, — ответил он, сел на кровать и протянул к ней руку.

— Прости, меня несколько напрягает то, что ты в семейной спальне. Пойдем вниз…

— Лотти, перестань гнать волну. Спокойно. Ты не должна чувствовать себя виноватой из-за того, что мы с тобой сделали. Я переживаю за тебя, и мне не все равно.

— Да, я знаю. Ты мне тоже небезразличен, — произнесла она, надевая кеды, — но мне надо забирать Дэнни. Я могла за ним поехать, но не сделала этого. Это нехорошо. Мне надо привести в порядок волосы… пожалуйста, пойми меня правильно. Спасибо за то, что прибрался. Я признательна тебе за ланч, но мне действительно надо поторопиться. Ты сможешь выйти сам? Пожалуйста, не злись!

— Эй, — ответил Кэмерон, встал и нежно поцеловал ее в щеку, — я не из тех парней, которые злятся. Этого со мной вообще никогда не случается. Можешь быть уверена.

Лотти подождала звука захлопывающейся входной двери, пригладила покрывало на кровати в том месте, где он сидел, причесала волосы и потом сама бросилась к двери. «Плохая я мать. Ох, чертовски плохая! Но больше это никогда не повторится», — подумала она.

Глава 24

Мария сидела в Квинс-парке и бросала крошки голубям. В центре парка стояла конная статуя, от которой, как солнечные лучи, в разные стороны расходились дорожки, обсаженные деревьями. На этих дорожках стояли скамейки, но, несмотря на то, что здесь было много людей, чаще всего долго на них никто не засиживался. Это был, так сказать, проходной парк. Она еще издали увидела высокую фигуру широкоплечей Рут, которая гигантскими шагами шла в ее сторону. Рут присела рядом с ней на скамейку, вытянула ноги и закрыла глаза от солнца, светящего в лицо.

— Как тебе такая случайная встреча? — спросила она.

— Можно сказать, даже слишком случайная, — Мария рассмеялась. — Между прочим, ты можешь на меня смотреть, никто не запрещает.

Рут повернула голову и улыбнулась подруге.

— Не буду спрашивать, как у тебя дела. Вчера я была в суде. Не могу даже представить, как чувствует себя человек, личную жизнь которого обсуждают публично и так досконально. Тебе удалось хоть немного поспать этой ночью?

— Совсем немного. Давай не будем говорить о том, что было вчера. Как твои близняшки?

— Мария, послушай, мы должны об этом поговорить. Обвинение вызывает в суд психиатра. Тебе снова придется его выслушать. Я хотела бы помочь тебе подготовиться к тому, что он будет говорить, — произнесла Рут и протянула руку в ее сторону, все же не найдя смелости прикоснуться к ней.

— Мне нужна подруга, а не советчик. Давай лучше поговорим о тебе. Профессор Ворт скажет все то, что скажет, тут мы не в силах ничего изменить.

— Но я не хотела бы, чтобы ты отвечала…

— Так, как вчера? Я понимаю, что мне не стоило терять самообладания. В последнее время во мне все чаще закипают чувства. Я годами сдерживала себя, а сейчас, наверное, компенсирую и нагоняю упущенное… Как твоя мать?

— Все еще кричит на людей из окна автомобиля. В прошлые выходные в супермаркете уронила на пол коробку яиц специально для того, чтобы услышать звук того, как они бьются. Все еще думает, что мой отец жив, и мне ужасно больно каждый раз объяснять ей, что он умер. И каждый раз после этого она становится такой грустной… Вот это тяжело!

— Слава богу, что у нее есть ты, — Мария улыбнулась. — А как Леа и Макс?

— Они еще не поняли, что близнецы не обязаны находиться в состоянии постоянной конкуренции. Честно тебе признаюсь, что с облегчением оставляю их в яслях. Дома они забираются на стулья, диваны, комоды, вообще на любые предметы. И еще, теперь еда для них — это оружие, которым можно кидаться. Два года — не самый простой возраст.

— А ты помнишь, как мы с тобой разговаривали по телефону и ты сказала, что беременна? Мне кажется, тогда я разволновалась и обрадовалась даже больше, чем ты. Помню, что эта новость поддерживала меня в течение нескольких месяцев.

— Да, я помню, как тогда изменился твой голос. И ты поддержала мое решение провести искусственное оплодотворение. Все остальные считали, что я сумасшедшая, оттого что собираюсь рожать, не имея при этом партнера.

— Ну, вот видишь. Ты сама растишь детей и продолжаешь заниматься горячей линией. Я удивлена, что у тебя вообще остается время на себя.

— Получается, что это ты меня поддерживаешь, а не наоборот, — улыбаясь, ответила Рут. — Кстати, мне нравится твоя новая прическа. Каково это, вновь управлять своей жизнью?

— Такое ощущение, что я только что вышла из тюрьмы.

Рут понимала, что в случае Марии от тюрьмы не стоит зарекаться.

— Ты можешь признаться в суде, что долго поддерживала со мной связь, — предложила она. — Ведь я — единственный человек, который может подтвердить то, как он к тебе относился. Обвинение утверждает, что ты обманываешь суд и все было совсем не так, как ты говоришь. Я же подтвержу, что мы с тобой уже давно общаемся, и я знаю, как тебе было плохо. У меня есть записи твоих разговоров.

— Нет, ничего из этого не получится. Если я заявлю суду, что смогла собрать деньги на телефонные звонки, выходила, чтобы купить телефон, клала на него деньги и связывалась с тобой, то все это будет свидетельствовать о том, что у меня было достаточно сил, чтобы его бросить. Ты была человеком, с которым я поддерживала связь. Но я же неоднократно заявляла о том, что осталась совсем одна, и от этих утверждений не могу отказываться… — Мария улыбнулась. — Ничего хорошего из этой затеи не выйдет, и ты сама это прекрасно знаешь. Записи наших разговоров доказывают то, что я говорила с тобой, но не являются неоспоримым доказательством того, что это происходило на самом деле. Обвинение скажет, что я что-то наболтала в полоумном состоянии или просто хотела привлечь внимание к своей персоне. Они точно все это вывернут наизнанку и придадут словам совсем другой смысл. Я уже слышу, как Имоджин Паскал говорит: «Так, значит, миссис Блоксхэм, вы выходили из дома, чтобы класть деньги на счет, но при этом не были в состоянии связаться с врачом или добраться до приюта для жертв домашнего насилия? Все это звучит не очень убедительно».

Мария осталась довольна тем, как ей удалось изобразить голос обвинителя, но на лице Рут улыбки не было.

— Принудительный контроль — это сложная вещь. И в каждом конкретном случае все бывает по-разному. Ты была не в состоянии принимать рациональные решения. Очень немногие жертвы осознают, в каком тяжелом положении они находятся. А когда осознают, то часто бывает уже слишком поздно.

— В конечном счете, все опять сводится к ситуации, кому поверят присяжные: мне или жертве. И учитывая, что Эдвард уже ничего не может сказать в свою защиту, присяжные будут относиться к моим словам с еще большим недоверием. В конце процесса Джеймс Ньюэлл выступит с речью. И я в него верю.

— Обвинение тоже выступит с заключительной речью. Не стоит ожидать милосердия от Имоджин Паскал. Я должна чем-то тебе помочь! — Рут в ярости сжала лежавшие на коленях ладони в кулаки, такие же большие, как у сильного мужчины.

Марии было жалко Рут, которая выглядела не очень женственно. Она не смогла найти партнера, который не судил бы о ней исключительно по внешнему виду. Рут всегда хотела иметь семью, но дети у нее появились только после искусственного оплодотворения. С другой стороны — и Мария знала это по собственному опыту, — наличие мужа не являлось гарантией семейного счастья. В каждом человеке заложено желание не быть одному, чувствовать ночью тепло другого человека, иметь лучшего друга — и в этом смысле Рут не была исключением из правила.

— Ты ничем не можешь мне помочь. Ты можешь только смотреть. Позволь мне самой разобраться со всем этим. И я готова к самому худшему.

— А если я к этому не готова? Ты нашла меня и попросила о помощи! И я сказала, что всегда буду тебе помогать! — Рут с раздражением смахнула накатившую слезу.

Мария решила забыть о том, что они договорились не подходить слишком близко друг к другу во время встречи и не прикасаться. Она подвинулась на скамейке ближе к подруге и взяла ее за руку.

— Иди домой. Поцелуй от меня близняшек. Я их когда-нибудь точно увижу — на следующей неделе или лет через двадцать…

Она быстро поцеловала Рут и встала. Если у нее остается всего несколько дней свободы, ей хотелось провести их, гуляя и смотря на мир. Если все пойдет не так, плакать можно будет потом…

— Я не могу позволить, чтобы тебя осудили, — произнесла Рут, не поднимая глаз, тоном настырного ребенка.

— Пожалуйста, уважай мои желания. Я покончила с Эдвардом. Езжай домой и наслаждайся вечером в кругу семьи. Цени каждую минуту, которую ты с ними проводишь.

Мария вышла из парка через противоположный выход, а не тот, в который зашла Рут. Она заставляла себя держать голову высоко и смотреть на небо и деревья, а не брести, уперев глаза в землю. Суд неизбежно подходил к концу. После того как профессор Ворт напакостит ей, насколько сможет, выступят адвокат и прокурор, потом судья подведет итоги процесса, после чего ей вынесут приговор. Она столько месяцев ждала начала этого суда, что казалось просто невозможным, что финал так близок. Вскоре она узнает, что ее ждет: свобода или тюремный приговор. Мария подставила лицо солнечным лучам и решила получить удовольствие от этого дня, который мог оказаться ее последним днем на свободе. С юга дул легкий ветерок. Было все еще жарко, но не очень влажно. В небе порхали птицы. В ее собственной голове раздавалось тиканье часов, отсчитывающих минуты до момента, когда решится ее судьба. Она старалась не думать о том, что может оказаться в тюрьме, но вероятность попадания туда была настолько большой, что она не могла ее игнорировать.

Если ее осудят, то она, скорее всего, попадет в тюрьму Ист-Парк в Фалфилде, расположенном к северу от Бристоля. Пару месяцев назад Мария прочитала о ней в Интернете, в публичной библиотеке. Очень удивилась, что в Сети можно найти все, что угодно: от рецептов блюд до адресов салонов по уходу за телом, способов маникюра и клининговых услуг. По крайней мере, заключенные могли позволить себе выглядеть красиво, кладя яд в еду любовников, а также узнать наверняка, как после убийства лучше всего избавиться от тела. Хотя сейчас все это уже не кажется таким смешным… А вот гулять — это хорошо! Мария решила, что сегодня будет гулять до вечера. Насмотрится всего по максимуму. И если ей суждено оказаться в камере, то она насладится свободой по полной, пока есть такая возможность.

Глава 25

Девятый день суда

Лотти опаздывала. Дэниел не заболел и чувствовал себя нормально, но совершенно не желал подниматься с постели, а потом и одеваться, когда она его все-таки из нее вытащила. Во время завтрака оба были раздражены. К тому времени, когда ей удалось наконец его успокоить, она должна была уже быть у няни. А когда ей с трудом удалось усадить сына в машину, он снова расплакался.

— Дэнни, дорогой, что такое? — спросила Лотти. — Это на тебя совершенно не похоже. В чем дело? Ты можешь рассказать маме?

— Все не так, — заявил сын. — Я хочу, чтобы папа скорее вернулся.

Вот это был неприятный поворот дела. Дэнни всегда был больше привязан к ней, чем к своему отцу. Лотти не считала, что воспитание ребенка — это соревнование в том, кто из родителей более популярен, но вот впервые в жизни для счастья Дэнни одной мамы оказалось мало.

— Папа приедет сегодня вечером. Мы вместе поужинаем и потом придумаем что-нибудь веселое, — предложила она, заводя двигатель автомобиля и пытаясь улыбаться. Правда, в душе́ ей было совсем не до улыбок. С тех пор как она вчера вернулась с сыном домой, ей казалось, будто весь дом стал каким-то опошленным и грязным.

— Нет. Весело не будет. Вы с папой не смеетесь. Нет ничего веселого. — Он сложил маленькие ручки на груди и уставился в окно.

В груди у нее все сжалось. Неужели то, что она несчастна, так очевидно, что это чувствует даже ее трехлетний ребенок? Не подозревая о том, что делает, Лотти неосознанно передала сыну свою грусть. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Лежа в кровати сегодня ночью, Лотти сначала вспоминала то, чем они занимались с Кэмероном на кухне, а потом начала думать о том, что ее действительно волновало. Она оставила хныкающего ребенка у няни для того, чтобы заняться сексом с человеком, который, вероятно, считал себя ее любовником. Наверное, ребенок почувствовал ее внутреннее состояние и именно поэтому стал требовать отца. Муж уехал всего 24 часа назад, а ее сын уже ощущал в доме пустоту. Значит, она была слишком занята собой, чтобы заметить и почувствовать то, что происходит с Дэнни. Лотти выключила двигатель, вылезла из машины, открыла пассажирскую дверь, наклонилась и обняла сына.

— Дорогой, прости меня. Мама была очень занята. Это, конечно, не оправдание. Мне кажется, что я переутомилась. Знаешь, как бывает, когда очень-очень сильно устаешь, и тогда все сразу идет не так? — Дэниел кивнул, и она вытерла рукавом слезы с его лица. — Я уже очень скоро перестану быть такой занятой, и тогда мы снова будем смеяться и опять станем счастливой семьей. Как тебе такой план? — Лотти сама с трудом сдерживала слезы.

— Ты и папа вместе? Обещаешь? — настаивал сын.

— Обещаю, — ответила она и крепко обняла его.

По дороге к няне шла болтовня о ромашках и белках, но Лотти была потрясена до глубины души. Она оставила тихого, но послушного сына на весь день у няни, немного отъехала, припарковалась на обочине, утерла слезы и попыталась собраться с силами.

Что она натворила? Она рисковала всем. Кэмерон пришел к ней в дом, они занимались сексом на кухонном столе, в самом сердце ее дома, в котором жили ее самые любимые люди. Это было просто настоящим сумасшествием! Захотелось развернуть машину, вернуться домой, вытащить кухонный стол в сад и сжечь. Проблема состояла только в том, что это нисколько не изменит того, что уже было сделано. Зэйн ни в коем случае не должен узнать о том, что произошло. Ей придется вести себя с ним как раньше, чтобы он ничего не заподозрил. Любой неправильный шаг может привести к тому, что она потеряет все, что ей дорого: своего сына, свой дом и свою жизнь.

Лотти была в ужасе от того, что натворила, и была готова отдать все, чтобы вернуть время на месяц назад. Посмотрела на себя в зеркало заднего вида. О боже, как ужасно она выглядит! Тушь на ресницах поплыла. Губная помада размазана. Волосы, которые она утром выпрямляла целых полчаса, стали липкими и маслянистыми от пота. И ей еще надо ехать в суд… Лотти глубоко вздохнула, съехала с обочины и влилась в поток движущихся к центру автомобилей. Она должна закончить роман с Кэмероном. Отныне похоти не может быть никаких оправданий. Сейчас главное — это ее сын. Она была не в состоянии изменить то, что уже сделала, но в ее силах было сделать так, чтобы это больше не повторилось.

Около здания суда ей пришлось пробиваться сквозь толпу демонстрантов, которых с каждым новым днем, кажется, становилось все больше. Лотти появилась в коридоре, ведущем в комнату присяжных, буквально за пару минут до начала заседания суда. Она решила забежать в туалет, чтобы стереть сообщения от Кэмерона, даже не удосужившись ответить на них. Вчера вечером он отправил ей несколько эсэмэсок. Она прочитала их, но проигнорировала. Теперь же стерла и более поздние сообщения, которые даже не открыла, почувствовав себя как-то чище от незнания того, что он думал и писал. Лотти не нужны были дополнительные воспоминания, кроме тех, которые у нее уже были. Она дождалась, когда, судя по звукам, присяжные начали входить в зал суда, позже всех вошла сама, равнодушно улыбнулась Кэмерону и села рядом.

На трибуне для дачи свидетельских показаний уже второй раз за этот процесс стоял профессор Ворт и поправлял галстук перед тем, как дать клятву.

— Спасибо, что смогли прийти еще раз, — поблагодарила его Имоджин Паскал. — За время суда появилась новая информация, и сторона обвинения хотела бы, чтобы вы ее прокомментировали. Вы прочитали записи показаний обвиняемой?

— Да, прочитал, — ответил психиатр, снял очки и протер их. Лотти посмотрела на стеклянный бокс, в котором сидела Мария Блоксхэм, потиравшая, как казалось со стороны, большой красный шрам на ладони левой руки и не обращавшая никакого внимания на свидетеля. — Мой первый комментарий таков: она имела возможность обсудить со мной вопрос самообороны. Если б это ее волновало, то, я думаю, она обязательно это сделала бы. Во-вторых, психология людей, занимающихся членовредительством, — явление довольно сложное. Членовредительством занимаются те, кто хочет привлечь к себе внимание, и именно поэтому такое поведение зачастую наблюдается у девушек-подростков.

Глядя на профессора, Лотти подумала, что, если б она была девочкой-подростком, точно не захотела бы открыть свою душу такому человеку, как профессор Ворт, который производил на нее впечатление самодовольного кретина. Впрочем, Мария находилась совершенно в другой ситуации. Ее обвиняли в покушении на убийство, и в этой ситуации она должна была приводить аргументы в свое оправдание всем, кто был готов ее слушать. Терять ей было совершенно нечего.

— Люди, занимающиеся членовредительством, чаще всего не афишируют свои наклонности и держат свое поведение в секрете от окружающих. Я обратил внимание на то, что миссис Блоксхэм утверждает, что ее муж наблюдал за тем, как она себя режет. Это означает, что он не только был в состоянии смотреть на то, как его жена причиняет себе боль и терпит ее, но и также не предпринимал по этому поводу никаких действий. Более того, подсудимая утверждает, что занималась членовредительством по его настоянию, — однако я не нашел в медицинской истории доктора Блоксхэма каких-либо подтверждений, указывающих на его жестокость и склонность к подавлению других людей. Он не был осужден, у него не имелось приводов в полицию, никто из его предыдущих партнеров на него не жаловался. Не было ничего, кроме восторженных отзывов людей, с которыми он работал.

— А возможно ли, чтобы поведение доктора в социуме и в личной жизни сильно различалось? — поинтересовалась Имоджин Паскал.

— Возможно, но маловероятно. Большинство людей в состоянии сохранять определенный имидж или маску в течение короткого и непродолжительного периода времени. Обвиняемая утверждает, что доктор Блоксхэм никогда не подвергал ее физическому насилию. Чтобы быть таким жестоким и склонным к манипулированию, как утверждает подсудимая, но при этом никогда самому не проявлять агрессию, необходимо обладать фантастическим самоконтролем. Если жертва действительно имела сильно развитые психопатические склонности, то, должен признать, за всю свою практику я сталкиваюсь с этим впервые. А я, поверьте, на своем веку много чего повидал.

— Может ли один человек убедить другого заниматься членовредительством с высоким риском смертельного исхода, в случае, если этот второй человек не желает наносить себе увечья? Каково ваше мнение по этому поводу, профессор? — продолжала Имоджин Паскал.

Лотти обратила внимание на то, что судья внимательно смотрела на Ворта, отложив в сторону ручку и пристроив ладони на своем блокноте. Лотти поняла, что вопрос, на который сейчас должен ответить профессор, имеет принципиальное значение. Ответ на него мог стать основанием для принятия судебного решения. Она бросила взгляд на Кэмерона, лицо которого стало неожиданно бледным. Он, подавшись вперед, пристально следил за происходящим в зале.

— Чисто технически, с большим количеством оговорок и условий, — может. Не буду утверждать, что именно это произошло в данном конкретном случае.

— Профессор, тогда давайте обсудим первую часть вопроса, а потом перейдем ко второй, — произнесла судья.

— Конечно, — он ухмыльнулся. Лотти пришла к выводу, что этот тип ей просто ненавистен, хотя никакого логического объяснения своим чувствам она не находила. — Бывают случаи, когда один человек становится настолько важным в жизни другого, что убеждает второго человека покончить жизнь самоубийством; но при этом надо учитывать и то, что сама жертва изначально имела суицидальные наклонности. То есть человек поддерживает желание второго убить себя. Другой пример — это промывка мозгов экстремистами, которые готовят самоубийц, взрывающих себя в местах скопления людей. Если сам человек не имеет склонности к членовредительству с риском для жизни, то, на мой взгляд, будет крайне сложно убедить его заниматься этим без применения физической силы.

— И как бы вы оценили ситуацию в данном конкретном случае? — спросила Имоджин Паскал.

— Моя беседа с миссис Блоксхэм была очень короткой. Тем не менее из этой беседы я могу сделать вывод о том, что у нее настолько сильный характер, что ее будет сложно уговорить сделать то, чего она не хочет. Она с легкостью приняла решение не отвечать на мои вопросы, которые по каким-то соображениям ей не понравились. Я бы предположил, что она разработала план и решила на протяжении определенного времени брать у мужа небольшие суммы денег, скрывая этот факт, а потом приобрести на эти средства мобильный телефон, что она и сделала. Такое организованное и манипулятивное поведение противоречит утверждению обвиняемой о том, что ее жизнь находилась под угрозой. Она утверждает, что муж никогда не угрожал ей физически, поэтому я не очень понимаю, что могло бы произойти, если б она отказалась заниматься членовредительством. Оценивая эффект давления на человека, мы должны также рассмотреть его последствия. Это помогает понять, насколько рационально человек себя ведет. Если последствия угрозы являются реальными — допустим, человеку приставили ко лбу пистолет, — то становится понятно, что любые меры по самообороне со стороны потенциальной жертвы являются оправданными и обоснованными. Однако в данном случае я не вижу свидетельств физического давления. И просто не понимаю, как миссис Блоксхэм может утверждать, что она находилась в опасности. Если она и находилась в опасности, то только от самой себя.

— Профессор, какой вывод о психическом состоянии миссис Блоксхэм вы можете сделать на основе ее заявлений? — спросила мисс Паскал, выпрямляясь во весь рост и скрещивая на груди руки.

— Только один из двух. Либо обвиняемая является очень расчетливым человеком, который может бесстыдно лгать для того, чтобы избежать наказания, либо, если она считает правдой все то, что сообщила, то, возможно, она страдает тяжелой формой паранойи, и ее нахождение на свободе представляет угрозу для общества.

— Спасибо, профессор Ворт, — в знак благодарности Имоджин Паскал наклонила голову.

Джеймс Ньюэлл не торопился начинать задавать свои вопросы. Он поправил парик и просмотрел свои записи. Затем начал:

— Сознательное членовредительство вызывает привыкание, не так ли?

Присутствовавшие в зале суда оживились и задвигались. Вот это уже интересней, подумала Лотти, теперь послушаем другую точку зрения. Адвокат начал опрашивать свидетеля, вызванного стороной обвинения.

— Зачастую да, — согласился Ворт.

— Потому что членовредительство дает возможность на время забыть стресс или депрессию? И в этом эффект членовредительства сравним с действием алкоголя и наркотиков? — высказал предположение Ньюэлл.

— Совершенно верно, — согласился профессор.

— Поэтому можно утверждать: доктор Блоксхэм, снабжавший свою жену лезвиями, мало чем отличался от человека, покупающего героин для наркомана. Наркоман может контролировать и нормировать свое потребление или может, допустим, потерять контроль, употребить все сразу и поставить свою жизнь под угрозу. Так в чем же разница?

— Разница в том, что такой опытный и умелый членовредитель, как миссис Блоксхэм, знала, как избежать смертельных ран, — ответил профессор.

— Однако любая зависимость является сложнопредсказуемой. Практически во всех случаях это является неизбежным падением. Тяжелая степень нанесенных мисс Блоксхэм ран может свидетельствовать о том, что ее зависимость вышла из-под контроля. Вы согласны с этим утверждением?

— Я не видел шрамов, но готов согласиться с этим утверждением. Однако не вижу в вашем вопросе релевантности к теме обсуждения.

— Неужели? — удивился Ньюэлл, внимательно глядя на профессора и хмуря лоб. — Вы не находите, что тот факт, что ее муж приобрел для нее лезвия, — голос адвоката становился все громче, — и неоднократно подталкивал ее к осуществлению актов членовредительства и даже советовал, как это лучше делать, является формой психического насилия? Доктор Блоксхэм не держал лезвия в руках, но злоупотреблял знаниями о зависимости своей жены, дав ей орудие, способствующее продолжению этой зависимости. Так оно и было на самом деле, верно?

Профессор начал перекладывать лежащие перед ним фотографии.

— Ну, не уверен, что… Я имею в виду, что все это вопрос фактов и степени вины. Все зависит от фактов. И я даже не уверен в том, что доктор Блоксхэм вообще знал, что его жена занимается членовредительством.

— То есть вы считаете, что на протяжении всего брака доктор Блоксхэм ни разу не взглянул или не притронулся к бедрам своей жены? — спросил адвокат резким тоном.

Психиатр молчал.

— Давайте представим себе — исключительно в смысле предположения, — что доктор Блоксхэм был любящим мужем, который обожал свою жену и заботился о ней, а не контролировал и не мучил ее. Если человек, которого вы любите, занимается членовредительством, причем в очень серьезных и опасных для жизни масштабах, как бы, по вашему мнению, профессор, этот любящий человек повел себя и какие действия предпринял?

— Отправил бы на осмотр к терапевту для оценки состояния и получения направления на осмотр у специалиста, — ответил Ворт.

— Но вы видели медицинскую карту мисс Блоксхэм?

— Да, — подтвердил Ворт.

— Она посещала терапевта для оценки и лечения полученных ран?

— Нет, — тихо согласился психиатр.

— Есть ли где-либо указание на то, что доктор Блоксхэм когда-либо связывался с терапевтом или другим специалистом по поводу травм своей жены и ее членовредительства?

— Нет.

— Вы можете назвать дату, когда мисс Блоксхэм последний раз была на приеме у терапевта? По какой угодно причине: простуда, кашель и тому подобное?

— Чтобы точно ответить на ваш вопрос, мне необходимо поднять мои записи, но, насколько я помню, миссис Блоксхэм не была на приеме у терапевта более десяти лет. Возможно, в этот период времени она не болела, а может быть, не хотела идти на прием к врачу из-за шрамов на бедрах.

— Или, возможно, ее муж не хотел, чтобы она шла на прием к специалисту, так как боялся, что она расскажет постороннему человеку о том, что с ней происходит и как она живет? Такая вероятность существует, не так ли? — предположил Ньюэлл.

— Если не думать о реальных доказательствах, то допустить можно все, что угодно, — ответил Ворт. — Я могу говорить лишь о том, что видел сам. Миссис Блоксхэм не произвела на меня впечатления робкой и забитой женщины. Напротив, она вела себя агрессивно, злобно и шла на конфликт. Я увидел в ней ярость, а не страх. Это моя профессиональная оценка, которая после получения новой информации нисколько не изменилась. Более того, сейчас я в еще большей степени склонен придерживаться мнения о том, что она может страдать серьезным психическим заболеванием, что делает ее опасной для общества и что могло являться причиной нападения на доктора Блоксхэма. Увы, я в состоянии помочь лишь тем, кто хочет, чтобы им помогли.

— Опрос окончен, — заявил Ньюэлл и сел на свое место.

Судья начала благодарить психиатра за то, что он нашел время и смог прийти в суд, и тут Лотти заметила, как Кэмерон вынул из кармана листок бумаги. Он жестом подозвал пристава, который сначала вопросительно поднял брови, но потом подошел. Кэмерон что-то прошептал ему на ухо, после чего пристав отошел к одному из сотрудников суда, который встал и передал судье листок бумаги.

— Секунду, — попросила судья профессора Ворта.

Она передала листок приставу, который показал его Имоджин Паскал. Взглянув на листок, прокурор сначала повела челюстью, потом скрипнула зубами, после чего, правда, вежливо улыбнулась. Только после этого листок показали Ньюэллу. Лотти увидела, как адвокат слегка приподнял брови, а потом посмотрел на присяжных. Наверняка он хочет понять, кто именно написал записку, подумала она. Ей ужасно хотелось спросить Кэмерона, что там, но это значило, что она должна была близко наклониться к его уху. Судья взяла записку из рук пристава и посмотрела на публику.

— Поступил вопрос от присяжных. У меня нет возражений по поводу того, чтобы его задали свидетелю, так как вопрос имеет отношение к показаниям мисс Блоксхэм.

— Кто это написал? Никто не спросил меня! — услышала Лотти возмущенный шепот Табиты, сидевшей рядом ниже.

— Шшшш! — шикнул на нее Пэн, державший наготове ручку.

— Профессор Ворт, вопрос следующий: «Как вы объясните психологический феномен того, когда мужчина просит свою партнершу во время секса притворяться мертвой?»

На лице профессора появилось озадаченное выражение, и он посмотрел на Паскал. Обвинитель чуть заметно пожала плечами и уставилась в лежащие перед ней бумаги. Лотти подумала, что Ворт не был готов к этому вопросу. А вот Кэмерон подготовился. Она гадала, когда же он успел написать свой вопрос. Еще до того, как они вошли в зал суда, это точно. Лотти сидела рядом с ним и не припоминала, чтобы он что-нибудь писал.

— Опять же, это основано лишь на словах миссис Блоксхэм. Нет никаких доказательств, что это происходило на самом деле, — начал профессор Ворт.

— Это уже моя забота, — довольно резко заметила судья. — Будьте любезны, объясните психологические аспекты этого явления.

— Конечно. В широком смысле слова просьба к партнеру изображать из себя мертвую объясняется желанием доминировать. Партнер не реагирует, не двигается и не возражает. Партнер не должен изъявлять никакого физического желания и не должен предпринимать действий, способствующих получению собственного удовлетворения от полового акта, что свидетельствует о том, что человек, просящий об этом, желает чувствовать, что секс происходит без обоюдного согласия. — Психиатр сделал паузу. Все в зале с нетерпением ждали продолжения. — Совершенно очевидно, что это ролевые игры человека, которого привлекает некрофилия, то есть половой акт с мертвыми. Также, с психологической точки зрения, в экстремальных случаях мы можем утверждать, что доминирующий партнер может фантазировать или мечтать об убийстве. Не обязательно своего конкретного партнера, а об убийстве вообще.

Лотти увидела, как инспектор Антон наклонился к уху Имоджин Паскал и что-то ожесточенно зашептал. Та отмахнулась от него рукой, как от назойливой мухи, и он, сильно покраснев, сел на место. Джеймс Ньюэлл еще раз внимательно посмотрел на ряды присяжных и задержал свой взгляд на Лотти, которая улыбнулась ему и быстро отвела глаза.

После этого присяжных отпустили, объявив, что во второй половине дня суд будет рассматривать исключительно формальные и процессуальные вопросы, которые им слушать необязательно. Лотти не стала ждать Кэмерона в коридоре между комнатой присяжных и входом в зал суда, а пошла вперед, лишь удивившись, что он не догнал ее. Ей очень хотелось переговорить с ним, но сперва она хотела отойти от всех остальных присяжных на безопасное расстояние.

Лотти отправила ему сообщение с текстом «Надо поговорить», прекрасно понимая, что «надо поговорить» — это очень мягко сказано. Ей хотелось высказаться и чтобы он слушал. Лотти понимала, что разговор должен быть личным, потому что по телефону такие вопросы не решаются. Кэмерон должен был понять, насколько серьезно она обдумала свое решение, а для этого ей надо было смотреть ему в глаза. В ожидании его ответа Лотти собирала в комнате присяжных свою сумку и ужасно нервничала.

«Отлично, — ответил Кэмерон, — через тридцать минут в кафе возле гавани?»

«Супер», — набрала она и, прощаясь, помахала рукой присяжным, вышла из здания и направилась в сторону старой гавани.

Даже в плохую погоду гавань с множеством баров, ресторанов и кинотеатров, показывавших арт-хаусные фильмы, собирала кучу молодежи, а уж в хорошую — тем более. Возвышающийся над водой широкий парапет был переполнен: студенты, туристы и бездельники выползли на солнце с фастфудом, пивом и вином. Народу было полно на обоих берегах гавани; все ели, громко общались и грелись в золотых лучах солнца.

Кафе «У Лючии» было расположено между итальянским рестораном и работавшим допоздна баром и славилось тем, что в нем делали лучший в городе кофе. Перед входом в кафе стояло несколько столиков, накрытых яркими китчевыми пластиковыми скатертями. Лотти решила сесть подальше от любопытных глаз, не на улице, а внутри, и, заняв место, даже повернулась спиной к входу. Кэмерон пришел через десять минут. Вид у него был усталый, но счастливый.

— Привет, красавица, — сказал он. — Не думаю, что мне стоит целовать тебя на людях, так что ограничусь тем, что представлю, как я это сделал. Сегодня утром даже не успел с тобой нормально поздороваться. Ну и денек!

— Это точно, — согласилась Лотти, стараясь подстроиться под его веселый тон и надеясь, что он не снимет темных очков. Она пыталась понять, как лучше сказать то, что она планировала ему сообщить. — Что ты позволил себе сегодня в суде? Табиту чуть удар не хватил от того, что ты задал вопрос без ее письменного разрешения.

— Я все это почувствовал и поэтому решил побыстрее свалить, пока она не созвала какой-нибудь дисциплинарный комитет. Думаю, что завтра мне достанется от нее по полной, — он усмехнулся.

— Ты вынул записку из кармана, значит, подготовился заранее. Когда ты решил задать вопрос? — поинтересовалась Лотти, улыбнувшись официантке, которая принесла напитки, заказанные ранее.

— Сегодня утром, до того, как мы вошли в зал. Выступление профессора Ворта, вне всякого сомнения, было бы на руку обвинению, поэтому я и решил немного сравнять счет. Получилось, как ты считаешь?

— Да, но ты же сам говоришь, что Табита и компания уже приняли решение признать Марию виновной. У меня такое ощущение, что ты тоже принял свое решение. Не рано ли? — Она сделала глоток кофе, пытаясь выбросить из головы воспоминания о событиях вчерашнего дня.

— Ты знаешь, я бы лучше поговорил о нас с тобой, — ответил Кэмерон, гладя под столом ее колено.

— Перестань, — она отдернула ногу.

— Хорошо, слишком много людей, приношу свои извинения, — сказал он. — Просто сложно заставить себя не прикасаться к тебе.

— Это надо заканчивать, — тихо произнесла Лотти. — Все это — ошибка. Моя ошибка. Я слишком многим рискую. Сегодня утром Дэниел был… ладно, не будем об этом. Суть в том, что суд уже почти закончился и наши отношения должны прекратиться. Прости. Вчера… и до этого… я вела себя так, как не должна была. Я не хочу рисковать своей семьей. Я люблю моего сына и больше не могу играть в эти игры. — Кэмерон провел рукой по волосам и уставился в свой кофе. — Пожалуйста, скажи что-нибудь, не молчи. — Она подняла солнечные очки на лоб, и он увидел в ее глазах слезы. — Мне нужно убедиться, что ты принимаешь мое решение… что ты с ним согласен.

— Значит, ты просто трахнулась со мной, и всё? — прошептал Кэм. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? «Да, Лотти, это ничего не значило, всё в порядке, брось меня»?.. Никогда не думал, что ты окажешься женщиной, которая вытирает о людей ноги.

— Это нечестно! Моему сыну нужен отец и здоровая семейная атмосфера, которую я ему не в состоянии обеспечить, потому что постоянно думаю о тебе. Я не могу позволить разрушить все то, что люблю! — резко ответила она.

— Все то, что ты любишь? В смысле, Зэйна и Дэниела? И когда это ты вдруг почувствовала? Это все после того, как ты рассказывала мне, какая ты несчастная и как тебя не ценят? Тебе не кажется, что ты меня просто обманывала? — горячо шептал он. — Лотти, я потерял любимого человека. Ты знала об этом до того, как у нас все с тобой началось. А теперь ты считаешь, что я должен спокойно принять твое решение только потому, что ты поняла, что у твоих поступков могут быть определенные последствия?

— О боже! Кэмерон, прости меня! — Она тяжело вздохнула, сидя на собственных ладонях для того, чтобы он не увидел, как трясутся ее руки. — Я не хотела все так заканчивать. Более того, я не хотела ничего начинать…

— Я люблю тебя, — произнес он. — Как бы глупо это ни звучало после такого короткого времени, но я точно знаю, что люблю тебя. Нельзя так легко расставаться. Я не могу этого позволить!

Лотти смотрела на него и чувствовала, что не может произнести ни слова. Она попыталась поднять чашку, чтобы хотя бы чем-то заполнить молчание, но была не в силах сделать и этого.

— Кэм… — Это было единственное, что она смогла произнести.

— Ничего не говори, — произнес он, — только не сейчас! Дай мне пару дней, прежде чем ты окончательно решишь, что все кончено. Это все, о чем я прошу. Я обещаю, что не буду приставать к тебе, если ты сделаешь это для меня. Просто подумай об этом.

— Не все так просто, — выпалила она. — Зэйн — неплохой человек, но если он узнает о том, что мы… Я даже не представляю, что он сделает. Дэниел родился в Пакистане. Если Зэйн решит меня наказать, он может сесть с ним в самолет и улететь. И ты действительно прав. Я не думала о последствиях до тех пор, пока наши отношения не зашли слишком далеко. Но суть в том, что я совру, если скажу, что у нас с тобой есть будущее, а врать тебе я совсем не хочу.

— Лотти, я позабочусь о тебе и о Дэниеле. Я не дам Зэйну испортить вам жизнь. Согласись еще немного обо всем подумать. Умоляю! Я знаю, что ты многим рискуешь. Поверь, я тоже рискую!

«Он в отчаянии, — подумала она. — Что же я натворила? Я рисковала не только своей, но и его жизнью». Суд должен скоро закончиться. После они не увидятся. Кэмерон снова начнет работать, а она вернется к сыну. Им обоим будет чем заняться, и это сделает расставание не таким болезненным.

— Хорошо, — ответила Лотти. — Я подумаю об этом. Еще пара дней. Но потом ты примешь любое мое решение, и больше мы не будем спорить, договорились?

— Согласен, — ответил Кэм. — Пока я понимаю, что у меня есть шанс, всё нормально.

Через несколько минут она вышла из кафе и, как уже решила до этого, начала с того, что стерла номер Кэмерона из памяти своего мобильного телефона.

Глава 26

Десятый день суда

Мария смотрела сквозь щелку между дверью и стеной, сидя в кабинке женского туалета. Она наблюдала за тем, как Имоджин Паскал мыла руки и потом рассматривала себя в зеркало. Несмотря на высокую влажность, обвинитель была разодета в пух и прах: темно-синий костюм, ушитый в талии пиджак, юбка чуть выше колен. Костюм был явно дизайнерский. Наряд прокурора свидетельствовал о том, что у Имоджин есть деньги, шик и уверенность в себе. Костюм производил впечатление, в том числе на саму Марию. Она размышляла о том, какая у обвинителя личная жизнь. Родит ли она детей или любовью всей ее жизни останется работа? Интересно, почувствовала ли Паскал, что инспектор Антон положил на нее глаз, или пока еще не поняла этого?

Она была совершенно уверена в том, что обвинитель точно так же пыталась представить себе жизнь Марии и понять ее как человека. Тем не менее самым главным вопросом, волновавшим Паскал, бесспорно, был вопрос о том, какая мера наказания является оптимальной за попытку убийства супруга. Паскал наверняка подготовила убедительную заключительную речь, в которой должна будет сразить Марию наповал. Практически в буквальном смысле этого выражения. Впрочем, тут уж ничего не изменишь. Чему быть, того не миновать…

Впрочем, Мария не могла прятаться бесконечно. Ее ждал Джеймс Ньюэлл. Когда она вышла из кабинки, Имоджин Паскал, стоя перед зеркалом, подкрашивала, без особой надобности, и так хорошо накрашенные губы. Мария встала у ближней к выходу раковины.

— Доброе утро, мисс Паскал, — произнесла она. Было смешно делать вид, что они не знакомы.

— Миссис Блоксхэм, — прокурор сдержанно кивнула ей.

— Подготовили заключительную речь? — поинтересовалась Мария.

— Боюсь, нам с вами нельзя разговаривать. Это некорректно. Ничего личного. — Паскал надела крышечку на тюбик с губной помадой и вынула из сумки расческу.

— Вы считаете, что ничего личного? — спросила Мария, прекрасно понимая, что вообще-то лучше помолчать. Джеймс Ньюэлл будет недоволен, если узнает об их разговоре. Но на самом деле, по мнению Марии, все было очень даже на личном уровне. Она была человеком. Разве можно быть таким бесчувственным к человеческой судьбе?

Имоджин Паскал передумала заниматься волосами и двинулась в сторону выхода из туалета. Мария встала перед дверью и быстро осмотрелась. В туалетных кабинках никого не было.

— Вы должны меня пропустить, — произнесла Паскал.

— Зачем? Чтобы вы могли без скандала отправить меня в тюрьму? Разве вы не понимаете, что я человек и у меня есть чувства? Вам не приходило в голову, что я могу быть невиновной, или вам просто все равно?

Имоджин Паскал сделала несколько шагов назад.

— Я могу вызвать охрану, хотя мне не хотелось бы этого делать. Вы находитесь в стрессовом состоянии.

— В стрессовом состоянии? — воскликнула Мария. — Спасибо, как мило, что вы это заметили!

— Миссис Блоксхэм, то, что вы делаете, может привести к остановке судебного процесса. Вам это нужно?

— Мне нужно, чтобы вы посмотрели на меня и увидели человека, а не просто файл с документами или возможность заработать карьерные очки. Я хочу, чтобы вы перестали играть в игры за мой счет. Как вам такое предложение? — Ударом руки в стену Мария включила две висящие на ней сушилки; те стали гнать в туалет горячий воздух, которого и так было вполне достаточно. От удара на пол упал рулон бумажных салфеток.

— Сейчас я вам кое-что объясню, а потом выйду отсюда. Если вы попытаетесь меня остановить, вас арестуют. Это моя работа. Я не выбираю судебные разбирательства, мне их дают. Я могла бы легко оказаться вашим защитником. Понимаю, что для вас решение суда будет глубоко личным, но для меня это всего лишь процесс, в котором я играю свою роль. Вас осудят на основе фактов, а не каких-либо моих собственных манипуляций. Суд был честным. Судья относится к вам непредвзято, и у вас очень опытный адвокат. Если вам не нравится то, что вы здесь находитесь, посмотрите в зеркало и задайте себе вопрос, почему вы здесь оказались. Ответ на этот вопрос не имеет ко мне никакого отношения.

Паскал вышла из туалета. Мария не без некоторой зависти и уважения должна была признать, что во время разговора прокурор сохраняла полное спокойствие. Но тут же у нее возникла мысль о том, не побежала ли Паскал жаловаться инспектору Антону, чтобы тот снова арестовал ее. Впрочем, что-то подсказывало Марии, что этого не случится. Если б это произошло, судебный процесс пришлось бы остановить, после чего начать с самого начала, а вот этого-то Паскал очень не хотелось. В этом Мария была совершенно уверена.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале, и ей показалось, что перед ней находится совершенно незнакомый человек. Куда делась молодая, исполненная надежд девушка, которая никогда не позволила бы себе агрессивно «наезжать» на других женщин, особенно в дамском туалете? Мария поняла, что злилась на Эдварда, а не на Имоджин Паскал. Ей захотелось догнать прокурора и извиниться, объяснить, что от напряжения и жары у нее начинают сдавать нервы, но было уже слишком поздно. Она услышала, как по громкоговорителям внутри здания суда объявили о начале слушаний по ее делу. Джеймс Ньюэлл, наверное, волнуется и думает, куда она запропастилась… Мария ополоснула лицо холодной водой, пригладила волосы, сняла чулки и выбросила их в мусорное ведро. В нейлоне слишком жарко. Видимо, придется идти на суд растрепанной. Может быть, это даже лучше. Ей никогда не стать женщиной, похожей на Имоджин Паскал. А если ее осудят, то она вообще станет никем и ничем.

* * *

— Дамы и господа присяжные, — начала свою заключительную речь обвинитель, — давайте посмотрим на неоспоримые факты этого дела. Мы имеем страшное увечье, нанесенное доктору Блоксхэму, от которого тот чуть не лишился жизни. Орудие нападения — ножка стула с торчащим из нее болтом. Кто нанес страшный удар? Жена пострадавшего. Не возникает никакого сомнения в том, что она хотела его убить. Так зачем вы здесь?

Мария держала голову высоко, как ей советовал Джеймс Ньюэлл. Краем глаза она посматривала в сторону присяжных, внимательно слушавших обвинителя. Те сидели на краешках стульев, большинство из них делали записи. Мария поняла, что мысли многих присяжных были созвучны тому, что говорила Паскал. Сидевший в конце ряда молодой мужчина и находившаяся рядом с ним миловидная женщина, на которую Мария часто посматривала во время суда, вели себя не так, как остальные. Мужчина сложил руки на груди. Лежащий перед ним блокнот был закрыт. Именно этот мужчина передал вопрос профессору Ворту. Этот вопрос удивил и порадовал ее адвоката, который потом несколько раз извинился перед Марией за то, что сам не додумался его задать.

— Вы здесь для того, чтобы восторжествовала справедливость, — нагнетая драматизм, продолжала Имоджин Паскал. — И что отличает этот судебный процесс от многих других, так это то, что вам даже не придется решать, какая из сторон говорит правду. Причина этого состоит в том, что одна из сторон была лишена не только голоса, которым могла бы что-то сказать в свое оправдание, но и нормальной человеческой жизни. Мария Блоксхэм может говорить про свою жизнь с доктором Блоксхэмом все, что взбредет ей в голову. Во время допроса в полиции она этого не знала, поэтому, конечно, промолчала. Ведь ее муж мог выздороветь и принять участие в этом процессе. К моменту начала суда она понимала, что доктор Блоксхэм будет не в состоянии выступить в свою защиту и не сможет опровергнуть выдвинутые против него обвинения, и тогда она решила очернить его имя и представить его в качестве бессовестного человека, манипулирующего другими людьми. Вопрос только в том, верите ли вы ей или нет. Верите ли вы, что женщина, которая послала на три буквы психиатра профессора Ворта, была настолько забитой и задавленной мужем, что не могла от него уйти? Верите ли вы женщине, которая, давая показания, ударила рукой по трибуне и топнула ногой? Женщине, которая при судье и присяжных не побоялась назвать меня сукой? Отмечу, я привожу этот пример вовсе не из личной обиды, которой у меня нет.

Имоджин Паскал повернула голову и уставилась на Марию.

— Женщине, которая кричала из бокса о том, что ее муж ненавидел ежей. Вы думаете, что такой несговорчивый характер у подсудимой появился во время суда, или согласитесь с утверждением обвинения о том, что ее агрессивные наклонности привели к тому, что она напала на доктора Блоксхэма? Хотела ли она просто лишить его сознания, чтобы убежать, допустим, в приют для жертв домашнего насилия, или намеревалась убить, ударив изо всех сил? Сожалела ли она о содеянном после того, как опасность миновала и рядом с ней была полиция, или потеряла сознание во время ареста, потому что поняла, что ее муж все еще жив? Вы уже знаете ответы на эти вопросы.

Не будем забывать о том, что после смерти мужа обвиняемая должна была унаследовать значительную сумму денег, хотя она пыталась обманывать и убеждать вас в том, что не знала о его финансовом положении. Конечно, она понимала, сколько может стоить дом. Она заявляла суду о том, что ее муж был бережливым человеком и экономил. Неужели вы поверите в ее утверждения, что она ни разу не задумалась о финансовой стороне вопроса? Эта женщина жила, ни в чем себе не отказывая, весь период своего замужества, муж ее даже пальцем не трогал, и при этом она выдумала совершенно фантастическую историю, объясняющую ее поступок. Сложно даже понять, где в этой истории правда, потому что в ней слишком много фантазии, дамы и господа! Помните о том, что защита не смогла найти ни одного свидетеля, который мог бы подтвердить версию событий, рассказанную подсудимой.

Обвинение считает, что вся выдуманная ею история является ложью и не может служить объяснением того, что жена попыталась избавиться от мужа, с которым ей стало скучно и от чьей смерти она могла существенно обогатиться. Пусть вас не смущает состояние ее бедер. У каждого из нас есть шрамы, телесные или душевные. Но от этого мы не становимся агрессивными и не пытаемся кого-нибудь убить. Не поддавайтесь хитроумным рассказам о ее тоскливой жизни. Не забывайте, что она жила в относительной роскоши, в чем вы сами могли убедиться при посещении дома. Не забывайте того, что нам достоверно известно о докторе Блоксхэме: у него был добрый характер, он трудился на благо защиты окружающей среды для сохранения видов животных и растений, находящихся на грани исчезновения, выступал против застроек и уничтожения экологически важных природных ареалов. Вспомните его голос, когда он держал в руках маленького ежика. И, наконец, задайте себе вопрос: в чью версию событий вам легче поверить? Чаще всего самый простой ответ является максимально приближенным к истине и, следовательно, самым правильным. Готовы ли вы поверить женщине, неоднократно терявшей самообладание и путавшейся в своих показаниях? Женщине, которая ни при первой, ни при второй возможности не объяснила свои мотивы, а сделала это лишь через несколько месяцев после содеянного, когда поняла, как ей лучше поступить? Доверьтесь собственному чутью. Помните о нанесенных ранах. Не забывайте о том, что подсудимая сама призналась в том, что ненавидела своего мужа. И, я думаю, это единственная часть истории, в которой она сказала правду. Спасибо.

Двое самых пожилых присяжных переглянулись и в знак взаимного согласия соприкоснулись локтями. Марии показалось, что они были готовы хором заявить, что Паскал произнесла великолепную речь. Какая же все-таки умница обвинитель! Она сказала именно то, о чем они сами думали. Для полноты счастья не хватало только чашки чая и хорошего песочного печенья. Лицо молодой симпатичной женщины казалось более бледным, а выражение на нем — более замкнутым, чем за все время суда. Неужели речь прокурора произвела на нее такое неизгладимое впечатление? Вообще-то, решать судьбу незнакомого человека, наверное, не слишком приятно. Молодой, худой, как жердь, парень в плохо сидящей одежде опять кусал ногти. В детстве Мария тоже так делала, но потом нашла другой, более эффективный способ снятия стресса. Правда, этот способ она не хотела никому рекомендовать.

Теперь поднялся Джеймс Ньюэлл. Марии нравился ее адвокат. Раньше ей казалось, что она больше никогда не будет испытывать теплые чувства по отношению к мужчинам, но Ньюэлл был заботливым, милым и искренним. Откинувшись на спинку стула, она ждала, что скажет защитник в ее оправдание.

Джеймс Ньюэлл улыбнулся присяжным, поочередно посмотрел каждому в глаза и только после этого заговорил:

— Доброе утро. Должен признаться вам, что это непростой процесс. Думаю, что все вы будете рады, когда он закончится. Мало удовольствия смотреть вот на такие фотографии, — он поднял и снова положил папку с фотографиями раны Эдварда Блоксхэма. — Так же неприятно смотреть и на состояние бедер Марии Блоксхэм. Даже профессионалам, занимающимся судебными делами, было больно смотреть на то, в каком состоянии находится доктор Блоксхэм. Несмотря на это, я хотел попросить вас сделать то, что идет вразрез с вашими чувствами. Я хотел попросить вас задуматься и еще раз оценить неоспоримые факты, о которых сейчас коротко напомню. Имя Марии не значится в качестве совладелицы дома…

Имоджин Паскал вскочила на ноги.

— Ваша честь, мой уважаемый коллега прекрасно знает, что в зале суда некорректно говорить о клиенте, называя его по имени!

— Это говорит мисс Паскал, которой было так сложно запомнить, что мой клиент предпочитает, чтобы к ней обращались «мисс», а не «миссис». Поэтому в моей заключительной речи я буду называть клиента так, как сочту нужным, — вежливым тоном ответил Ньюэлл, но в его голосе чувствовались стальные нотки.

— Мисс Паскал, не прерывайте мистера Ньюэлла и позвольте ему продолжать, — произнесла судья.

— Так вот… Мария не значится в качестве совладелицы дома. У нее нет банковских счетов. У нее не было автомобиля, не было денег, за исключением той мелочи, которую она находила под подушками дивана. Не было доступа к городскому телефону и денег на мобильном. Обвинение не отрицало эти факты. У скольких из вас нет того, чего не было у Марии? Кто из вас знает людей, лишенных всех этих вещей? Поэтому я задам вам вопрос: как вы думаете, в какой ситуации она находилась? Какой жизнью она жила? Кто из вас больше десяти лет не был на приеме у терапевта? Какими должны быть условия жизни, при которых такая ситуация может стать возможной?

Обвинение придало огромное значение матерной фразе, которую Мария позволила себе по отношению к психиатру, однако прошу вас не забывать следующее. Если учесть то, что она долго страдала и ею манипулировали, вопросы профессора действительно могли показаться оскорбительными. То же самое можно сказать и про ее поведение в зале суда. Кто на ее месте не почувствовал бы стресс? Перейдем к ее шрамам на бедрах, которые являются доказательством того, что она годами занималась членовредительством. Нет никакого сомнения в том, что именно так оно и было. Знал ли об этом доктор Блоксхэм? А как он мог об этом не знать? Он что-нибудь сделал для того, чтобы это прекратилось? Судя по всему, ровным счетом ничего! Если б ваш любимый человек занимался подобным, разве вы не захотели бы помочь ему? Наверное, захотели бы, если, конечно, сами не являлись бы причиной того, что ваша любимая так себя калечит. Если б вы не были человеком, которому нравится, когда партнер притворяется во время секса мертвым. Если б вы не были человеком, который в течение нескольких лет отрезал своего партнера от всего мира и контролировал каждое его движение… Я призываю вас поверить в версию событий, рассказанную Марией Блоксхэм. Это единственная версия, которая является убедительной! Она знала, что если не убьет доктора Блоксхэма, то он убьет ее. И сделала то, что сочла нужным, чтобы избавиться от него, пока не поздно. Потому что любая клетка, какой бы красивой она ни была и сколько бы ни стоила, все равно остается клеткой. И Мария провела в ней слишком долгое время.

Адвокат закончил свое выступление мягко, без броских призывов, и в течение нескольких секунд, пока он не сел, все присутствующие в зале молчали. Мария посмотрела через головы представителей СМИ туда, где сидела публика. Рут пришла, чтобы увидеть предсмертные агонии судебного процесса; сейчас она вытирала глаза платком. Журналисты лихорадочно строчили в своих блокнотах, дорабатывая текст, который вскоре должны были выслать редакторам.

Неожиданно двери распахнулись, и в зал суда с шумом ворвалось несколько человек.

— Справедливое возмездие за доктора Блоксхэма! — закричал один из них.

— В тюрьму! В тюрьму! — скандировали несколько других.

Последний лозунг подхватили несколько человек, сидящих среди публики. Поднялся несусветный шум. Вновь прибывшие долго стояли на улице, были разогреты солнцем и воняли по́том. Двое мужчин были без рубашек и обуви. От появления этих людей в зале стало еще более душно и жарко.

— Тишина! — приказала ее честь судья Дауни. — Требую тишины в зале!

Протестующие и не думали ее слушать, и их начали окружать полицейские.

— Вызовите еще наряд полиции! — приказала судья. — Приставы, уведите присяжных в их комнату! Мистер Ньюэлл! — Джеймс поднялся со своего места. — Я боюсь, что должна задержать вашего клиента на время обеда в целях ее личной безопасности.

Марии велели подняться, и двое охранников вывели ее через боковую дверь. Они спустились вниз по лестнице и прошли в подвал, в котором уже не было слышно криков протеста. Здесь, в царстве бетона и железной арматуры, можно было слышать лишь жалобные голоса других заключенных.

* * *

Камера была размером приблизительно 3,5 на 2,5 метра. В ней стояли привинченный к стене стул, а также металлическая кровать, на которую Мария могла прилечь, если б у нее не было сомнений в гигиеническом состоянии прежнего обитателя камеры. Интерьер камеры был создан не с мыслью об удобстве, а с целью содержания в ней человека до того, пока в суде не решится его или ее судьба. Глядя на внутреннее убранство камеры, Мария задумалась о том, что может ждать ее в будущем.

Из коридора через дверь камеры проникала вонь мочи, смешанная с дешевым дезинфицирующим средством. В этой вони угадывался также легкий запах школьных обедов, состоявших из переваренных овощей и рагу из мяса, чье происхождение не определялось ни на вид, ни на вкус. Стены камеры украшали каракули людей, которые, хотя им под руку и попалась шариковая ручка, не смогли написать ничего внятного. Они просто хотели почувствовать себя живыми, оставив здесь маленький кусочек себя перед тем, как двигаться дальше. Вполне возможно, что большинство находившихся в этих камерах отправлялись прямиком в тюрьму. От соседок по хостелу для находящихся под поручительством Мария уже была наслышана о женских тюрьмах. Обитательницы хостела с непонятным ей радостным энтузиазмом уверяли, что женские тюрьмы еще хуже мужских. Для того чтобы заключенные были более спокойными, там широко использовались психотропные препараты. Психическое и физическое давление, а также рукоприкладство были в них самым обычным явлением. Новых заключенных в качестве проверки на прочность ждали пытки. Одна из обитательниц хостела рассказывала, как ее держали за руки у стены и плеснули на грудь кипятком. У той дамы были соответствующие рубцы, доказывающие, что ее история носила, скорее всего, сугубо персональный характер.

Кстати, о шрамах. Ее собственные станут видны всем, когда заключенные будут принимать душ, что привлечет к ней лишнее внимание. Почти два десятилетия жизни с одним Эдвардом, а потом сразу тюрьма — невелика радость. Жить придется в камере с одной или двумя соседками — ни тишины, ни покоя. Есть даже вероятность слишком близко познакомиться с кем-нибудь из заключенных — от этой перспективы Мария внутренне содрогнулась. Ее откровенно пугала сама мысль о том, что ею будут управлять и командовать охранники и начальник тюрьмы, которые вполне могут оказаться похожими на Эдварда.

Охранник открыл дверь камеры, и в нее вошел Джеймс Ньюэлл.

— Всё в порядке? — спросил он.

— В полном, — Мария улыбнулась. — Пожалуй, я откажусь от сегодняшнего ланча. Что там происходит наверху?

— Прорвались члены группы защиты прав животных и сторонники доктора Блоксхэма. Спасем барсуков, сохраним девственную природу, долой новое строительство, под которое надо вырубать лес… И так далее. К вам это не имеет никакого отношения. Просто эти люди увидели возможность засветиться перед массой журналистов и этой возможностью воспользовались. Вскоре судья сделает свое заключение о процессе. На улице много телекамер. С этого дня нам придется выводить вас из здания с сопровождением.

— Не очень удачно, что все это началось сразу после вашей речи. Мне кажется, что вы прекрасно выступили. Присяжные вас внимательно слушали. — Мария набралась смелости и села на кровать, положив руки на живот и мечтая лишь о том, чтобы остаться одной. Гораздо проще быть смелой, когда никто не смотрит на тебя с такой жалостью. — У нас с вами был один разговор, который я не хотела доводить до конца. Судья уже прослушала дело. Сколько мне дадут, если признают виновной?

— Вы уверены, что хотите сейчас об этом говорить? До этого вы четко дали понять, что нам надо сконцентрироваться на решении присяжных. Почему вы вдруг изменили свое мнение? — спросил адвокат, снимая парик и вешая его на колено.

— Наверное, потому, что меня отвели в камеру и закрыли за мной железную дверь. Не переживайте, я не сломаюсь. Мне просто кажется, что настала пора готовиться к самому худшему.

Ньюэлл, кивнув, потер друг о друга ладони, словно ему вдруг стало холодно. Мария почувствовала, что на самом деле камера оказалась самым холодным местом, в котором ей пришлось побывать со времени начала жары. Однако почему-то сейчас она не особо радовалась этому факту.

— Все зависит от того, как судья отнесется к тому, что вы говорили. Если она поверит в то, что над вами издевались в течение долгого времени, но при этом у вас не было достаточно оснований прибегать к насилию, она может дать вам достаточно небольшой тюремный срок, скажем, от пяти до десяти лет, принимая во внимание то, что до этого вы не совершали правонарушений.

— А если судья решит, что я — хладнокровная убийца, которая позарилась на деньги мужа?

— Тогда, учитывая тяжесть нанесенных доктору Блоксхэму увечий, вам грозит срок приблизительно в двадцать лет, — ответил адвокат, глядя ей прямо в глаза.

Он даже глазом не моргнул, с уважением отметила про себя Мария, молодец. Впрочем, может быть, это просто часть его работы.

— Из них вы реально отсидите приблизительно две трети срока, — добавил Ньюэлл.

— Все так, как я и предполагала, но мне надо было, чтобы вы мне это подтвердили. Значит, когда меня выпустят, мне будет пятьдесят четыре года… Не самый лучший возраст для того, чтобы начинать новую жизнь. Знаете, мне очень хотелось бы побыть одной. Вы не возражаете?

— Нисколько, — ответил он. — Заседание продолжится через полчаса, и судья произнесет свое заключение. Я попрошу охранников принести вам кофе, не возражаете? По крайней мере, вам было бы неплохо чего-нибудь попить.

Она дождалась, когда за ним закрылась дверь, и только тогда издала стон, который уже давно был готов у нее вырваться. Четырнадцать лет в тюрьме, четырнадцать лет смотрения в стену и мысли о том, как избавиться от тоски. И никакого сада, которым она могла бы заниматься…

Если в этом мире есть справедливость, то Эдвард должен был чувствовать боль, находиться в полном сознании, понимать, что он заперт внутри тюремной камеры собственного тела, слышать и видеть, как вокруг кипит жизнь, частью которой ему уже никогда не суждено стать.

— Я ни о чем не жалею, — произнесла Мария вслух. — Я сама решила так поступить.

И если ей в будущем суждено попасть в тюрьму, то в ее тюремной жизни также будут лезвия, которые можно купить или изготовить самой. Можно использовать приборы из тюремной столовой или что-нибудь из оборудования медсестры, можно сделать их даже из пластика. Мария не боялась боли. Она сделала боль искусством. Лучше пустить себе кровь, чем четырнадцать лет сидеть в тюрьме. Уж лучше умереть, чем провести еще четырнадцать лет с Эдвардом, из-за которого она в этой камере и оказалась. Когда она будет резать себя в следующий раз, ей придется быть более смелой. На самом деле ее выбор не ограничивался только тюрьмой или свободой. Третьим шансом была смерть. Никто из нас не избежит смерти. Она могла принять решение и умереть раньше срока, назначенного судьбой. Эдвард стал инвалидом, а она может истечь кровью и умереть. Может быть, в этом есть какая-то логика и закономерность? Что посеешь, то и пожнешь, подумала Мария.

Глава 27

К тому времени, когда присяжные вернулись в зал, в суде восстановилась обычная рабочая атмосфера. Во время ланча Лотти старалась избегать Кэмерона и села за стол между Агнес и Дженнифер. Кэмерон с Джеком смеялись в углу, и Лотти была рада, что не присоединилась к их компании. Атмосфера в комнате была напряженной, поскольку присяжные знали, что приближается момент, ради которого их собрали. Никто не говорил о судебном процессе, даже Табита перестала давать указания, а болтала ни о чем.

Ее честь судья Дауни дождалась, пока усядутся все присяжные, и только после этого начала свою речь. Она всем телом повернулась в их сторону и, чуть-чуть прищурившись, заговорила ровным, чуть низким голосом:

— Дамы и господа присяжные, сейчас я должна представить вам краткое резюме деталей процесса, который вы прослушали, а также рассказать вам о букве закона.

Затем ее честь подробно заговорила о показаниях свидетелей, уликах, представленных вниманию суда, включая видеоклип с ежом, о свидетельствах экспертов и врачей. Потом она описала версию событий, представленную Марией. Лотти изредка что-то записывала, хотя ранее во время суда делала достаточно подробные записи, смотрела на Марию, сидящую в стеклянном боксе, стенки которого чуть запотели, и думала о том, как та сейчас себя чувствует. Хотя Лотти и не была адвокатом, она понимала, что если присяжные признают Марию виновной, ее ждет, скорее всего, долгое тюремное заключение. Лотти попыталась представить себе, как люди живут в тюрьме. Если она сама попадет за решетку, как часто ее смогут посещать близкие люди? Захочет ли Зэйн видеть ее? Разрешат ли Дэниелу посещать свою мать? Не то чтобы Лотти думала, будто способна совершить преступление, но, с другой стороны, всего две недели назад она считала себя неспособной завести роман на стороне. Жизнь, конечно, очень непредсказуемая штука…

Двери судебного зала открылись, и вошли трое мужчин. Судья сделала небольшую паузу, возможно вспомнив о протестах, которые происходили в суде в первой половине дня, но мужчины спокойно сели в рядах для публики и, судя по всему, не собирались нарушать порядок. Это были мужчины высокого роста и внушительных размеров с хорошо развитой мускулатурой, похожие на борцов.

Имоджин Паскал и Джеймс Ньюэлл обменялись вопросительными взглядами и пожали плечами. Адвокат Ньюэлл повернулся в сторону Марии, но та в ответ на его немой вопрос покачала головой. Лотти покосилась на Кэмерона, ожидая, что тот сделает какое-нибудь саркастическое замечание, однако Кэм смотрел на судью и, казалось, даже не заметил появившихся в зале людей.

— Теперь поговорим о букве закона, — продолжила судья. — Обвинение должно было доказать то, что ответчица намеревалась убить доктора Блоксхэма, а также то, что использованная для удара сила не соответствовала требованиям, необходимым для самообороны. Вы сами должны прийти к выводу о том, в каком психическом состоянии находилась ответчица в момент нанесения удара. Действительно ли она искренне считала, что ее жизнь находится в опасности? Считаете ли вы, что у ответчицы были другие варианты действий, которые она могла бы тогда предпринять? Могла ли Мария Блоксхэм найти другой, менее опасный для жизни ее супруга выход из ситуации? Люди, находящиеся в опасности, не всегда точно оценивают силу, которую прилагают для самозащиты, однако эта сила не должна быть намного выше той угрозы, которую они, по собственному мнению, испытывают. Ответчица не должна ничего доказывать.

Если у вас есть какие-либо сомнения в том, что подсудимая виновна, сомнение должно быть использовано в пользу мисс Блоксхэм, и вы обязаны признать ее невиновной. Обвинение должно доказать вам, что действия ответчицы нельзя классифицировать как самооборону. Мне хотелось бы, чтобы вы пришли к единогласному решению, а значит, ваши мнения должны быть одинаковыми. Вы можете отправлять мне записки с вопросами через приставов, а также через приставов сообщить о том, что готовы вынести вердикт.

Имоджин Паскал встала, подошла к Джеймсу Ньюэллу и что-то прошептала ему на ухо. Тот кивнул, повернулся к сидящим за ним людям и тоже что-то тихо сказал.

— Ваша честь, проконсультировавшись с полицией, мы с мистером Ньюэллом пришли к выводу о том, что для вынесения присяжными вердикта их необходимо изолировать и перевести в отель. Учитывая, что сегодня уже был один неприятный инцидент, а общественность проявляет большую заинтересованность в результатах этого процесса, мы считаем, что возможно повторение подобной ситуации, и хотели бы оградить присяжных от попыток провокаций. — Судья посмотрела на трех громил, сидящих в зале.

— Изолировать? Что это значит? — шепотом и прикрыв рот рукой, спросила Лотти сидевшую от нее справа Дженнифер.

— Это значит, что до принятия решения нас запрут в отеле. Никто не поедет домой, и нам нельзя будет выходить наружу.

— О боже! Неужели они имеют на это право? А мы можем возразить?

— Можешь попробовать, — ответила ей Дженнифер, — я на это не решусь.

— Так вот. Дамы и господа присяжные, учитывая большую заинтересованность процессом со стороны СМИ, а также протесты, свидетелями которых вы сами сегодня явились, я приказываю, чтобы вас отвезли и содержали в безопасном месте, название которого не будет публично оглашено. Там вам будут обеспечены все необходимые условия для работы и жизни. После того как вам сообщат название отеля, вы можете связаться с партнером или другом для того, чтобы вам привезли личные вещи, необходимые для комфортного пребывания в отеле ночью и на следующий день. Пока в ближайшее время не решится вопрос места вашего пребывания, вы будете находиться в комнате присяжных. Во время обсуждения вердикта действуют правила, с которыми вы уже знакомы. Вы можете дискутировать, когда находитесь в полном составе в здании суда. Предупреждаю вас о том, что в случае несоблюдения этих правил к вам могут быть применены меры наказания. Пристав, проводите присяжных в их комнату.

Они встали и начали выходить из зала в то время, когда суд возобновил свою работу.

— Мисс Паскал, — услышала Лотти голос судьи, — если присяжные не придут к единому мнению, будет ли обвинение требовать повторного разбирательства?

Двери закрылись. «Суд никогда не прекращает работу, — подумала Лотти. — Пока присяжные сидят в своей комнате, юристы обсуждают вопросы права. Интересно, сколько информации они скрывают от нас и почему?»

— Значит, ты попросишь Зэйна привести тебе в отель зубную щетку? — прошептал ей на ухо Кэмерон. Он ждал ее в коридоре и проследовал за ней в сторону комнаты присяжных.

— А что, у меня есть выбор? А кто тебе привезет вещи?

— У соседа есть ключ от моей квартиры; думаю, что он меня выручит. Как считаешь, по-моему, нам предоставляют отличную возможность обговорить все, что мы с тобой хотели? Надеюсь, Грегори и Табита будут жить на других этажах, а то, боюсь, ночью они начнут приставлять к стене стакан. — Он усмехнулся, но его усмешка показалась ей неискренней.

— Ты не в себе, — ответила Лотти.

— А ты меня избегаешь, — прошептал Кэмерон и положил ладонь ей на предплечье, останавливаясь перед дверью в комнату присяжных, — Скажи мне, что ты разделяешь мои чувства, и я буду вполне удовлетворен.

— Сейчас для этого не время и не место. Надо вернуться в комнату, пока они не начали нас подозревать.

— Обещай, что мы увидимся сегодня ночью, — попросил он. — Нам надо поговорить.

Лотти тяжело вздохнула. Конечно, ей хотелось бы, чтобы этот разговор произошел в другом месте, но если уж она собирается рвать с ним отношения, пусть это произойдет за закрытыми дверями.

— Я напишу номер комнаты. Но не приходи раньше полуночи. Нужно убедиться, что все спят.

Вслед за присяжными в комнату вошел пристав. Он некоторое время подождал и потом объявил место, куда их отвезут на ночь.

— Вам забронировали номера в «Марриотт Ройял». Если вы приехали сюда на автомобиле, то можете добраться до отеля самостоятельно. Всех остальных повезут на такси. Пожалуйста, в ближайшие десять минут сообщите вашим близким, где вы остановитесь.

Чувствуя себя как на иголках, Лотти набрала номер Зэйна.

— Привет, — сказала она. — Скажи мне, что ты уже почти дома.

— Почти, — ответил он. — Что-то не так?

— В общем, да. Судья решила, что до принятия решения всех присяжных отправляют в отель, поэтому я не смогу забрать Дэниела от няни. Еще мне нужны некоторые вещи. Я отправлю тебе сообщение со списком. — Лотти глубоко вздохнула и представила себе, что Зэйн едет в автомобиле, слушает какую-нибудь новостную программу и от досады барабанит пальцами по рулю. — Прости, — добавила она.

— Не извиняйся. Это же не твоя вина. Дэнни расстроится, когда узнает, что ты не сможешь пожелать ему спокойной ночи.

— Я еще перезвоню, чтобы поговорить с ним. Никто не может запретить общаться с нашими детьми. Надеюсь, что завтра все это закончится. В холодильнике много еды.

— Не волнуйся, мы справимся. Обидно… — Он помолчал. — Я буду скучать.

Лотти почувствовала, как к горлу подступила ее собственная ложь, готовая задушить ее. Несколько секунд она была не в состоянии сказать ни слова. Повернувшись лицом к стене и утирая слезы, Лотти думала о том, как она могла так сильно рисковать из-за того, что с ней произошло.

— Занимайся своими делами, — сказал муж. — Не переживай, мы справимся.

— Зэйн, — выпалила она, боясь, что он закончит разговор, — мне тоже очень обидно и очень жаль. Я знаю, что сильно отвлеклась на эти судебные дела. Все будет по-другому, когда все закончится!

— Ты, главное, поскорее возвращайся домой, — ответил он. — Нам с Дэнни этого вполне достаточно.

С трясущимися руками Лотти нажала на отбой. Если она не наделает новых ошибок, то спасет свою семью и брак. Если будет правильно вести себя и Зэйн ни о чем не узнает, она сможет все сохранить.

Этот телефонный звонок помог ей понять, что в ее жизни главное. Ей надо осознать, что она счастлива, и ценить это. Дэниел все эти дни обходился без ее помощи, поэтому, может быть, она сможет устроиться на работу или пойти учиться в колледж. Пришло время двигаться дальше. Из прошлого негативного опыта она должна вынести что-то положительное.

* * *

Отель, в который их поселили, был величественным викторианским зданием, расположенным рядом с кафедральным собором, в нескольких минутах ходьбы от гавани. Чтобы присяжных никто не беспокоил, для приема пищи им отвели отдельный зал. Лотти достался очень комфортабельный номер с такой огромной ванной, какую ей раньше никогда не приходилось видеть. Она подумала о том, что застрять на ночь можно было бы и в менее шикарном месте, однако пребывание в отеле точно не казалось отдыхом, так как для охраны присяжных на этажах находилась полиция.

Во время ужина Пэн не отрывался от ноутбука, и Грегори сделал ему, как ребенку, несколько замечаний о том, что неприлично пользоваться техникой, когда все едят. Агнес целый час непрерывно ныла о том, как ей не нравится в этом отеле, несмотря на то, что все остальные сочли сервис и питание прекрасными. Лотти старалась пореже смотреть на часы; она думала лишь о том, как бы побыстрее уйти в номер и никого не видеть. Во время ужина к ней подсел Гарт Финучин и стал мучить ее рассказами о том, каким был Бристоль в былые дни и как сейчас город изменился в худшую сторону.

— Слишком много студентов, — вещал он. — В пятницу вечером невозможно проехать по центру без того, чтобы какой-нибудь в стельку пьяный не упал тебе на капот.

— У нас в деревне точно такие же проблемы, — вторил ему помешанный на собаках Сэмюэль. — Наш местный паб попал на карту велосипедного паб-крола — то есть группового посещения нескольких баров за один вечер, — и люди постоянно выплескивают сидр нам в сад. Я даже несколько раз извещал об этом полицию.

— Могу я вставить слово? — спросила Табита. Дождавшись тишины, она заявила: — Мы пока не можем вести дискуссию по поводу вердикта, но мне хотелось бы обсудить план работы на завтра. Я хочу предложить следующее: мы сравним наши конспекты показаний каждого из свидетелей, а также заключительного слова судьи. Потом можем перейти к обсуждению конкретных деталей. Если мы хотим еще раз посмотреть на улики и другие материалы, нам необходимо связаться с судьей. Надеюсь, что к ланчу мы управимся.

— Ну, это уже даже не смешно, — возразил Пэн. — Мы уже один раз выслушали все показания. Лично мне не надо напоминать, о чем там шла речь. Послезавтра я должен быть в Эдинбурге, поэтому считаю, что завтра прямо с утра нам надо голосовать. Узнаем мнение большинства, а потом и обсудим. Если все пойдет нормально, к часу дня мы все будем свободны.

— А я не тороплюсь, — сказала Агнес, накладывая себе третью порцию десерта, который недавно раскритиковала в пух и прах. — Отель отличный. Я устала сидеть в зале суда. Давайте еще раз проговорим суть всех показаний и вспомним улики. Я хочу убедиться, что приняла свое решение правильно.

— Вы меня, конечно, извините, но я не хочу все это снова пережевывать только ради того, чтобы еще на одну ночь остаться в отеле. Некоторым из нас надо на работу, — резким тоном заметил Пэн, злобно покосившись на Агнес и закрывая свой ноутбук.

— Значит, если у тебя есть приличная работа, ты важнее тех, у кого такой работы нет? — спросил Гарт.

Лотти в отчаянии опустила голову на сложенные на столе руки.

— Давайте не будем ссориться, — предложила она. — Я считаю, что мы можем вернуться к показаниям в случае несогласия по тем или иным конкретным вопросам. — Посмотрела на Кэмерона в надежде на то, что тот поддержит ее и задаст Табите жару, но он сидел, отрешенно сложив на груди руки и плотно сжав губы.

— Я думаю, что нам надо сконцентрироваться только на деле обвинения, — произнес Джек. Все сидящие за столом дружно повернули головы в его сторону. «Джек высказывал свое мнение так редко, что большинство присяжных забывали, что он в комнате», — подумала Лотти. — Судья говорила о том, что Мария Блоксхэм не должна ничего доказывать. Насколько я понял, именно обвинение должно доказать ее вину, включая то, что она совершенно определенно не действовала в целях самообороны.

— Секундочку, судья не использовала выражения «совершенно определенно». Она сказала «без каких-либо разумных оснований для сомнения», а это не то же самое, что «совершенно определенно». Если что-то непонятно, надо действовать так, как подсказывает здравый смысл, — прозвучал на фоне общего бормотания недовольный голос Грегори.

— Слушайте, мы не обязаны обсуждать все это прямо сейчас, — произнес Пэн и встал. — Мне еще надо кое-что доделать. Займемся этим утром на свежую голову.

— Давайте послушаем Табиту, — предложила домохозяйка Дженнифер, — мы же ее все-таки старшиной избрали.

— После девяти вечера я вообще не обязан никого слушать, — пробурчал Пэн. — Увидимся за завтраком.

— Я с ним согласен, — усмехнулся Джек, поднялся на ноги и взял свой пиджак. — Увидимся за завтраком.

— Подождите, — сказала Лотти и подняла вверх руку, чтобы ненадолго задержать всех в комнате. Она устала от вечной грызни и хотела побыстрее вернуться к своей семье, а разногласия присяжных этому мешали. — Табита права. Нам нужен план действий. Пэн, если мы его выработаем, то сэкономим свое собственное время. Нам будет не так просто прийти к общему мнению. Лично для себя я еще не решила, как буду голосовать. Каждый свидетель убеждает меня в том, что он прав, но потом выходит новый свидетель, и я также соглашаюсь с его точкой зрения, думая, что предыдущий ошибался. Нам надо использовать логику, избегать повторений и не вступать в споры. И я считаю, что правильно будет еще раз увидеть улики.

Лотти окинула взглядом сидевших вокруг присяжных. Пока с ней никто не спорил. Она даже не поняла, с чего это решила взять инициативу в свои руки, но внутренний голос подсказывал, что она все делает правильно.

— Какие именно? — поинтересовался Кэмерон, откашлявшись.

— Все. Лично я считаю, что есть смысл пересмотреть видеоклип с ежом, учитывая ту информацию, которую высказала ответчица об отношении доктора к этим животным. Я хочу понять, права Мария или нет, — медленно и отчетливо ответила Лотти. Ей осточертело сидеть и слушать чужие мнения, когда ее собственное имело такое же значение, как и мнения всех остальных.

— Ты так считаешь? Мне кажется, что все мы переутомились. День был длинным, и лично я уже устал, — сказал Кэмерон, надевая пиджак. — Давайте прибережем наши аргументы до завтра, хорошо?

— Могу я предложить… — начал Сэмюэль.

— Предлагай, сколько тебе угодно, приятель, — прервал его Кэмерон, — но я ухожу.

Он вышел, и за ним последовал Джек. Пэн воспользовался этой возможностью и быстро улизнул. Гарт Финучин достал из кармана пачку сигарет и тоже двинулся к выходу. Лотти не могла понять, что произошло. Ее удивило презрительное отношение Кэмерона. Складывалось ощущение, что он ужасно недоволен, и далеко не только Табитой и Кº. Весь день он вел себя очень странно, а сейчас практически бегом выскочил из комнаты. Согласно их договоренности Лотти отправила ему сообщение с номером своей комнаты, а теперь она понятия не имела, придет ли он в полночь, а если придет, то в каком настроении.

Глава 28

Стук в дверь ее номера раздался еще до полуночи и был громче, чем она ожидала. Лотти открыла дверь и уже была готова втащить Кэмерона в номер, напомнив ему о том, что на этом этаже проживают несколько других присяжных. Но вместо Кэма она обнаружила на пороге улыбающегося Джека с бутылкой красного вина в руке.

— Стаканы найдутся? — спросил он.

— А-а-а… ну, заходи, — произнесла Лотти, отодвигаясь в сторону, чтобы он прошел. Джек обдал ее запахом перегара, и она отвернулась. — Слушай, время уже позднее. Ты что, бухаешь с самого ужина?

— Ага. Все пошли спать, а мы с Кэмероном засели в баре. Будешь вино? «Мерло», — проговорил он, открывая ящик серванта в поисках бокалов. Лотти посмотрела на часы — до двенадцати оставалось еще полчаса, и по виду Джека ей показалось, что он хочет ей что-то рассказать. — Извини, что приперся без приглашения, но мой номер напротив, и я днем видел, как ты входила в свой. Я что-то на нервах, не могу уснуть.

Джек открутил крышечку на горлышке, уронил ее и, обильно расплескивая вино на стол, стал наполнять бокалы. Лотти схватила несколько бумажных салфеток и быстро начала вытирать стол, чтобы вино не накапало на ковер.

— Ну, и где Кэмерон? — поинтересовалась она, принимая из рук Джека бокал. «Может, глоток вина придется мне сейчас очень даже кстати», — подумала она. Сначала надо выпить для храбрости, а потом уж разбираться с Кэмероном.

— Ему позвонили на мобильник, и он спустился на парковку под отелем. — Джек рыгнул и рассмеялся. — Извини. Не надо было мешать пиво с вином. Судя по всему, приятель, который должен подвезти его вещи, задерживается. — Он плюхнулся на кровать Лотти, разливая вино себе на рубашку, на которой и так уже были пятна. — Не могу поверить, что все это подходит к концу. Ты помнишь первый день суда? Я ужасно нервничал, мне казалось, что я попал совсем не туда, куда следовало бы, но потом познакомился с Кэмероном и с тобой… — Он поднял бокал, показывая, что хочет выпить за ее здоровье. — И сейчас я не хочу, чтобы все это закончилось. Кэм снова будет работать, я вернусь в университет, и мы не будем видеться.

— А я готова вернуться к своей нормальной жизни, — заметила Лотти, подняла с пола крышечку от бутылки и села на стул. — Работа присяжной была интересной, но я больше не хочу слышать эти ужасы. Завтрашний день будет для нас тяжелым. Думаю, будет много споров. Удивительно, что сегодня Кэмерон был таким молчаливым.

— Он просто супер, согласна? — спросил Джек и резко сел на кровати. — Послушай, а ты никому не расскажешь один секрет?

— Никому! — с улыбкой заверила его Лотти, с опаской наблюдая, как Джек размахивает рукой с бокалом, и надеясь на то, что он не зальет простыню. Ей не очень улыбалось спать в постели, пропахшей красным вином.

— Мне кажется, что я в него влюбился… — Он закрыл ладонью рот, изображая на лице комический ужас. — Блин, даже не верится, что я произнес это вслух!

Лотти прикрыла глаза, переваривая информацию.

— Ты имеешь в виду, что влюбился в Кэмерона? — уточнила она.

— Да. Боже, конечно, да! — Джек вскочил на ноги. — После судебных заседаний мы много времени проводили вместе. С одной стороны, ужасно, что Табита подняла столько шума из-за того, что нас видели вместе, но с другой — мне было приятно, что нас кто-то заметил. До того вечера мне казалось, что это все мое воображение, но Кэмерон действительно очень веселый и с ним приятно проводить время. Вначале он производит впечатление очень закрытого человека, но потом, когда узнаешь его поближе, то начинаешь понимать, что он был так же напуган и подавлен новой и незнакомой ему ситуацией, как и все мы. Можно включить музыку?

— Лучше не надо. Я не хочу будить соседей, — ответила Лотти. — Джек, послушай, а ты уверен в своих чувствах? Ведь для того, чтобы влюбиться, нужно время. Надо быть уверенным, что ты действительно знаешь и понимаешь человека…

Она допивала вино и размышляла о том, как наиболее безболезненно вернуть Джека к реальности. Видимо, попытки Кэмерона поддержать его в тяжелую минуту вышли как-то боком, и Лотти хотелось попытаться смягчить удар, который неизбежно ждет Джека в будущем. Она вылила остатки вина из бутылки в свой бокал, так как по поведению Джека поняла, что ему лучше больше не пить. Джек взял дистанционный пульт управления и начал прыгать по каналам в поисках радиостанции отеля. Лотти забрала у него пульт и выключила телевизор.

— Джек, ты в курсе, что Кэмерон не гей? Я совершенно точно знаю, что ты, как человек, ему нравишься. Он рассказывал мне о том, что у тебя была тяжелая жизнь, но боюсь, что ты мог неправильно истолковать его поведение. Кэмерон — парень очень красивый, и возможно, что ты хотел бы от него чего-нибудь большего, чем дружба, но мне кажется, что ты можешь сильно разочароваться. — Она положила ладонь на его предплечье, сжав пальцы и стремясь дружески его поддержать.

— Нет, — возразил Джек и крепко обнял Лотти обеими руками. Она еле удержала свой бокал, к счастью ничего не разлив. — Я, конечно, много болтаю. Кэм предупреждал меня, чтобы я тебе этого не говорил, но, кроме тебя, мне больше некому это рассказать. Я знаю, что у него еще не было связи с мужчиной, и у нас с ним пока ничего не произошло… но я чувствую, что нас тянет друг к другу. Я чувствую это в его взгляде и в том, как крепко он обнимает меня на прощание после наших встреч.

«Вот это да!» — подумала Лотти и отстранилась от Джека.

— Ты уже сказал ему, что любишь его?

— Я уверен, что он и так догадывается, — ответил он, поднял пустую бутылку и попытался выцедить из нее несколько скупых капель в свой бокал. — Он рассказывал мне о том, что стал заложником своей собственной сексуальности, что бабы смотрят на него как на кусок мяса, что он в бар не может войти без того, чтобы они на него не вешались. Он устал от этого и сейчас хочет чего-то другого…

После этих слов в ее животе все сжалось от тяжелого предчувствия. Если Кэмерон утверждал, что любит ее, и одновременно позволяет себе такие фокусы, то, возможно, он не отпустит ее так легко, как обещал. Лотти посмотрела на часы. Без десяти двенадцать. Надо было побыстрее избавляться от Джека. У него с Кэмероном может возникнуть слишком много вопросов, если они здесь встретятся. Судя по всему, ей не удастся переубедить Джека в том, что он неправильно понял Кэмерона. Пусть тот сам ему все объясняет, это уже не ее забота. Лотти подумала о том, что, наверное, все-таки зря выпила сегодня вина.

— Я хочу спать, — сказала она, показывая пальцем на циферблат. — Но ты, Джек, все-таки подумай о том, что я тебе сказала. Кэмерон — парень приятный во всех отношениях, но он сам находится в тяжелой ситуации. Может, мне и не стоит об этом говорить, но его невеста недавно умерла от рака. Мне кажется, многое, что он говорит, связано с серьезными неприятностями.

— Да, это ужасная потеря, согласен. Правда, умерла не его невеста, а его сестра, — поправил ее Джек, — Кэм мне об этом рассказывал. Он потом сказал, что после ее смерти понял, что надо жить и наслаждаться свободой, потому что неизвестно, сколько каждому из нас отведено. Он тебе не рассказывал о том, что во время болезни ухаживал за ней вместе со своими родителями? Именно тогда он очень сблизился с ними. Кстати, он хочет меня с ними познакомить.

Лотти, оторопев, смотрела на него. Ей хотелось задать Джеку много вопросов. Он, наверное, что-то напутал, но сейчас не время все это выяснять, потому что Кэмерон должен появиться с минуты на минуту, и она не хотела, чтобы Джек с ним столкнулся. Лотти чувствовала, что у нее могут возникнуть большие проблемы, и чем меньше людей о них знает, чем лучше.

— Понятно, — произнесла она, подошла к двери и приоткрыла ее на несколько сантиметров. — Ну, я рада, что вы с Кэмероном нашли общий язык. Прости, я очень устала. Тебе пора идти. Без обид?

— Конечно, конечно! Спасибо, что выслушала меня. Кэм говорил мне, что ты просто настоящая женщина-мать. Он был совершенно прав.

Нетвердо стоя на ногах, Джек обнял ее, поцеловал в щеку, измазав слюнями, и вышел из номера. Закрыв за ним дверь, Лотти некоторое время в оцепенении постояла посреди комнаты, держа в руках пустой бокал.

— Женщина-мать? — спросила она свое собственное отражение в зеркале, вделанном с обратной стороны входной двери. О чем это? Намек на то, что у нее есть ребенок, или на то, что она на несколько лет старше Джека? Как ни крути, но на комплимент это мало похоже…

Лотти сполоснула бокал над раковиной в ванной комнате, пытаясь разобраться, почему у нее и Джека такая противоречивая информация о том, кого именно потерял Кэмерон. Она точно помнила, что Кэм, причем неоднократно, говорил о своей невесте. Может быть, Джек услышал то, что ему хотелось услышать? Она и сама последние пару недель страдала от этого. Ей ужасно хотелось выключить свет и лечь спать, но тут Лотти услышала в коридоре приближающиеся к ее двери шаги.

Глава 29

Кэмерон объявил о своем появлении одним осторожным стуком в дверь, от которого Лотти напряглась. Их интрижка сегодня должна обязательно закончиться. Больше она не собирается ни флиртовать, ни верить его объяснениям в любви. Лотти открыла. Кэмерон спокойно прошел мимо нее и пинком закрыл дверь.

— Можно было догадаться, что и ты будешь пьян, — заметила она.

— А что ты хотела? Чтобы я ради тебя был трезвым, как стеклышко? Ты уже вчера перестала отвечать на мои эсэмэски, поэтому я и решил выпить перед нашим разговором, — ответил он ледяным тоном.

И тут Лотти поняла, в чем дело. Ведь Кэмерон наверняка подозревал, что она ему скажет. Именно поэтому он весь день был сам не свой. Кэм открыл мини-бар и вынул из него бутылку пива. Лотти подумала о том, что его надо остановить. Ей очень не хотелось платить за напитки из мини-бара, но если бутылка пива его успокоит, то бог с ними, с этими деньгами. Лотти подошла к стулу и села.

— Ко мне заходил Джек. Он чего-то себе напридумывал про вас двоих. У меня такое чувство, что очень скоро ему может быть очень больно, — сказала она.

Кэмерон открыл бутылку пива, не отрываясь, выпил половину и усмехнулся.

— Вы сплетничали про меня?

— Просто так получилось. Он думает… о боже… что он в тебя влюбился.

— Дерьмо случается, — ответил Кэмерон. — Переживет. Может быть, даже немного поумнеет.

— Зачем же ты так жестоко? Он просто ошибся и принял твое внимание за совершенно другие чувства. Ты же сам говорил мне, что Джек сейчас в некоторой растерянности.

Кэмерон подошел к окну, резким движением раздвинул занавески и посмотрел вниз на улицу.

— Вау, ну я силен!.. Он приятный парень, но ты больше в моем вкусе, — произнес он.

— Закрой, пожалуйста, занавески, — попросила Лотти.

— Ты думаешь, что Табита стоит на улице с биноклем? — Кэмерон рассмеялся.

Лотти тяжело вздохнула. Несмотря на то что он вел себя как последний идиот, вся ответственность за ситуацию, в которой она оказалась, лежала на ее собственных плечах. Если он напился, то в этом частично была ее вина. Она подошла к окну и аккуратно задвинула занавески. Кэмерон улыбнулся и одной рукой обнял ее за талию.

— Прости, красавица, — произнес он. — Давай попробуем сделать так, чтобы все было как раньше. Тогда с тобой было так классно! — Наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отстранилась.

— Значит, ты в курсе, какие чувства испытывает к тебе Джек? И тебя это совершенно не удивляет и не тревожит?

— Он пока еще пацан. Не моя вина, если он что-то неправильно понял. Вот ты, в отличие от него, меня поняла правильно. Ты с самого начала знала, что я тебя хочу. Трахни меня. Ух, как здесь жарко, — произнес Кэмерон, снял с себя майку и бросил ее на пол. — Иди сюда!

Лотти снова вздохнула. Все шло совсем не так, как она себе представляла. Кэмерон забрался на ее кровать, подложил под голову подушки и устроился поудобнее.

— Кэм, больше секса у нас не будет. Как ты меня и просил, я подумала обо всем и приняла окончательное решение. Я рискую потерять слишком многое. Главное для меня — это мой сын, и его счастье для меня важнее всего остального. Надеюсь, что ты меня поймешь.

— Почему? — спросил он, допил пиво, бросил пустую бутылку через всю комнату в мусорное ведро и промахнулся. Лотти начинала закипать, но сдержалась.

— Почему? — переспросила она.

— Почему ты так уверена в том, что я должен тебя понять? Этого может и не произойти. Может быть, я не готов принять твое решение.

Его губы сложились в мерзкой насмешливой ухмылке. Лотти почувствовала неприятный холодок, но успокоила себя мыслью о том, что Кэмерон пьян и не совсем понимает, что говорит. Он показался ей совсем другим человеком, совсем не тем, кого она знала ранее. Кэмерон не может вести себя так бесчувственно и подло, подумала она и решила, что ей надо вызвать в нем нормальные человеческие чувства.

— Послушай, — примиряюще сказала Лотти, садясь рядом с ним на кровать. — Мне тоже все это дается совсем не просто. Если б я не была замужем, все было бы по-другому и у нас с тобой было бы будущее. Но ты с самого начала знал, что у меня есть ребенок. И ты знаешь, как я его люблю. Я не могу рисковать тем, что потеряю его.

— Вот только не надо рассказывать мне о том, как можно кого-то потерять! — заорал он. — Ты знала, что я потерял невесту, и, несмотря на это, играла моими чувствами!

Она смотрела на него и не верила своим глазам. На его лице было выражение горя и боли, а глаза сияли радостью. Ей стало еще больше не по себе.

— Так кто там у тебя умер: невеста или сестра? Я запуталась. Не сходится то, что ты говорил мне и Джеку. Ему ты довольно подробно рассказывал, что вы с родителями ухаживали за сестрой до самой ее кончины, — тихо произнесла она.

Кэмерон сощурился, скрипнул зубами, но после этого громко расхохотался. Потом упал на кровать, схватившись за живот от смеха.

— Блин, вы меня так подробно обсудили!.. Поздравляю, Шарлотта. — Впервые он назвал ее полным именем. Лотти с ненавистью посмотрела на него. — Я и не подозревал, что вы с Джеком станете вдаваться в такие подробности моей жизни. На самом деле трагическая история вполне реальна, только произошла она не со мной, а с приятелем, который потерял свою девушку. Удивительно, но, как только ты скажешь, что кто-то умер от рака, люди готовы для тебя Луну с неба достать. Помнится, что ты просто ползала у моих ног!..

Лотти встала и отошла от кровати. Зачем Кэмерон врал ей и Джеку? Бессмыслица какая-то… Он действительно пьян и поэтому городит ерунду или специально заводит ее, наказывая за то, что она его бросает?

— Ты знаешь, сейчас не лучшее время для того, чтобы все это выяснять, — примирительно сказала Лотти. — Думаю, тебе надо выспаться. Не знаю, что с тобой происходит, но ты на себя не похож и…

— Я на себя не похож?! Ах, вот как! — Он фыркнул. — А какого черта ты предложила пересматривать гребаный клип про ежа?! Ты стараешься все испортить или какие у тебя там планы? — Вскочил с кровати, открыл мини-бар и вынул две маленькие бутылки виски.

— Все, хватит! — произнесла Лотти. — За этот виски тебе придется заплатить самому. Я хочу, чтобы ты ушел. Ты слишком взвинчен, чтобы рассуждать рационально. Может быть, так даже и проще. Я больше не хочу с тобой спорить.

— Нет, Лотти, наш с тобой разговор еще не закончен! Ты должна понять, что произойдет завтра. — Кэмерон сорвал пробки с мини-бутылочек, залпом выпил содержимое одной из них, сел на пол, прислонившись спиной к стене, и уставился на вторую бутылочку.

— Черт побери, ты вообще о чем? — воскликнула она. Кэмерон не собирался убираться из номера, и она не очень понимала, как заставить его уйти добро- вольно.

— Мы договорились, что будем голосовать за то, что она невиновна. А ты вдруг предлагаешь пересмотреть улики и свидетельства, чтобы принять решение? — заплетающимся языком произнес он.

— Мы ни о чем не договаривались, и я не понимаю, какое отношение ты можешь иметь к тому, как я проголосую по поводу судьбы Марии Блоксхэм. Знаешь что, Кэм, я очень волновалась по поводу нашего с тобой разговора, потому что не хотела тебя обидеть и хорошо к тебе относилась, но ты своим поведением сам ставишь точку в наших отношениях. Между нами все кончено! У тебя есть какие-то проблемы, до которых мне нет никакого дела и о которых я ничего не хочу знать! — Она подошла к двери и потянулась к ручке.

— Я бы на твоем месте не делал этого, — сказал Кэмерон, покачивая головой.

— Чего именно не делал? Не выбрасывал тебя из моей комнаты? Это очень легко сделать — потому, что на этаже есть пара полицейских, которые с удовольствием мне помогут.

Она, конечно, блефовала. Остановилась у двери, надеясь лишь на то, что ее слова прозвучали достаточно убедительно. Кэмерон демонстративно скинул с себя ботинки, давая ей понять, что никуда не собирается идти.

— Перестань, Лотти. — Он поднял руки над головой и потянулся, поигрывая мускулами. — Я пришел, чтобы предложить тебе морковку. Зачем же ты заставляешь меня демонстрировать, какая у меня есть палка? Эта палка может тебе очень не понравиться. — С этими словами Кэмерон вынул из кармана телефон и положил рядом с собой.

— Я хочу, чтобы ты ушел без скандала. Нам еще завтра предстоит с тобой видеться, поэтому я предпочла бы обойтись без лишних напрягов, — сказала она, думая, почему это ей вдруг очень захотелось убраться отсюда как можно дальше.

— Вот это уже лучше. Но все равно ты могла бы быть со мной и помягче. Учитывая то, что ты решила меня бросить, я могу раскрыть карты. Завтра ты будешь голосовать так, как буду голосовать я. Тебе ничего не надо говорить или делать, просто помалкивать, не мешать и, когда придет время, проголосовать за то, что Мария Блоксхэм невиновна.

Она с удивлением уставилась на него. Кэмерон заложил руки за голову и смотрел ей прямо в глаза. Лотти показалось, что весь хмель слетел с него, как не бывало. Она поняла, что совершенно его не знает.

— Почему? — тихо спросила она.

— До сегодняшнего вечера я надеялся на то, что только потому, что я тебя об этом попрошу, — он улыбнулся.

— Значит, это морковка. А палка? — Лотти почувствовала, что ей становится не по себе. Казалось, что от красного вина в желудке разливается желчь, подступая к горлу.

— Подойди сюда, — он встал и протянул к ней руку.

— Нет, хватит игр, — ответила Лотти, чувствуя, что на глазах появляются слезы. — Я хочу знать.

— Ты сама не догадываешься? А я считал, что у тебя хватит на это ума, — он ухмыльнулся.

— Не думаю, что ты так считал. Ты думал, что соблазнишь меня и я буду настолько от тебя без ума, что стану делать все, что ты скажешь. Но я расстаюсь с тобой до голосования.

— Вот видишь, какая ты умница. — Кэмерон вплотную подошел к ней и посмотрел на нее с высоты своего роста. — Если ты не сделаешь то, о чем я тебя прошу, твой муженек получит информацию, которая произведет на него большое впечатление. Если правильно рассчитать время, то он будет в аэропорту с твоим сыном до того, как ты управишься с покупкой продуктов. У твоего сынишки какой паспорт? Кажется, пакистанский? Точно не припомню; мне было смертельно скучно, когда ты мне все это рассказывала.

— Пошел ты на… из моей комнаты! — вскричала Лотти, бросилась к столу и схватила пустую бутылку. Затем взялась за горлышко и отбила нижнюю часть бутылки о подоконник, превратив ее в «розочку», которую направила в сторону Кэмерона. — Какая же ты тварь! Как ты смеешь угрожать мне этим! Мой муж тебе не поверит. Я скажу, что ты меня добивался, но я отказала. Мой муж поверит мне, а не тебе!

— Ну, ты даешь, Лотти! — проговорил он. — Ну, ты осмелела! Но немножко поздно. — Показал на свой лежащий на полу мобильник. — Возьми его. На экране уже открыт файл. Кликни на стрелочку.

— Нет, — ответила она, — не буду. Между нами все кончено, дерьмо ты поганое. Я сама виновата и теперь знать тебя не хочу!

— Посмотрим, что ты сейчас скажешь, — произнес Кэмерон. Наклонился, игнорируя «розочку» в ее руках, поднял телефон. Держа мобильник перед ее лицом и повернув экраном, нажал на стрелочку.

— «Люби меня», — услышала Лотти свой собственный голос.

— «Ты уверена?» — послышался слегка приглушенный голос Кэмерона. Она вспомнила, что в этот момент он целовал ее грудь.

— «Я хочу тебя — и не хочу больше ждать», — последовал требовательный ответ.

Потом послышались стоны и звук падающих и разбивающихся о пол тарелок.

— Выключи, — прошипела Лотти.

— Да ладно! Мы еще не дошли до самого интересного. Тебе стоит послушать саму себя, когда ты по-настоящему заведена. Это впечатляет. Зэйну очень повезло.

— Не произноси его имя, — пробормотала она.

Кэмерон громко рассмеялся, выключил телефон и положил на тумбочку у кровати.

— А ты, оказывается, умеешь лицемерить… Отправляла мне сообщения, находясь с мужем на корпоративном ужине, надевала одежду, которую я просил тебя надеть. Ты помнишь, как я лапал тебя в комнате присяжных, или уже забыла об этом?

— Это было большой ошибкой. У меня был сложный период в жизни.

— Не думаю, что твоего мужа удовлетворят эти оправдания, когда он услышит о том, как ты просила трахнуть тебя на кухонном столе, за которым кормишь всю свою семью.

Лотти замерла. Казалось, что по краям периферийного зрения все стало серым, как в тумане, а в голове словно гудел рой рассерженных пчел.

— Ты этого не сделаешь, — сказала она. — У меня есть ребенок…

— Ты думаешь, что если я могу врать по поводу своей мертвой невесты и вскружить голову пидору, чтобы получить то, что мне нужно, что-то остановит меня от того, чтобы дать прослушать твоему мужу эту запись? Не тешь себя надеждами. И опусти бутылку.

— Нет, — ответила Лотти и подняла «розочку» на уровень лица.

— Хочешь поиграть? — Кэмерон усмехнулся. — Блин, уж лучше б ты была такой во время секса. Было бы гораздо интереснее. — Он подошел к двери и приоткрыл ее.

В течение короткого блаженного мгновения ей казалось, что он уйдет, но Кэмерон приложил рот к щелке двери и начал кричать:

— О да! Ты — чудо! Мне так нравится!

— Заткнись! — закричала она.

— Да, да, давай! Забирайся сверху, Лотти! Трахай меня! Не останавливайся! — заорал он во всю глотку.

Лотти бросила «розочку» на пол, подбежала к двери и захлопнула ее.

— Хорошо, хорошо! — закричала она. — Остановись. Я сделаю то, что ты хочешь! — Прислонилась спиной к двери, и из ее глаз потекли слезы.

— Послушная девочка, — произнес Кэмерон, — Здорово повеселились, а? Как думаешь, Джек меня слышал? Может, ему будет интересно присоединиться к нам на групповой секс?

— Ты получишь от него то, что тебе надо, а потом сломаешь. Можно спросить почему? — шепотом проговорила она.

— Нельзя. Тебе надо знать только то, что тебе надо знать, — ответил Кэмерон, засовывая телефон в карман. — Сама здесь приберешься. Не наступи на стекло. Сладких снов, Лотти. И завтра веди себя правильно.

Он принялся насвистывать, надевая майку и обувь. Лотти наблюдала за его отражением в зеркале. Ее трясло.

Кэмерон был монстром, способным абсолютно на все. Если Зэйн услышит аудиофайл в его телефоне, ее браку придет конец. Муж даже не попросит ее объясниться. Она потеряет все. Ее сын вырастет без матери. Как долго Дэниел будет помнить ее лицо и голос? Если Зэйн уедет с ним в Пакистан, то она не сможет выиграть ни один суд для того, чтобы вернуть себе сына, потому что этот аудиофайл является неоспоримым доказательством ее измены.

— Спокойной ночи, дорогая, — произнес Кэм, поцеловал ее в губы и вышел.

Лотти бросилась к двери, закрыла все замки, сползла на пол и засунула пальцы в рот, чтобы не закричать. В тот вечер из ее комнаты и без этого слышалось много шума.

Прижавшись спиной к двери и всхлипывая, она думала о настоящем Кэмероне — наглом, агрессивном, бесчувственном и расчетливом. Он продумал все с самой первой их встречи. Отношения с Лотти для него ровным счетом ничего не значили, а она рисковала всем, чем только можно. Какая же она была дура! Сама попала в сети, которые он ей расставил… Победа далась ему легко. Наверное, после того, как Кэмерон трахнул ее на кухонном столе, он долго не мог заснуть от смеха. Лотти забралась под одеяло, пытаясь спрятаться от собственного позора. Она понимала, что сама виновата в том, что произошло, и получила то, что заслужила.

Глава 30

Одиннадцатый день суда

— Так вот, — произнесла Табита, отметив галочками в своем аккуратно написанном списке то, что присяжные уже сделали. — Мы еще раз увидели и обсудили вещественные доказательства. Вспомним напутствие судьи из ее заключительного слова о том, что обвинение должно доказать свою позицию так, чтобы у нас не оставалось никаких разумных оснований для сомнения в том, что миссис Блоксхэм виновна. Она не обязана доказывать свою правоту. Кроме этого, не будем забывать, что мы с вами посещали дом Блоксхэмов.

— Интересно, а дом уже выставлен на продажу? — влезла с вопросом Агнес Хуанг. — Правда, кто его купит после того, что в нем произошло…

— Он же не помер, — ответил со вздохом Гарт. — Следовательно, это не дом с привидениями.

— Ну, рано или поздно помрет, — сказала Агнес. — Интересно, а вот когда он умрет, нас опять соберут для того, чтобы ее судили за убийство?

Пэн громко откашлялся.

— Давайте не будем отвлекаться, — предложил он. — Дом сто́ит вполне прилично, и в этом смысле даже без денег на счетах он мог бы стать мотивом для убийства. Массу людей убили за гораздо меньшие суммы. Ответчица не очень внятно отвечала на вопросы о финансах и несколько раз меняла свои показания.

— Она ни разу не изменила свою историю в целом, — громко произнес Джек. — Хотя обвинитель пыталась ее подловить.

— Когда говоришь правду, тебя сложно как-либо подловить, — мягко ответил Грегори. — Я согласен с Пэном. Деньги могут быть мотивом.

— Не могу понять, почему она не рассказала психиатру то, что сообщила во время суда? Я бы на ее месте не стала тянуть и сразу выложила бы козыри на стол, — заявила Дженнифер.

— Ну, это еще палка о двух концах, — заметил Билл Колдуэлл. Он постоянно вытирал потную голову, и его лежащий на столе платок был мокрым от пота. — Если бы она была виновной и хотела получить деньги, то рассказала бы психиатру как можно больше, чтобы тот дал показания в ее пользу. Зачем она его оскорбила? Бессмыслица…

— Почему же? Если она говорила правду, то почему бы и нет? — произнес Кэмерон. — Никто об этом не задумывался?

— Да, но все вы пытаетесь найти нестыковки в истории ответчицы. А мы должны искать нестыковки в том, что утверждает обвинение, — заметил Джек, скрестил на груди руки и с вызывающим видом посмотрел на присяжных.

Лотти было очень жалко Джека. Он уже не был тем застенчивым парнем, с которым она совсем недавно познакомилась. Кэмерон помог ему стать смелым и дал в жизни надежду, но, как только суд закончится, он выбросит Джека на свалку истории. Лотти не смогла заставить себя посмотреть Кэмерону в глаза и из-за этого даже не пошла на завтрак. Ее душила ненависть, пульсом крови отдававшаяся в ушах. Как только она проснулась, то первым делом позвонила Дэниелу и сказала, как сильно его любит. Голос Зэйна показался ей каким-то отстраненным; впрочем, это могло быть и игрой ее воображения. Муж вдумчиво и аккуратно собрал вчера нужные для нее вещи, подобрал красивое платье, положил ее любимые духи и косметику, которые она просила привезти. По подобранным им вещам Лотти поняла, что он очень хорошо знал ее вкус, о чем она раньше даже и не задумывалась.

— В случае с психиатром меня поразило то, что она совершенно не побоялась его послать, — сказала Табита. — Как мы после этого можем верить в то, что она не могла набраться смелости, чтобы дать отпор мужу?

— Я постоянно ору и ругаюсь на своего мужа просто потому, что он идиот! — заявила Агнес и рассмеялась.

— Ну, не знаю, насколько это имеет отношение к предмету обсуждения, — сказал Грегори, недовольно покосившись на нее.

— Я никогда не позволяю себе такую грубость, — сказала Табита. — Это неженственно, в особенности по отношению к профессиональному психиатру.

— Послушайте, — сказала Дженнифер, — мы же не судим ее по половому признаку. Не имеет никакого значения, кто матерится, женщина или мужчина. Мне кажется, что после попытки убийства мужа ее характер изменился, словно она нашла в себе новые силы. Как вы думаете?

Лотти с удивлением посмотрела на Дженнифер. Обычная домохозяйка показала себя с совершенно неожиданной стороны.

— Послушайте, мы здесь не для того, чтобы исследовать ее характер, словно мы психоаналитики, — заметил Пэн, нетерпеливо постукивая по столу кончиками пальцев. — Давайте вернемся к конкретике. Если она ударила его не для самообороны, то мотивы могут быть следующими: или из-за денег, или потому, что она является опасной сумасшедшей, или просто люто его ненавидела. Я склоняюсь к тому, что она сделала это из-за денег.

— Ну, конечно, а что еще можно было от тебя ожидать? — произнес Джек. — Кроме денег в жизни есть еще много чего.

— Можно не переходить на личности? — попросила Табита.

— А я бы сказал, что пробить человеку голову — это сильный переход на личности, — заметил Гарт Финучин.

— Позволю себе заметить, что термин «сумасшедшая» не является политкорректным. Может быть, мы подберем какой-нибудь другой, более приемлемый?

— О боже! Нет никакой необходимости это обсуждать. Обвинение не доказало, что Мария Блоксхэм страдает психическими заболеваниями, поэтому это не может быть причиной того, чтобы признать ее виновной, — заявил Кэмерон.

— Понятно, — холодно произнесла Табита. — Мы ходим кругами, и толку от этого совершенно никакого. Я предлагаю каждому из нас написать три ключевых пункта, и после этого мы их обсудим.

К обеду Лотти уже полностью вымоталась. Под глазами у нее образовались синяки, свидетельствующие, что ночью она спала очень плохо. Джек пару раз безрезультатно пытался втянуть ее в обсуждение для поддержки аргументов, которые выдвигал. У Лотти было ощущение, что проблемы, возникшие у нее, мешают ей мыслить независимо и свободно. Да и какой смысл делать вид, что у нее было какое-то свое мнение? Она понятия не имела, виновна Мария Блоксхэм или нет. Весь суд был сплошным перетягиванием каната: она верила то обвинению, то защите. Теперь Лотти думала лишь о том, чтобы не злить Кэмерона, и мечтала, чтобы этот суд побыстрее закончился.

В час дня она сидела с тарелкой сэндвичей на коленях. Аппетита не было вообще. С утра Лотти выпила три чашки черного кофе, не рискнув добавить в них молока, так как подумала, что желудок это не выдержит.

— Привет, как у тебя дела? — дружески спросил подсевший рядом Кэмерон.

Она посмотрела на него, открыв рот, и не нашла в себе сил вымолвить хоть слово.

— Ты спала ночью? Вид у тебя неважнецкий… — Кэм посмотрел по сторонам, дабы убедиться, что их никто не услышит. Лотти подготовилась к самому худшему. — Тема такая, — произнес он тихим голосом, чтобы его, кроме нее, никто не услышал. — Суд должен считать, что мы тут весь день обсуждаем в поте лица. Нужно, по крайней мере, десять голосов, чтобы вынести вердикт большинства. Если мы с тобой и Джеком проголосуем за то, что она невиновна, ее не смогут приговорить. Это исключительно математика, ничего больше. Вчера в суде обвинение заявило, что в случае, если мы не сможем достигнуть определенного мнения, то они не будут требовать пересмотра дела. Нам надо просто стоять на своем, и все это скоро закончится. Веди себя поактивней. Тебе надо что-то съесть. Ты сегодня обязательно должна несколько раз выступить. Когда я сказал, что тебе нужно вести себя тихо, я не имел в виду, чтобы ты резко потеряла дар речи. Делай вид, что ты еще не пришла к окончательному решению. Никто ничего не должен подозревать, понимаешь?

Она кивнула.

— Улыбайся и бери сэндвич, — приказал Кэмерон, кладя ладонь ей на предплечье. Лотти силой воли изобразила на лице подобие улыбки и подняла трясущуюся руку с сэндвичем. — А теперь кусай. Я хочу видеть, что ты в состоянии себя контролировать. — Он постепенно начал сильнее сдавливать ее руку до тех пор, пока она не поднесла сэндвич ко рту. — Расслабься. Скоро все это закончится. И не делай глупостей. — Подмигнул ей, улыбнулся, показав идеально белые зубы, и прошептал ей на ухо: — Кстати, мне нравится эта юбка. Она напоминает мне о том, что я делал с кубиком льда. — От этих слов сэндвич во рту показался ей камнем. — Интересно, как твой муж отреагирует на эту историю, если я ему ее расскажу? Может, это его возбудит? У меня, как только начинаю об этом думать, встает… Короче, не проспи вторую половину дня.

Как только Кэмерон отошел к Джеку, Лотти моментально положила бутерброд на тарелку.

К трем часам дня они обсудили все аспекты улик, представленных во время судебного процесса, Джек с Гартом чуть не подрались, Сэмюэль почти расплакался, а Агнес раз десять призывали не кричать. Лотти каждые пятнадцать минут высказывала какой-нибудь комментарий. Она проверяла по часам.

— День уже близится к концу, — сказала Табита. — Мне кажется, настало время проголосовать. Приступим? — Все дружно закивали. — Отлично. Поднимите руки те, кто считает, что ответчица виновна. — Руки присяжных поднимались медленно, но в конце концов поднялись. Все, кроме их троих и Пэна, были «за». — Мы не смогли достигнуть консенсуса, — констатировала Табита и сделала запись в своем блокноте. — Судья хотела, чтобы наше решение было, насколько это возможно, единогласным. Могу я поинтересоваться, что именно смущает вас в свидетельствах и уликах?

— Смущает все, — заявил Кэмерон, — и никто в этой комнате не убедит меня, сколько бы времени на это ни положили.

— Меня тоже, — поддакнул Джек.

Лотти почувствовала, что все смотрят на нее. Сделала глубокий вдох — и поняла, что время идет, а слова не появляются.

— Я согласна с Кэмероном и Джеком, — выдавила она из себя наконец.

— Да? — переспросила Табита. — Вот только раньше ты говорила о том, что не очень уверена в уликах и вещественных доказательствах. Может быть, у тебя есть вопросы, на которые мы поможем ответить, или ты что-то не поняла в ходе судебного разбирательства?

— Да все я поняла. Я не глупый ребенок, которому надо все разжевывать, — огрызнулась в ответ Лотти. Все немного оторопели. — Послушайте, я стараюсь относиться ко всему без предубеждений. Я обдумала аргументацию. Мария Блоксхэм утверждала, что действовала в рамках самообороны. Обвинение не смогло доказать мне, что это не так. Психиатр был надменным и неприятным типом, поэтому то, что она его послала, я ей в вину не ставлю. Вам этого достаточно?

— Более чем, спасибо, — фыркнула Табита.

— Самооборона? Это когда она ударила человека, стоявшего к ней спиной? Какие же вы мягкотелые либералы… У вас вообще есть чувство здравого смысла?

— Это называется правовое государство, — сказал Джек.

— Этому тебя в университете научили? Удачи в реальной жизни! — Финучин резким движением отодвинулся на своем стуле от стола.

— Почему? Большинство из нас рассуждали с точки зрения здравого смысла, — заметил Грегори. — Я вот только не возьму в толк, почему вы никак не поймете нашу точку зрения.

— Потому что мы понимаем значение фразы «Невиновен, пока не доказано обратное», — резко ответил Кэмерон. — Мне в сотый раз объяснить, что это значит?

— Нет необходимости, — сказала Табита.

— Почему вы считаете себя лучше нас? — вопросила Агнес.

— Я бы с удовольствием подробно ответил на этот вопрос, — ухмыльнулся ей Кэмерон.

— Пэн, а в чем причина того, что вы так проголосовали? — спросила Табита.

— Я до конца не уверен, поэтому считаю, что это единственно правильное решение. К тому же таким образом мы заканчиваем все споры и завершаем обсуждение…

— Нельзя голосовать только для того, чтобы побыстрее выбраться отсюда, — поучал Грегори.

— Я не это имел в виду, — ответил Пэн, — мы просто завязли в обсуждениях.

— Предлагаю написать судье записку, — сказала Табита. — Пусть она нам что-нибудь посоветует. При этой жаре здесь уже невозможно находиться.

* * *

Спустя двадцать минут присяжные сидели на своих обычных местах в зале суда. Лотти пониже опустила голову, хотя от этого оказалась к Кэмерону чуть ближе, чем ей хотелось бы. От его близости Лотти казалось, что по коже ползут мурашки. Она знала, что единственная причина, по которой сдержалась и не устроила скандал во время разговора с Табитой, заключалась в том, что Кэмерон должен был получить то, что хотел, а именно три голоса против обвинительного вердикта. Она желала только одного — чтобы этот ад побыстрее закончился. Присяжные весь день заседали, но не пришли к общему мнению. Судья должна будет отпустить их домой.

— Я получила записку от присяжных, — объявила судья после того, как все расселись. — Мнения разделились так, что они не достигли решения большинством голосов: одиннадцать против одного или десять против двух. Что думают по этому поводу защитник и обвинитель?

— Я предлагаю вашей чести рекомендовать присяжным заседать дальше до принятия вердикта, одобренного большинством голосов, — сказал Джеймс Ньюэлл.

— Я согласна, — произнесла Имоджин Паскал. — Могу добавить, что, еще раз обдумав ситуацию, обвинение изменило свою позицию, и в случае, если присяжные не смогут прийти к решению, поддержанному большинством голосов, мы, несмотря на то, что нам очень не хотелось бы дополнительных расходов, будем настаивать на проведении нового процесса.

— Ты, блин, издеваешься надо мной! — услышала Лотти бормотание Кэмерона. Он сидел, выпрямив спину и хмурясь, и всматривался в места для публики.

Она проследила за его взглядом и заметила, что трое мужчин борцовского вида, появившиеся вчера, снова сидят в зале. За исключением этих персонажей, публика была приблизительно такая же, как и во многие другие дни проведения процесса. «Кэмероном кто-то управляет, — подумала Лотти, кто-то делится с ним информацией и говорит, что ему делать. Возможно, что он работает непосредственно на ответчицу». Потом она обратила внимание на то, как Кэм впился ногтями в обивку подлокотников своего кресла. Она с удивлением смотрела на то, как обивка подлокотников начала рваться под его пальцами. Кэмерон оказался еще сильнее, чем она предполагала раньше. И все благодаря тому, что он работает руками, о которых она мечтала несколько ночей… А хватка этих рук оказалась смертельной. Лотти представила, как он может схватить ее за горло, если она сделает то, что ему не понравится. Кэмерон Эллис был не только опасным человеком. Он был человеком, который был не в состоянии себя контролировать.

— Хорошо, — сказала судья и посмотрела на часы. — Дамы и господа присяжные, день у вас был долгий, и вы наверняка устали. Можете возвращаться на ночь в отель. Завтра вы продолжите обсуждение, и я приму от вас только вердикт большинства. Можете идти.

Пристав встал, чтобы проводить присяжных. Лотти оглянулась и увидела, что Кэмерон все еще сидит на своем месте и смотрит в зал на места публики. Она попыталась понять, на кого именно он смотрит, но тут Кэм встал и проследовал за остальными.

— В твоем номере в девять вечера, — прошипел он, проходя мимо нее по коридору. — И не будь сукой, открой дверь, иначе я поговорю с твоим мужем.

* * *

В комнату вошел Джеймс Ньюэлл. Вид у него был понурый. Раньше во время процесса Мария никогда не видела его в таком состоянии. Она сложила руки на животе и приготовилась к самому худшему.

— Присяжные будут заседать до тех пор, пока меня не осудят? — спросила она.

— Они попробуют еще раз прийти к единому мнению, — поправил ее Ньюэлл. — Я понимаю, что мы с вами рассчитывали совсем на другое. Мнения присяжных разделились. Судья даст им целый день, они еще раз все обсудят, и, если не смогут прийти к согласию, будет назначен второй суд и все начнется сначала.

— Я не уверена, что смогу выдержать это еще раз, — произнесла Мария, кусая ногти. — Я сижу в стеклянном ящике, словно лабораторная крыса, на которую все смотрят.

— Чтобы избежать второго суда, вы можете изменить позицию и признать себя виновной. Именно этого и добивается обвинение. Имоджин Паскал изменила свою позицию и при вас объявила о том, что обвинение готово пойти на второй суд. Я подозреваю, что на самом деле они не очень хотят вводить себя в расходы на новый процесс, который могут и не выиграть. Она просто пытается надавить на вас, чтобы вы признали себя виновной.

— Но профессор Ворт гораздо лучше подготовится к следующему суду. Я даже не успею высказать свою позицию, как меня приговорят исключительно по его показаниям. Вы сами это прекрасно понимаете, — сказала Мария, встав и расхаживая по комнате из угла в угол.

— И вы тоже подготовитесь. Не надо отчаиваться. Давайте дождемся завтрашнего дня и посмотрим, что происходит. Пока еще нет смысла волноваться. Я вот о чем хотел вас спросить… Трое крупных мужчин среди публики в зале. Вы уверены, что они вам не знакомы? Они появились…

— Я понятия не имею, кто они такие. Это явно не приятели Эдварда, а я сама не платила деньги за то, чтобы нанять толпу фанатов.

— Ясно, — со смехом ответил Ньюэлл, — тогда это просто люди, которых заинтересовал процесс. В любом случае будьте осторожнее по пути назад в хостел. Вид у этих людей такой, словно они из преступной группировки…

Мария подождала еще некоторое время для того, чтобы ушли последние репортеры, желавшие сфотографировать ее у здания суда. Она психологически подготовила себя к тому, что суд должен закончиться сегодня или завтра. Мысль о том, что может быть назначен второй суд, была для нее просто невыносимой. Стресс ощущался, словно нарыв на теле, который надо вскрыть, и она думала о лезвиях. Еще один день, уговаривала себя Мария. Еще двадцать четыре часа, и ее могут приговорить к тюремному заключению. Она снова будет носить одежду, которую выберут для нее другие, будет спать на нарах и не знать, что может произойти в ночной темноте, есть ту еду, которую ей навязывают. С каждой новой минутой у нее исчезали мужество и сила духа. Ей казалось, что жизнь с Эдвардом подготовила ее к самому худшему. Но, видимо, не к тюрьме. Мария не могла смириться с мыслью о том, что проведет вторую половину своей жизни за решеткой.

Она знала, что по пути в хостел будет проходить мимо аптеки. Самоконтроль и твердость духа исчезали, как снег весенним днем. С того дня, когда ее арестовали, она ни разу не резала себя, но сейчас снова мечтала о том, чтобы чистая, простая боль дала ей возможность забыться от кошмара. Всего лишь один надрез, и все это закончится, думала Мария, выходя из здания суда и направляясь в сторону аптеки. На самом деле ей даже не будет больно. Она может хорошо укутаться или лечь в ванну с горячей водой. Можно принять горсть парацетамола — и навечно заснуть в воде, окрашенной алой кровью…

Глава 31

Уже пятый раз за вечер Рут зашла в детскую, чтобы посмотреть на своих двойняшек. Как обычно, она положила их спать в разные кровати, но они снова оказались в одной. Во сне дети крепко обнимали друг друга. Макс засунул в рот большой палец, а Леа перебирала пальцами, лежащими поверх одеяла, словно играла на пианино. Оба ребенка улыбались во сне. Весь вечер дети развлекались тем, что обклеивали стикерами свою бабушку. Мать Рут спокойно выдержала вечер детского рукоделия, не возражая против того, что внуки обклеили ее лицо, руки и ноги рисунками с изображением героев мультфильмов, звездами и радугами. Бабушка не кричала, не ругалась и не разливала содержимое чашек. Рут показалось странным, что, несмотря на ее собственное нервное и взвинченное состояние, дома царила атмосфера покоя. Самой же ей хотелось кричать во весь голос. Она была в ужасе от того, что, если присяжные не придут к единому мнению, будет назначен новый суд. Мария, по мнению Рут, уже достаточно настрадалась и совершенно не заслуживала этого.

Убедившись в том, что в доме все спокойно, Рут заперлась в своем рабочем кабинете и вынула из шкафа тетрадь с записью последнего разговора с Марией. Когда она делала резюме того телефонного разговора, то и понятия не имела, что через два часа Эдварда Блоксхэма вывезут в больницу на вертолете «Скорой помощи». Рут открыла тетрадь и нашла нужную страницу, подумав о том, какой же у нее все-таки плохой и неразборчивый почерк. Впрочем, на качество почерка сильно повлияло то, что тогда она была очень расстроена. Рут практически наизусть помнила тот разговор, но тем не менее перечитала свои записи, словно для того, чтобы разбередить эту болезненную рану. Мария позвонила в обед. К тому времени Рут ввела номер ее мобильника в память своего телефона, поэтому знала, кто звонит, еще до того, как ответила. Рут надеялась на то, что сегодня у Марии хороший день и та сообщит ей какие-нибудь приятные новости.

— Привет, Мария, — произнесла она в трубку. — Как твои дела?

— Да… никак, — ответила Мария. — Просто я хочу с тобой попрощаться. Больше звонить уже не буду.

— Почему? — Рут поставила на стол чашку с кофе, взяла ручку и начала конспектировать разговор.

— Он сказал, что сегодня вечером я могу себя резать. — Во время их разговоров Мария уже давно перестала называть своего мужа по имени, и Рут понимала, кого она имеет в виду под местоимением «он». Кроме мужа, в жизни Марии не было других мужчин. — И я собираюсь это сделать. Не знаю, смогу ли вовремя остановиться… Боль помогает забыть все. Мне кажется, что уже сейчас я хочу все забыть.

— Мария, я волнуюсь, — сказала Рут. — Нельзя, чтобы он заставил тебя это сделать. Членовредительство очень опасно, особенно когда человек находится в таком состоянии!

— Ты была прекрасной подругой. Нам не довелось увидеться, и я не смогу поблагодарить тебя лично, но я всегда знала, что у меня есть ты; меня всегда поддерживали и мысли о тебе, и наши разговоры.

— Я могу направить людей тебе на помощь. Тебе нужно уходить из дома прямо сейчас. Я позвоню в полицию…

— И он отправит меня в дурдом. Он уже все четко распланировал. Я никогда не была у врача, а просто резала себя и резала. Я никак не могу от него избавиться. Он полностью контролирует мою жизнь. Мне поставят диагноз: депрессия и паранойя, скажут, что у меня суицидальные наклонности, что они опасаются за мою жизнь. Самое смешное, что все это во многом правда…

— Нет, так нельзя! Мария, пожалуйста, я не могу сидеть и ничего не предпринимать!

— Мне ничего не надо. Мне только нужно было услышать твой голос.

— У меня есть твой адрес. Помнишь, ты мне его продиктовала, когда была очень сильно напугана? Ты обещала, что позволишь тебе помочь, когда ситуация станет критической. Так вот, сейчас как раз та самая ситуация! Ты это понимаешь? Ты должна разрешить мне помочь тебе. Я вызову полицию и «Скорую». Вызову всех, кто тебе нужен!

— Никто не поверит… Иногда мне кажется, что я сама все это придумала. Рут, я не хочу с тобой спорить. Может быть, когда он вернется, то передумает…

— Ты можешь сделать вид, что заболела и плохо себя чувствуешь. Ложись в кровать, скажи ему, что ты заболела. И он оставит тебя в покое.

— Нет, не в этот раз. Я сама больше не хочу играть в эти игры. Все нормально, на самом деле. Я в порядке. Ты так мне…

В трубке раздались гудки. На счете телефона Марии закончились деньги. Рут с чувством ярости и страха смотрела на трубку своего городского телефона. Она понимала, что ей лучше не вмешиваться, особенно когда ее специально попросили о том, что этого не нужно делать. Так что же Мария сообщила ей во время этого разговора? То, что собирается снова себя резать. Рут уже неоднократно обдумывала то, что может произойти в том случае, если она вызовет по адресу Марии полицию или «Скорую». Когда приедет полиция, то дверь им откроет женщина, которая уверит наряд в том, что у нее всё в полном порядке. У Марии пока не было никаких открытых ран, следовательно, вызывать «Скорую» не было никакого смысла. Любое вмешательство означало, что муж Марии узнает, что та связывалась со службами, перероет весь дом и найдет ее мобильный телефон.

Поэтому Рут сделала то, что обычно делала после каждой беседы. Она подробно описала, о чем был разговор, пытаясь максимально дословно зафиксировать на бумаге все, что сказала ей звонившая, передать ее интонацию, а также психологическое состояние. Рут всегда правильно улавливала эмоции в голосе звонившей; она умела хорошо оценивать слабые и сильные стороны женщины по тому, что та говорила или, наоборот, о чем умалчивала. У нее был дар — она умела читать состояние людей, как открытую книгу. И к тому времени, когда закончила писать, Рут совершенно точно знала, что эта женщина больше не хочет жить. Мария позвонила не для того, чтобы просить о помощи. Она звонила попрощаться; ей хотелось выйти на связь с близким ей человеком, потому что последним, кого она увидит в этой жизни, будет ее муж.

Глава 32

Кэмерон был трезвым. Лотти не знала, к лучшему это или наоборот. Он находился в отвратительном настроении. В рукаве Лотти вынесла из зала, в котором обедали присяжные, нож и спрятала его у себя под подушкой. Она находилась в ситуации, когда не могла не впустить его к себе, но, по крайней мере, ей никто не запрещал подобрать оружие и спрятать в своем номере. Последние десять минут до прихода Кэмерона она читала и перечитывала сообщение от Зэйна.

«Без тебя дом стал пустым, — писал он. — Мы с Дэнни рассказывали твоей фотографии, чем занимались в течение дня. Поскорее возвращайся. Я знаю, что тебе пришлось непросто. У меня на работе был такой стресс, что я совершенно забывал уделять тебе внимание. Давай в ближайшее время поедем куда-нибудь в отпуск. Выбирай куда. Удачи тебе».

Вчера вечером Лотти звонила, чтобы пожелать Дэнни спокойной ночи. Зэйн переключил телефон на громкую связь. Они поговорили, но именно текстовое сообщение от мужа помогло лучше понять его чувства. Лотти мучилась от стыда за то, что совершила. Ей было дурно от страха возможных последствий своего глупого поступка. «Еще один день, — повторяла она про себя, — мне бы выдержать только один день…»

Потом в ее номер проскользнул Кэмерон. Глаза его были как щелочки, а вид такой, словно его окружали одни враги. Он плюхнулся на стул и обхватил голову ладонями. Прислонившись к стене, Лотти стояла около двери и ждала, когда он заговорит.

— Мы не можем допустить нового суда. И ты должна убедить их в том, чтобы они приняли нашу точку зрения, — прорычал он.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Лотти. — Каким образом я смогу их переубедить? С нами голосовал один Пэн, который моментально изменит свою точку зрения, когда поймет, что из-за этого он поскорее освободится от обязанностей присяжного. Какими аргументами я смогу убедить Табиту, Грегори и Гарта? Это нереально…

— У тебя нет выхода… Сука! — вдруг заорал он, вскочил со стула и так сильно пнул небольшой столик, что тот отлетел в сторону. Стеклянная столешница разбилась, и куски стекла разлетелись по комнате. Лотти трясущейся рукой схватилась за ручку двери. — Даже не думай о том, чтобы открыть эту дверь! — крикнул Кэмерон.

— Я не знаю, чего ты от меня хочешь! — закричала она. — Раньше ты говорил, чтобы я молчала и голосовала за то, что она невиновна. Я сделала все, что ты просил. Этот суд не имеет ко мне никакого отношения.

Он тяжело дышал, засунув руки в карманы.

— Нам нужен план действий. Меня они слушать не станут. Я слишком часто ссорился с этой чертовой Табитой. Если удержим Пэна, нас будет уже четверо. Еще шесть человек должны проголосовать за то, что она невиновна, — и мы в шоколаде!

— В шоколаде? Что, именно так она выразилась? — спросила Лотти.

— Она? — На его лице появилось недоуменное выражение.

— Мария Блоксхэм. Ты очень хочешь, чтобы ее признали невиновной. Я этого не понимаю. В самый первый день ты просил, чтобы тебя освободили от работы в суде. Не понимаю, как получилось, что ты так сильно заинтересован в положительном завершении этой истории.

Кэмерон потер виски.

— Ну, в общем, все сложилось так, что работа присяжным дала мне шанс решить кое-какие свои проблемы, но потом гребаная Имоджин Паскал передумала и решила заходить с этим судом на второй круг. В любом случае к тебе это не имеет никакого отношения. Тебя должно волновать то, как переубедить присяжных изменить свою позицию, иначе твой муженек получит информацию, которая перевернет всю твою жизнь. Надеюсь, что тебе нравится Азия, потому что именно туда тебе придется приезжать для того, чтобы увидеться с сыном.

Лотти хотелось или наорать на него, или просить пощады, она не могла точно определиться. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что ни та, ни другая тактика не принесут желаемого результата. У него есть этот чертов аудиофайл! Казалось, что в этот вечер Кэмерон был не просто в отчаянии. Он был чем-то ужасно напуган, по-настоящему напуган. Но какой напуганной выглядела она сама! Лотти смотрела на Кэма, как в зеркало.

— У тебя большие проблемы, — заметила она, — так что можешь приказывать мне сколько угодно. Ты прав, Зэйн действительно со мной разведется. Возможно, он увезет из страны Дэниела, а может быть, и нет. Он гордый, но не мстительный. Мне кажется, что в подобной ситуации ты можешь потерять гораздо больше, чем я. Вопрос, который у тебя был на листке и который ты задал психиатру, написал явно не ты. Откуда он взялся?

— Допустим, от заинтересованной стороны. Какая разница?

— Есть люди, которые попросили тебя помочь Марии Блоксхэм? Эти люди знали, какой вопрос надо задать, поэтому, может, расскажешь поподробнее? И еще — что ты сам от этого получаешь? Если хочешь, чтобы я тебе помогла, значит, я имею право знать подробности.

Кэмерон сидел на краешке кровати, разглядывая свои ногти. Его лицо было серого цвета.

— У меня есть кое-какие долги. Ничего критичного. На месте Марии Блоксхэм я за бабло легко размозжил бы ему голову.

— Значит, ты считаешь, что она виновна? — прошептала Лотти. — И тем не менее заставляешь нас с Джеком голосовать за нее?

— Да мне на нее совершенно наплевать! У меня своя жизнь и свои проблемы. — Кэмерон встал. — Дерьмо! — заорал он и с силой пнул стену. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Лотти выпрямилась.

— Мне кажется, что твоя жизнь в опасности. Именно по твою душу в зале суда появились те трое громил, на которых ты старался не смотреть. Это с ними ты встречался вчера на парковке? Теперь мне понятно, почему вчера ты так напился… — Лотти немного подумала. — И о какой сумме идет речь?

— Если не заплачу, то за одни лишь проценты мне отрежут правую руку, а может, и сразу обе! — заорал Кэмерон, стремительными шагами пересек комнату, подошел к Лотти и схватил ее за горло, в одно мгновение придавив ее к стенке так, что она еле стояла на цыпочках, чувствуя, что ей трудно дышать. — Если ты, шлюха, неожиданно так быстро поумнела, то тебе стоит придумать, как выйти из этой ситуации. — Его лицо было буквально в миллиметрах от нее, в глаза летела его слюна. В глазах у Лотти стало меркнуть, и она безрезультатно попыталась оттолкнуть его ослабевшими руками.

Внезапно Кэмерон разжал свою железную хватку, и Лотти, ловя ртом воздух, упала на пол и быстро отползла от него в угол.

Она ждала, пока снова не начнет нормально видеть, наблюдая за тем, как он что-то бормотал и несильно бился лбом о стену.

— Значит, тебе платят за то, чтобы ты добился определенного вердикта присяжных? — прохрипела Лотти. — Не будет нужного вердикта — не будет и денег. И тогда трое мускулистых парней отвезут тебя на какой-нибудь заброшенный склад, где выбьют из тебя все мозги… — Она улыбнулась.

— Если ты, сука, сейчас же не заткнешься, я тебя придушу, — он оскалился.

— Нет, ты этого не сделаешь, — прошептала Лотти. — Я нужна тебе. И если завтра у меня на шее будут синяки, то возникнут лишние вопросы.

— Тварь! — заорал Кэмерон и начал бить кулаком в стену так сильно, что висевшая на ней картина упала на пол.

Лотти встала, обошла разбитый стол, подняла картину и повесила на место.

— Уходи, — сказала она. — Если ресепшн известят о шуме, то тебе не стоит находиться в моем номере. Ты рискуешь тем, что весь состав присяжных распустят.

— Не торопись, — бросил он. — Думаешь, это ты контролируешь ситуацию? — Его глаза заблестели. — Власть почувствовала?.. Тебе надо напомнить, кто здесь главный, и я сейчас это сделаю.

— Я знаю, чем рискую, — ответила Лотти, — ты мне все четко расписал.

— Ложись в постель, — приказал он.

Она посмотрела ему в глаза.

— Нет.

— О’кей, как хочешь, — произнес Кэмерон и достал из кармана телефон. — Не стоит бросать мобильник где попало. Пока ты принимала душ, я нашел в контактах номер твоего мужа. Помнишь, когда я у тебя на кухне убирался после того, как мы трахались? Ты думаешь, я из любви к тебе собирал с пола раздавленные ягоды? — Он помахал перед ее лицом своим мобильником, на экране которого уже высветился номер Зэйна. Палец Кэмерона лежал на кнопке вызова. — Последний шанс! — Она расплакалась. — Тогда ложись в постель.

— Хорошо, — произнесла Лотти, — только выключи телефон, ладно? Я сделаю все, что ты хочешь. Я все поняла. Ты — главный. Что ты собираешься сделать? — Ее голос дрожал, и, несмотря на жару, ее бил озноб.

— Что я собираюсь сделать? — со смехом переспросил Кэмерон. — Тебе — ничего. С тобой — совсем другое дело! Мы уже и так много чего сделали вместе. — Он стянул с себя майку и бросил на пол. — Чего это ты вдруг застыдилась?

Лотти села на край кровати. Кэмерон прыгнул в постель и растянулся во весь рост.

— Не задавай глупых вопросов. Ложись! Устраивайся поудобнее.

Лотти почувствовала, что мускулы ее живота словно свело, а по рукам забегали мурашки. Она передвинулась ближе к нему и уставилась в дальнюю от кровати стену.

— Что ты хочешь? — спросила она.

— Дать тебе возможность поверить словам Марии Блоксхэм, — прошептал Кэмерон ей в ухо и нежно облизал его, залезая языком в ушную раковину. Как язык змеи, мелькнула у нее мысль. — Рассказать о причине, которую ты точно не забудешь. Я обещаю тебе: как только Марию освободят, я тут же сотру файл с записью. На этом история закончится. Просто хочу преподать тебе урок, чтобы ты не слишком хорохорилась и не думала, что ты такая независимая. Раздевайся!

— Зачем тебе это надо? — умоляющим голосом произнесла Лотти.

— Пару дней назад тебя не надо было упрашивать, — напомнил он ей.

— Пошел ты на… — отрезала она.

— Это ты пошла на… — поправил он ее. — Помочь?

Лотти выпрямилась, быстро сняла с себя майку и джинсы.

— И нижнее белье? — спросила она.

— О да, — Кэмерон облизнулся.

Лотти сделала так, как он просил, и бросила нижнее белье на пол.

— Если собираешься меня изнасиловать, то давай побыстрее. Я не уверена, как долго смогу продержаться, чтобы не заснуть. — Сложила руки на груди и посмотрела ему в глаза, решив, что ни в коем случае не будет ни плакать, ни умолять. Она сама виновата в том, что сейчас происходит. Этот урок она точно запомнит надолго…

— Ложись, Лотти, — тихо сказал Кэмерон. — Ты действительно красавица. В этом я тебе не соврал.

— Я не понимаю, зачем ты это делаешь.

— Сейчас поймешь. Ложись на живот, — приказал он. Лотти сдержалась, не заплакала и уткнулась лицом в подушку. — Не двигайся. Что бы я ни делал, главное — не двигайся. Ничего не говори и ничего не делай. Мне кажется, что тебя нужно слегка замотивировать для того, чтобы ты сделала то, что я от тебя хочу. А я хочу, чтобы ты, Шарлотта, изображала из себя мертвую. Это значит, что ты не можешь двигать ни руками, ни ногами, ни какой угодно другой частью тела. Ты не можешь сопротивляться. Ты бессильна…

Она смогла сдержаться всего несколько секунд, но потом всхлипнула. Мысль о том, что ее будут использовать как кусок мяса, была ей омерзительна. Это казалось совершенно противоестественным. Кэмерон начал медленно гладить ее, сначала по плечам, потом по спине и, наконец, по изгибу попы.

— Пожалуйста, не надо! — воскликнула она.

— Шшшш, — прошептал он ей в ухо. — Ты мертва, кричать нельзя.

— Сейчас я могу делать с тобой все, что хочу. Мне нравится, когда ты такая податливая и доступная и что с моей стороны не требуется никаких усилий. Именно для этого ты и создана. Ты это чувствуешь? — Он поднял ее ногу и переложил ближе к себе, оставив совершенно открытой и незащищенной.

Никогда в жизни Лотти не чувствовала себя такой беззащитной и уязвимой. С ней в любую секунду могло произойти все, что угодно. От собственного полного бессилия ее сковал ужас.

— Подожди немного, — сказал Кэмерон, — я сейчас.

Лотти почувствовала, что он встал с кровати. Пытаясь понять, что он делает, она слушала, как Кэмерон ходит по комнате, берет что-то с прикроватной тумбочки, как шуршит его одежда. Она напряглась и сжалась, всей душой сожалея о каждой секунде и каждой своей мысли с тех пор, как вошла в здание Королевского суда. Она отдала бы все за то, чтобы повернуть время вспять и по-другому прожить то время. Отдала бы буквально все!

Потом Лотти услышала, как хлопнула дверь ее комнаты, и вскрикнула. Задержала дыхание — ничего не происходило.

— Кэмерон! — со слезами в голосе произнесла она.

Ни звука. Лотти медленно посчитала до шестидесяти, потом повернула голову в ту сторону, где он был раньше. Потом приподнялась на локтях и медленно повернулась, думая, что Кэмерон пересел на стул и смотрит, как она ведет себя, чтобы потом ее наказать. На стуле его не было. Лотти резким движением выпрямила ноги, так что больно ударилась щиколотками, схватила одеяло и прикрыла свою наготу. Потом слезла с кровати, поцарапав ногу о тумбочку, упала, проползла пару шагов и встала. Мелкими шажками прошла в ванную комнату, в которую сначала не хотела заглядывать, но не смогла удержаться. Он что, с ней в игры играет? Шутит? Пытается обмануть? Она открыла дверь ванной — никого. Заглянула во встроенный шкаф и за занавески — тоже никого…

Кэмерон исчез. Его ключи и мобильник — тоже. На полу не было его майки и туфель. Она была одна. Лотти бросилась к двери и быстро накинула цепочку.

От шока после всего произошедшего она упала на колени и уперлась лбом в дерево, чувствуя, что ее мутит. Лишь через несколько минут нашла в себе силы подняться на ноги, добежать до туалета, чувствуя, как к горлу подступает рвота, и упасть на колени около унитаза, придерживая рукой распущенные волосы и глядя в окруженное фаянсом углубление. Через пятнадцать минут Лотти включила воду, чтобы наполнить ванную. Ее руки безостановочно тряслись. Потом она поняла, что произносит вслух успокаивающие слова, которые обычно говорила Дэниелу. Опасность миновала. Он ушел. Правда, ей придется увидеть его завтра, а может быть, и послезавтра. Когда потом — непонятно. У него все-таки файл с аудиозаписью…

Лотти наполнила до краев ванну максимально горячей водой, отбежала к мини-бару, думая о том, что ее опять может вырвать, но ей надо было чем-то заглушить все еще звучавший в голове голос. Попробовала рукой воду — нормальная. Забралась в ванну, прижала колени к подбородку, крепко свела вместе ноги и стала пить из бутылочки чистый джин. Она чувствовала себя изнасилованной, хотя на самом деле полового акта не произошло. Это как с Марией. Настоящая ненависть не исчезает. Лотти знала, что каждый день до конца своей жизни будет желать Кэмерону смерти.

Тем не менее она должна была признать, что он преподнес ей урок. Она сделает то, о чем он ее просил. Теперь уж точно. Лотти взяла в руки мыло и начала тереть им кожу. Ей казалось, что для того, чтобы почувствовать себя чистой, чтобы смыть ощущение грязи, ей придется провести в ванне всю ночь. Теперь Лотти было все равно, какие мотивы были у Марии Блоксхэм, когда та замахнулась ножкой стула на своего мужа. Если ей были нужны деньги, она имела полное право их получить. Пять очков ей за то, если она нанесла удар от злости, а не от страха.

Завтрашний день будет простым; все пройдет так, как планировал Кэмерон. Она сделает все, чтобы сохранить сына и свою семью. Сделает то, о чем он ее просил. По крайней мере, сейчас она в состоянии сделать все это с чистой совестью. Мария Блоксхэм не должна попасть за решетку. Она достойна гребаной медали. Если б сама Лотти была такой храброй, она размозжила бы лампой голову Кэмерона. Попыталась представить себе эту сцену. В этом случае она могла бы стереть аудиозапись в его телефоне, и полиция ни о чем не догадалась бы. Она сказала бы, что хотела защитить себя, что он пытался ее изнасиловать. «У меня не было выбора». Эти слова эхом звучали в ее голове, смешиваясь со словами Марии. «У нас не было выбора, абсолютно никакого выбора…»

Глава 33

Двенадцатый день суда

За столом сидели все двенадцать присяжных. В тот день температура снова скакнула вверх — или это в пылу споров казалось, что стало еще жарче? Лотти начинала отчаиваться. Пока что в качестве основного аргумента она выдвигала шрамы на бедрах Марии. Судя по этим шрамам, жизнь женщины была просто ужасной, утверждала Лотти. Почему муж не обращался к врачам?

— Да может, она просто была психически больна. Ведь такую версию выдвигал психиатр, — сказал Гарт Финучин. — Может, ее муж все время, пока они были женаты, страдал от ее больного воображения, а в один прекрасный день она окончательно слетела с катушек и ударила его по башке… Мне кажется, все, что говорила ответчица, — полная чушь!

— А почему на двери кабинета был врезной замок? — спросил Джек.

— Там у него стоял компьютер и хранились рабочие записи, — ответил Грегори. — Если она параноик, то я прекрасно понимаю, что муж не хотел, чтобы она прикасалась к этим вещам. Она могла сделать все, что угодно, — например, сжечь в камине его бумаги… Я считаю, что за недостаточностью улик мы не можем осуждать доктора Блоксхэма, который к тому же не в состоянии выступить в свою защиту.

— И все потому, что она стукнула его по голове! — радостно вставила Агнес совершенно излишний комментарий. Раздались многочисленные возгласы одобрения.

Лотти хотелось биться головой о стол. Пэн полностью выключился из дискуссии и был готов отдать свой голос тем, кто быстрее поможет ему выбраться отсюда. Сэмюэль не отрицал того, что она говорила, но, с другой стороны, одобрительно кивал и поддакивал каждому выступающему. Агнес была настроена агрессивно, готовая обсуждать дело еще хоть неделю. Убедить Гарта Финучина не представлялось возможным. Складывалось ощущение, что никакие аргументы не в состоянии переплюнуть видеоролик, на котором взрослый мужчина обнимал маленького ежа. После просмотра этого ролика присяжных словно зомбировали. Лотти совершенно не ожидала, что этот клип произведет на них впечатление на таком глубоком психологическом уровне, к которому она при всем желании никак не могла прорваться.

Лотти уставилась на Кэмерона. Было совершенно очевидно, что многие присяжные не хотят голосовать за Марию именно из-за неприязни к нему. Она схватила свой телефон и настрочила:

«Измени точку зрения, не соглашайся со мной», — и нажала на «отправить».

Тот полностью проигнорировал полученное сообщение. Лотти непрерывно пинала его ногой под столом, пока Кэмерон не вынул из кармана мобильник и не прочитал ее сообщение. Потом он поднял брови и отрицательно покачал головой.

«Будь собой, — писала она в следующем сообщении, — не сдерживайся. Будь таким, какой ты есть».

Он искоса посмотрел на нее и снова пожал плечами. Лотти поняла, что помощи от него не дождешься. Подумала о том, что ей сейчас предстоит. То, что она собиралась сказать, выходило, как сейчас модно говорить, за зону ее комфорта. Но ничего другого больше не оставалось…

— Я точно знаю, что Мария Блоксхэм говорит правду, — произнесла она.

— Ты что, экстрасенс? Занятно, — иронично произнес Гарт. Лотти с неприязнью посмотрела на него.

— Я знаю, поскольку испытала то, что пережила она. Есть определенные признаки, по которым я могу судить, что она не врет.

Ее голос дрожал, и Гарт, слава богу, не стал с ней спорить. Она ждала, что Кэмерон придет ей на помощь и что-нибудь скажет. Табита и Кº очень невзлюбили Кэмерона, поэтому Лотти надеялась, что он на этот раз выступит против нее, что вызовет у большинства присяжных более положительное отношение к ее собственной аргументации.

— Я вас умоляю! — произнес Кэмерон. — Давайте принимать решение на основе фактов, а не догадок или соображений женской солидарности и прочей херни. Существует буква закона; предлагаю ее придерживаться.

— Мистер Эллис, без грубостей, пожалуйста. Мы же решили не переходить на личности. Позвольте Лотти высказать то, что она хочет, — произнесла Табита. Лотти увидела, как его лицо исказилось от злобы.

— Хорошо, — согласился Кэмерон. — Только говори по делу, договорились?

Лотти презрительно сощурилась. По крайней мере, ей не надо было делать вид, что она не испытывает к нему никаких других чувств, кроме ненависти.

— На самом деле то, что Мария говорила по поводу контроля за ней, является более распространенным явлением, чем вы, возможно, могли бы себе представить, — начала она свой рассказ, думая лишь о том, хватит ли у нее выдержки довести его до конца без нервного срыва или внезапной рвоты. — Полный контроль — это обязательный элемент разрушительных отношений, в которых один партнер манипулирует действиями другого. Например, один из них может ревновать или выдвигать какие-нибудь необоснованные и завышенные требования. Есть мужчины, выбирающие в качестве партнера женщин, которым сложно за себя постоять и которые не будут спорить и сопротивляться; часто это легкоранимые женщины. Такие мужчины на начальной стадии отношений заряжают свою партнершу определенной силой и уверенностью, которые нравятся женщине и ради которых она бывает готова идти на компромиссы. Например, если твой партнер говорит, что ему не нравится какая-нибудь из твоих подруг, то ты тут же находишь причину, по которой начинаешь избегать ее и меньше общаться с ней. Если он говорит, что тебе идет красный цвет, ты начинаешь носить платья красного цвета. — Она вспомнила, как сама надевала платье, которое понравилось Кэмерону. Это самое платье Лотти решила искромсать ножницами, как только вернется домой. — Когда твой партнер говорит, что тебе надо чаще брить ноги, ты готова брить их чуть ли не каждый день…

— Ничего себе, Лотти, — произнес Джек, — я и не подозревал, что у тебя были деструктивные отношения с мужчинами.

— Спасибо за поддержку, — поблагодарила она его, но не нашла в себе сил посмотреть ему в глаза. Джеку было суждено испытать много боли, но он об этом еще не знал. «Вот сейчас я должна это сделать», — подумала она, откашлялась и начала говорить чуть громче.

— Все начинается с мелочей. И вначале все это не кажется манипулированием, потому что выражено в виде комплиментов и вежливых просьб. Но потом ты даже не замечаешь, как сама изменяешь свою жизнь, и объясняешь это тем, что ты его любишь. На самом же деле ты боишься потерять своего партнера и к тому времени уже растеряла всех своих друзей. Ты игнорировала советы членов своей собственной семьи и теперь не хочешь выглядеть в их глазах полной идиоткой.

— Послушай, но то, что ты рассказываешь, не имеет никакого отношения к покушению на убийство. Ответчица описывала совсем другое. Наверняка ты считаешь, что у тебя есть свое, феминистское понимание этой проблемы, но, по-моему, все это не совсем в тему, — скучающе произнес Кэмерон.

— Заткнись, мне интересно, — сказала Агнес. — Это произошло с тобой лично, Лотти? Ты говоришь про своего мужа? — Судя по ее тону, она очень хотела посплетничать.

Лотти уже чувствовала себя замаранной, но понимала, что это только начало.

— Не могу ответить на этот вопрос, — сказала она, — но мне есть что терять. — По крайней мере, это истинная правда.

— Дорогая, ты в безопасности и можешь быть уверена, что здесь тебя никто не выдаст, — дружеским тоном произнесла Табита. — Судя по всему, ты пережила тяжелый период.

— Когда ты понимаешь, что завязла в разрушительных отношениях с партнером, который тобой манипулирует, дело принимает совсем плохой оборот. Ты всему находишь «логичные» объяснения: у него стрессовая ситуация на работе, не хватает денег, — она бросила взгляд в сторону Кэмерона, — тебя не поддерживает твоя собственная семья. Сначала ему по каким-то причинам не нравятся Рождество, Пасха или лето. Потом он в первый раз поднимает на тебя руку. Он бьет тебя, а потом обнимает и плачет, объясняя, что ничего подобного с ним никогда еще не случалось. Ты думаешь, что сама виновата в том, что он тебя ударил. Потом он неожиданно снова становится внимательным мужем: начинает без причин дарить цветы, водить в кино, становится добрым и отзывчивым… Но потом все повторяется, и он снова тебя бьет. Когда это происходит во второй раз, ты понимаешь, что никакой твоей вины в этом нет. Ты понимаешь, что виноват он и никто другой. Но к тому времени уже чувствуешь себя никем и ничем, просто половой тряпкой, и не знаешь, как вырваться из этого замкнутого круга. Ты можешь говорить себе, что любишь его и не расстанешься с ним, потому что боишься остаться одной. Всё — ты попалась, тебя засосало это болото!

— Лотти, — произнесла Дженнифер и прикоснулась к ее руке, — это ужасно! Что же ты об этом раньше не рассказала? Тебе наверняка было так тяжело слушать все, что говорилось во время суда…

— Позвольте напомнить вам, что ответчица утверждала, что доктор Блоксхэм и пальцем ее не тронул, ни разу. Я считаю совершенно неприемлемой ситуацию, когда мужчина бьет женщину, но в данном случае должен согласиться с Кэмероном: я не вижу никакой связи с этим судебным процессом, — заявил Гарт Финучин.

— Ну, спасибо, наконец-то ты меня поддержал, — пробормотал Кэмерон.

— Я предлагаю послушать, что скажет Лотти, — предложил Джек. — Если она готова высказать свое мнение, основанное на собственном опыте, я считаю, что надо к нему прислушаться.

— Спасибо, — сказала она и улыбнулась Джеку. — Связь состоит в том, что у доктора Блоксхэма не было необходимости бить свою жену. У него было более мощное оружие против нее. Он знал, что Мария с подросткового возраста занималась членовредительством. Другой мужчина мог бы пустить в дело кулаки, а доктор дал ей лезвия. Ему не надо было ее бить. Он повел себя в высшей степени коварно и жестоко. Кроме этого, он обезопасил себя — ведь она не могла обратиться в полицию и обвинить его в том, что он применяет против нее физическую силу. Давайте попробуем оценить ситуацию с точки зрения моего личного опыта. Каждый шрам на ее ногах — это то же самое, что синяк под глазом или сломанное ребро, только в психологическом смысле это еще более опасное явление. А так — нет никакой разницы!

Все молчали.

— Это ужасно, — произнесла наконец Дженнифер. — Мне тебя очень жаль.

— Хочу еще сказать про вопрос психиатру, — продолжила Лотти. — Я думаю, что вам стоит об этом знать.

— А что там знать? — спросил Грегори. — Не вы его написали. Я видел, как мистер Эллис достал листок с этим вопросом из своего кармана.

Но Лотти была готова к ответу.

— Вы правы. Я не чувствовала в себе достаточно уверенности, чтобы самой передать листок судье, поэтому написала вопрос и перед заседанием попросила об этом Кэмерона. Я просто… не хотела, чтобы вы начали спрашивать меня, почему я подняла именно этот вопрос. Но у меня он тоже связан с личными переживаниями.

— Да, продолжайте, — тихо произнесла Табита.

Лотти сцепила пальцы рук и уставилась в стол.

— Когда твой партнер просит тебя делать такое, это значит, что ты полностью потеряла контроль над собой. Твой партнер будет приказывать тебе не двигаться. Только он имеет право передвигать твои руки и ноги так, как ему нравится. Партнер говорит, что мертвые не плачут, — значит, и тебе нельзя плакать. Нормальные люди так не занимаются любовью. Если твой партнер тебя любит, значит, он хочет, чтобы ты на него реагировала. — Она сделала глубокий вдох, и слезы полились у нее из глаз. — Когда один из партнеров делает вид, что умер, это уже секс без взаимного согласия. Со мной это произошло всего один раз, но я этого никогда не забуду… Я вот что хочу сказать. Я считаю, что каждый раз, когда муж Марии просил ее во время секса притворяться мертвой, он ее насиловал. Использовал и насиловал. В этой ситуации я прекрасно понимаю, почему она себя резала. Я понимаю, что она была близка к тому, чтобы порезать себя слишком сильно для того, чтобы покончить с жизнью. — Лотти оторвала взгляд от стола и по очереди посмотрела в глаза каждому из присяжных, включая Кэмерона. Тот отвел взгляд. — Когда мужчина так поступает с женщиной, он отнимает у нее все: свободу выбора, уверенность в себе и жизнь. Он убивает в ней представление о том, что она — живой человек. Мария Блоксхэм годами терпела такое отношение. Поэтому я совершенно не виню ее за то, что она ударила его первым попавшимся под руку предметом. Я не виню ее — потому что именно так хотела поступить с мужчиной, с которым у меня был подобный опыт.

Дженнифер обняла Лотти и крепко прижала к себе. Табита вынула платок и вытерла слезы. Сэмюэль скрылся в туалете. Гарт Финучин сидел молча, понурив голову. Агнес Хуанг кусала ногти. Лотти позволила всем успокаивать себя. Дженнифер шептала ей на ухо бессвязные слова поддержки и одобрения. Через десять минут все снова собрались вокруг стола.

— А как мы можем быть уверенными в том, что она просто все это не прочитала в книжках? Судя по ее виду, Лотти умная девушка. Если кто-то это пережил, значит, кто-то об этом наверняка написал. Уверен, в библиотеке есть книги про это, — неожиданно пропищал Энди Лейт.

— Да, слушайте, я об этом совсем не подумала, — согласилась Агнес.

— Вы вообще слышали, что Лотти вам только что рассказала? — удивленно спросил Джек.

— Никто не сомневается в том, что сказала Лотти, — заметил Гарт, — но суть в том, что действия Марии все равно сложно назвать самообороной. Она все равно могла просто бросить своего мужа, а не убивать.

— Верное замечание, — вставил Сэмюэль, в очередной раз диаметрально изменив свою точку зрения.

— Я еще вот что хотела сказать напоследок, — произнесла Лотти. — Я до самого конца старалась непредвзято оценивать все свидетельства, чтобы принять решение на основе фактов. Никто не сможет обвинить меня в том, что я отдавала предпочтение той или другой стороне. Вы помните, что я предложила пересмотреть видеоклип с ежиком? Я хочу сказать, что манипуляторы умеют притворяться на людях и их очень сложно вычислить. Мужчины, которые жестоко обращаются с женщинами, в обществе могут быть очаровательными. Тот мужчина, о котором я вам рассказала, в начале общения производил впечатление совершенно обаятельного человека. Еще бы, ведь иначе эти мужчины неспособны склонить женщину к близким отношениям. Поэтому просто забудьте все то, что вам говорили о докторе Блоксхэме. Мы должны оправдать Марию за недостаточностью улик, потому что, честное слово, я не представляю, как она смогла бы так убедительно врать о своих страданиях. Обвинение не убедило меня в том, что она не действовала в целях самообороны. Совершенно не убедило!

— Спасибо, Лотти, — с чувством поблагодарила ее Табита. — Кто-нибудь хочет что-то добавить?

— Разве только то, что сейчас самое время проголосовать, — ответил Пэн, чем несказанно порадовал Лотти. Она подумала о том, что у него прекрасное ощущение времени. Он избавил ее от необходимости самой предлагать провести голосование.

— Хорошо. Тогда поднимите руки все те, кто считает ответчицу невиновной, — попросила Табита.

Через несколько секунд дверь комнаты открылась, и вошел пристав с сообщением о том, что присяжных вызывают в зал суда.

Глава 34

Марию попросили встать, что она и сделала, лихорадочно ища взглядом что-то такое за пределами стеклянного бокса, за что могла бы зацепиться взглядом, — и не находила. Поднялась со своего места и старшина присяжных. Мария вглядывалась в лица журналистов, думая о том, что их, скорее всего, устроил бы обвинительный приговор. Плохие новости всегда продаются лучше, чем хорошие. Джеймс Ньюэлл и Имоджин Паскал стояли, повернувшись к Марии спиной. Антон повернул голову, бросил на нее торжествующий взгляд и улыбнулся. Инспектор явно ожидал обвинительный приговор. Она ответила ему безразличным, ничего не выражающим взглядом. Потом взглянула на присяжных. На нее смотрела только молодая женщина, и Мария была готова поклясться, что в ее глазах стояли слезы. «Наверное, это слезы горечи и боли, — подумала она. — Девушка переживает по поводу того, что я сделала со своим мужем, или, быть может, из-за того, что мой приговор окажется слишком суровым…»

— Удалось ли присяжным принять единогласный вердикт? — спросил секретарь.

— Нет, — ответила дама, старшина присяжных.

Мария сжалась, приготовившись к самому худшему.

— Удалось ли присяжным принять вердикт, с которым согласны десять человек? — продолжал секретарь.

— Да.

Мария нашла взглядом в рядах публики Рут, глаза которой уже были заплаканными; одной ладонью она прикрывала рот.

— Вы находите ответчицу Марию Блоксхэм виновной или невиновной в покушении на убийство?

В зале воцарилась тишина. Старшина обвела взглядом присяжных и только потом посмотрела на судью.

— Невиновной, — ответила она. — Большинством голосов десять против двух.

После этого судья начала что-то говорить, но Мария не расслышала ни одного слова. Рут громко зарыдала. Джеймс Ньюэлл повернулся в сторону бокса, в котором находилась Мария, и широко ей улыбнулся. Присяжных поблагодарили за их труды. Мария улыбалась всем тем, кто на нее смотрел, и по ее лицу текли слезы.

— Мисс Блоксхэм, — сказала судья, — вас признали невиновной. С радостью сообщаю вам, что вы свободны и можете идти. Охрана, пожалуйста, выпустите мисс Блоксхэм.

— Спасибо, ваша честь, — пробормотала Мария. — Спасибо!

Дверь бокса открылась, и ее заботливо вывели наружу из стеклянной клетки. Мария осталась в зале суда, в котором официально закрывали дело. В ее ушах барабаном отдавались удары собственного сердца, а в верхней части головы чувствовалось покалывание. Она старалась успокоить дыхание.

Имоджин Паскал встала, уперла руки в бока, повернулась к сидевшим за ней полицейским и что-то ожесточенно зашептала. Инспектор Антон качал головой и постукивал кончиками пальцев по стойке между рядами. Мария отвернулась от них. Казалось, что чувства противодействия, которое она ощущала во время суда, ей хватит на всю оставшуюся жизнь. Журналисты выходили из зала для того, чтобы делать телефонные звонки и снимать Марию на телекамеры. Миру надо было сообщить, что ее признали невиновной. Джеймс Ньюэлл вывел ее под руку из зала суда и нашел свободную комнату, в которой они могли бы спокойно поговорить.

— Как вы себя чувствуете? — спросил адвокат, закрыв за ними дверь.

— Еще не поняла, — Мария улыбнулась, — не успела осознать. Спасибо вам за все! Вы были очень добры!

— Это наша работа. Вы совершенно свободны и можете съезжать из хостела. Больше никакого комендантского часа и никаких правил. Я не рекомендовал бы вам встречаться со своим мужем. Также не рекомендую посещать больницу, в которой он находится.

Мария рассмеялась, но ее смех быстро превратился в плач. Ньюэлл предложил ей свой слегка смятый носовой платок.

— Вам необходимо как можно быстрее увидеться с адвокатом, чтобы начать процедуру развода и решения финансовых вопросов. Не думаю, что вы захотите жить в вашем доме.

— Ни за что, — подтвердила она. — Могу я задать вам вопрос?.. Вы мне верили? Вы раньше говорили, что верили… мне просто интересно почему.

— Мне платят не за то, чтобы я верил людям… — Он рассмеялся. — Я, наверное, ответил бы вам так: мне ужасно не понравился видеоклип с ежом. Не знаю даже почему. Какая-то подсознательная реакция. Считаю ли я, что вы сказали мне всю правду? Верил ли я в то, что вы ни разу не пользовались мобильным телефоном, который нашли в вашем ботинке? Вот это уже другой вопрос…

— Простите, — произнесла Мария.

— Не будем больше к этому возвращаться. Если вы хотите узнать мое личное мнение, я считаю, что правосудие свершилось. Положа руку на сердце, я искренне так думаю. И это самое главное. Я ответил на ваш вопрос?

— Да. Мне было очень важно, чтобы присяжные мне поверили. В суде есть свои тонкости: обвинение должно доказать свою правоту, а обвиняемый ничего не должен доказывать… Все это, конечно, прекрасно. Но я поняла вот что: очень важно, чтобы человеку посмотрели в глаза и сказали: «Да, мы тебе верим». Не то чтобы «мы не смогли доказать твою вину и поэтому считаем, что ты невиновна». В этом случае получается так, будто тебе просто все сошло с рук. Может быть, присяжные немного сомневались и поэтому решили, что я невиновна.

— Мария, — сказал адвокат, — вы сами знаете, виновны или нет, и не имеет никакого значения, что теперь люди говорят или думают на эту тему. Берегите себя. Рад был с вами познакомиться.

Он коротко, но крепко обнял ее, наклонил голову в знак прощания и вышел. Мария подумала, что его работа с ней закончилась, и теперь ему предстоит новое судебное дело, к которому он отнесется без излишнего драматизма. Она вышла из комнаты и стала искать Рут, которая должна была ждать ее с поздравлениями. Через пятнадцать минут безрезультатных поисков решила вернуться в хостел, чтобы забрать свои вещи. «Наверное, Рут поехала забирать близнецов или по делам матери», — подумала она. Ей было немного обидно, что та куда-то исчезла. Она взяла свою сумку и вышла из здания Королевского суда Бристоля, чтобы в последний раз пройти мимо демонстрантов и журналистов.

* * *

Лотти пошла вслед за Кэмероном. Несмотря на то, что на улицах было много туристов и вышедших на обед служащих, следуя за ним, она чувствовала себя немного смешной, потому что постоянно боролась с желанием пригнуться. Кэмерон неспешным шагом шел в сторону отеля — скорее всего, для того, чтобы забрать свои личные вещи, — но потом неожиданно свернул в кафедральный собор, находящийся рядом с отелем. Это было очень красивое здание, и Лотти не помнила, чтобы, будучи взрослой, когда-либо заходила внутрь. В школьные годы ее класс часто водили в кафедральный собор на уроки истории, но вот после школы ей не доводилось там бывать. Она помнила, что место нравилось ей тем, что там было тихо, и в течение веков ничего не изменилось.

Кэмерон сел в боковом приделе, а Лотти с мобильным телефоном в руке спряталась за колонной. Он сделал свое дело и должен был получить деньги. А потом должен будет встретиться с какими-то другими, не очень приятными людьми. Рядом с Кэмероном присела высокая женщина мощного телосложения. Лотти узнала ее — она видела эту женщину среди публики во время суда и в кафе в «Кэбот». Тогда Кэмерон убедил Лотти в том, что она все выдумывает, но Лотти все-таки была права: не так уж часто встречаются женщины такого высокого роста. В то время на ней были солнечные очки, поэтому было трудно рассмотреть ее лицо. Судя по всему, тогда Кэмерон хотел показать своей «работодательнице», что он уже чего-то добился. И, если вдуматься, Кэмерон действительно добился многого. Может быть, даже большего, чем планировал изначально.

Женщина поставила на пол пакет из супермаркета, кивнула Кэмерону и поднялась, чтобы уходить. Лотти пошла ей навстречу и преградила дорогу, положив ладонь на ее предплечье.

— Стойте на месте, — прошипела она. — Я сфотографировала вас двоих, так что если решите убежать, я вызову полицию, и ваша подружка Мария Блоксхэм снова моментально окажется в зале суда.

Вид у женщины был ошарашенный, но она никуда не торопилась бежать, а осталась стоять на месте. Кэмерон, наклонившись, пересчитывал деньги в пакете. Лотти присела с ним рядом.

— Ты чего здесь делаешь? — удивился он.

— Делаю так, чтобы ты никогда никому не дал прослушать ту аудиозапись. А также собираю на тебя достаточно компромата, чтобы сообщить в полицию, если ты хоть на пушечный выстрел приблизишься к моей семье, когда снова будешь в долгах и решишь использовать меня в качестве банкомата.

Кэмерон резко развернулся, схватил ее за лицо и сильно сжал пальцы. Лотти только усмехнулась в ответ. Таким же резким движением он отпустил ее и, отстранившись, пробурчал:

— Я же говорил, что не буду использовать эту запись.

— И я должна поверить на слово такому уроду, как ты?!

— Ты помогла мне сделать то, что было нужно.

— Ты заставил меня рассказать, что мой муж надо мной издевается! И не имеет никакого значения, что эта информация не должна выйти за пределы комнаты присяжных. Ты заставил меня врать самым подлым образом!

— Все уже позади. Мы это пережили, — заметил он.

— Ты так считаешь, дерьмо ты поганое? Думаешь, что все это можно легко забыть? Знаешь, что я поняла за время, когда была присяжной? Я поняла, что для того, чтобы изнасиловать, необязательно вставлять член. Я надеюсь, что у тебя снова будут проблемы и кто-нибудь другой заставит тебя почувствовать себя таким же беспомощным и ничтожным, какой чувствовала себя я. А теперь скажу тебе вот что: если я увижу тебя хоть еще один раз, то сразу пойду в полицию и расскажу все, что произошло. И тогда ты надолго сядешь. Скажи, что ты меня понял!

— Хорошо. Я уеду, как только выплачу долги.

— Отлично! И больше не возвращайся, — сказала Лотти, вставая. — И не морочь голову Джеку. У него есть мой номер, и я знаю, что он мне перезвонит. Скажи ему, что ты не готов, что ты ему не подходишь, говори все, что угодно, только не делай ему больно, гребаный ты лузер!

И она медленно пошла от него к ждавшей ее женщине. Кэмерон прошмыгнул мимо них, опустив голову.

— Так, значит, это вы заплатили ему за то, чтобы он добился оправдательного приговора? А я-то гадала, откуда у него столько информации, — сказала Лотти. — И каким же образом из двенадцати присяжных вы выбрали именно его?

— Он с самого начала не хотел быть присяжным. Все, что хочешь узнать, можно найти в Сети. Я за десять минут установила, что Эллис недавно объявил о своем банкротстве. В Сети нашлось много его фотографий с разными дамами. На одной из них он был запечатлен с двумя девушками, одетыми в одинаковые топы с логотипом одного казино. Как только я поняла, что ему нужны деньги, все стало предельно просто. Видимо, я неплохо умею «считывать» людей, — тихо ответила женщина, опустив голову.

Лотти увидела, что она плачет, и не могла понять почему: из-за того, что ее раскрыли, или из-за чего-то другого. Впрочем, для Лотти это не имело никакого значения. Она ощущала в себе дефицит понимания и всепрощения.

— Нет, вы даже очень хорошо «считываете» людей! Вы выбрали человека, который флиртовал со студентом, которому было сложно открыто признать свою нестандартную сексуальную ориентацию, и который шантажировал меня для того, чтобы я добилась нужного вердикта суда.

— Мне очень, очень жаль! Я не просила его об этом. Я даже не подозревала… — прошептала женщина. — Но вы поступили правильно. Мария Блоксхэм невиновна и не заслуживала того, чтобы попасть в тюрьму.

— Я тоже не заслужила, чтобы надо мной издевались, — заметила Лотти, нисколько не скрывая своего недовольства. — Вы считаете, что хорошо «считываете» людей? Тогда посмотрите на меня! У меня такое чувство, что я побывала в аду. Да, частично я заслужила то, что получила, но только частично. Он рассказал вам, что заставил меня сделать? — Женщина, не поднимая глаз, отрицательно покачала головой. — Он заставил меня лечь голой на кровать, раздвинуть ноги и делать вид, что я мертва. Вы считаете, что именно поэтому Мария Блоксхэм не должна была сесть в тюрьму? Честное слово, в этом я с вами совершенно согласна, но теперь вам придется жить, зная, что вы стали причиной того, что другой человек пережил этот ад. Когда в следующий раз решите кому-нибудь помочь, не забывайте о том, что ваши действия могут вызвать побочный эффект в виде сопутствующего ущерба кому-либо. Вы даже не представляете, какую боль мне причинили! Вы не сможете даже понять этого!

Женщина медленно села на стул, закрыла лицо руками и расплакалась. Лотти постояла с минуту, наблюдая за ней, а потом вышла из собора.

Глава 35

Мария стояла в саду и кидала в костер те немногие предметы старой одежды, которые остались у нее со времен брака. Она специально приехала в дом, в котором жила с мужем, для того, чтобы сжечь эту одежду и попрощаться со своими любимыми растениями. Мария не собиралась ничего брать из вещей в доме, но хотела захватить семена и саженцы цветов для своего нового будущего сада. Она не знала, где будет этот сад, но была уверена в том, что он обязательно будет.

Мария смотрела в сад из окна на кухне, вспоминая, при каких жестоких и трагических обстоятельствах началась ее новая жизнь. Она вспоминала о том, как на этой кухне стояла Рут, появившаяся без приглашения. В том, что она появилась в ее доме, была виновата сама Мария — ведь должна была догадаться, что после телефонного звонка Рут не сможет игнорировать отчаяние, которое услышала в голосе Марии, и усидеть на месте… В глубине души Мария действительно хотела, чтобы подруга приехала и пришла ей на помощь, вот только она совершенно не могла предугадать, чем все это может закончиться. Она размышляла о том, как бы поступила сама, если б ей дали возможность снова пережить тот день.

Рут предусмотрительно припарковала машину далеко от дома Блоксхэмов, чтобы соседи не заметили автомобиль и случайно не передали Эдварду, что видели рядом с его домом незнакомое авто. Она нажала звонок на столбе ворот. Тогда Мария подумала, что Эдвард заказал доставку продуктов, но было странно, что он ни словом не упомянул об этом. Она открыла входную дверь, посмотрела в сторону ворот и тут же узнала Рут, несмотря на то, что никогда в жизни не видела ее.

Рут была ростом под 185 сантиметров, с такими широкими плечами, какие Мария еще никогда не видела ни у одной женщины, с широким носом, густыми бровями и удивительно добрыми глазами. Мария открыла ей железные ворота, хотя подозревала, что их встреча может иметь самые неожиданные и, возможно, непредсказуемые последствия. Как она сможет утаить эту встречу от Эдварда, когда тот вернется домой? Ей предстоит лично пообщаться с человеком, которому небезразлична ее судьба, но во время этой встречи и после ее окончания Марию неминуемо ждут колоссальные душевные потрясения.

Она заварила чай. Обе женщины разговаривали, стоя на кухне. Рут умоляла ее бежать. Как и на протяжении многих предыдущих лет жизни, Мария находила причины, по которым не могла этого сделать. Когда жизнь человека полностью разбита, нужно так много сил для того, чтобы собрать куски этой жизни и перенести их в другое место…

Потом послышался звук подъехавшего к воротам автомобиля. Эдвард вернулся домой раньше обычного. Он проверял ее, иногда возвращаясь раньше срока. Мария подумала о том, что именно сегодня она должна была предположить, что он вернется раньше. Эдвард с нетерпением ждал наступления вечера, когда он сможет наблюдать, как она ради его удовольствия режет свою плоть, и торопился как можно скорее начать это представление.

— Он не должен тебя здесь увидеть, — прошептала она Рут. — Он накажет меня, и все будет еще хуже.

— Может быть, наоборот, все будет лучше, если он узнает, что ты с кем-то связывалась, — возразила Рут.

— О нет! Ты не понимаешь. Пожалуйста, Рут, умоляю… О боже, уже поздно! Спрячься в кладовке и сиди тихо. Обычно он поднимается наверх, чтобы принять душ, и в это время ты успеешь выйти через заднюю дверь.

— Мария, я не позволю больше мучить тебя…

— Ты должна сделать то, что я тебе говорю. Ты не можешь решать за меня, — прошипела она в ответ.

— Ты права, прости. — На глазах Рут выступили слезы. — Как скажешь. Обещаю, что не издам ни звука.

* * *

Рут стояла в кладовке, прижавшись спиной к стене и стараясь успокоить дыхание, звук которого казался ей таким же громким, как грохот проезжающего товарного поезда. Через минуту она услышала шаги и звуки отщелкивающихся замков на атташе-кейсе.

— Эдвард, ты приехал раньше обычного, как это мило! — Рут еще никогда не слышала, чтобы Мария говорила таким «шелковым» голосом. — Я переписала твои письма. Надеюсь, тебе понравится.

— Не болтай, — приказал Эдвард. Рут именно таким и представляла себе его голос: надменным, требовательным и снисходительным одновременно. Ей казалось, что она видит сцену, которая разыгрывалась на кухне. — Ты помнишь, что я тебе обещал?.. И что же это?

— Сегодня вечером я могу себя порезать, — прошептала Мария.

— Правильно, — сказал он, — только не вечером, а сейчас. Я специально ради этого приехал с работы пораньше. Тебе повезло, согласна?

— Да, Эдвард, — пробормотала Мария. — Спасибо. Я надеюсь, что тебя это не очень сильно затруднило.

— Думаю, что завтра мне придется работать дольше обычного, но я готов пойти на эти жертвы.

По тону его голоса Рут услышала, что он наслаждается. Мария резала себя, благодарила его за то, что он предоставил ей такую честь, а потом извинялась за то, что ему завтра придется работать дольше… Рут, крепко сжав кулаки, кусала нижнюю губу, чтобы не закричать от ужаса и несправедливости этой ситуации.

— Сегодня два надреза, длинных и глубоких, — раздался театральный голос Эдварда. Было очевидно, что он наслаждается происходящим. — Подложи под себя побольше полотенец, чтобы они впитали кровь. Сегодня, чтобы сделать этот вечер особенным, я буду снимать тебя на видео. Раньше мы этого никогда не делали. Ты хотела бы посмотреть на это моими глазами, Мария? Ты хотела бы посмотреть на саму себя, когда все это закончится? Хотела бы по-настоящему насладиться этим зрелищем? Мне кажется, что тебе очень понравилось бы.

Рут ощутила рвотные позывы и, чтобы не издать ни звука, засунула в рот подол свитера. Доктор Эдвард Блоксхэм оказался еще более ужасным человеком, чем тот, которого описывала ей Мария. По тому, как он выговаривал слова, Рут точно поняла, что он находится в состоянии сексуального возбуждения. Она была готова биться об заклад, что у него встал член. При этом разговор шел не о какой-то ролевой игре на вечер. Все, что годами происходило в этом доме, было тщательно распланировано. Блоксхэм сознательно и постепенно умерщвлял свою жену.

— Если ты считаешь, что это хорошая идея, пусть так и будет, — еле слышно ответила Мария.

— Я так считаю. — Он подошел к раковине. — Две чашки?.. Черт возьми, что это такое? Ты совсем обленилась? Не в состоянии помыть за собой чашку и берешь другую, чистую? Ради чего я каждый день тружусь в поте лица? Видимо, ты весь день сидела, мечтала и ничего не делала… И вот такие сцены я застаю, когда возвращаюсь домой раньше обычного!.. У тебя мерзкие и грязные привычки.

— Прости, — прошептала Мария, — я забыла. Не знаю, о чем я думала. Это моя ошибка.

Рут достала из кармана мобильный телефон, вспоминая о том, как настроить мобильник так, чтобы во время набора номера не было слышно звуков нажатия на кнопки.

— Да, это твоя ошибка. Наверное, нам сегодня понадобятся дополнительные меры для того, чтобы напомнить тебе, кто здесь главный.

Доктор Блоксхэм сделал вид, что обдумывает решение, и подошел к застекленной двери, выходящей в сад. Сложив руки на груди и высоко подняв подбородок, он смотрел в сад, как мелкий тиран, полновластный хозяин своего маленького мирка. Стоя к Марии спиной, он произнес свой вердикт:

— Может быть, умерев снова, ты будешь больше ценить то, что все еще жива… Мне кажется, ты забыла, насколько тебе повезло, что ты пребываешь со мной в этом доме. Поднимайся наверх.

— Да, Эдвард, — ответила Мария.

— Сегодня ты будешь резать себя до тех пор, пока я сам тебя не остановлю. И потом скажешь мне, как ты благодарна мне и как тебе повезло. И будешь повторять это до тех пор, пока я не сочту, что ты говоришь это достаточно искренне.

Рут как ножом полоснули его слова «благодарна» и «повезло». В этот момент ей вспомнилась ее сестра Гейл, без сознания лежавшая на больничной койке. Рут не смогла спасти сестру, которая так и не осмелилась рассказать родным о том, что делал с ней муж. Рут подумала, что бывший муж сестры жив и невредим и, возможно, мучает какую-нибудь другую женщину, потому что после смерти Гейл никто не предъявил ему никаких обвинений. Мария, в отличие от Гейл, вышла на связь и рассказала Рут о своей жизни. Она попросила ее о помощи, и теперь Рут находилась рядом и была в состоянии ей помочь.

Она протянула руку и начала шарить в темноте в поисках чего-то тяжелого, скалки или сковородки, неважно. Ее рука наткнулась на что-то деревянное и увесистое. Вещь, которую легко поднять, замахнуться и которой можно было научить его уму-разуму, запугать. А Эдварду точно надо было преподать урок. Ему надо было показать, что его поступки будут иметь последствия! Настало время выступить на защиту Марии.

Она приоткрыла дверь кладовки. Увидела, как изменилось выражение лица ее подруги. Подняла ножку стула с торчащим на конце болтом, металл которого блеснул в луче солнца, — и с силой опустила ее, создав воздушную волну, от которой шевельнулись несколько волосков на лбу Марии. Звук удара по голове был похож на тот, когда большим тесаком разрубают кочан капусты. Эдвард не издал ни звука. Его тело чуть покачнулось, ноги подкосились, и он упал на пол лицом вниз. С ножки стула, которую Рут держала в трясущихся руках, капала кровь.

— Что… что… я… сделала?

Мария шагнула к Рут и посмотрела на глубокую рану в голове мужа, из которой вместе с кровью сочилось что-то серое.

— Тебе надо уходить! — воскликнула она, взяла из рук Рут ножку стула и с удивлением посмотрела на закрутившийся вокруг болта пучок волос.

— Гейл? — спросила Рут, пристально глядя на Марию, не очень хорошо понимая, кто перед ней стоит, ее сестра или другая женщина.

— Рут, возьми себя в руки, — спокойно произнесла Мария. Рут с трудом узнала ее голос, с ужасом глядя на тело Эдварда.

— Нам надо куда-то позвонить, — сказала она. — В полицию или вызвать «Скорую». Нам придется все это объяснять.

— Нет, — твердым голосом ответила Мария и обняла подругу за плечи. — Нельзя, чтобы ты оказалась замешанной в этом. Тебя посадят. Кто тогда будет ухаживать за близнецами и твоей матерью? Детей отправят в приют или найдут им приемных родителей. Ты сама знаешь, что это может исковеркать им всю жизнь.

— Но я не могу убежать, меня найдут. И оттого, что я скрывалась, будет только хуже, — произнесла Рут, не отрывая взгляд от лежащего на полу тела; до нее постепенно доходило, что она совершила.

— Нет, искать никого не будут. Ты сделала это ради меня. Я всем расскажу, как жила. Он мертв, и теперь я могу это сделать.

— Но убила его я! — всхлипывала Рут, наклоняясь и держась за живот.

— Нет, не ты. Ты меня спасла, — возразила Мария. — Жалею, что у меня самой не хватило сил сделать это еще много лет назад. Дай это сюда. Не ради тебя, а ради меня.

— Нет, я тебе не позволю…

— Я скажу, что это была самооборона. И это правда, я нисколько не совру. У меня есть шанс убедить их. У тебя же — никакого. Уходи из дома прямо сейчас. Тебе придется перелезть через забор в дальнем конце сада. С твоим ростом это будет легко. Там есть проход, который выведет тебя на дорогу.

— Мария…

— Подумай о Леа, Максе и матери. Думай о них и иди…

Голову Рут кружил шок. Она посмотрела на Марию и поняла, что ее подруга права. После кровавого убийства та не потеряла самообладания и способности трезво мыслить.

— Я найду способ, как тебе помочь, — пообещала Рут, — я сделаю все возможное. Обещаю, что ты не попадешь в тюрьму.

— Иди, — ответил Мария. — До того, как я вызову полицию, мне надо убраться на кухне.

Рут вышла, и Мария вымыла вторую стоявшую в раковине чашку. Рут перелезла через ограду и спокойным, насколько могла, шагом дошла до машины.

Тем временем Мария вытерла пол для того, чтобы в доме остались лишь следы Эдварда и ее собственные. Потом взяла ножку стула и ладонями размазала по ней кровь, чтобы на ней не осталось никаких отпечатков пальцев Рут. Некоторое время смотрела через кухонное окно в сад, считая минуты для того, чтобы дать подруге время уйти. Локтем закрыла дверь кладовки и вышла из кухни.

Вскоре после этого она произнесла по телефону слова о том, что ее муж доктор Эдвард Блоксхэм мертв. Она так давно мечтала произнести эти слова…

Глава 36

Мобильный телефон Лотти зазвонил, когда та возвращалась к своей машине. Звонила «просто домохозяйка» Дженнифер. Лотти уже и позабыла, что когда-то они обменялись телефонными номерами. Казалось, это было давным-давно, чуть ли не в прошлой жизни.

— Привет, Лотти! Ты где? Я надеюсь, что смогу попрощаться с тобой лично, — радостным голосом произнесла Дженнифер.

— Недалеко от суда, иду на парковку. Можем попрощаться и по телефону, — предложила Лотти.

— Нет, ты знаешь, я хотела бы лично, если не возражаешь. В суде не успела этого сделать, потому что все бросились на выход. Можешь через пять минут подойти к главному входу?

— Хорошо, подойду.

В любом случае здание суда было ей по дороге из собора до места, где она припарковалась. Лотти ужасно боялась звонить мужу, что должна была обязательно сделать в ближайшее время, и не возражала против того, чтобы немного отложить этот разговор. Вскоре ей предстояло соврать — и потом продолжать врать всю оставшуюся жизнь. Она с радостью отложит это хотя бы на несколько минут.

Когда Лотти подошла к зданию суда, Дженнифер уже ждала ее около входа. Несмотря на жару, на ней был ярко-зеленый вязаный кардиган; на лице сияла широкая улыбка. Дженнифер по-матерински обняла ее. Прямо как настоящая мать, подумала Лотти, а не как женщина, которая занимается сексом, пока ее ребенка рвет у няни. Дженнифер такого себе точно не позволила бы.

— Я хотела сказать, что ты была необыкновенно смелой! Ты раскрыла душу перед практически незнакомыми людьми и честно рассказала о том, что случилось с тобой. Я понимаю, что мы вместе были присяжными на этом суде, но все равно не успели пообщаться нормально. В любом случае хотела сказать, что уважаю тебя за твой поступок. Если я могу чем-нибудь быть тебе полезной — звони. Надеюсь на то, что все, о чем ты рассказывала, у тебя уже в прошлом.

Лотти почувствовала, что к горлу подступил комок, и она была не в состоянии ответить.

— Спасибо, — в конце концов выдавила она из себя.

— Не плачь, а то и я начну плакать, — произнесла Джен. — Бог ты мой, и у тебя глаза на мокром месте!.. Давай провожу до машины.

— Что ж, очень мило, — ответила Лотти, вытирая лицо рукавом. Дженнифер взяла ее под руку, и они пошли.

— Ну что, опять домой через подвесной мост? Сейчас там наверняка пробка. Час пик только начинается.

— Да, через чертов мост, — рассмеялась Лотти и поймала себя на мысли о том, что рада, что хотя бы на секунду перестала думать о Кэмероне Эллисе. — В школе я написала про этот мост четыре разные работы: по истории, географии, математике и физике. Наверное, я знаю про Изамбарда Кингдома Брюнеля больше, чем его родная мать.

— Ты разве не в курсе, что не он был архитектором-конструктором этого моста? — радостно спросила Джен.

— Как не он? Конечно, он! — возразила удивленная Лотти.

— Ну, во всяком случае, инженером-проектировщиком самых важных частей моста была Сара Гуппи. Она запатентовала идею свайного фундамента в тысяча восемьсот одиннадцатом году. Ты только представь себе! Она не имела права голосовать, но была изобретателем, инженером и архитектором. Брюнель присоединился к работе над этим проектом в следующем году. Без Сары моста здесь не было бы.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила Лотти, покачивая головой.

— Ну, я немножко повернута на этой теме… Извини, если тебе все это кажется скучным. Просто сейчас я пишу сочинение по истории о Саре Гуппи. Дистанционный курс, но все же обучение. Я стараюсь не сидеть без дела.

Лотти остановилась.

— Ничего себе! А ты представлялась как обычная домохозяйка… Почему тогда не упомянула о своих интересах?

— А зачем на себя одеяло тянуть? Все это мелочи. В любом случае главная моя работа — это работа домохозяйки. И ею я горжусь больше всего. Что, впрочем, не значит, что на этом моя жизнь заканчивается. Это твоя машина, верно? — спросила Дженнифер, видя, что Лотти достает ключи.

— Да, моя. Спасибо тебе, Джен. Я очень рада, что ты позвонила. Не возражаешь против того, чтобы мы поддерживали связь? Я понимаю, что человек ты занятой, и не собираюсь тебя сильно утруждать…

— Да утруждай сколько угодно! Я только с радостью! — ответила Джен. — На связи?

Она поцеловала Лотти в щеку и удалилась, что-то напевая про себя.

Лотти села в автомобиль и положила ключ на колени. Джен оказалась совсем не такой, какой она себе ее представляла. Предрассудки не дали разглядеть хорошего человека… И Кэмерон оказался совсем не таким, каким она себе его представляла в начале знакомства. Джека обманывали. Мария Блоксхэм полжизни прожила во лжи, навязанной ей мужем. И вот теперь Лотти поедет домой — и от страха и недостатка самоуважения будет всю жизнь хитрить и обманывать, чем отнимет у мужа право выбирать свое будущее. От этих мыслей она почувствовала себя мерзко. Но этого мало — все это вранье будет принижать ее саму.

Она завела двигатель и выехала на запруженный автомобилями мост. Джен оказалась права: пробка была в обе стороны. Домой она приехала через сорок пять минут. Зэйн уже вернулся с работы и собирался ехать забирать сына от няни.

— Привет, — сказал он и поцеловал ее в лоб.

Лотти на секунду обняла его. Она знала, что ей надо делать. Она не хотела врать всю оставшуюся жизнь.

— Зэйн, — сказала она, — я должна тебе кое-что рассказать, и после этого мы решим, что делать. Я не прошу у тебя прощения, потому что не заслужила его, но ты заслужил то, чтобы знать правду. Я люблю тебя, а нашего с тобой сына люблю больше жизни. Я чувствовала себя несчастной и в психологическом смысле загнала себя в угол. Мне кажется, что я потеряла самоуважение. Это не оправдание того, что я сделала, а просто констатация факта. У меня был роман с одним из присяжных. Он закончен, и я сожалею об этом так, что у меня нет слов, чтобы описать тебе это. Я не хочу тебе врать. Я просто не могу тебе врать. Когда ты будешь готов — и неважно, сколько на это потребуется времени, — скажи мне об этом и дай шанс все исправить. И если у нас не получится, то, может быть, мы сможем начать все сначала. Я хочу быть твоей женой, но на условиях, которые устраивают нас обоих. Чтобы мы с тобой были в одинаковых правах, понимаешь? Можешь ненавидеть меня столько, сколько сочтешь нужным. Я хотела сказать тебе, что не думаю, будто ты сможешь ненавидеть меня сильнее, чем я сейчас ненавижу сама себя. Прости меня. — Она подняла голову и посмотрела мужу в глаза. — Мне очень, очень, очень жаль…

Глава 37

Мария сидела в автомобиле перед зданием адвокатской конторы и смотрела на часы. По зимней слякоти к машине бегом подбежала Рут и быстро села в салон. Зима выдалась такой же холодной, каким жарким было лето. Тротуары и дороги стали скользкими.

— Извини, что опоздала. Ты готова? — спросила Рут.

— Чтобы подписать документы о разводе? Еще бы! — Мария улыбнулась.

— Это означает, что ты наконец перестанешь зависеть от него в юридическом смысле. И получишь финансовую независимость. Я думаю, что ты должна быть очень рада.

— Конечно, рада, хотя, в общем-то, мир от этого сильно не изменится. Он все еще жив и гниет где-то в больнице. Как ты думаешь, кто-нибудь попытался объяснить ему решение суда? Он его понял?

— Скорее всего, не произошло ни того, ни другого. Да и какой в этом смысл? — Рут посмотрела на часы. — Нам пора.

— Подождем еще минуту, — попросила Мария и посмотрела на серое небо. — Мне хочется на некоторое время уехать отсюда, развеяться, увидеть мир… Как считаешь, это хорошая идея?

— Ну, теперь ты легко можешь себе это позволить. Как только подпишешь документы, на твоем банковском счете появятся семьсот тысяч фунтов. Даже после того, как купишь дом, у тебя останется достаточно денег на путешествие, — Рут улыбнулась.

— Ты так считаешь?.. Перестань, я по твоему голосу слышу, что у тебя есть сомнения. В чем проблема?

— Твои ночные кошмары. Я не подслушивала специально, но слышала, как ты говоришь ночью, лежа у меня в гостиной. Но это вполне нормально. У тебя посттравматическое стрессовое расстройство. Вполне возможно, что это дело стоит подлечить. Мне кажется, тебе может оказаться сложно в незнакомых для тебя местах.

— То есть ты имеешь в виду то, что мне будет плохо без тебя? — уточнила Мария.

— Ну… в общем, да. Без меня. Я хочу продолжать о тебе заботиться. После того, что ты для меня сделала, после того, как рисковала…

— Ты мне ничего не должна, мы квиты. Мне кажется, что твои дети — это лучшая терапия. Даже твоя мать заставляет меня смеяться чаще, чем я смеялась за последние много лет. Ты открыла мне свой дом и избавила меня от моего. Пожалуйста, об этом тоже не забывай. Если б ты мне тогда не помогла, я лежала бы в могиле или находилась бы в том же аду, что и раньше. Давай жить дальше. Что было, того не изменишь. Я хочу жить, дыша полной грудью. Я знаю, что жизнь — это что-то гораздо более ценное, чем, возможно, склонны считать некоторые другие.

— Это точно, — ответила подруга, положив ладонь на ее плечо, — ты заслужила право быть счастливой. Отправляйся в путешествие. Когда вернешься, мы все никуда не денемся. Пора двигаться дальше, нет смысла стоять на месте. Мне надо было немного присмотреть за тобой, потому что я испытывала чувство вины. Если ты смогла забыть прошлое, то и я смогу позабыть его…

— Отлично, — произнесла Мария. — Смотри, вот и дождь прошел. Пойду подпишу документы о разводе, и потом мы с тобой пойдем и потратим часть его денег на ужасно дорогую еду и коктейли. Если б ты тогда убила его, он сейчас переворачивался бы в могиле… Мне кажется, нам надо это отметить. Мне не терпится поскорее начать.

Content

Хелен Чандлер
Мера ее вины

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37