Метсанурк Майт

На реке Юмере

Майт МЕТСАНУРК

НА РЕКЕ ЮМЕРЕ

Роман

I

Мягкие хлопья снега ложились на проселочную дорогу, на белые простыни полей, на скаты крыш и жерди шалашей. Старые ели, стоящие купами и в одиночку вокруг дворов и по концам улочек, ловили своими широко распростертыми лапами медленно парящие хлопья и не давали им упасть.

Молодая женщина в расшитом красными нитками платке и накинутой на плечи большой белой шали с желтой каймой уходила по мягкому снегу из деревни, держа за руку трехлетнего мальчика. Лицо ее распухло от слез, веки покраснели, ноздри вздрагивали, губы были плотно сжаты.

Мальчик высунул руку из мехового рукава, белая снежинка упала ему на ладонь, и он, смеясь, сжал пальцы. Но, взглянув украдкой на мать, сморщил лицо, словно собираясь заплакать, и дрожащими губами спросил:

— Куда мы идем?

— Домой, в наш новый дом, — едва приоткрыв рот, чтобы не разрыдаться, прошептала молодая женщина.

Мальчик начал тихонько всхлипывать и перестал ловить хлопья.

Было утро, по дороге им встречались охотники с луком за плечами, пучком стрел и небольшим топориком, заткнутым за кожаный пояс. Встречались закутанные женщины, торопившиеся в деревню за огнем, чтобы зажечь потухший ночью очаг. Встречались и люди, державшие путь к кузнецу, чтобы наточить кто топор, кто стрелу, острие которой затупилось, а кто наконечник сломанного копья.

Все они почтительно приветствовали Лейни, молодую жену старейшины, и даже останавливались, чтобы спросить, куда она в такую рань, по бездорожью, с маленьким сыном. Но при виде заплаканных глаз с покрасневшими веками, искаженного болью, распухшего от соленых слез лица, стиснутых губ умолкали и, покачивая головой, глядели путникам вслед.

Вечером вся деревня, а на следующий день и весь кихельконд Саарде знали: молодая жена старейшины ушла с сыном в лесную глушь и поселилась в одиноком заброшенном шалаше. Стало известно также, почему все это произошло. Не так давно Кямби — старейшина Саарде — со своими людьми и с людьми из Алисте, Мягисте и Уганди ходил на Беверину. В то время, пока одни, окружив крепость, мерзли на холоде и дрались с вырвавшимся из осады противником, Кямби со своей шайкой грабил латгальские деревни. Удирая, он побросал почти всю добычу, однако несколько молодых коней и одну довольно-таки разнузданную девку все же привел домой. Начались пиршества. Девка перевернула дом вверх тормашками, плясала, бесновалась, закружила старейшине голову и совсем вытеснила Лейни.

Узнали еще, что девка ударила Лейни по лицу и избила ее сынишку, поспешившего матери на помощь.

Ночь Лейни провела на половине девушек-служанок, а утром, взяв сына за руку, покинула дом старейшины.

Вскоре после этого слуги Кямби разнесли по деревне приказ: не дозволяется никому проведывать Лейни в ее новом жилье в лесу; не дозволяется оказывать ей хоть малейшую помощь, если она попросит; не дозволяется носить ей огонь или съестное. Вот. тогда-то она пожалеет, что была так упряма и высокомерна, и вернется в свой дом. Образумится, когда мальчишка начнет реветь с голоду. Так и так своим уходом она опозорила семью и дом старейшины не только перед всем кихелькондом, но и далеко за его пределами.

Кямби боялись. Все знали, что повсюду у него есть уши, которые слышат, и глаза, которые видят. Никто не осмеливался ослушаться его приказа или обсуждать его запрет. И Лейни оставили замерзать и голодать в заброшенном шалаше, в глухом лесу.

Уже на третий день ее увидели бредущей по деревне. Бушевала метель, снега намело на глухих лесных дорогах выше колен, и поэтому Лейни оставила сына в лесной хижине. Дверь она подперла крепкими кольями, чтобы мальчик со скуки или со страху не выбрался из дому, да и волки чтобы не ворвались туда.

С самого полудня Лейни ходила из дома в дом, где, как ей помнилось, раньше были приветливы к ней. Но теперь, увидев ее за воротами или во дворе, люди говорили, что Кямби, мол, крепко-накрепко запретил подавать ей милостыню и что незачем ей в даже и входить. Правда, кое-где ей разрешали передохнуть и погреться и даже совали что-нибудь за пазуху, веля, однако, спрятать понадежнее. А в ином доме начинали бранить Кямби, рассказывать, как он сколотил себе богатство грабежом на больших дорогах, как покупает сочувствие, раздавая из награбленного добра серебряные монеты или бронзовые украшения.

Лейни не жаловалась, не роптала и не обвиняла; она безучастно слушала боязливую брань и лишь просила чего-нибудь съестного ребенку и себе. Ей отвечали, поглядев сперва с опаской по сторонам, что старейшина как раз и гневается за то, что она увела ребенка. Увела, когда сам старейшина еще спал. (Тут Лейни восклицала, что старейшина спал после ночного разгула; спал с девкой, захваченной во время похода.) Старейшина, мол, говорил, что если она любящая мать, пусть немедленно приводит ребенка домой, где всего вдоволь! Да и сама она в любое время может вернуться, никто ведь ее не гнал. А если кто и гнал, то только ее собственное упрямство и гордыня.

Уже смеркалось, когда Лейни двинулась в обратный путь, держа в левой руке завязанную в узел шаль с подаяниями добрых людей, а в правой — толстую рябиновую палку. Никто не провожал Лейни, боясь старейшины и непогоды, но каждый дал добрый совет — когда пойдет лесом, пусть произносит про себя заклинания и просит защиты у милосердных духов.

Резкий ветер подхватывал с полей, пожог, дорог и улиц голубовато-серый снег, сгребал его, взметал облаком, взвивал над домами и шалашами, вздымал столбом вверх и снова раскидывал, хороня под сугробами низенькие строения, кусты и изгороди. Все духи вырвались сегодня на бесшабашный праздник, и люди в страхе прислушивались к их шальному веселью.

Лейни была гибка и хрупка; она была подобна молодой березке, которая, вытянувшись и повзрослев, осталась стройной и тонкой. Но в груди у нее билось смелое сердце. Лейни никогда не забывала, что она дочь старейшины Мягисте. Покидая деревню, она не думала ни о метели, ни об алчных волках, она думала только о своем маленьком сынишке, который в страхе, голодный, ждет ее в темной лесной хижине.

На дороге намело сугробы, через них надо было пробиваться либо перекатываться. Вскоре не стало видно ни пути ни дороги; во вьюжной пелене исчезло все.

Лейни не боялась за себя, ей было страшно за ребенка, поэтому она спешила, не чувствуя ни усталости, ни слабости, ни холода. Материнская любовь вселяла в нее силу, а материнское сердце не давало сбиваться с пути. Губы ее шептали заклинания, они должны были отогнать диких зверей и умилостивить духов. Не колеблясь вошла она в гущу высоких деревьев, где было уже довольно темно. Здесь метель бушевала не так свирепо, однако в вершинах и ветвях по-прежнему завывало, стонало, гудело и свистело. Тут и там меж стволов мелькали огоньки глаз, серые тени перескакивали дорогу, Лейни не обращала на них внимания: в одной руке она крепко держала узелок, в другой палку. Глаза ее были устремлены вдаль, словно она видела перед собой ждущего ее сына.

Лес поредел, впереди виднелась подсека, поросшая редким низким кустарником. Вот здесь за холмиком, на опушке ельника, — избушка. Всего несколько сот шагов... "О боги и добрые духи, дайте мне сил дойти и уберегите моего сына!" — молила Лейни.

Меж темнеющих кустов уже отчетливо видны были десятки пар горящих глаз. Они то исчезали, то сверкали где-то в отдалении, то приближались.

Лейни крепко сжимала в руке палку, но еще крепче — узелок со съестным; в нем кроме хлеба было несколько кусков мяса — сырого и печеного. Если ветер донесет до голодных зверей этот запах, рябиновая палка уже не испугает их.

Волки окружали ее со всех сторон; все ближе сверкали глаза и все явственнее между порывами ветра слышались голодный вой, визг и урчание. Вскарабкавшись на гребень холма, Лейни увидела перед собой хищников. Она задыхалась от усталости и все же, не останавливаясь, шла вперед, высоко подняв палку над головой. Лейни боялась, что, обессилев, упадет в снег и тогда стаей, со всех сторон, они кинутся на нее, вырвут узелок и вонзят в ее тело зубы. Если бы не сын, она отдала бы себя во власть богов и духов — будь что будет. Но сейчас ей надо устоять, надо отогнать прочь зверей, будь их даже не одна стая.

Волки отступали неохотно, они держались на расстоянии лишь нескольких шагов от нее, а когда Лейни замахивалась палкой, отскакивали в сторону, зло лязгая зубами.

Пройдя полсотни шагов, Лейни остановилась перевести дух — еще совсем немного, только спуститься по склону, и она дома. Снег был выше колен, местами она проваливалась в него по пояс, но тропинка меж кустов была знакома Лейни. Только бы хватило сил!

Высоко держа над головой палку и угрожающе размахивая ею, она стала пробираться дальше. Сердце бешено колотилось, в ушах гудело, раскрытым ртом она ловила воздух. Она призывала на помощь богов, шептала заклинания, но волки по-прежнему шли по пятам и поджидали ее впереди.

Лейни закричала диким голосом и обессиленно замахала палкой. Она почувствовала себя совсем беспомощной, и ей стало жаль себя.

Над кустарником уже показалась острая верхушка шалаша, — во что бы то ни стало дойти, там — ее сын!

Она снова остановилась, чтобы перевести дух, прежде чем пройти этот последний отрезок пути, и вяло помахала дубинкой. Колени ее дрожали. Казалось, она вот-вот упадет. Руки, сжимавшие узелок и палку, закоченели от холода; один прилив слабости — и она свалится и не встанет. Но мысль о сыне удерживала ее на ногах. Не сдаваться, даже если бы пришлось идти всю ночь!

Она снова стала пробиваться через глубокий снег, отгоняя хищников палкой и резкими вскриками.

Вдруг ноги ее увязли в глубоком сугробе, и, не в силах высвободить их, она упала лицом в снег.

— Сынок мой! — в отчаянии закричала Лейни. Почувствовав на своей одежде клыки, она с усилием поднялась и наугад ударила палкой.

Вытащив ноги из сугроба, Лейни постояла, жадно глотая воздух; из глаз ее текли слезы. Затем она двинулась дальше, высоко занеся палку для удара. Шалаш был рядом, за кустарником. Несколько шагов — и Лейни стояла перед входом.

Черной дырой зиял дверной проем... Лейни взвыла, подобно дикому зверю, которому нанесли смертельный удар, и вбежала в темную хижину.

Она опустилась на четвереньки, стала шарить по полу, вдоль стен и сквозь вой метели звать сына. Заглянула под вязанку хвороста, в очаг, много раз проползла вдоль стен, а потом упала и осталась неподвижно лежать, плача и причитая.Сына не было.

Вскочив на ноги, Лейни схватила палку и выбежала из шалаша. Она звала и манила сына, говорила, что мать ждет его, но в ответ слышались только тяжелые вздохи леса и жалобное завывание ветра.

Поблизости в кустах грызлись несколько волков. Лейни кинулась туда, горя желанием отомстить за сына. В ее сердце вспыхнул огонек надежды: может быть, она еще вырвет его из когтей хищников.

Волки бросились врассыпную, оставив на снегу темнеющую груду. Лейни наклонилась и стала шарить руками, а нащупав, опустилась на колени и затем упала ничком.

То был скелет ребенка, тут же валялся череп, рук и одной ноги не было.

Лейни собрала останки сына, прижала их к груди и, отчаянно рыдая, стала целовать окровавленные кости.

Почувствовав боль в ноге, она вскочила, схватила палку и погналась за хищниками, обуреваемая страшной злобой и желанием перебить их всех до единого. Однако ноги застревали в сугробах; и она вскоре остановилась и, беспомощно плача, вернулась на то место, куда положила останки мальчика. Но волки уже успели утащить их, и только череп темнел на белом снегу.

Она взяла его в правую руку, высоко подняла и под завывание бури и стоны леса стала выкрикивать проклятия Кямби:

— Будь ты проклят во все времена — в жизни, в смерти и в земле! Да будет проклята плоть твоя и душа твоя, да будет проклята каждая женщина, к которой ты прикоснешься! Пусть гниет твое тело на земле и под землей и пусть как падаль будет изъедено червями! Пусть черви заживо сожрут твое звериное сердце, высосут кровь из твоих жил, перегрызут тебе сухожилия! Пусть змеи проникнут в твою утробу и пусть совьют себе гнездо в твоей голове! Пусть померкнет свет перед твоими глазами, а в ушах твоих пусть поселятся осы! Пусть отсохнет у тебя язык, пусть отвалится твое нёбо и сломаются твои челюсти! Пусть топор упадет тебе на ногу и меч отрубит тебе руки! Да будут прокляты твои жены, и да народят они тебе змеенышей! Да будет проклято все потомство твое, и да сгниет оно, словно падаль, в болоте! Пусть гром поразит дом твой и молния испепелит твои хлева! Пусть мор уничтожит твоих коров и овец, а волк перегрызет горло у твоих жеребят! Пусть засуха сожжет твои поля, и пусть враг унесет все твое добро! Сгинь, пропади ты совсем, чтоб даже праха твоего не осталось!

Лейни вновь кинулась в шалаш, держа в одной руке череп, в другой — палку. Она положила их на пол и в слепой надежде стала снова шарить вдоль стен. Но ничего, кроме своего узелка, не нашла. Она подняла его и вышла на порог. Меж стволов мелькали горящие глаза хищников. Они сожрали ее ребенка! И все же они — невинные, голодные щенки по сравнению с тем хищником!

— Ну, погоди, я убью тебя своими руками, задушу своими пальцами, зубами перегрызу тебе горлоI

В взвихренном снежном облаке совсем близко сверкнули глаза. Кольцо суживалось.

— Нате! — крикнула она с диким смехом, и узел, описав длинную дугу, полетел в лес. — Жрите! Мало вам моего сына!

Черная стая, сбившись в кучу, ринулась туда, где упал узелок; послышался лязг зубов, хруст, предсмертное хрипение.

По глубокому снегу Лейни зашагала назад, к деревне, держа в левой руке череп ребенка, в правой — палку.

У дверей первого жилища она свалилась без чувств.

II

Небольшие владения Кямби простирались к западу от Алисте. Окруженные болотами и лесами, они по праву именовались Саарде — островом. Врагам, вторгавшимся по большой дороге Вынну — Беверина с юга, чтобы грабить Сакалу, невдомек было свернуть сюда, как и тем, кто вдоль берега моря устремлялся в Соонтагану. Народ селился в Саарде, прячась от войн; скрытые от глаз, эти земли и по сей день привлекали к себе жителей из Сакалы, Уганди, Нурмекунде и с побережья.

Во время одного из зимних военных походов, предпринятого совместно с сакаласцами вглубь Росолы, в схватке с литовцами, которые тоже пришли туда поживиться, пал прежний старейшина Саарде. Кямби и в тот раз оставался дома. Большим военным походам, в которых участвовали жители Алисте и Сакалы, он предпочитал разбойничьи набеги. Услышав о смерти старейшины, он тут же собрал мужчин, накормил и напоил их, одарил подарками из награбленного добра и дал избрать себя на место погибшего. Сыновья павшего старейшины и немногочисленные оставшиеся в живых воины, вернувшись из похода в Росолу, оказались бессильны что-либо сделать; хотя в Саарде у них и были сторонники, но они боялись Кямби и не решались поднять против него голос.

Сыновьям прежнего старейшины ничего другого не оставалось, как уехать на чужбину, ибо дома их с легкостью могла настигнуть стрела, пущенная из-за дерева или из-за куста, как это уже случалось и раньше с иными из врагов Кямби.

Кямби был еще молод, когда стал старейшиной. Зимой и летом он ходил со своими родичами по прибрежным дорогам, как он сам говорил, "менять товар", а по разумению других — грабить. Его считали богаче даже самых могущественных старейшин Сакалы. И не раз, изрядно выпив меду, он хвастливо говорил об этом.

Он был ласков с теми, кто помнил о нем, кто распространял о нем добрую славу либо, желая сделать ему приятное, подносил, возвращаясь с охоты, птицу или зайца, настигнутых стрелой или попавших в силки.

Иной раз, возвратясь после "мены товаров" с богатой добычей, он приказывал забить быка, наварить полную бочку меду и звал на праздник самых важных и именитых людей соседнего кихельконда вместе с дочерьми и сыновьями. Хозяева и гости ели, пили, играли на каннеле, на свирели, пели и плясали, Кямби всюду — первый, самый веселый из всех.

Но тому, кто не заискивал перед старейшиной, кто за его спиной отзывался о нем плохо, лучше было не жить в Саарде — того и гляди случится несчастье.

Кямби был среднего роста, плечист, слегка сутул. Лоб у него был плоский, с залысинами, нос с горбинкой, узкие глаза бойко шныряли по сторонам, разговаривая, он держал их полузакрытыми, словно боясь, что кто-либо сможет заглянуть ему в душу. Говорил он очень быстро, фыркая и отдуваясь, закидывая голову и размахивая руками. Жен у него было на первых порах много — преимущественно рабыни, привезенные из разных мест. Они часто дрались между собой, и тогда Кямби брал плеть и нещадно бил их. В конце концов он подарил часть из них своим друзьям, часть продал на ярмарках, после чего с подобающей в таком деле пышностью поехал свататься к дочери одного из старейшин Сакалы. Когда он завел там речь о пропавшей телочке, ему вежливо ответили, что телочку заботливо оберегают от хищников. Вскоре после того, возвращаясь из риги с ярмарки, Кямби остановился на ночь у старейшины Мигнете. Увидев Лейни, он начал жаловаться на ломоту в костях и остался еще на несколько дней. Он стал одаривать Лейни дорогими подарками и с таким пылом рассказывал о богатстве и удобствах своего дома, что Лейни согласилась вместе с отцом и братьями посетить Саарде, хотя сам Кямби и был ей не по душе. Эта поездка решила судьбу дочери старейшины Мягисте. Она увидела там такое великолепие, что даже толком не разглядела Кямби и согласилась стать его женой. Расположение отца и брата Лейни Кямби завоевал тем, что пообещал всегда приходить Мягисте на помощь, если с юга нагрянет враг или если надо будет проучить его. И явится Кямби не один, а с целым войском вооруженных копьями и мечами всадников.

Кямби позвал на свадьбу даже старейшин Уганди и Йыэтагузе. Он не поскупился ни на яства, ни на наряды и украшения для новобрачной. Ему хотелось, чтобы слава о его богатстве разнеслась далеко за леса и болота.

А потом у Лейни не раз бывали красные от слез глаза, она все чаще сидела одна где-нибудь на холме и глядела поверх деревьев на юго-восток, туда, где был ее прежний дом. Затем у нее родился сын, и в заботах о нем забылось Мягисте. Не думала она и о муже, о его грубости и жестокости. В Саарде стали любить и жалеть Лейни. Кямби же боялись, ненавидели, однако заискивали перед ним.

Когда прошел слух, что хищники растерзали ее сына, — а слух этот распространился в окрестности уже на следующий день, — все готовы были броситься утешать бедную мать. Многим не терпелось кинуться к великолепному дому старейшины и со всех сторон поджечь его, чтобы заживо сгорел в нем бессердечный человек со своей распутной девкой. Но страх перед Кямби удерживал их дома надежнее, чем яростная метель и огромные сугробы.

Старейшину оповестили, что жена его, одна, без сына, прибежала из лесу в деревню, несет бессмыслицу и прижимает к груди маленький череп.

Кямби пришел в сопровождении слуг и собак, у пояса — меч, в руках — ременная плеть. В страшной злобе он кинулся на жену; выкрикивая судорожно подергивающимся ртом бессвязные слова, он время от времени стегал ее плетью по плечам и спине, а затем бросился в лес на поиски сына. Вернувшись через некоторое время, он снова начал хлестать жену плетью, молотить кулаками, а напоследок несколько раз пнул ее ногой и оставил без чувств лежать на земляном полу.

Добрая хозяйка перенесла избитую Лейни на лавку, потом отвела ее в баню, смыла кровь, растерла кровоподтеки, смазала раны.

Ссадины и раны скоро зажили, и Лейни не думала о них. Душа ее разрывалась от отчаяния и скорби по сыну, все остальное было ничтожным, все, кроме скорби и желания отомстить, нет, не за свое унижение, раны и кровоподтеки, а за смерть сына.

На третий день в дом, где приютили Лейни, зашел какой-то старик. Кожа на его костлявом лице задубела и сморщилась, голова держалась на туловище так, словно была пришита лыком. Он многое видел на своем веку, не одного сына похоронил на чужбине и в родной земле, был свидетелем того, как угоняли в полон его дочерей, как горел его дом, как имущество его стало добычей грабителей. Он все искал слов, которые могли бы утешить Лейни, а затем, словно стыдясь, что сам мало знает, сказал:

— В прошлом году в Сакале видали патера не то из Риги, не то из земли ливов. Он был в черном балахоне до земли, и голова его была тоже покрыта черным. Он говорил, что каждый человек, когда умрет, может свидеться на небе с родными. Только для этого надо окропить голову крестильной водой и сказать какие-то слова. Кто знает...

У Лейни, когда она услышала это, замерло сердце. Она коснулась рукой одежды старика и начала подробно расспрашивать его об учении патера, о крестильной воде, о небе, где можно встретиться с умершими родными, и о том, как туда попасть.

Но старик ничего больше не смог добавить и лишь сказал, что на южной границе этих чернорнзников можно встретить чаще и людей, давших окропить себя крестильной водой, там больше.

— Завтра же отправлюсь в путь! — воскликнула Лейни и выпрямилась. — Я должна увидеть своего сына!

От старейшины пришел приказ: пусть Лейни возвращается домой сегодня же, иначе может вообще никогда не возвращаться!

Лейни велела передать ему: и сука уйдет от такого хозяина. Уйдет, даже если кругом стаи голодных волков.

Она стала просить людей, приютивших ее, дать ей подводу, чтобы добраться до дома брата, — отца к тому времени уже не было в живых. Но тщетно. Она стучалась во все двери и молила дать ей лошадь и провожатого. И тоже тщетно. Все разделяли ее горе, сочувствовали ей, но страх перед Кямби был сильнее.

Тогда Лейни, дочь старейшины Мягисте, завязав в узелок кусок хлеба и череп сына, взяла палку и отправилась пешком. Ее решение было непоколебимо: она пойдет отсюда в Мягисте, а затем дальше, хоть до реки Вяйны, будет идти до тех пор, пока не найдет патера, который окропит ей голову крестильной водой, чтоб она смогла увидеться с сыном.

Она тронулась в путь, невзирая на свирепый зимний ветер, высокие сугробы и сильный мороз. Жгучая тоска по сыну и горячая ненависть к Кямби придавали ей силы.

В ближайшем лесу она встретила крестьянина, который ехал в Алисте. Он согласился посадить Лейни в сани, укрыл ее шкурами и пообещал довезти до большой дороги, которая ведет из Сакалы и Алисте на юг. Оттуда до Мягисте было уже недалеко.

III

Высоко в небе над Аутине и Идумеей повис серебряный серп луны; тускло поблескивала снежная равнина; слева, справа и впереди виднелись редкие, покрытые инеем кусты, их можно было принять за окоченевших на морозе духов. Со стороны Пскова, через большое болото, двигался обоз — это с ярмарки возвращались жители Мягисте. Развалясь в санях, люди глядели то на тщедушного среброликого небесного странника и на простирающееся вокруг него огромное синеющее море с золотым песчаным дном, то на бескрайнее снежное поле с редкими кустами, напоминающими застывших духов. Людям было жутко здесь, в этом великом одиночестве, но одновременно оно манило и чаровало их. Вот приблизятся духи и при бледном свете луны, на расстоянии нескольких шагов, откроют свои лица! Кто знает, может, есть среди них девушки краше всех земных женщин — увидишь их и забудешь весь мир!

Лошади бежали ровной рысцой, поскрипывали сани, похрустывал снег под полозьями, мужчины впали в мечтательную полудрему и изредка перебрасывались отдельными словами.

Впереди, на вторых санях, глубоко спрятав ноги под сено и шкуры, сидел старейшина Мягисте Велло со своим слугой Кахро. Глаза старейшины тоже были обращены к тощей луне, но время от времени он окидывал взглядом безбрежную белую равнину — не появится ли на западе полоска леса. Ему тоже казалось, что редкие заиндевевшие кусты — это духи, души умерших, которые блуждают здесь и, быть может, оберегают путников от злых людей. Нет ли среди них его отца и брата. Ведь совсем немного времени прошло с тех пор, как отец умер от ран, полученных в битве под Бевериной, а окоченевший труп брата привезли оттуда домой, чтобы крещеные не смогли надругаться над ним. Разве не могут их души находиться сейчас поблизости?

Стать когда-либо старейшиной Мягисте и править своими семью селениями — об этом Велло мечтал давно и даже достойно готовил себя к этому. Но произойти это должно было не ранее того, как солнце десять или двадцать раз повернет с зимы на лето и десять или двадцать раз будут брошены семена в почву и снят урожай. Тогда для отца придет пора отправляться в загробный мир. Но тут неожиданно, по легкомысленному замыслу жадного до наживы старейшины Уганди, хищного Кямби и отрядов сакаласцев, а может, и без всякого замысла, был предпринят этот поход на Беверину. Почти насильно Кямби втянул в него и своего тестя — старейшину Мягисте, а также Велло с братом, пообещав им богатую добычу и славу. Беверина была не особенно сильным укреплением, ее можно было взять просто так, не осаждая, стремительным натиском, со всех сторон штурмуя вал. Рыцарей в крепости находилось не больше одного-двух, а у латгалов было плохое оружие, и они не умели пользоваться им. Беверину можно было захватить и с меньшей дружиной, если брать ее длительной осадой и измором. Но Кямби со своими людьми первым исчез ночью из-под крепости — ему не терпелось навести страх в селениях, дочиста ограбить их, угнать скот и заполонить девушек. Вслед за Кямби исчезли и угандисцы. Осажденные прорвались. Со стороны Вынну к ним приближалась подмога, и нападающим пришлось поспешно отступить, побросав почти все награбленное добро.

Велло привез домой труп брата; его сожгли на холме, в священной роще. И вскоре там же предали огню останки умершего от ран отца. Нового старейшину не выбирали, по обычаю им стал старший сын — Велло, тем более, что его хозяйство было самым большим и самым богатым в Мягисте. Велло не знал в точности своего возраста, однако ему уже было больше тридцати. Кое-кто в деревнях глухо роптал, и это дошло до Велло: почему, мол, не позвали в священную рощу всех тех, кто способен держать меч в руках, и не спросили, кого они хотят видеть своим старейшиной? Известно было, что подстрекает людей, возбуждает их недовольство старейшина одного из селений Мягисте — Рахи, по кличке Рыжеголовый, по происхождению чужеземец. Когда тот еще был мальчишкой, Велло не раз колотил его, а позже призывал к ответу за грабежи на дорогах. Для многих в Мягисте Рахи был сущим наказанием.

Кто знает, не натворил ли Рыжеголовый каких бед и теперь, пока Велло был в Пскове. Может быть, неправильно он поступил, что уехал с лучшими людьми на ярмарку и оставил дома врага. Тем более, что в зимнее время все дороги из Трикатуа и Аутине на Мягисте открыты, а неприятель еще не отомстил за набег на Беверину.

Но не ехать на ярмарку было нельзя: вскоре могла начаться распутица, а весь мед и воск, собранные минувшим летом, все лисицы, зайцы, рыси, хорьки и даже два медведя, убитые нынешней зимой, до сих пор оставались необмененными. Взамен надо было привезти соль, железо, оружие и украшения для женщин. В Риге все это стоит дешевле, да и шкуры там в большей цене, но не подобало старейшине отправляться к рыцарям и их крещеным подручным после беверинской бойни.

Потому-то мужчинам из Магисте и пришлось поехать на ярмарку в Псков, и уже шестой день они отсутствовали дома.

Но вот вдалеке показалась темная полоска леса, она постепенно увеличивалась, поднималась все выше. Вскоре путники выехали на большую Вынну-Сакаласкую дорогу. Некоторое время они ехали по ней к северу, а затем круто свернули на запад, к лесу, который стеной вставал перед ними и до которого было теперь рукой подать.

Велло пе боялся сбиться с пути: на первых санях сидел Ассо, преклонных лет сельский старейшина, которому все дороги окрест были знакомы с детства. Встретить в лесу грабителей было куда страшнее, чем заблудиться.

Узкий серп месяца скрылся за верхушками деревьев; в санях тихо переговаривались. Не время теперь предаваться мечтам, — решили мужчины и положили оружие так, чтобы оно находилось под рукой.

Проехав еще несколько сот шагов, они углубились в темную чащу. Сердце у Велло забилось сильнее, он нащупал рукой меч, висевший на поясе, и достал топор. Дорога была узкая, высокие ели по ее сторонам протягивали друг другу мохнатые лапы. Никто не вымолвил больше ни слова, слышался лишь хруст снега под копытами лошадей и скрип полозьев. Когда порой с обочины дороги вспархивала вспугнутая птица, все хватались за топоры.

Так они проехали несколько миль; тревога уже было улеглась, как вдруг первый конь остановился.

— В чем дело? — приглушенным голосом крикнули сзади.

— Кто-то стоит на дороге, — ответил сельский старейшина Ассо, сидевший на первых санях.

— Один? — спросил Велло.

— Только одного вижу.

— Метните копье, — предложили с задних саней.

— Сперва погляди и спроси — кто, — приказал Велло. — Может, какой-нибудь мирный путник.

— Это не мужчина, — ответил Ассо. — В белой шали...

— Дух ... Конечно, это дух! Женщина не пойдет ночью лесной дорогой, — закричали все наперебой и тут же посыпались советы: — Киньте топор!.. Может, и копья достаточно!

— Ни топором, ни копьем нельзя, — предостерег всех Кахро, который был хорошо осведомлен насчет всего, что касалось духов, и знал заклинания. — Дух сам уйдет с дороги, если произнести верные слова.

— А ты поди, произнеси, — пошутил Велло.

Тем временем Ассо слез с саней и направился к "духу". Он о чем-то спросил его, но ответа никто не расслышал. Затем все увидели, что Ассо возвращается, а рядом, опираясь на него, идет "дух".

— Женщина. Почти окоченела... Нельзя же бросить ее на дороге! — воскликнул сельский старейшина после того, как помог "духу" взобраться на сани.

Снова тронулись в путь; почти всех одолевало сомнение: наверное, это дух, хоть и в обличье женщины!

После полуночи обоз добрался до первого селения кихельконда Мягисте. Дорогу охраняла стража, и Велло готов был ликовать от радости: дома все в порядке, враг не появлялся. Ассо попрощался со старейшиной и вместе с "духом" свернул на свой двор.

Месяц уже закатился; навстречу вернувшимся с лаем кинулись собаки. Из домов выбежали мужчины с топорами в руках — уж не враг ли ворвался в Мягисте?

Теперь, когда все опасности миновали, Велло сунул руку за пазуху — брошь была цела! Завтра он отдаст ее дочери Ассо. Должно ли это что-то означать? Он и сам не знает. Девушка мила ему, особенно с той поры, когда она, узнав о смерти отца Велло, пришла в их дом и оставалась в нем со дня зарождения месяца до последней его четверти, помогая сестре Велло и утешая ее. Не будь он старейшиной, можно было бы почаще заглядывать к Ассо, да и вообще держаться поближе к Лемби, а потом, в сопровождении вооруженных слуг, поехать свататься: пусть вся деревня видит и говорит об этом!

Но старейшине не подобает бегать за девушками и свататься к кому вздумается. Несмотря на то, что Мягисте небольшой кихельконд, а может, как раз и потому, старейшина должен ехать свататься в Сакалу или Уганди. Тогда, в случае беды, на помощь придет тесть со своей дружиной и поможет прогнать врага, а то и покарать его.Однако пока все не выяснится, надо придержать Лемби. Надо обнадежить ее, чтоб она еще некоторое время берегла свое сердце для Велло. Нет другой девушки, которая могла бы сравниться с Лемби. Лицо ее задумчиво, как лик молодой луны, а глаза будят тоску, подобно вечерней звезде.

Прежде чем жениться, надо построить в Мягисте крепость, куда бы он мог укрыть свой народ со всем скотом и имуществом, если вдруг нападет враг. Но сначала надо договориться со старейшинами Алисте и Сакалы, чтобы они помогли, если нагрянет беда. Неплохо бы объединиться и под твердой рукой повторить набег на Беверину, закончившийся в первый раз так неудачно. Дойти до Койвы и Вынну, взять верх над врагом и на несколько десятилетий установить мир.

Тогда — да, тогда можно было бы привести в дом Лемби; тогда не понадобилось бы свататься к дочери какого-нибудь могущественного старейшины.

IV

Утром Велло пришлось встать рано, хотя он еще и не выспался. При свете лучины он оделся, обулся, подпоясался и надвинул на голову шапку из волчьего меха. Со двора доносились недовольные голоса мужчин, сетования женщин и детский плач.

— Каждый день являлись сюда... — беззлобно проворчала сестра Малле, державшая лучину. — Как старейшины нет дома, они смелеют и даже наглеют. Нам с Оттем не так-то легко было выпроваживать их.

— Ничего, я потолкую с ними, — ответил Велло и вышел во двор, где было уже довольно светло. Толпа мужчин и женщин — иные с детьми — ждала его. Одни встретили старейшину враждебно, другие — робко; третьи приветствовали его с притворным смирением. Велло окинул их внимательным, спокойным взглядом. Ему незачем было подолгу рассматривать людей — он знал их всех. Знал, кто свои беды преувеличивает, не заботясь о правде. Знал, что правосудие надо вершить, внимая голосу своего сердца, и оказывать помощь, как велят долг и совесть. Он глядел поверх толпы на лес и терпеливо ждал, когда все умолкнут.

Велло был чуть выше среднего роста и рядом с широкоплечими и крепкими мужчинами казался хрупким. Но достаточно было взглянуть на его лицо, шею и руки, чтобы догадаться, что под кожей у него одни мускулы.У него было продолговатое, сужающееся книзу лицо, с резко очерченным подбородком, сухое, бледное, в маленьких веснушках; несколько длинноватый прямой нос, ноздри же — большие и мясистые. Серые глаза под густыми темными бровями мигали редко и смотрели смело, спокойно, а порой и сурово.

В Мягисте уже давно подметили, что в лице Велло есть что-то волчье. Когда он долго говорил, его голос становился однотонным и напоминал вой волка, отбившегося в лесу от стаи.

Сейчас, когда голову старейшины покрывала серая шапка мехом наружу, его сходство с волком особенно бросалось в глаза. Он стоял во дворе и равнодушно смотрел поверх толпы на лес, словно утихомирившийся зверь, который не гонится за добычей, не чует близости врага и не ощущает голода.

Вдова его бывшего работника, живущая на лесной опушке, держа за руки двоих прикрытых лохмотьями детей, первой протиснулась к старейшине. Последний хлеб давно съеден, скота, чтоб забить, нету, за добычей в лес по такому глубокому снегу даже мужчины не ходят, никто из людей и крошки не подаст, — жаловалась женщина. Дети громко хныкали и закоченевшими пальцами терли глаза, хотя слез в них не было.

Но на Велло не очень-то действовало хныканье женщин и детей, не так-то легко было разжалобить его сердце. Еще при жизни отца он хорошо знал всех своих работников, знал, что кое-кто действительно не в силах летом ходить на поле, а зимой в лес, что запасы у иных к весне иссякали, и приходилось жить впроголодь. Но он знал также, что есть и такие, кто круглый год только и делает, что ходит по деревне и попрошайничает. Не раз он думал: лишить бездельников и попрошаек всякой помощи, предоставить самим себе — пусть мороз и голод научат их шевелить руками! Но он знал, что тогда они будут ходить из дома в дом и жаловаться на старейшину, отправятся побираться на север, в другой кихельконд, и будут рассказывать там, что у их старейшины каменное сердце и жестокая душа.Велло сказал женщине, чтоб поговорила с Малле, — уж она-то что-нибудь даст.

Тут же с хмурыми лицами стояло несколько охотников; за пояс у них были заткнуты топоры. Два дня назад они отправились с собаками в дальний лес. что на севере, однако границы Алисте не перешли. Встретили там лося и ранили его стрелами. Лось упал на колени, собаки тут же окружили его, но он, размахивая своими ветвистыми рогами, отогнал их, поднялся и скрылся в густой чаще. Вскоре оттуда донесся громкий лай, визг и жалобный вой. Несколько псов прибежали назад, хромая, в крови, остальные вовсе не вернулись. Подойдя поближе, мужчины увидели каких-то людей, они волокли лося к северу; размахивая топорами и копьями, они угрожали охотникам из Мягисте, насмехались и издевались над ними.

Это было неслыханное дело, достойное сурового наказания, — считали жалобщики. Никто не смеет забирать зверя, подстреленного другим. К тому же, если стрелок рядом, в лесных владениях Мягисте. Пусть старейшина еще сегодня, до того, как начнет смеркаться, отправится в Алисте и потребует наказать грабителей. Пусть потребует вернуть лося вместе с рогами и шкурой! Сами они тоже готовы пойти со старейшиной и объяснить, как было дело.

Мужчины в меховых шапках, глубоко надвинутых на головы, в шубах, подвязанных кушаком, и в меховых ноговицах, обтягивающих толстые икры, нетерпеливо топтались в сизом снегу.

Велло не мешал им говорить, шуметь, советоваться, но сам не торопился с ответом.

— Чего же тут думать, поднимем весь кихельконд и пойдем на Алисте! Те люди были оттуда! — крикнул один из охотников.

— Подожжем дома, а скот и лошадей заберем... за лося, — подстрекнул другой.

— Пусть рассудит меч!

— Пусть отомстит за несправедливость топор!

— Таков был всегда обычай храбрых!

Тут Велло с укором взглянул на них.

— Таков был всегда обычай храбрых! — насмешливо повторил он. — Этак один кихельконд вырежет один и спалит другой. А стоит появиться врагу из-за Койны или Вяйны — и нет никого, кто б пошел ему навстречу. Все бегут в лес или в крепость!

— Что ж, в другой раз и мы поступим с ними так — ужо тише произнес кто-то из охотников.

Велло отпустил их, пообещав посоветоваться со старейшинамм селений.

Из соседней деревни, что на краю леса, пришел бедняк с женой и стал жаловаться на бесчинства Рахи. Три дня назад, поздно вечером, когда погасла последняя лучина в стенной щели и дочери улеглись на соломе спать, снаружи послышался шум, кто-то рванул дверь, в в хижину ворвался Рыжеголовый, да не один, а с ватагой таких же, как он сам, изрядно подвыпивших буянов. Они сразу же кинулись к девушкам и, бормоча непристойные слова, дали волю рукам. Поднялся шум, крик, и ни за что бы буянов не унять, не кинь он им в глаза горячей золы из очага. Они хоть и убрались, но сорвали дверь и отнесли ее за несколько сот шагов от дома. Уходя, крикнули с издевкой:

— Что ж, жалуйтесь Велло!

Услышав имя Рахи, старейшина сдвинул брови; сейчас он походил на волка, который прислушивается к лаю своего врага. "Ничего, скоро обуздаем его", — подумал он про себя и пообещал уладить дело.

Подошла заплаканная молодая женщина в серой шали, накинутой поверх белого платка. Она стала жаловаться, что обе старшие жены ее мужа не дают ей жить, заставляют спать на голом полу и невесть куда прячут от нее еду.

— А муж, что же муж? — спросил Велло.

— Да что муж!.. Он и сам не рад им.

— Тогда пусть не держит нескольких жен, если не в силах справиться с ними!

Молодая женщина вытерла уголком шали глаза и печально добавила:

— Уж не решаюсь и домой идти..

— За что же они так злятся на тебя, эти женщины? — спросил Велло.

— Я намного моложе их, наверное поэтому.— Намного моложе — тогда понятно. А почему же ты пошла третьей женой в дом, где живут старые совы?

— Куда деваться, дома — нужда, — жалобно ответила молодая женщина.

— Решила, значит, у старика под полой от нужды спрятаться? Ладно, пошли ко мне мужа, поговорим с ним, — решил Велло.

— Они околдовали его, — горестно молвила женщина, вытирая глаза. — Ослаб вовсе.

— Какое тут колдовство! Любой мужчина при трех женах ослабеет — ничего удивительного! — сказал Велло и отослал женщину.

Выслушав еще несколько жалоб и уважив тех, кто просил корма для скотины, Велло собрался было уже идти со двора, как вдруг в воротах показалась Лемби, дочь Ассо; голова ее была повязана платком, (расшитым синим и зеленым узором, на плечах лежала серо-зеленая шаль, лицо девушки от легкого холода дышало свежестью.

— Тоже справедливость пришла искать или с жалобой? — поздоровавшись, пошутил Велло.

Лемби попыталась улыбнуться, но из улыбки ничего не вышло. Посмотрев в сторону, она растерянно спросила:

— Малле в комнате?.. Мне бы надо поговорить с ней...

— Ах да — вчерашний дух! — вдруг вспомнил Велло. — Уж не принес ли он несчастья?

Лемби уклонилась от ответа и поспешила к Малле.

Велло прошел на свою половину, отодвинул, не зажигая лучины, оконный притвор и стал ощупью, в полутьме, искать привезенную из Пскова серебряную брошь. Она была массивная, величиной с ладонь, блестящая, с тонкой насечкой по краю и с украшениями. Кто только выковал ее, за какими морями и землями! Он представил себе, как улыбнется девушка, увидев эту брошь, и как, быть может, без слов, одним лишь взглядом, пообещает вознаградить его.

Из другой комнаты вышла сестра Малле, за ней — Лемби.

— Хорошо, что пришли, — начал Велло, но тут же умолк, увидев испуганное лицо сестры. Гостья, хотя была спокойна, но как-то чересчур серьезна, словно принесла недобрую весть. Нечего было и думать показывать сейчас брошь.

— Случилась беда, — очень тихо сказала Малле.

— Не с Ассо ли? — встревожился Велло, пытаясь по лицу Лемби угадать, что произошло.

— Нет, не с отцом, — нарочито спокойно произнесла девушка.

— Вчера вы подобрали на дороге женщину, — заметила Малле.

— Значит, это был все-таки дух!.. — воскликнул старейшина. — Он натворил что-нибудь?

— Нет, то был не дух, — ответила Лемби. Голос ее звучал глухо и показался ей самой чужим.

— А кто?.. Говорите же, — нетерпеливо приказал Велло.

— То была Лейни, твоя сестра, — подавляя вздох, молвила Лемби.

— Сестра?.. Лейни? — повторил старейшина и посмотрел Лемби в глаза, словно ища в них подтверждения.

— Да, Лейни... Она у нас... больна и очень слаба.

— Пришла пешком?.. Ночью?.. В жестокий мороз ... Она в своем уме? — воскликнул Велло и, отойдя, опустился на лавку.

Девушки уселись рядом с ним, и Лемби коротко рассказала о том, что случилось в Саарде. Девка из Трикатуа ударила Лейни, Кямби ее избил, сына растерзали волки. Ночью какой-то добрый человек из Алисте довез ее до дороги на Мягисте, а оттуда Лейни пешком пришла в мягистеский лес.

Велло слушал, не шевелясь, и долго молчал после того, как Лемби окончила свой рассказ. В комнате не слышно было даже дыхания. Затем старейшина медленно вытащил из ножен меч и положил его на колени.

— Все ли у вас знают, что вчерашний "дух"... моя сестра? — спросил он наконец у Лемби.

— Никто, кроме меня и отца.

— Тогда сразу же поди предупреди его либо попроси Малле ... Это должно остаться тайной... пока мы все уладим... И вот еще что, Малле, пошли ко мне Кахро и Оття и вели позвать Ассо и Киура. Да поживей!

Малле и Лемби вышли. Велло стал нетерпеливо ходить взад-вперед по комнате. Его ноги застревали в шкурах, концом меча он откидывал их в сторону и, задыхаясь от волнения, быстро шагал из угла в угол.

"Что-то случится! — твердил он про себя. — Что-то должно случиться".

Вскоре пришел Отть, пожилой слуга, с багровым квадратным лицом, в шапке из лисьего меха, надвинутой на самые уши, в сером подпоясанном балахоне, опушенном лисицей. Он слегка прихрамывал и поэтому сразу же сел на лавку.

— Погодка сегодня помягче, — с наслаждением сказал он. — Можно и в лес сходить. Скоро весна — пора медведя гнать из берлоги.

— Есть другие дела, поважнее, — ответил Велло.

Он робел перед этим умудренным жизнью слугой, который при случае мог и высмеять. Большую часть своей жизни Отть прожил на берегу Вяйны, куда попал в плен еще мальчишкой. Став юношей, он женился там на ливской девушке. Прижил с ней двух сыновей и вырастил их. Жена умерла, сыновья пали в битве с земгалами, на которых повели их рыцари. Оставшись один, Отть затосковал по родным местам, где прошло его детство, и пешком отправился из-под Риги в Мягисте. Он ходил за лошадьми рыцарских оруженосцев и выучился у них драться на мечах; он строил камнеметные башни на берегу Вяйны и осаждал крепости.

Велло мог спросить у него совета в любом деле, если оно касалось оружия или военного похода.

Услышав о случившемся и узнав, что Велло намерен тотчас же собрать дружину и идти на Саарде мстить Кямби, Отть снял шапку, погладил свою лысую макушку, фыркнул носом и, опустив глаза, насмешливо сказал:

— Разве это дружина — несколько десятков человек!

— Может, удастся собрать больше, — сердито ответил Велло.

— Еще захотят ли все взяться за меч, да и едва ли Кямби будет спать, поджидая нас.

Велло знал своего слугу, знал, что в любом деле он отыщет сперва плохие стороны и отнюдь не из упрямства.

— Из-за того, что в Мягисте мало народу, мы должны сносить оскорбления? — разгорячился старейшина.

— Мало народу — мало силы. Меньше силы — меньше права. А меньше права — больше ран и ссадин ... Так-то оно устроено на этом свете, — притворно вздыхая, сказал Отть.

— Сегодня же, немедленно, разошлю приказ по селениям: завтра всем быть в сборе! — гневно воскликнул Велло. Он ожидал, что Отть возразит ему, Но тот не вымолвил больше ни слова. — Надо только обдумать — сейчас ли сказать людям, что им предстоит, или перед тем, как выступать?

— Вслепую за старейшиной не побегут, — добродушно-ворчливым тоном произнес Отть. Но тут же, словно желая утешить Велло, добавил: — Впрочем, если пообещать победу и богатую добычу... Дома-то скучно...

— Покорми лошадей и собери все, какие найдешь, мечи, — уже по-дружески приказал Велло.

Явился Кахро; он был тощий, с узким лицом, волосы и брови как смоль, глаза маленькие, взгляд, пронзительный. Кахро был родом из далекой Уганди, что неподалеку от Пскова. Его мать занималась ворожбой. Осиротев, он как-то, вместе с дружиной, пришел в Мягисте и остался в доме старейшины. Он умел колдовать, заговаривать и лечить раны и хвори. Втихомолку вздыхал по Малле и был поэтому самым верным слугой у Велло.

— Вели закрыть все дороги и тропы, чтобы никто не смог покинуть Мягисте, — распорядился старейшина, отпуская слугу.

"Кямби должен получить по заслугам! Он должен понять, что такое Мягисте и кто такой брат Лейни!" — повторял Велло про себя, оставшись один. Он сгорал от желания сразиться и отомстить. И был рад, что подвернулся случай испытать свою силу и смелость.

Вскоре пришел старейшина селения Киур, человек средних лет, сухощавый, низкорослый и широкоплечий, с виду спокойный и беспечный. Он стал расспрашивать, как съездили на ярмарку, пожаловался, что снова ломит правую ногу. Велло знал воинственность этого человека и надеялся встретить у него самую большую поддержку. Поведав о том, что случилось в Саарде с сестрой, Велло сказал, что хочет завтра же отправиться со своими людьми во владения Кямби.

— Нельзя ли уже сегодня ночью? — спросил Киур. — К чему тянуть!

— Разве так быстро соберешь людей, — заметил старейшина и усмехнулся с довольным видом: Киур согласен! Киур поддерживает! Он один из самых воинственных людей в селении!

Решено было тотчас же разослать гонцов с приказом — завтра к вечеру быть готовыми к походу, на конях, с лучшим своим оружием и запасом съестного на один день. Через двое-трое суток все вернутся домой, и не с пустыми руками.

Одеваясь, старейшина дрожал от возбуждения — он торопился к Ассо, чтобы самому все услышать из уст сестры. Теперь, когда набег — дело решенное, когда дружине отдан приказ готовиться к походу, он может предстать перед опозоренной и униженной сестрой.

Лейни лежала на лавке у стены, укрытая до подбородка полосатым ковром; худое лицо ее при свете лучины казалось восковым, синий рубец перерезал правую щеку, лоб был в ссадинах. Чуть повыше ее головы, на палочках, воткнутых в стенную щель, висел детский череп. Усталый взор сестры был неподвижно устремлен на что-то, что видела только она одна. Узнав Велло по голосу, она взглянула в его сторону и еле слышно спросила:

— Слыхал?

— Слыхал, — ответил брат.

— Что ты думаешь делать?

— Завтра же отправлюсь со своими людьми в Саарде и все улажу.

Не спрашивая больше ни о чем, Лейни снова погрузилась в созерцание чего-то, что было недоступно взгляду других. Но спустя некоторое время едва слышно сказала:

— Есть тут одна женщина, крещеная... Я велела позвать ее... Она много знает... Мне кое-что рассказывали в Саарде... Может быть, ей известно больше...

Велло хотел было ответить довольно зло, но, видя, как слаба сестра, смолчал, повернулся и прошел в комнату Ассо. Лемби осталась сидеть возле больной.

Ассо был старейшиной самого крупного селения. Ему уже перевалило за шестьдесят, он слегка горбился, был тих и медлителен. Его безбородое и безусое лицо бороздили глубокие морщины; на чуть приоткрытых всегда губах играла едва заметная усмешка. Говорили, будто она не сходила с его лица даже во время самых жестоких сражений. Виски у Ассо были седые, а редкие волосы отливали рыжиной.

"Этот человек мог бы стать старейшиной всей Сакалы", — не раз говорил о нем отец Велло. На войне он всегда держал Ассо подле себя, а собираясь в поход, советовался с ним.

Ассо жил тихо, мудро верша дела своего селения. Двое его сыновей пали в битвах на юге, дочь Лемби помогала вести хозяйство.

Присев на лавку, Велло поведал Ассо, что решил идти походом против Кямби. Ассо не проронил ни слова — ни за, ни против.

— Так как ты думаешь? — наконец робко спросил Велло.

— Что ж, надо идти, — спокойно ответил Ассо.

Велло не знал, что еще сказать; некоторое время они помолчали, затем Ассо продолжал:

— Правильнее было бы устроить суд...

— Кто? Кто бы стал судить? — с презрением воскликнул Велло.

— Старейшины Сакалы... либо из Райкюлы...

— Как им судить, если все они ели и пили у Кямби. И его угощали.

Снова воцарилось молчание, затем Ассо примирительно сказал:

— Что ж, придется, значит, своими силами улаживать это дело.

Велло с облегчением вздохнул.

Выйдя во двор, он увидел Лемби; она шла ему навстречу и пытливо глядела на него, словно хотела прочитать что-то в его душе.

Велло не стал скрывать от девушки своих мыслей.

— Завтра отправляемся в Саарде, — немного хвастливо сказал он. — Лейни останется пока на твоем попечении. Она еще слишком слаба, чтоб можно было взять ее домой. Вернусь, тогда поговорим и о другом... Мне надо сказать тебе...

— Ты идешь войной? — с тревогой спросила Лемби.

— Иначе нельзя...

— Береги себя!.. Мой отец говорил о Кямби плохое...

— С ним-то я и хочу встретиться. Для него и меч поострее выберу, — ответил Велло, обуреваемый желанием сразиться с врагом.

Весь день он в тревоге ходил по проселку и по двору и больше чем когда-либо напоминал волка, вынюхивающего добычу. Голова у него была опущена, взгляд злой, подкарауливающий, шаг быстрый, крадущийся.

Он хотел отомстить, но еще больше, чем отомстить, — сразиться. Свершить дела, слух о которых разнесся бы по всей Сакале и докатился даже до старейшин Уганди. Дела, молва о которых прошла бы от великого озера до самого моря. Пусть все узнают, что в Мягисте властвует старейшина Велло; он еще молод и у него всего-навсего семь небольших селений, но пусть только осмелится кто-либо поступить с ним несправедливо. С ним или с его родичами.

V

Серые, как потускневший клинок меча, тучи были неподвижны. Из них с самого утра сочился едва ощутимый, мелкий и реденький дождь. Рыхлый снег oсел и лежал теперь плотным, тугим ковром; с ветвей елей капало, время от времени с них срывались мягкие белые охапки снега и бесшумно падали вниз. Едва занялась заря, как в селениях взад-вперед засновали люди. Мужчины с возбужденными лицами, с оружием на поясе и в руках торопливо заглядывали то в один, то в другой дом, шли к Велло, к Ассо, но больше всего к кузнецу. Над его домом все время вился дым, и слышно было, как звякает железо: то звонко, то глухо. По обочинам улиц, в ярких платках, серых или желтоватых шалях, накинутых на плечи, толпились девушки и женщины. Они тихонько обсуждали предстоящий набег, гадали, куда отправится дружина — на Беверину, в Трикатуа или Койвалинну, и какова будет добыча, и лили слезы в тревоге за тех, кто уходил в поход. "Никогда не возвращаются все. Раньше не возвращались, не вернутся и теперь!" — причитала иная мать. Иная же говорила, что нисколько не лучше ожидать смерти дома, если ты полон сил.

Даже дети знали о набеге, они играли во дворах в войну, забрасывая друг друга снежками.

Велло ходил по своему двору, заглядывая то в амбар, то в хлев, то в дом; осмотрев лошадей, он велел выпустить их поразмяться, хорошо накормить, напоить и почистить. Затем роздал воинам копья, мечи, булавы, дубины, боевые топоры — каждому по его силе, а женщинам приказал починить одежду и меховые ноговицы.

Свой головной убор с железным налобником он низко надвинул на глаза. Шутил он чаще, чем когда-либо, а порою даже смеялся, что обычно случалось с ним редко. Но когда он шутил, губы его дрожали, а взгляд блуждал где-то далеко.

Время от времени он заходил в комнату, садился на лавку, глядел на тихое пламя очага и пытался заговорить с духом отца. Какой совет даст он, что предскажет? Но отец упорно молчал или говорил что-то невнятное, увиливал, словно не знал, что сказать.

А не сходить ли с воинами в священную рощу? Забить там бычка и поглядеть, на какую сторону он упадет? А что, если упадет налево?! Люди испугаются... И разве поведешь их тогда на битву? Но дары в рощу следует отнести. Ворожить может Кахро, а что он наворожит, будут знать только они двое. Какой бы жребий ни выпал — поход не должен быть отменен!

В то время, когда он снимал со стен висевшее там оружие, в дверях появилась служанка Вайке.

Вайке была в доме правой рукой Малле; она горячо любила старейшину, но ничего не требовала от него и заботилась о нем больше втихомолку, нежели открыто. По вечерам она ходила в рощу молиться за него и относила духам дары.

— Возьми и меня с собой, — обратилась Вайке к старейшине.

— А ты знаешь, куда мы идем? — спросил Велло.

— Знаю, — сквозь слезы ответила девушка.

Она была чуть ниже среднего роста, смуглая, крепкая, отважная. Когда мужчины упражнялись — метали копье или стреляли из лука во дворе либо на холме, Вайке всегда находилась тут же. И хотя в силе она уступала мужчинам, глаз у нее был острее, а рука спокойнее и увереннее.

— Останься на этот раз дома! — сказал старейшина и погладил ее по смуглой щеке. — Зима, снег глубок, а нам придется идти через леса... В другой раз!.. Не последний же это поход.

— Береги себя! Не рвись один вперед! В битве я всегда была бы подле тебя...

— И другие не покинут меня в беде! — пошутил Велло, обнял девушку и, прижав ее к себе, поцеловал в волосы.

Хотя никто не знал, куда двинется дружина и что ожидает ее, желающих отправиться в поход оказалось больше, чем было лошадей.

В свое время под Бевериной они потерпели неудачу: одолеть врага не удалось, крепости не взяли и селений не ограбили. И все потому, что никто по существу не возглавлял похода. Теперь же предводитель есть, теперь все отправятся, как один. И к тому же на конях; они вихрем налетят на селения врага и сделают свое дело прежде, чем тот очнется ото сна. А случится встретить где-либо сильную дружину, можно будет исчезнуть с быстротой ветра.

В маленькое войско Велло рвались и старики, и совсем зеленые юнцы. Отть выходил во двор и, смерив их взглядом, отсылал домой — одних ждать смерти на лавке, других поднабрать еще силенок, а иным советовал пососать еще материнскую грудь.

Когда под вечер старейшина вышел из дома в опустевший двор, к нему, прихрамывая, подошел Отть и деловито сказал:

— Мой меч затупился, не найдется ли у тебя поострее, чтоб глубже вонзался.

— Уж не собираешься ли и ты?..

— Смерть на лавке страшит меня, — серьезно ответил Отть. — Жди тут с лета на лето, с зимы на зиму эту гостью... Твой отец был милостив ко мне, авось и сын не оттолкнет раньше времени! Может, верхом на коне и убью еще какого врага! Пешком-то мне за ним не угнаться.

— Тогда Кахро останется дома, — огорчился Велло. — А он со вчерашнего дня все рвется, лететь готов... Один из вас и еще кто-нибудь из слуг должны остаться стеречь дом, иначе не решусь уйти.Позвали Кахро и стали уговаривать его не ходить в поход. Но он и слышать не хотел об этом и посоветовал оставить дома Киура или молодого сельского старейшину Кюйвитса. Позвали и тех. Пришлось метнуть жребий. Остаться дома и охранять дороги выпало Киуру. Во все селения разослали весть о том, что Киур остается за старейшину. Рахи известили особо; было велено попутно выяснить, пойдет он в поход или нет, чтобы точно знать, сколько людей будет в дружине. Рахи велел передать: пусть сначала скажут, куда направляются и против кого. Вслепую он за Велло не пойдет!

Велло не хотелось самому рассказывать людям о несчастье, постигшем сестру, и о жестокости Кямби, и он поручил это Оттю. Пусть поведает, что случилось в Саарде, как унизили там дочь старейшины Мягисте, полагая, что наказания бояться нечего и что в Мягисте едва ли найдутся люди, могущие отомстить. И еще пусть скажет Отть: Кямби богат, в доме у него много награбленного добра — так что будет чем поживиться.

Отть с радостью взялся за это поручение. Уж он-то сумеет пристыдить трусов, воодушевить отважных и богатой добычей привлечь жадных.

Уже смеркалось, когда люди начали собираться на подсеке в лесу, к западу от селений.

Велло не любил прощаний, когда причитают и льют слезы. Он держался подальше от женщин и, готовясь к походу, думал свои думы. Правильно ли он поступает? Он и сам не знал этого. Но не поступить так — нельзя, невозможно. И поэтому он отдает себя в руки богов и добрых духов.

Сказав несколько слов утешения Малле и Вайке, Велло вскочил на коня и поскакал со двора. Он повернул на восток, чтобы заехать к Ассо и попрощаться с Лейни и Лемби. Сельский старейшина уже покинул дом, Лейни сидела на лавке, прислонившись спиной к стене; в дальнем углу, с лучиной в руке, стояла служанка.

— Ну вот! — радостно воскликнул Велло. — Отправляемся в гости к Кямби!

Лейни в раздумье поглядела перед собой и устало произнесла:

— Хромая Рийта приходила сюда сегодня.

— Что ей надо?

— Патер, после того как окропил ей голову крестильной водой, сказал: кто хочет попасть на небо, должен любить своего врага... делать ему добро. Все прощать ему...

— Любить врага?! Делать ему добро?! — повторил Велло. — Ты подумай, что это значит! Можешь ли ты любить Кямби?.. Подумай о сыне! — с горечью воскликнул он.

— Я еще не знаю... — серьезно ответила Лейни. — Но на небе я смогу свидеться с сыном...

— Свидеться с сыном?

— Да, если я позволю окрестить себя. Ведь иначе я не попаду на небо.

Велло покачал головой, пожелал сестре скорее выздороветь и вышел. На дворе он встретил Лемби.

— Лемби... Одна ты... — начал Велло, которому хотелось облегчить перед кем-нибудь свою душу. Но, спохватившись, подумал, что не подобает старейшине жаловаться, и продолжал уже более сдержанно: — Позаботься о моей сестре, душу ее снедает тяжкий недуг. Лучше б этой хромой не ходить сюда. — Он быстро сунул руку за пазуху и вынул оттуда серебряную брошь. — Это тебе. Привез из Пскова...

Велло приколол брошь к груди девушки, притянул ее к себе и поцеловал в лоб, у края платка. Затем быстро отвернулся, вскочил на коня и поскакал прочь.

В лесу, на открытом месте, где летом жгли подсеку, собралось уже более полусотни людей. Большинство на конях, остальные выстроились рядом на тающем снегу. Перед ними, опираясь на длинное копье и держа лошадь под уздцы, стоял незнакомец. Его внимательно слушали.

— Что за совет здесь держат? — спросил Велло.

— Да вот, из чужих мест... Прискакал, как бешеный. Привез вести, — ответили ему.

— Кто ты? Откуда? Отвечай старейшине Мягисте! — приказал Велло и остановил коня перед незнакомцем.

— Из Саарде я, работник Кямби, — ответил тот, и слышно было по голосу, как он устал.

— Кто послал тебя? — продолжал допытываться Велло.

— Моя невеста.

— Невеста?.. А ей что нужно?

Воины рассмеялись.

— Она прислуживала Лейни, и та любила ее, — пояснил работник Кямби. — Вчера ночью моя невеста пришла и сказала: Кямби боится мести и потому днем и ночью держит в лесу, у дороги в Алисте, полсотни всадников — все с копьями, топорами, щитами.

Стало тихо, все ждали, что скажет старейшина, но он сидел неподвижно на своем коне и, казалось, думал.

— Стало быть, туда не проберешься, — заметил какой-то пожилой воин.

— Ничего другого не остается, как вернуться домой, — добавил другой.

— Кто хочет — пусть возвращается! — воскликнул старейшина и повернулся к пришельцу. — Какую дорогу охраняют? Ту, что ведет отсюда через Алисте в Саарде?

— Ту.

— А мы отправимся другой дорогой, вдоль моря, — решил Велло.

— Эта дорога чересчур длинная, — недовольно протянул кто-то.

— Я еще раз говорю: кто боится трудностей и опасностей, пусть возвращается! — произнес старейшина.

Никто не шевельнулся.

— Лейни знает тебя? — спросил старейшина у пришельца.

— Думаю, помнит.

— Хорошо. Тогда тебя тотчас же отведут к моей сестре.

Кахро и один из слуг вместе с гонцом поскакали назад, в селение.

Велло стел давать указания, он выкрикивал приказы громко и даже лихо, словно предстояло поднять медведя, залегшего в берлоге на зимнюю спячку.

VI

Дружина, выстроившись в два длинных ряда, медленно двигалась к северо-западу. Велло и Ассо скакали бок о бок, погруженные каждый в свои мысли. Теперь у старейшины стало одной заботой больше, и вызвана она была последними словами Лейни. Из-за нее они идут сейчас войной, за ее унижение идут мстить, а она в последний момент говорит: надо все простить Кямби, надо возлюбить его и делать ему добро! Нет, ничего хорошего нельзя ждать от этой крестильной воды, она портит человека, вносит сумятицу в его душу. Ничего хорошего нельзя ждать от учения патеров! Оно придумано для того, чтобы у жестоких и жадных были послушные рабы, такие, как у рыцарей — ливы. Глупо поступили старейшины Сакалы, позволив этим черноризникам беспрепятственно разгуливать по селениям и совращать своим хитроумным учением женщин и мужчин!

И вообще не везет этому Мягисте — одно горе и нужда здесь. Да и само название Мягисте — Гористое — словно в насмешку придумано: земля тут много ниже, чем в холмистом и гористом Алисте. Весь этот крошечный пограничный кихельконд существует, по мнению старейшин Сакалы, лишь для того, чтобы, защищая себя и дрожа за свою жизнь, постоянно принимать на себя удары врага и обороняться до тех пор, пока люди на севере не увидят зарева пожара и не укроются за валами крепостей либо не спрячутся в лесу. Судьба Мягисте — быть защитой для Алисте и для всей Сакалы.А что, если покинуть Мягисте? Забрать с собою добро и дочь Ассо, да и самого Ассо, и пойти на восток от Новгорода, туда, где встает солнце. Говорят, там вековые леса, богатые зверем и птицей; на берегу озера или реки можно построить дом и зажить тихо и беззаботно! Там придется защищать лишь самого себя и свою семью, а не Мягисте и не всю Сакалу! Там можно не бояться рыцарей!

За спиной послышался топот: это Кахро и слуга нагнали Велло. Кахро привез известие — Лейни узнала работника Кямби и была рада видеть жениха своей любимой служанки.

Теперь все начали погонять лошадей — били их пятками в бока, кололи тупыми концами копий, свистели, и те галопом мчались вперед. Дорога здесь была утоптанная, знакомая и вела прямо в Саарде.

После полуночи люди остановились, спешились, выделили проводников и, взяв лошадей под уздцы, свернули на узкую лесную тропу.

Ветви старых елей почти касались земли, снег был глубок — выше колен; часто, чтобы пройти, приходилось раздвигать руками кустарник; кони медленно брели позади. Острые сучья царапали лицо, птицы, взлетая в воздух, пугали людей, где-то вдалеке выли волки, и кони боязливо пряли ушами.

Велло шагал за проводником. Отть, невзирая на больную ногу, шел за ним по пятам. Ассо отстал. И уж как старейшина ни заставлял и Оття отправиться в хвост, где по утоптанной тропе идти было легче, старый воин и слышать об этом не хотел.

Время от времени люди останавливались, чтоб перевести дух, кое-кто громко сетовал, что столь необдуманно отправился в поход.

Так они шли долго, потом лес поредел, обозначилась тропа, и все с облегчением вздохнули. Кто-то из воинов попытался даже пошутить, но ни один из усталых путников на шутку не откликнулся.

У Велло дрожали ноги от барахтанья в глубоком снегу, и он поражался, как это Отть еще передвигается. Обернувшись, Велло крикнул людям, чтоб садились на коней, но тут же со стыдом почувствовал, как слабо звучит его усталый голос. Разве так должен приказывать старейшина?! Еще подумают, будто он струсил или сомневается в успехе похода.

Сомнения, действительно, мелькали в его голове, словно духи перед запоздалым и заплутавшимся охотником. Возможно, дружине придется пробыть в пути еще дня два, а корма для коней захватили не густо, да и у людей съестного с собой маловато. Дадут ли чего в селениях по доброй воле? Не грабить же их! Да и есть ли возле моря селения? Если нет, значит на место прибудут усталыми, а кто знает, насколько силен враг! Кямби может выставить сотню вооруженных воинов, и большинство из них будет на конях.

Но Велло тут же отбросил сомнения и, подняв голову, весело крикнул:

— Ну как, дружина? Все в порядке?

— Все хорошо, — раздались голоса позади него.

Лес еще больше поредел, перед глазами открылась снежная равнина, за ней чернели строения. Было уже довольно светло.

— Скоро выберемся на дорогу! — победно воскликнул проводник.

Пересекли поле и подъехали к деревянной изгороди, почти к самым строениям. Спешились и с грохотом отшвырнули жерди. Впереди виднелся проселок. На ближнем дворе, а затем и во всем селении залаяли псы; там и сям хлопали двери, раздавались голоса мужчин и причитания женщин.

Всадники быстро промчались через селение, держа путь на запад.

Дорога была гладкая, но узкая, и приходилось ехать гуськом. Растянувшись на несколько сот шагов, дружина вновь запетляла по лесам; на пути попадались селения, где воинов провожал лай собак.

Под сенью высокого ельника решили сделать второй привал; слезли с коней, привязали их за поводья к стволам и подвесили им мешки с сеном.

Кое-кто бросился навзничь на снег, иные сели, прислонившись к стволам, и сразу же закрыли глаза. Когда первая усталость прошла, воины вынули из мешков взятые в дорогу хлеб и мясо и начали подкрепляться.

Велло вместе с Кахро обошел длинные ряды дружинников, останавливаясь возле каждого воина. Продираясь сквозь густой кустарник, многие из них потеряли висевшее у пояса оружие — кто топор, кто меч. Узнав об этом, Велло сердито передернул плечами, но промолчал и стал держать совет с проводником; тот концом копья начертил на снегу селение, где жил Кямби, и протянул туда тропы — прямые и окольные, объясняя преимущества и недостатки той или иной. Пометил и следующую остановку — селение, где надеялись получить сено для коней и пропитание для дружины.

— За то время, что мы в пути, можно было бы дойти до Трикатуа и вовсю пограбить там, — услышал Велло брошенные кем-то слова.

— Один грабеж у них на уме, — проворчал про себя Велло. Но потом вспомнил: грабить шли и сейчас.

— Каждый, поскольку уж он пошел воевать, ждет вознаграждения за труд, — заметил Отть.

Велло знал, что Отть беспокоится больше о других, нежели о себе, и потому не стал спорить и лишь с враждебным высокомерием бросил:

— Я и сам могу вознаградить их за труд.

— Плохо, если старейшина щедр за счет своего амбара! Тогда он вскорости обеднеет. И на смену бедному старейшине придет богатый, — дружески заметил Отть.

Велло приказал ударить в щит; люди поднялись, взяли прислоненное к деревьям оружие, вскочили на коней и поехали дальше.

Встречавшиеся им редкие пешеходы в испуге отбегали в сторону. Жители селений, завидев издали всадников, прятались в домах, кричали, вопили, звали на помощь, а потом со страхом смотрели вслед "врагу", пока тот не исчезал с глаз.

Всадники свернули в лес. Они искали прогалины, где можно было бы проехать верхом; двигались по свежим следам охотника, шли пешком, ведя коней под уздцы; по склонам, поросшим кустарником, спускались в ложбины, прямо в глубокий снег, который доходил мужчинам до колен, а коням кое-где был и по брюхо.

Из задних рядов на проводника сыпались горькие упреки: люди сомневались, знает ли он дорогу, сетовали на усталость. Но Велло приказывал идти дальше и лишь время от времени спрашивал у Оття, выдержит ли его больная нога.

Молодой лиственный лес, голый в это время года, поредел и перешел в жиденькую рощу; люди успокоились — можно было снова садиться на коней.

К полудню они добрались до утоптанной и укатанной санями дороги и, немного отдохнув, помчались дальше, сперва на запад, а затем свернули на север.

Велло отчетливо слышал за своей спиной ворчанье мужчин — они жаловались на голод и на усталость, но он не обращал на это внимания.

Под вечер дружина остановилась в селении на отдых. Велло отвязал от седла большой узел со шкурами и завернутыми в тряпки бронзовыми и серебряными монетами, подозвал двух толковых воинов и велел им вместе с Ассо разыскать старейшину селения.

Дружинники вернулись, когда уже стемнело; вместе с ними пришли сельский старейшина и несколько человек, которые несли мешки с сеном и с хлебом. Они выразили радость, что пришельцы — честные путники, которые, видимо, торопятся на ярмарку, что они не грабят, не убивают и не требуют дани. Начались расспросы: откуда они едут и куда держат путь, почему не хотят задержаться хотя бы на ночь? Отть с серьезным видом пояснил, что они спешат на медвежью охоту. К северу отсюда, в больших болотах, этого зверя немало. Как бы не пробрался летом на юг, драть скотину.

Сельский старейшина поверил Оттю.

Коням дали сена, после чего подкрепились сами, отдохнули прямо на снегу, а когда совсем стемнело, поскакали дальше, на север.

В темноте настроение у всех снова упало. Не слыхать было ничего, кроме хруста снега под копытами да фырканья лошадей.

Минула полночь, когда сквозь голые сучья деревьев замерцали звезды. Все настолько устали, что, слезая с коней и ложась в снег, не проронили ни слова. Лишь кое-кто, подойдя к проводнику, поинтересовался — долог ли путь до Саарде и придется ли еще ехать лесами, где нет ни троп, ни дорог.

Нет, лесов больше не встретится, и Кямби они разбудят еще до зари.

Люди навзничь растянулись на снегу и раскинули руки; кто задремал, кто глядел в небо. Поднялся ветер, он сухо шуршал в сучьях, раскачивал верхушки деревьев и заглушал слова, которыми изредка перекидывались воины.

Усеянное звездами небесное поле, виднеющееся сквозь колышущиеся кроны деревьев, казалось сегодня очень высоким. Порой над головой, подобно улепетывающему лесному зверю, проносились серые кучевые облака, спеша с востока на запад. На юге, над лесом, через который дружина держала путь, виднелось далекое зарево огня.

— Уж не напал ли из-за Салаци враг? Может, поджег селения и грабит их? — послышалось среди воинов.

— Мало ли пожаров по недосмотру! — успокаивающе заметил Отть.

И действительно, зарево начало вскоре никнуть, и люди замолчали.

Велло стал обсуждать с Оттем и Ассо свой план нападения. У него самого этот план вызывал немало сомнений. Что, если конники Кямби охраняют и юго-западную дорогу или притаились где-либо в лесу? Идти, разумеется, нужно осторожно, а понадобится, так и вступить в бой... Ну, а если удастся ограбить и поджечь дом Кямби, не встретив сопротивления, — какой дорогой отходить тогда? Ведь есть опасность, что до самого Мягисте их будет преследовать погоня.

Отть не тревожился. Чего там! Всего так и так не предусмотришь! Надо выслать дозорных на проселочную дорогу и напасть на дом Кямби, все остальное выяснится само собой. Стоит ли чересчур ломать голову над тем, как и что произойдет? На войне обычно никогда не получается по-задуманному. Но когда начнется бой, когда враг появится оттуда, откуда его никто не ждет, и ринется на тебя слева, справа, а то и сзади и воины растеряются и не будут знать, рваться вперед или оступать, скрестить мечи или применить хитрость, — вот тогда слово старейшины будет дорого, тогда пусть загремит его голос и призывно запоет труба! Конечно, не все пойдет так, как повелит старейшина, но если хоть малая доля того, что он прикажет, будет выполнена — уже хорошо! Даже большая дружина, если не руководит ею старейшина, подобна осыпавшемуся липовому цвету у края дороги в ветреный день, — любое легкое дуновение бесследно сметет его. Так рассуждал Отть, побывавший во многих битвах.

— А если старейшина падет в бою? — попытался пошутить Велло. — Тогда что?

— Не для того война, чтоб старейшина искал в ней смерти! — проворчал Отть. — Старейшина должен показывать своим воинам, как бить врага, но свою жизнь беречь!

Проводник пояснил, что до реки не более мили, затем по ее руслу придегся вернуться назад, на юго-восток, и с тыла ударить по владениям Кямби.

Кахро, взглянув на Большую Медведицу и на Стожары, сказал, что скоро начнет светать.

Двух всадников выслали вперед, на разведку. Коней пустили легкой рысцой. Никто больше не обмолвился ни словом.

Вскоре все убедились, что проводник не ошибся: по лесу извивалось заснеженное русло реки, а вдоль него, посередине, тянулась ровная наезженная дорога.

— Не придет же Кямби в голову, что порой река течет в Саарде с моря! — пошутил Отть.

Однако едва ли кто услышал эту шутку, все думали о приближающейся схватке и своем участии в ней.Возвратились посланные вперед всадники — они доехали до первого селения кихельконда Саарде. У передних домов, сказали они, темнеют фигуры двух стражей.

Велло тихим голосом приказал остановиться. Как быть? Убить охрану и вихрем ворваться в первое селение? Или сделать здесь привал, отдохнуть, незаметно подкрасться к дозорным, заколоть их копьями, а потом...

Все ждали.

Небо над лежащим к востоку селением слегка посветлело.

— Теперь слово за тобой, — тихо произнес Отть.

Ассо был тут же, но он равнодушно смотрел на дорогу и ждал. Молодой сельский старейшина Кюйвитс — он был силен и жаждал сразиться — тоже подошел поближе и остановился в ожидании.

— Люди ждут... — сердито повторил Отть.

— Короткий привал! — внезапно приказал старейшина. Оттю он пояснил: — Пока не рассветет.

Все соскочили с коней и стали готовить оружие. Велло переходил от одного воина к другому. Тех, кто потерял свой меч или топор, он поставил позади. Они должны были раздобыть в лесу хотя бы дубину. В хвост поставил он и тех, кто жаловался на усталость или хворь. Таким образом, с десяток человек отпало.

Велло напомнил сигналы — трубой и щитом — и разъяснил, что делать людям у изгороди и за воротами. Он дал Ассо человек двадцать всадников; им надлежало промчаться по селению, а затем притаиться в лесу и следить за тем, чтобы к Кямби откуда-нибудь не подоспела помощь.

Воины приободрились, увидев, что старейшина знает, как действовать.

— Чего же ждать, начнем! — сказал кто-то.

— Мечи и топоры нужны многим, — добавил другой.

— Может, удастся и подкрепиться.

— Под золой найдутся угли — костер разведем, согреемся!

— Запалим дома — станет видно, что брать.

— На девку из Трикатуа поглядим!

Велло чувствовал, как кровь стучит у него в висках. Сверху на него глядят предки, оценивают каждое его слово, каждый его бросок копья, каждый удар мечом.

VII

Построившись в два ряда, дружина поскакала дальше. Гладкая дорога была не так уж узка, но снегу по обеим ее сторонам намело много. Впереди ехал Ассо со своими двадцатью воинами. Он получил приказ убрать с пути вражескую охрану, промчаться через селение и остаться на страже. Велло со своими людьми несся вслед. Неподалеку от первого селения, на дороге, валялся какой-то человек, его лошадь испуганно трусила в сторонке. Один из дозорных Кямби был мертв. Всадники погнали коней, колотя их пятками и древками копий.

Уже стали вырисовываться меж деревьев двускатные крыши бревенчатых строений и острия шалашей. Громко залаяли псы, стаей выскочившие на дорогу.

Велло огляделся по сторонам, ища глазами дом старейшины. Вот он темнеет впереди, в двадцати шагах, за высоким частоколом. Из ворот на дорогу, вслед за сворой псов, выбежали люди.

Тогда Велло ударил в щит и издал звериный вопль. Вот он уже метнул копье в людей Кямби и очертя голову ринулся на них. Дорога здесь была широкая и утоптанная; Кахро, Отть и еще несколько человек поспешили к старейшине на помощь и вместе с ним стали метать копья. Враги с криком бросились врассыпную, кое-кто тут же замертво упал в снег. Псы, жалобно повизгивая, отбежали в сторону.

Кто-то попытался изнутри закрыть тяжелые дощатые ворота. Но Отть воткнул топор в щель между створами; то же самое сделал и другой воин.

Мгновение Велло стоял в растерянности, не зная, что предпринять, — противник испарился. Но тут же что было мочи закричал, и тогда более десятка воинов приблизились к частоколу, встали коням на спины, схватили топоры, заглянули через заостренные бревна во двор и метнули туда кто дубину, кто копье; затем, согнувшись, принялись срубать острия. Над их головами летели кинутые со двора копья и топоры. Вскоре острые концы бревен были срублены. Теперь осаждающие могли наблюдать за тем, что делается во дворе. Едва завидев там темнеющую фигуру, они сразу посылали в нее копье или топор. Остальные тем временем рубили ворота, пытаясь открыть их. Велло же, сопровождаемый Кахро, помчался через селение на юго-восток. Он видел, как со всех дворов улепетывали в лес испуганные мужчины и женщины.

Как только осаждающие полезли через забор, шестеро мужчин во дворе вскочили на коней и понеслись к воротам. Троих настигли топоры. Остальные добрались до ворот и, когда те неожиданно распахнулись, проскочили в них. Воины Велло, рубившие ворота, отпрыгнули в сторону и послали топоры вдогонку удирающим. Один из них упал вместе с конем, затем поднялся и побежал через поле к лесу; остальные понеслись дальше.

Велло доехал до места, где расположился Ассо со своими людьми. Здесь все оказалось в порядке, никого на дорогах не видать. Дом Кямби смело можно сравнять с землей! Велло поскакал назад и вдруг увидел двух приближающихся нему всадников. По широкому серому плащу с развевающимися полами и сверкающему шлему он за десять шагов узнал Кямби; Велло ударил пятками коня, кровожадно гикнул и, выставив вперед щит, полетел по узкой дороге прямо навстречу зятю. Кямби, приготовившись к бою, тоже вскинул щит. Кони со всего размаху налетели друг на друга — только кости затрещали.

Лошадь Кямби рухнула наземь. Конь Велло зашатался, споткнулся, увяз в сугробе и упал грудью на снег. Велло перелетел через его голову, но в одно мгновение был на ногах, в глубоком снегу. Копье его сломалось о щит противника. Тогда он схватил меч и поднял свой щит. Его конь, пытаясь вытащить из сугроба ноги, дернулся, подался вперед и заслонил своим туловищем врага. Велло, воспользовавшись этим, выбрался на дорогу. Конь противника лежал на боку в глубоком сугробе, отчаянно дрыгал ногами и мотал головой. Кямби не мог высвободить ногу из-под коня, барахтался и бил лошадь мечом плашмя. Шлем свалился с его головы и болтался на ремешке за спиной, плащ спереди распахнулся, обнажив волосатую грудь и шею. Брызжа слюной, Кямби изрыгал проклятия и угрозы.

Не будь впереди барахтающейся лошади, Велло кинулся бы на него; драться же в глубоком снегу он не решался. Каждый миг противник мог выкарабкаться, и тогда один из них погибнет, должен погибнуть!

Тут в его голове промелькнула мысль: если поднимется конь, поднимется и враг, — и Велло изо всех сил ударил лошадь по голове и рассек ей череп.

Оглянувшись, он увидел рядом Кахро, который отчаянно отбивался от всадника и пешего...

Кямби вопил во всю глотку: "На помощь! На помощь!" — и беспорядочно размахивал мечом.

Оставив Кахро, пеший обернулся на зов Кямби и, вращая топор, стал угрожать Велло.

Велло знал, как опасно это оружие. Пущенное по воздуху, оно может попасть в голову, мечом его не отразишь, а если топор повертеть подольше, то не убережет и щит. Не спуская глаз с противника, Велло опустил меч и выхватил из-за пояса топор. Но вражеский топор уже летел в него, и Велло едва успел отскочить в сторону. Оставшись безоружным, враг повернулся и, согнувшись, побежал по глубокому снегу к лесу. Велло послал ему вдогонку топор, схватил лежавший на снегу меч и обернулся: Кямби стоял на коленях подле лошади, еще мгновение — и он оказался на ногах. Надвинув шлем на голову, он, обходя коня, стал пробираться на дорогу. Велло бросился навстречу, чтобы помешать противнику выбраться из сугроба. Кямби, пытаясь выкарабкаться из глубокого снега, скрипел зубами, угрожающе потрясал поднятым мечом, изрыгал проклятия.

Велло метался туда-сюда, но из-за лошади, преграждавшей путь, никак не мог приблизиться к Кямби. В конце концов он в нетерпении вскочил на труп коня, но тут же понял, что поступил опрометчиво. На крутом боку коня ноги не находили упора, и чтоб не потерять равновесия, приходилось наносить удары без размаху и обороняться как попало. Кямби чувствовал себя в глубоком снегу не лучше: он не мог быстро отстраниться или же приблизиться, чтобы нанести удар. Оба легко, словно забавляясь, размахивали мечами, подстерегали друг друга и выкрикивали угрозы.

— Погоди, скоро сдохнешь, — шипел Кямби, — и сестра твоя как нищенка придет обратно!

Он размахивал мечом то с одной, то с другой стороны и в конце концов изо всех сил ударил им по щиту Велло, расколов его пополам. Велло размахнулся и тоже ударил, но тут же сам потерял равновесие и упал в снег, подмяв под себя Кямби. Мечи были позабыты, щиты валялись где-то в стороне, и только руки судорожно искали горло противника. На Велло был плащ, отороченный у ворота рысьим мехом, прикрывавшим его шею; шея же Кямби была открыта, и Велло сумел все-таки кончиками пальцев сжать ему горло. Глаза у Кямби выпучились, изо рта показалась пена, лицо побагровело. Но затем ему удалось спихнуть с себя Велло; тогда он начал бить его коленом по животу и высвободил горло. Левой рукой Кямби нащупал за спиной длинный кривой меч. Он попытался ударить им Велло по ногам. Но Велло схватил его руку и отогнул назад. Меч вывалился, рука бессильно повисла. Кямби стонал и выл, ища зубами горло противника. Он уже вонзил их в кожу, но тут Велло нашарил свой короткий, с острым концом, нож и всадил его Кямби в бок, пониже ребер. Нож медленно проникал через одежду, приходилось, нажимая, повертывать его, чуть ли не буравить. Напрасно пытался Кямби вывихнутой рукой отвести нож — он лишь раскровянил ладонь и пальцы; Кямби кричал, ревел, бил головой и коленом,

укусил Велло в плечо, ударил его лбом по зубам. Велло же вонзал нож все глубже; Кямби звал на помощь, орал, просил пощады.

Велло оттолкнул Кямби, встал на колени, еще раз нажал на нож и затем вытащил его. С острия на белый снег капала кровь. Велло пнул ногой бессильно подергивающееся тело и ужаснулся от внезапно пронесшейся в голове мысли — он же совершенно забыл обо всем, что творилось вокруг.

От дома Кямби, прихрамывая, с окровавленным мечом в руках, быстро шел Отть.

— Ну, как там?.. — спросил Велло, когда Отть приблизился.

— В порядке! Все, что сможет пригодиться, перетаскивают в сани, — радостно ответил Отть. — Что это у тебя лицо все в крови?.. Оботри снегом!

— В крови?.. Возможно... — произнес Велло, все еще тяжело дыша после недавней схватки и смотря перед собой мутным взглядом. Он сплюнул, и на снегу появились кровавые пятна.

— Ты исчез, мы и не заметили! — молвил Отть. — Работы там было достаточно! Брат Кямби дрался, как зверь, а затем удрал... Из каждого дома выскакивали люди...

Заметив на снегу Кямби, Отть ошеломленно воскликнул:

— Самого!.. Нет, ты, действительно, родился старейшиной!.. Шевелится еще? Так оставлять нельзя... Это змеиное отродье может еще ожить! Погоди-ка, я отрублю ему голову... Ну, да ладно, пусть это сделает кто-нибудь другой.

Появился Кахро. Пыхтя и отдуваясь, он вел коня под уздцы. Противник удрал в лес — и он чувствовал себя виноватым.

Велло поискал глазами свою лошадь. Свесив голову, она стояла у забора. Правая ее лопатка была окровавлена и раздроблена. Велло подошел поближе, дрожащей рукой погладил морду коня, поднял свой окровавленный нож, но тут же опустил руку и отвернулся. Он велел Кахро одним ударом прикончить животное, а сам неуверенной походкой зашагал к дому Кямби.

— Как там Ассо? Слыхать что-нибудь? — спросил Отть, ковыляя сзади.

— Верно, в лесу со своими людьми... С той стороны нам нечего опасаться... Ноги у меня ослабели... Устал с этим... — смущенно произнес Велло.

— Как не устать, — ухмыльнувшись, согласился Отть.

Из-за гребня крыши, подхваченное ветром, показалось первое серое облачко дыма, а за ним вскоре и другие — все больше и больше. Со двора выехали сани, нагруженные пиками, копьями, боевыми топорами и щитами.

Велло вошел в ворота. Из обеих дверей большого дома валил серый дым и перекидывался через крышу. Люди сносили в сани из амбаров и хлевов тяжелые ящики и мешки. На окровавленном снегу валялись трупы, стонали раненые — свои и чужие.

У забора в разорванной одежде сидел Кюйвитс; лицо его было бледно, но он улыбался. Несколько человек суетилось вокруг него, перевязывая рану около плеча.

Велло взял с земли горсть снега, отер кровь с лица и подошел к раненому.

— Брат Кямби... — с трудом произнес Кюйвитс. — Жаль, что удрал. Слуги пришли ему на помощь ...

Раненых положили на сани, а также и своих павших воинов.

Какая-то женщина у хлева выла и визгливым голосом выкрикивала слова на незнакомом языке. Велло взглянул в ту сторону: на суку липы, подвязанная за ногу веревкой, висела полуобнаженная девка.

— Чего же это вы так... — проворчал старейшина, разглядывая девицу.

— В каком виде выбежала во двор, в таком и вздернули, — ответил кто-то из воинов.

— Перережьте веревку, — приказал Велло.

Веревку перерезали, девица упала в снег, быстро встала на колени, затем на ноги, встряхнула черными волосами и, сверкнув голыми пятками, вбежала в открытую дверь хлева.

— Пойдем отсюда, — сказал Велло, словно хотел скорее покинуть это отвратительное место. — Битва еще впереди.

Отть велел бережно снести в сани все имущество. Не успели они еще тронуться в путь, как из хлева вышла молодая девушка — голова и плечи ее были укутаны шалью. Девушка поискала глазами старейшину, спросила одного, другого и, наконец, подошла к Велло. Дрожа от страха, она рассказала, что прислуживала Лейни, и попросила отвезти ее туда, где находится сестра старейшины Мягисте.

— Хорошо, мы отвезем тебя к ней, — ответил Велло и распорядился посадить девушку в сани вместе с ранеными.

Дом трещал, из дверей, окон и сквозь крышу вырывались дым и пламя. Велло вскочил на коня, взятого у слуги, и, выехав за ворота, повернул на восток. Огромный багровый диск солнца поднимался над вершинами деревьев. Селение казалось вымершим, и только на опушке леса там и сям недоуменно и покинуто лаяли собаки.

Выехав из селения и промчавшись еще через два, дружина встретила Ассо со всадниками, и все вместе они стали держать совет. Кое-кто из людей Кямби пытался бежать из окруженного селения, но был отброшен назад. Сторожевой отряд, посланный Кямби к юго-востоку от дороги, очевидно, ничего еще не подозревал. Сквозь лесные шорохи ветер не донес туда шума битвы.

— Отсюда повернем домой, тут путь короче, — заметил Велло.

— Впереди — враг, — молвил Ассо.

— Лучше идти ему навстречу, чем оставлять его за спиной.

В это мгновение из-за поворота дороги, шагах в ста, показался всадник, за ним — второй, третий; вскоре их собралось порядочно.

Они остановились и начали о чем-то совещаться.

— Теперь быстро, пока еще не поздно, — обращаясь к Велло, молвил Отть, — пошли кого-нибудь к ним и вели сказать, что мы сводим счеты только с Кямби, а других, мол, не трогаем. Коли захотят драться из-за Кямби — ничего не поделаешь. Мы готовы!

Велло обвел глазами своих воинов — двадцать всадников Ассо уже отдохнули и жаждали сразиться. Да и те, кто вышли невредимыми из схватки у дома Кямби, тоже не прочь были вновь испробовать свою силу. Посоветовавшись еще, решили, что на переговоры отправится Ассо в сопровождении нескольких воинов. Остальные стали готовиться к бою.

Отть, держа коня под уздцы, стоял подле Велло и мерил глазами ширину лесной дороги: да, не более десяти шагов. С обеих сторон росли осины и березы, меж стволов был густой кустарник. На утоптанной дороге едва умещались рядом два всадника; в случае схватки расстояние между ними было бы чересчур близким.

Велло глядел на солнце сквозь колышущиеся кроны деревьев, на темнеющие вдали фигуры всадников, на раскинувшиеся над дорогой, тихо покачивающиеся ветви старых елей.

Отть дотронулся до его руки и посоветовал, как расставить воинов. Вскоре Велло повернул коня и медленно объехал ряд всадников; он давал указания, распоряжения, шутил.

Часть людей спешилась и незаметно скрылась в лесу, а затем прокралась вперед и, притаившись за деревьями, стала на страже, — все держали наготове дубины, топоры и копья. Один воз с захваченным имуществом пропустили вперед и поставили поперек дороги.

В стане противника поднялся шум — оттуда неслись проклятия, ругань, угрозы.

Вернулся Ассо со своими спутниками и принес известие, что у противника разлад. Часть — сторонники Кямби — требуют отдать им всю добычу, оружие и даже коней. Пусть люди Мягисте пешком, с пустыми руками, идут своей дорогой домой. Но Ассо не согласился с этим. Другие же считали, что Кямби получил по заслугам и, мол, что с того, если увезут награбленное им добро. Трудно было разобраться, кого там больше: сторонников или противниковКямби. Всего же их было, вероятно, человек тридцать—сорок.

— Что, если ударить по ним? — предложили иные горячие головы. — У них там как раз распря, смятение...

— В беде каждый схватится за оружие, — заметил Отть.

Ассо тоже склонялся к тому, что в создавшемся положении выгоднее защищаться, нежели первыми нанести удар.

Уже поднялись в воздух копья противника, зазвенело оружие, раздались приказы и угрозы. И вот с криком, ударяя в щиты, враги, по два всадника в ряд, помчались навстречу дружине.

Велло велел отступить к обозу с добычей, и когда атакующие были на расстоянии двух десятков шагов, укрылся со своими воинами за санями.

Из-за деревьев в несущихся людей и коней полетели копья и острые топоры. Два всадника покачнулись в седлах, выронили оружие и головой вперед упали в снег. В стремительно наступающем строю возникло замешательство. А из-за деревьев в атакующих продолжали лететь копья и топоры. Иные всадники, чтобы подбодрить товарищей, кричали, размахивали мечами, наугад кидали оружие в притаившихся в лесу воинов Велло и рвались вперед, топча тела павших. Задние же ряды нападающих заколебались, люди остановились, растерянно зашумели и повернули назад.

Велло приказал очистить дорогу от убитых и раненых и понесся вдогонку за удирающими. Едва он приблизился к ним, как те побросали оружие и подняли правую руку.

Один из них вышел вперед. Это был старик, его седые волосы свисали из-под меховой шапки на шею. Он сурово приветствовал Велло, повторил все, что слышал из уст Ассо, спросил, правда ли это и верно ли, что Кямби убит.

Глядя старику в глаза, старейшина Мягисте ответил:

— Все так, как вам рассказали. Доказательство тому — возы с добычей.Еще спросил старик, живы ли люди в селении Кямби, цело ли их имущество и дома.

Велло ответил, что немало мужчин, сражавшихся вместе с Кямби, вместе с ним и пали, а тех, кто укрылся в лесу, никто не преследовал и не трогал. Имущество Кямби забрано и дом его подожжен.

Увидев, что у людей, стоящих напротив него, нет делания сражаться, Велло добавил:

— Мягисте хочет жить в мире с Саарде. В знак этого — вот тебе мое копье. Но если только кто-либо причинит нам зло — его постигнет та же участь, что и Кямби. Если у тебя нет дурных мыслей, обменяйся со мной копьем.

На лбу и на лице старика обозначились глубокие морщины. Он немного подумал, затем отошел к своим воинам, посоветовался с ними и вскоре вернулся обратно. Теперь он разговаривал приветливее и хоть осудил старейшину за грабеж, но сказал, что Лейни всем им была по душе и ее несчастье всех их опечалило. Поэтому они мирятся с тем, что произошло, и хотят жить с Мягисте в ладу.

Старик и Велло обменялись копьями. Дорогу освободили, и Велло с Ассо впереди, сопровождающие их воины позади — с копьями в правой и щитами в левой руке — тихим шагом двинулись в путь. За ними следовал небольшой отряд всадников, затем сани с ранеными и обоз с добычей. Замыкал шествие большой отряд всадников с копьями в руках. Металлические наконечники сверкали на солнце; мужчины, гордые своим старейшиной, сидели на конях прямо, как победители.

Но всех горделивее держался Велло. Он только теперь по-настоящему почувствовал себя старейшиной, понял, что в силах быть им. Правда, ему было за что упрекнуть себя: в жестокой схватке с Кямби он забыл обо всем на свете. Но победил все же он, Велло, и теперь он может смело смотреть в глаза гордым старейшинам Алисте и Сакалы. Может сказать им, что и он побывал в гостях у саардеского Кямби, хоть и иначе, чем они.

VIII

В Мягисте они добрались после захода солнца, смертельно усталые, но ликующие. Они трубили в трубу, ударяли мечами о щиты и пели победные песни. Парни и девушки, старики и дети выбегали из домов на дорогу, и даже собаки лаяли от радости.

Велло не терпелось поскорее сообщить Лейни о победе: ее унижение и страшная смерть сына отомщены, Кямби убит, дом его сожжен, имущество увезено, чужеземная девка можег искать для себя нового пристанища. Кроме того, Велло привез сестре ее любимую прислужницу Марью.

Он свернул во двор Ассо и вошел в дом. Навстречу ему с зажженной лучиной в руках шагнула Лемби, лицо ее вспыхнуло от затаенной радости.

Веллo взял из ее рук лучину, левой рукой привлек девушку к себе, поцеловал в пышные волосы, в лоб и затем в губы.

— Ты мне мила, — с трудом выговорил он, ибо говорить об этом ему было нелегко.

Лемби не решилась поднять глаз, отвернулась и снова взяла лучину.

— На твоем лице кровавые рубцы, — сказала она.

— Еще немного — и этот зверь прокусил бы мне горло, — шутливо бросил Велло.

— Страшно... Что с ним?

— Он мертв... — ответил Велло и тут же заговорил о другом: — Лейни в твоей комнате?

— Нет, мы отвели ее домой, к Малле... Она уже оправилась и не захотела оставаться здесь.В дверь вошел Ассо. Он улыбнулся радостнее, чем обычно, и добродушно проворчал: почему, мол, старейшине не предложили меду. Но Велло был взволнован и не хотел задерживаться; распорядившись, чтоб привезенная из Саарде служанка последовала за ним, он поскакал домой.

Малле он застал во дворе, там же стояли слуги и служанки. Только что прибыли сани с добычей, и люди ощупывали клинки, пучки копий, топоры, ударяли по бронзовым щитам. Отть весело рассказывал, как они дрались, как был убит Кямби и как вешали на липе чужеземную девку.

Велло прошел вместе с Малле в комнату и при тусклом свете лучины отыскал глазами Лейни. Она сидела на лавке, прислонившись спиной к стене, осунувшаяся, безучастная, с бледным, цвета лунного камня, лицом. Казалось, она не слышала ни доносившегося снаружи шума, ни прихода брата. Поодаль от нее сидела хромая Рийта; черный платок закрывал ее лоб, на худом, обветренном и сморщенном лице застыло выражение покоя и святости.

Велло поздоровался и коротко, но слегка хвастливо, сообщил, что Кямби получил по заслугам, добро его забрано, дом сожжен, девка наказана и отпущена на все четыре стороны.

Лейни вздрогнула, услышав о смерти Кямби, страдальчески посмотрела на брата, едва заметно качнула головой, словно отгоняя какое-то видение, и снова погрузилась в свои думы, недоступные другим.

— Привез из Саарде твою любимую служанку, — промолвил Велло.

Лицо Лейни на мгновение озарилось радостью, и она подняла глаза.

Малле вышла во двор и вскоре вернулась, ведя небольшого роста девушку; та робко огляделась, а потом, когда глаза ее привыкли к свету и она увидела Лейни, вскрикнула, подошла к лавке и опустилась перед ней на колени. Лейни сдвинула шаль с головы девушки и стала гладить ее волосы.

Велло прошел на свою половину, где Малле ждала его с едой и медом.Ощущение полной победы покинуло его. Этот поход он предпринял ради Лейни, а ей безразлично все, возможно, она даже осуждает его за убийство Кямби! Удивителен яд, который распространяют эти черноризники. Этот яд через хромую Рийту проник и в Лейни.

Старейшина ел нехотя, расспрашивал Малле о новостях, но слушал рассеянно.

Киур от имени старейшины учинил суд над Рахи и наказал его за бесчинство: Рахи должки отдать одного барана бедняку за то, что тискал его дочерей и сорвал дверь в сенях.

После того как хромая Рийта покинула Лейни, Велло снова зашел к сестре. Он выпроводил всех из комнаты, сам взялся следить за лучиной и, сев на лавку рядом с Лейни, вновь повторил, что за обиду, нанесенную ей Кямби, отплачено с лихвой.

Лейни в раздумье помолчала, а затем, глядя вдаль, молвила:

— Неправильно это.

— Неправильно?! Он учиняет над тобой кровавую расправу, а мы должны молча сносить?! — воскликнул Велло. — Чего доброго, еще явился бы сюда, поубивал нас во сне, оставил дымящиеся развалины, а тебя сделал бы служанкой подобранной где-то девки!

— А хотя бы и так! За наши страдания великий господь возьмет нас к себе, на небо. Там я увижусь с сыном и уже никто не разлучит нас.

Велло поглядел на нее с сочувствием, как на человека, который лишился рассудка и бредит невесть о чем.

— Отмщение за зло да будет в руках божьих! — добавила сестра и устало закрыла глаза.

Велло вздохнул, поднялся с лавки и прошел в другую комнату.

***

Еще только начало светать, а двор уже заполнился людьми, собравшимися сюда, чтобы поделить добычу. Не отдохнув как следует, пришли мужчины, участвовавшие в набеге, — они боялись, что, опоздав, останутся ни с чем. Пришло и много другого народу — стариков и женщин, девчонок и мальчишек; одни надеялись получить что-нибудь, другие явились просто так, поглядеть на добро, захваченное у Кямби, и послушать, что произошло там, в Саарде.

Услышав сквозь сон шум, Велло открыл глаза, позвал Малле и велел ей зажечь лучину. Поднимаясь, он почувствовал, что спина у него не гнется, в груди покалывает, правая рука у запястья и в локте ноет. Но больше всего болела челюсть. Он едва смог одеться. Сделав шаг, Велло обнаружил, что повреждено колено правой ноги. Сегодня же он велит истопить баню — пусть на сильном пару ему разотрут мускулы и сухожилия.

С улицы в комнату вошел Отть и спросил, как быть с народом — гнать его со двора или сказать, что сегодня добычу делить не будут.

Велло размышлял, потирая колено. В конце концов он решил:

— Прежде надо поглядеть, что за добычу мы захватили. А потом поговорим и о дележе. Так и скажи им.

Отть пошел передавать это людям, но по шуму, доносящемуся со двора, было ясно, что на его слова ие обращают внимания.

Несмотря на боль в колене, Велло все же мог кое-как двигаться. Подпоясавшись, он взял в углу палку, нахлобучил шапку и, прихрамывая, вышел на верхний двор. Он был битком набит людьми. Отть то притворно сердился, то добродушно ворчал, но его никто не слушал.

Увидев старейшину, все мало-помалу смолкли. По лицу Велло видно было, что он нездоров. Но здесь, на глазах у людей, он забыл все свои беды. Впервые Велло почувствовал себя перед народом старейшиной. Обведя всех взглядом, он спокойно промолвил:

— Я почти не вижу здесь тех, кто ходил в Саарде. А с ними мне следует поговорить прежде всего. Они вправе первыми получить свою часть добычи.

Со всех сторон послышались возгласы одобрения.

Ни на кого не глядя, Велло стал говорить. Он напомнил старый обычай: что воин взял в бою и привез в свой дом, то принадлежит ему. Большая же часть лошадей, скота и другого добра, сообща захваченного в селениях или отнятого у побежденных старейшин, достается тому, кто водил дружину. На этот раз из похода в Саарде пригнали только коней. Кто в битве лишился коня, тот уже получил из конюшни Кямби другого; остальные останутся у старейшины. Кто потерял оружие или у кого оно было плохим, тому выдали новое. Остальное забирает старейшина, а когда понадобится, поделит между всеми. Что же касается другого добра, то еще не подсчитано, сколько чего захвачено. Но каждому воздастся по храбрости, а установить, кто был храбр, помогут старейшины селений. Часть имущества достанется старейшине, и это правильно, ибо случись, что враг нагрянет с юга, Мягисте будет растоптано первым; не окажется никого, кто помог бы защитить его. И когда оставшиеся в живых люди выйдут из лесов, не будет у них ни крыши над головой, ни жеребенка, ни теленка, ни зерна... Все это придется добывать на севере, а всем известно: чем богаче деревня, тем жаднее старейшина. Все надо будет покупать. Поэтому пусть люди поймут: старейшина не может делить последнее.

— Придет враг, не постесняется взять и из дому старейшины! — проворчал кто-то в толпе.

— Сберечь и сохранить имущество Мягисте — это уже забота старейшины, — вмешался Кахро.

— Сперва надо помочь родичам тех, кто погиб в Саарде, — закончил Велло, — да и тем, кто вернулся раненым или покалеченным.

Люди одобрили это и начали помаленьку расходиться. Кое-кто хвалил старейшину за справедливость, иные же ворчали и выражали недовольство.

В тот же день в Мягисте прибыли люди с северо-востока и юго-востока, чтобы подробнее разузнать о набеге: куда ходили, сколько добычи привезли, сколько врагов уложили и взяли ли в плен женщин и детей?

Им велено было сказать, что ходили мстить за обиду, убили тех, кто этого заслуживал, а неповинных не тронули. Убили старейшину Саарде Кямби и всех, кто с ним заодно; захватили все, что могло пригодиться. Так случится с каждым, будь это даже самый могущественный старейшина, если он нанесет обиду женщине или мужчине из Мягисте.

Вечером в священной роще должны были предавать огню тела павших воинов, и кое-кто из приезжих остался поглядеть на это зрелище. Трупы положили на сколоченные из жердей носилки, покрытые коврами, и медленно внесли во двор Велло. Павшие воины были в полном вооружении: слева у пояса — меч, справа — боевой топор, рядом — копье, на груди — медный щит, а на голове — шапка с железным налобником. С наступлением темноты во дворе старейшины собрались мужчины, ходившие в поход, — сбоку у них висели мечи, в руках они держали смоляные, обернутые в паклю пылающие факелы. Они выстроились по двое в ряд, вчетвером подняли каждые носилки, старейшина стал позади, и процессия двинулась к священной роще. Два воина впереди ударяли мечами о медные щиты в такт медленному шагу. За строем вооруженных людей шел народ Мягисте.

Процессия спустилась в ложбину, а затем поднялась на холм, где темнела священная роща. Обогнув ее, люди направились по широкой дороге к середине рощи. Там, на кругу, окаймленном толстыми березами, был разложен большой, высотой по грудь, костер из сухих стволов и сучьев. Воины выстроились вокруг него и при свете высоко поднятых горящих факелов опустили носилки на сухие стволы и сучья. За воинами стоял народ из семи селений: сгорбленные старики в меховых шапках, старухи, закутанные в черные шали, молодые женщины в белых платках и в желтых, с черной каймой шалях на плечах.

Велло вышел вперед и, не снимая шлема, встал возле костра, прямой, как ель, опер копье о землю и заговорил. Голос его звучал монотонно, как-то жалобно-зло и певуче. Он напомнил об обиде, которую нанес Кямби его сестре, сказал о разбойничьих набегах, совершенных этим жестоким человеком. И хотя в Алисте и Сакале все было известно, никто никогда не решался громко заикнуться об этом. Люди почитали Кямби за его богатство, нажитое грабежами, звали к себе в гости, ходили к нему сами — и все потому, что он был богат, мог на славу накормить и напоить в своем великолепном доме, мог поднести дорогие подарки.

Плохо обращаться с Лейни Кямби посмел, вероятно, потому, что Мягисте — маленькое, что здесь нет большой дружины, а значит, можно и не бояться наказания.

— Он свое получил, — с угрозой сказал Велло. — Да будет это наукой и другим!

Он стал расхваливать своих воинов за храбрость и бесстрашие. Берите пример с тех, кто погиб в сражении, не миритесь с несправедливостью, не бойтесь жестокости богатых и насилия могущественных, не допускайте, чтобы кто-то позорил вас и ваших родичей. Людям Мягисте не по душе, если кто-либо издевается над слабым, обижает малого, притесняет бедного.

— Души павших отойдут к предкам, и те примут их как героев.

Велло подал знак. Люди с факелами приблизились и запалили костер. Затрещали сухие ветки, поднялся серый дым и скрыл тела от взоров окружающих.

И вот уже вместе с дымом взметнулись кверху языки пламени, подобно покачивающимся на ветру желтым ирисам, и весело затрещали сухие стволы.

IX

Вернувшись домой, Кахро тотчас же разыскал в амбаре мази и натирания, а Малле достала чистую холстину для перевязки. Искусный в лечении и заговаривании Кахро обошел вместе с Вайке всех раненых, почистил и перевязал им раны.

Велло хотя и хромал, однако на следующий день после сожжения павших тоже навестил вместе с Малле всех раненых, отнес им бронзу и серебро из добычи, захваченной у Кямби, выделил им всякой снеди, утешил и подбодрил. Все были горды, что пострадали в битве, которая закончилась так победно, и спрашивали — скоро ли снова в поход.

Навестил старейшина и родичей павших и щедро одарил их.

Еще накануне велел он отвести в каждое селение по быку из своего хлева, чтобы помянули павших.

Поминки справили той же ночью, по возвращении из священной рощи; на огне костров, разожженных во дворах, жарили мясо, и, так как погода была мягкой, тут же ели его.

Люди побогаче наварили меду и пили его вместе с гостями; перепало также слугам и служанкам. На почетных местах восседали те, кто ходил в Саарде, и не было конца их рассказам об этом двухдневном походе. Чем больше они пили меду, тем отважнее становились их дела, тем больше превозносили они Велло и самих себя. Старейшине следовало бы, говорили они, вновь повести их в такой же военный поход, все равно куда, к своим или чужим, лишь бы сразиться, как подобает воинам, и захватить сколько-нибудь добычи.

— Всю добычу старейшина, однако, забирает себе, — замечали те, кто не ходил в Саарде и кого Рахи настроил на свой лад.

— Придется с ним потолковать, — отвечали таким.

— А что толковать — он старейшина, его слово последнее! — не унимались те, кто поддался наговорам Рахи.

— До тех пор старейшина, пока мы не против. Завтра же можем выбрать другого.

Впрочем, это было больше бахвальством, нежели угрозой.

У старейшины поминки справляли тихо. Для слуг и служанок забили бычка и сварили меду, но ни песен, ни шума на нижнем дворе слышно не было. Велло заглянул к слугам; не присаживаясь, отведал вместе с ними яств, выпил меду из одной с ними кружки и вскоре удалился, сославшись на усталость. Зашел он и к служанкам. Сам Велло поминок не справлял под предлогом недомогания, но действительной причиной был траур сестры по сынишке. Даже смех Оття, доносившийся то со двора, то из комнаты Велло, раздражал Лейни, хотя смех этот не был ни грубым, ни чрезмерно веселым.

У Ассо вместо поминок устроили тихую трапезу. На нее были приглашены только Велло и Киур.

Проезжая в сумерках верхом мимо дома Рахи, старейшина услышал там шум и крики. Огромные псы с сердитым лаем выбежали из ворот, стали прыгать перед мордой лошади и норовили схватить старейшину за ноги. Из дома вышли люди; слышно было, как они разговаривали приглушенными голосами, науськивали псов и в конце концов громко расхохотались.

Велло, стиснув зубы, стал размахивать мечом, отгоняя псов. До него отчетливо донесся смех Рахи, но он не оглянулся.

Придется разобраться с этим человеком, подумал старейшина. Как раз сегодня Киур сообщил, что Рахи и не помышляет отдавать бедняку барана. "Пусть только попробуют взять!" — грозился он.

Ассо чистил на дворе лошадей, когда приехал Велло. Меховая шапка на голове сельского старейшины была сдвинута на затылок, на бритом лице блуждала задумчивая добрая усмешка. Губы были слегка приоткрыты, и это делало его лицо еще добрее. В руке Ассо держал белую щепку, которой скреб лошадь.

Лошади были слабостью Ассо, он скупал их, ухаживал за ними, старался, чтобы они были гладкими и упитанными, и готов был ехать за ними на самую дальнюю ярмарку. Сейчас на его дворе стояли две молодые гнедые кобылы, один чалый мерин, рыжий жеребец и вороной жеребенок.

Почуяв приближение чужой лошади с всадником, они запряли ушами, заржали и стали беспокойно скрести копытами снег.

Во дворе появилась Лемби, улыбнулась, поздоровалась и пригласила гостя в дом. Ассо со своими работниками повел лошадей на конюшню.

Лемби глядела на старейшину ласковее, чем обычно, осведомилась о здоровье. Рядышком они направились к дому.

— Слыхала, как ты сражался с Кямби. Ох, как было, наверное, страшно! — молвила Лемби.

— Кроме нас двоих никто этого не видел, — ответил Велло. — У других были еще более жестокие схватки.

— Ты хромаешь! Говорят, у тебя все лицо было в крови... — продолжала Лемби.

Они вошли в дом. В комнате стоял полумрак. В очаге пылали угли. Велло вдруг почувствовал себя здесь так хорошо, что ему захотелось сказать что-нибудь такое, что связало бы их.

— Лемби, — начал он, дотрагиваясь до ее руки. Они стояли почти вплотную друг к другу. — Лемби, скоро наступит весна...

Он ничего больше не сумел сказать и замолк, беспомощный и растерянный. Здесь он уже не был старейшиной Мягисте.

— Когда наступит весна... — снова начал он, воспламеняясь.

— Весна наступит скоро, — проникновенно ответила Лемби и, кликнув служанку, велела ей принести огня.

Велло облегченно вздохнул.

— Здесь довольно тепло, — сказал он и поднял руку. — Особенно под потолком.

— Дымовое отверстие открыто — скоро станет прохладнее, — ответила Лемби, и голос ее дрожал.

Вошла служанка с лучиной и вставила ее в щель. Лемби взяла у гостя головной убор и меховую накидку. Потом они уселись на лавку и стали говорить о раненых, по очереди вставая, чтоб обломить обуглившийся конец лучины или заменить ее новой.

Вскоре пришли Ассо и Киур. Киур, как всегда, был немногословен и резок. Все расселись на лавке, и Лемби принесла меду; Велло стал шутливо рассказывать, как его встречали и провожали, когда он проезжал мимо дома Рахи.

Киур слушал со строгим выражением на худом лице и плотно сжатыми губами.

— Решение, которое я вынес, еще не выполнено, — сердито сказал он.

— Несколько строгое решение, — заметил Велло.

— Не ты ли оставил меня вместо себя, чтобы я вел дела и вершил суд, как ты?

— Это так... — согласился Велло.

— Тогда придется взять у Рахи барана и отдать бедняку, в чьем доме он бесчинствовал! Иначе не будут уважать ни старейшину, ни того, кто его замещает, — рассердился Киур.

— Хорошо, завтра пошлю к нему людей, — сказал Велло.

— Этот человек должен рано или поздно уйти отсюда, — продолжал Киур. — Не то он натравит псов на все Мягисте! Чтобы рос хлеб, надо беспощадно вырывать сорняки!

Велло хотел править в Мягисте по-хорошему, завоевывать сердца добротой и мягкостью. Но теперь он понимал, что кое с кем придется поступать иначе, и даже был рад, что встретил поддержку.

Пришла служанка, поправила лучину. Лемби вышла в другую комнату.Мужчины сидели прислонившись к стене и поочередно потягивали из кружки мед. Огонек лучины трепетал, грозя порой совсем потухнуть, и тогда комната на мгновение погружалась в полумрак.

Закинув ногу на ногу, Ассо рассказывал о семействе Рахи. Его отец еще ребенком был взят в плен где-то в Латгалии и привезен сюда. Мальчик рос более живым и озорным, чем его сверстники. Взрослым он стал сварлив и жесток, но зато в военных походах, особенно когда ожидалась добыча, всегда оказывался первым. Во время одного из набегов, предпринятых совместно с дружиной Сакалы в далекую Латгалию, а может быть даже и за Вяйну, в землю селов, он захватил там в плен молодую девушку, привел ее домой и женился на ней. Эта женщина превосходила старого Рыжеголового в силе, а еще больше в жестокости и грубости. Она била деревенских женщин, да и мужчин, кто послабее, и не делала разницы между чужим и своим имуществом, если ей это было выгодно. Награбленное добро позволило старому Рыжеголовому приобрести гак земли, дом и скот. У него родились три сына, и когда они оторвались от материнского подола, с раннего утра и до поздней ночи за три мили вокруг слышался их крик. А когда они подросли настолько, что могли поднять с земли дубинку или с поля камень, остальные ребята нередко приходили домой с окровавленными головами. Впрочем, об этом Велло знал и сам.

Старшему сыну Рыжеголового — Рахи, было теперь лет сорок, и по-своему он уже прославился далеко за пределами Мягисте. Время от времени, чаще зимой, он собирал отряд таких же, как он, головорезов и вместе с братом, верхом или на санях, отправлялся куда-нибудь в лес, поближе к большой дороге. Там он нападал на возвращавшихся с ярмарки либо на обоз с товаром, убивал тех, кто оказывал сопротивление, и темной ночью возвращался с добычей домой. Во время такого разбойничьего набега погиб один из братьев.

— Мало разве у твоего отца было неприятностей из-за этого, — обращаясь к Велло, молвил Ассо. — Приходили сюда жаловаться и из Пскова, и из Холма, и из Риги, и с побережья, из Метсеполе, шли с жалобами в Алисте, шли к старейшинам Сакалы и Уганди. А те хоть бы что! Вот откуда богатство у Рыжеголового. Семян в борозду Рахи не бросает, хлеб не убирает, в лес ходит редко, а пирует вовсю, да и сельских старейшин может подкупить щедрыми дарами.

Вошла Лемби, неся на большом глиняном блюде хлебные лепешки, — на каждой тонкие ломтики копченой дичи. Блюдо она поставила на низкий четырехугольный стол посреди комнаты.

Только все стали рассаживаться вокруг стола на мягких лосиных и волчьих шкурах, как пришел кузнец.

Это был человек, которому перевалило за пятьдесят; он был небольшого роста, худощавый, но широкий в плечах, с сильными руками. На его лице лежала печать преждевременной старости, в уголках мясистых губ таилась усмешка. Его густые каштановые волосы, зачесанные назад, высоко поднимались надо лбом, брови были длинные и густые, нос крупный. Был он желанным гостем, хотя ко всем приходил незваным. Женщинам он очень нравился, говорили, будто по ночам они бегают к нему и он поит их колдовскими напитками, добытыми у купцов.

— Теперь люди у нас с оружием, кузнецу работы хватит... — молвил Ассо и указал гостю место на шкуре подле стола.

— Не хитрое это дело — ковать топор, — с усталой усмешкой ответил кузнец. — Силу надо иметь в руке и только.

— А какое дело, по-твоему, хитрое? — спросила Лемби, которая как раз вошла в комнату с кувшином меду.

— Какое?.. Разукрасить серебряную рукоять меча или золотую брошь — это совсем иное дело. В Риге у меня было много такой работы, — расхвастался кузнец.

— Мечи с серебряными рукоятками не нужны нам, — сказал Киур. — Нам подавай топоры и острые копья, мечи и ножи.Разговор перекинулся на Ригу. Кузнец прожил там лет пять, работал у оружейного мастера на рыцарей и крестоносцев. Он часто бахвалился этим; вот и сегодня тоже.

— Другой народ там! — воскликнул он, сделав изрядный глоток меду. — И другая жизнь. Того нет, чтоб по вечерам люди скучали. Можешь пойти в питейный дом, в винный погреб, посидеть с друзьями до полуночи. Всегда найдутся славные девушки...

— Мы давно слышали от Оття, как там живут! — прервал Велло. — Как там рыцари награбленное добро проматывают.

— Это верно, — согласился кузнец, — а ты погляди, какие у рыцарей доспехи, какое оружие, кубки, да все, чем полны их дома. Разве у нас есть что-либо подобное? Да, там — жизнь!

— А за чей счет живут эти грабь-рыцари, их оруженосцы и жулики-купцы? — ожесточаясь, воскликнул Киур. — За счет и нашего народа!

— Так уж повелось, — согласился кузнец. — Что поделаешь! Конечно, тому, кто беден, трудно живется. Почему нам так приятно сидеть и лежать здесь сейчас? У Ассо кое-что есть! Он может устлать пол своего дома шкурами. Он может всех нас накормить дичью, напоить медом — и все потому, что у него кое-что есть. Тут я не вижу ни одного работника или раба из шалаша в лесной глуши. Даже я вынужден был прийти незваным.

Все рассмеялись.

Отхлебнув из кувшина глоток, кузнец насмешливо добавил:

— Все же приятно иной раз полежать на шкурах вместе с друзьями. Да и вообще... Оттого-то вы так храбро и сражаетесь с врагами!

— Мудрость, которой ты научился в Риге, не годится здесь, в Мягисте, — пренебрежительно заметил Киур.

Лемби внимательно слушала и смотрела то на одного, то на другого; выражение ее лица говорило о том, что она пытается понять, кто прав.

— Мужчина, пока он молод и силен, жаждет борьбы, — заметил Ассо. — Если кто-либо нападет на него, чтобы ограбить и потом жить себе припеваючи, придется ведь дать отпор. Как же иначе?

— Тот не мужчина, кто стерпит это! — сказал Велло.

— Тот уж пускай сам идет к другому в рабы, — добавил Киур.

— А не нападет на вас враг — сами пойдете на него, — заметил кузнец. — Чтобы убивать и грабить! Чтобы жить припеваючи на захваченное добро!

— Мы и своим трудом проживем, да и добра нам хватает, если его не грабят, — вставил Ассо.

— Да, портит Рига людей. Кузнец каждым своим словом подтверждает это, — произнес Велло.

— Эти рыцари и крестоносцы, что приехали издалека и живут с награбленного, — хуже чумы! — взволнованно сказал Киур.

Кузнец, отстаивавший великолепие жизни рыцарей и богатых рижан, остался в одиночестве.

Было далеко за полночь, когда гости разошлись по домам.

X

В Мягисте прибыл гонец; он привез от старейшины Алисте поздравление с победой и приглашение на пиршество. Велло радушно встретил гонца, велел накормить и напоить его, но приглашение отклонил, сказав в присутствии Оття и Малле (они так и не поняли, говорит старейшина серьезно или шутит), что со здоровьем у него после этой бешеной скачки и короткой битвы неважно, приходится растирать жилы и смазывать ссадины. Да и не смеет старейшина маленького кихельконда без крайней на то нужды легкомысленно покинуть дом, когда под боком у него соседи, которых подстрекают рыцари. Проберутся они через леса и замерзшие болота сюда — тогда неоткуда будет ждать помощи! Чтобы старейшины Алисте и Сакалы могли спокойно ездить друг к другу в гости, Мягисте всегда должно быть начеку.

Прибыли гонцы и от других старейшин. Они приветствовали молодого вождя и хвалили его: он, мол, поступил совершенно правильно, отомстив Кямби. Этот человек давно заслуживал наказания, он был позором и несчастьем для всей округи.

"Теперь все они признают это! — с горечью думал Велло. — А раньше радушно встречали этого грабителя с большой дороги, распахивали перед ним двери своих домов, забивали для него самых упитанных телят, угощали его лучшим медом и приказывали самым красивым девушкам парить его в бане! И сами ездили к нему в гости — и в жесточайший мороз, и в распутицу, только бы урвать от его щедрот и полюбоваться великолепием его жизни!"

До Велло дошло и мнение Лембиту о походе в Саарде. Старейшина Лехолы очень гневался: снова междоусобица! Снова один кихельконд напал на другой, и снова один старейшина убил другого! Молодые, оказывается, не умнее стариков, и сыновья — не умнее отцов! А когда нападет враг, сосед тщетно будет звать на помощь соседа! Возможно, Кямби действительно плохо обращался с женой, но ведь не начинать же из-за этого войну! Возможно, женщины в Саарде повздорили и даже подрались, но не идти же с дружиной улаживать их дела! Ясно, в Мягисте на месте старейшины — драчливый юнец!

Так думал Лембиту. Велло вскипел, услышав это. Конечно, кое-что в слухах, прежде чем они дошли до Велло, могло быть преувеличено, кое-что искажено, но все же нечто в таком роде старейшина Лехолы сказал.

"Возможно, он поступил бы по-другому, а я поступил так! — мысленно воскликнул Велло. — Я думаю своим умом и чувствую своим сердцем! И мой ум и мое сердце иные, чем у старейшины Лехолы! А ему надо бы отличать войну от войны! Что ж, каждому из нас еще представится случай показать свой ум и отвагу, свои победы и поражения!"

Однажды ночью, когда слуги и служанки спали, Велло, поставив на страже Вайке и Малле, перенес с помощью Кахро и Оття все захваченное в Саарде добро в хлев и спрятал под навоз. Пусть лежит там до той поры, пока не стает снег и не просохнет земля. Тогда можно будет найти тайник понадежнее, где-нибудь на песчаном склоне холма.

После нескольких дней колебаний Велло решил начать борьбу с Рыжеголовым. Что там окажут сопротивление и приказов его не выполнят — в этом он был уверен заранее.

Сперва он решил послать к Рахи только Оття с двумя слугами, чтоб они отобрали барана и передали его бедняку.Отть, угрюмо глядя в сторону, выслушал приказ, засопел, сплюнул разок в снег и пробормотал:

— Что ж, придется идти!

Спустя некоторое время — старейшина как раз обедал у себя в комнате — Отть вернулся, кинул в угол на лавку меховую шапку, сел и сказал:

— Сходил.

— Барана увел?

— Мало людей дал... кроме ругани там ничего не получишь, — ворчливо ответил Отть.

— Так ведь Рахи не саардеский Кямби, чтоб на него с полсотней людей идти, — рассердился старейшина.

— Лучше уж пойду в Саарде или за Салаци, под Беверину или Сатезеле, чем в это гнездо Рыжеголовых... Одному из слуг разодрали голень. Сам знаешь, какие там псы.

— И ты допустил? — воскликнул старейшина.

— Какое там!.. Двух псов прикончили... Ни слова не сказали, но за копья и топоры схватились.

— А вы?

— У нас не было приказа драться.

— А будь он? — испытующе спросил старейшина.

— Убил бы его, этого Рыжеголового. Поганая образина!

Велло встал, его не смутила строптивость Рахи. Теперь был повод действовать покруче.

С момента победы в Саарде он жаждал схваток.

— Поди отдохни! Кахро позовет людей Киура, мы кликнем своих, ну а топоров нам не занимать. Еще не наступит вечер, как баран будет доставлен бедняку. А за то, что Рахи сопротивлялся, и за то, что его псы разодрали слуге ногу, прихватим еще двух коров. Дадим тем, у кого нет ни одной, — распалился Велло.

Отть покачал головой, покряхтел, но ничего не сказал.

Спустя несколько часов во дворе старейшины собралось пятнадцать человек. Им выдали оружие, которое они сунули за пояс; ни копий, ни луков, ни стрел с собой не взяли.Кахро шагал впереди, остальные — по двое в ряд — за ним. Велло и Отть, глядя им вслед, улыбались, но на душе у обоих было тревожно — как-то их встретит Рахи?

Оставшись во дворе, они занялись хозяйством, однако частенько поглядывали на ворота, прислушиваясь: не раздастся ли со стороны дома Рыжеголового лай собак?

Люди вернулись примерно через час, ведя на привязи барана и двух упитанных коров. За ними шел Кахро, поддерживаемый слугами; худое смуглое лицо его было воскового цвета. В Кахро, когда он входил во двор Рыжеголового, кинули из-за угла несколько копий, и одно из них угодило ему в плечо.

Раненый улыбнулся, попытался сделать несколько шагов сам, но зашатался и снова оперся на поддерживающих его слуг. Ему помогли войти в комнату и оставили на попечении Малле. Парень был счастлив как никогда — сестра старейшины, милая Малле, промыла ему рану, остановила кровотечение, приложила тысячелистник и сделала перевязку.

Велло, настроенный по-боевому, тотчас же отправил слуг обратно: пусть за рану, нанесенную Кахро, приведут еще двух упитанных коров или двух коней.

Коров вскоре привели. Собаки на дворе Рыжеголового уже не лаяли, не оказалось там и слуг, которые могли бы оказать сопротивление. Рахи отправился с ними по деревне, вопя: грабители ворвались в дом и силой увели двух коров.

— Вот они каковы, радости и горести старейшины, — с дружеской усмешкой глядя на Велло, сказал Отть.

***

Внезапно повеяло весной, солнце стояло днем высоко над лесами, и с острых сосулек под стрехами звонко падала капель. В облачные дни с юго-запада дул мягкий ветер, лес весело шумел и снег постепенно оседал, обнажая землю. Временами налетали короткие метели, обычно кончавшиеся оттепелью.

Велло хотелось побыть наедине с собой. Однажды, после ночного снегопада, он оделся полегче, прикрепил к поясу короткий меч, взял лук и пучок стрел, отдал Оттю распоряжения по дому и зашагал через двор к лесу.

Cобаки прыгали вокруг него, клали лапы ему на грудь, лизали руки и катались по снегу.

Малле с озабоченным лицом выбежала вслед за братом.

— Не ходи один, — стала она уговаривать его. — Возьмм хотя бы Кахро. Он уже оправился.

— Этак ты меня трусом сделаешь, — рассмеявшись, ответил Велло.

— Ох, я всегда тревожусь, когда ты уходишь один. Помнишь, когда наступило самое темное время, молодого хозяина Ваара нашли в лесу мертвым.

— С копьем в груди... как не помнить. Дело рук Рахи. У них была давнишняя вражда, — согласился Велло.

— Он может с кем угодно поступить так же, — в тревоге заметила Малле.

— Хорошо, захвачу Кахро, — успокоил ее брат.

Велло любил ходить в лес с Кахро. Этот подвижный парень с луком через плечо и пучком стрел исчезал неизвестно куда — не слыхать его, не видать. Но стоило только свистнуть, и он оказывался тут как тут. То ли потому, что Кахро умел колдовать, то ли потому, что был ловок и обладал острым глазом, но он всегда возвращался домой со связкой белок на плече, с глухарем или тетеревом, подвешенным за ногу к поясу, а иной раз и взвалив на спину зверя покрупнее — зайца, лисицу, выдру или барсука. Он не хвастался этим, а только радостно улыбался; он вообще говорил мало.

За строениями, под откосом, начинался вековой ельник. Некоторые большие деревья Велло знал по стволам: на коре их он, да и многие до него, сделала отметины. Он знал каждую прогалину, знал, где кормятся тетерева, куда на ночь слетаются глухари, знал лисьи тропы и уголки, где зайцы грызут кору.

Лес становился ниже, среди молодых бледно-зеленых елей попадались теперь белоствольные, перехваченные поперечными поясками, тоненькие березки с голыми сучками, похожими на прутики.Здесь, в молодом лесу, где летом бывало сыро, Велло обнаружил на мягком снегу следы. Он наклонился, разглядывая их, измерил глазом расстояние между ними — тут протрусила лисица, оставив на рыхлом снегу едва заметный след пушистого" хвоста. Покружилась, полежала под кустом, в сомнении побродила, посидела, а затем, задрав хвост, галопом помчалась прочь — то ли учуяв добычу, то ли почувствовав приближение волка.

Некоторое время Велло шел по следам на запад, но затем остановился, подумал и повернул назад. Сегодня эта пышнохвостая не заманит его. Иное дело, если б следы вели на восток, к Лемби.

Ах, эта девушка давно уже завладела его сердцем, но разум настаивает на другом. Он все же посватается к дочери богатого старейшины Алисте и приведет домой прекрасную светловолосую девушку; она высоко держит голову и ступает так гордо, что не замечает вокруг себя людей. Тем более люди замечают ее! Да, он женится на дочери старейшины Алисте и возьмет в приданое за ней десяток коней и полсотни быков и коров. Тесть подарит ему и меч с бронзовой рукоятью, бронзовый щит, связку копий и другое оружие. А если из-за Койвы под водительством рыцарей на них двинутся крещеные латгалы или ливы, тесть не откажется выслать на помощь свою дружину. А когда-нибудь и он, Велло, станет старейшиной Алисте. Сбудется давнишняя мечта отца: собрать воедино все дружины Сакалы и, кликнув на помощь воинов из Соонтаганы, Уганди, Йыэтагузе, Мыху и Лехолы, выйти к реке Вяйне, переправиться через нее и заставить всех крещеных и даже рыцарей обменяться копьями, чтоб мир длился из века в век, чтобы каждый мог спокойно растить стада и собирать урожай с полей, чтобы прекратились наконец эти постоянные разбойничьи набеги. А то карауль здесь, на самой границе, каждую ночь, да и день, с опаской поглядывая на дорогу, — не мчится ли с копьями наперевес отряд разбойников, алчущих убийств и наживы!

Сколько раз отец в сопровождении Оття или кого-нибудь из воинов, а бывало и с Велло, ходил на север убеждать старейшин стать во главе дружины, в которую он соберет всех до единого мужчин из своих селений — пусть это будет последний военный поход! Но все напрасно! И когда в конце концов, очертя голову, двинулись большим войском на Беверину, у людей, привыкших хватать добычу, не достало пылу взять это пустячное укрепление.

Велло дошел до того места, откуда через молодой лес, извиваясь и петляя, шла белая широкая тропа — русло ручья, покрытое льдом и снегом. Он остановился и чуть было не пошел меж низких берегов к востоку, куда его неудержимо влекло. Но поборол свою слабость и зашагал прямо на север, туда, где вверх по пологому склону поднимался густой кустарник. Вскоре орешник стал таким густым, что Велло пришлось руками расчищать дорогу. Он остановился и усмехнулся своему упрямству. Кто-то кашлянул позади него. Обернувшись, Велло увидел Кахро — тот брел по ложбине, образованной ручьем, и хотел, видимо, обратить на себя внимание хозяина. Вероятно, есть что сказать.

Велло крикнул разок "хей" и стал продираться сквозь молодой кустарник назад, к ручью.

— В чем дело, Кахро? — спросил он, приблизившись.

На груди парня висел пестрокрылый глухарь, его головка свесилась вниз, шея вытянулась, клюв был приоткрыт. Из клюва на белый снег медленно капала алая кровь. За спиной болталась другая птица. Ноги обеих птиц были связаны на плече у Кахро ивовым прутиком.

— Кто-то унес наши силки, — сказал Кахро и криво усмехнулся, обнажив два ряда мелких зубов. — Лисица попалась в них лапой. По следу видно, что лисица.

— Что ж, тот, кто унес, вероятно, оставил и следы! — ответил Велло.

— Их было трое. Следы идут от селения, петляют по лесу и снова ведут в селение, — виновато сказал парень.

Разумеется, Рахи со своими людьми, подумал Велло, но чтоб утешить Кахро, заметил:— В другой раз останемся сторожить на ночь... Хоть на десять ночей!..

— Когда старейшина пойдет домой, я поброжу еще по следам этой тройки, — просительно сказал парень.

— Почему — когда я пойду домой? — спросил Велло и взглянул на Кахро, стараясь по выражению его лица понять, в чем дело. Тут ему вспомнилась тревога Малле: кто знает, что может приключиться в лесу, одному бродить там не стоит, — и он рассмеялся. Хорошо, он скоро отправится домой. Но чего ради еще ходить по этим следам?

— Человек на ходу иной раз и обронит что-нибудь, — ответил Кахро.

— Не подобает мне возвращаться домой с пустыми руками: ни дичи у меня за плечом, ни зверя, — заметил старейшина.

— Бывает, что ни птица, ни зверь близко к себе не подпускают. Дух отпугивает их. Иной же раз их хоть рукой бери, а тебе и невдомек протянуть руку, ходишь, как во сне... Забирай моих птиц...

Но Велло отказался взять у Кахро его добычу и сказал, что пройдет еще с полмили вдоль русла ручья, а затем лесом вернется домой.

Ручей, проложивший себе дорогу через леса, лощины, заросли и луга, каждой весной снова начисто размывал свое ложе. Он безжалостно вырывал молодые ельнички и редкие осиновые кустарники, росшие слишком близко от берегов, и быстрое течение уносило их невесть куда. Только цепкий ивняк кое-где висел над водой, глубоко уйдя корнями в сырую почву. Летом воды здесь утихомиривались и медленно текли меж узких пойм, унося на своей поверхности опавший листок или сухую ветку.

Теперь эти тихие воды лежали под ледяным покровом, а он, в свою очередь, был застлан таким мягким и пушистым ковром, какой не сумела бы выткать даже сестра Малле со своими служанками.

Велло не хотелось выбираться из русла ручья. Оно делало едва заметные повороты, то исчезало за деревьями, то вновь появлялось. Впереди к самым берегам подступал мрачный ельник.Велло в раздумье шел меж двух темно-зеленых стен, когда со стороны селения до него донесся лай собак. Кахро со своими псами был в другой стороне... Вскоре Велло услышал и мужские голоса; они раздавались справа, оттуда, где было селение.

Он уже решил выбраться из русла и свернуть в ельник, как вдруг из лесу выскочили собаки и кинулись к нему, тихонько науськиваемые кем-то.

Они бросились бы на него, не подними он угрожающе копье. Окружив его, они лаяли, прыгали и лязгали зубами. Велло узнал их — то были псы Рахи.

Голоса приближались, и вскоре Велло увидел трех мужчин. Рахи — впереди, следом за ним — младший брат и кто-то посторонний. У Рахи в руке было копье, а его брат держал наготове лук и стрелы.

— Вот так забава! — с издевкой проговорил Рахи. — Мои псы чуть было не загрызли старейшину вместо кабана!

На Рахи была глубоко надвинутая на голову желтая, дубленой кожи, опушенная серым зайцем шапка, какой здесь никто не носил, и такого же цвета полушубок, опоясанный кушаком с бронзовыми украшениями; сбоку за кушак были заткнуты длинный кривой меч и топор. Рахи не раз похвалялся, что отобрал этот меч у какого-то морского разбойника.

Рыжеголовый и не думал утихомиривать псов.

— Поглядим на эту забаву, — сказал он своим спутникам.

Велло зашагал дальше; псы бежали теперь сзади, пытались схватить его за ноги. Он кинул в одного копье, но не попал. Рахи и его спутники злорадно расхохотались.

— Отзовите псов! — приказал Велло дрожащим от гнева голосом.

— Хо-хо-хо! — смеялся Рахи. — Он трусит!

Сделав еще несколько шагов, Велло почувствовал, что пес потянул его за одежду. Тогда он резко повернулся и метнул копье в пса, который был поближе. Пес взвыл, подскочил несколько раз и упал на бок. Остальные со злобным визгом разбежались.

Рахи, сыпя проклятия, направился к Велло и поднял копье, но тот взглядом принудил его остановиться.

— Что здесь такое? — раздался позади голос Кахро, и его псы, урча, выскочили вперед. Слуга с поднятым для броска топором торопливо выходил из-за елей.

— Да ничего, — ответил Велло. — Здесь со сворой собак охотятся на людей.

Не глядя по сторонам, он зашагал по руслу ручья к востоку. За его спиной еще некоторое время раздавался лай собак и неслись проклятия.

— И все это происходит с нами в нашем же лесу! — спустя некоторое время угрожающе произнес Велло, а затем шутливо кинул Кахро: — Ты охотишься на птиц с топором за поясом!

— А у тебя меч и копья, — ответил слуга.

— Пока Рыжеголовый со своей бандой разгуливает здесь, из дому иначе не выйти, — молвил Велло.

XI

Еще в тот же день Кахро снова отправился в лес и вернулся лишь к вечеру, когда начались очередные хлопоты по хозяйству. По его лицу старейшина понял: пройдя по следам воров, утащивших силки, он ничего не нашел.

За ночь снега не выпало, и поэтому ревностный слуга на следующее утро снова ушел в лес; под вечер двор огласился шумом и криками. Собравшиеся там слуги и служанки слушали рассказ Кахро. Потом он зашел к старейшине; в руках у него при свете горящей лучины поблескивало сломанное копье с железным наконечником.

— Вот, нашел, — со скрытым торжеством сказал он. — В снегу, на том самом месте, где стояли силки. Двое слуг ходили вместе со мной.

Велло обрадовался этой вести, но ничего не сказал.

— На древке насечка, а наконечник, возможно, распознает кузнец.

— Чья насечка, не знаешь?

— Один слуга говорит, что Рыжеголового, — ответил Кахро и так широко улыбнулся от охватившего его чувства злорадства, что прищуренные глаза его превратились в узенькие щелочки.

— Сразу же поди к кузнецу! — распорядился старейшина.

Он поднялся с лавки и стал быстро ходить по комнате, приказав служанке, следившей за лучиной, выйти, — ему хотелось побыть одному."Теперь он у меня в руках", — повторял Велло про себя, и пальцы его сжимались в кулаки. Долготерпение отца позволило этому Рыжеголовому не в меру осмелеть. Но сейчас не отец старейшина, а он, сын! Верно, сын тоже был до сих пор чрезмерно терпелив, но теперь чаша переполнилась!

Кахро вернулся, когда в доме уже ложились спать. Он принес хорошую весть: кузнец узнал наконечник копья, сделанный им для Рахи, — длинный, четырехгранный, конец отточен как у иглы. Кузнец распознал и насечку на древке копья: две стрелы на луке — метка Рахи.

Велло тотчас же послал за Киуром и велел всем своим слугам, без исключения, одеться и заткнуть за пояс мечи.

Еще не наступила полночь, когда двадцать человек, тихо шурша ногами по талому снегу, в полном молчании двинулись к дому Рахи.

Велло шел впереди. Ему не подобало оставаться дома. Еще подумают, будто он боится этого жестокого Рыжеголового и тех, кто заодно с ним. Он взял с собой и Киура, чтобы потом никто не роптал — дескать, старейшина несправедливо обошелся с Рахи.

Но на сердце была горечь — ловить по ночам воров! И это высокая обязанность старейшины!..

Он шел так быстро, что Кахро и Киур едва поспевали за ним. Все же они старались держаться поближе к старейшине, а когда подходили к дому Рыжеголового, Кахро едва слышно сказал:

— Дай-ка я пройду вперед... Собаки ...

В нескольких десятках шагов от дороги, у леса, за молодыми деревьями темнели строения. Двор был обнесен изгородью, на месте ворот зияла дыра.

Кахро, крадучись, шел впереди. Вскоре навстречу ему, рыча, выбежали собаки. Кахро кинул им хлеба и сказал что-то ласковым голосом. Псы умолкли.

Велло быстро подошел к двери дома, следом за ним — Кахро и Киур.

Изнутри несся веселый гам, смех.

Велло потянул дверь — она была заперта. Тогда он сильно рванул — дверь поддалась и распахнулась.

На шкурах, устилавших пол, лежали пять-шестъ человек; посредине — блюда с едой и кувшины с питьем; служанка в сторонке держала в руках зажженную лучину. Рядом, без дела, стояла другая служанка с всклокоченными волосами.

Увидев старейшину и нескольких вооруженных людей, все в испуге приподнялись, кто-то шмыгнул через смежную дверь в другую комнату.

Первым пришел в себя Рахи; он попытался презрительно рассмеяться, но ему это не удалось, и тогда он глумливо промолвил:

— Явились, незваные ... Здесь такое не терпят. У вас еще есть время убраться, пока я не взял меч.

— Уйдем, когда разберемся, — резко ответил Велло.

— И где были эти псы! — проворчал себе под нос младший брат Рахи.

Одна из служанок быстро убрала кувшины и блюда и вышла в соседнюю комнату. Другая осталась стоять у двери с лучиной в руках.

Рахи встал, его примеру последовали и те, кто пировал с ним.

— Какое дело привело сюда почтенного старейшину в такой поздний час? — спросил он, дрожа от злости.

Велло взглянул на своих спутников.

Вперед вышел Отть, держа на ладони обе половинки сломанного копья.

— Чьи это?.. Твои?.. — резко спросил он. — Мы принесли их тебе.

— Такой оравой?.. Ночью?.. Так спешно?.. — бросил с иронией Рахи.

Его сообщники, чтоб поддержать хозяина, скривили в улыбке губы.

— Это ведь твой знак на древке копья? — продолжал Отть.

Киур сделал шаг вперед и в сердцах крикнул:

— Хватит дурака валять!.. Это обломки твоего копья! Их нашли на снегу, там, откуда ты утащил силки старейшины вместе с добычей... Ты вор!

Подбородок Рахи начал дрожать. Он долго и в упор смотрел на Киура, словно хотел проглотить его, затем внезапно заорал:

— За мечи!

Рахи, а за ним и его приспешники схватили со стены мечи. И не ожидая приказа с той или другой стороны, мужчины скрестили оружие.

У Велло было меньше людей, и им пришлось бы туго, не поспеши со двора на помощь трое слуг. После боя, который продолжался не так уж долго, Велло крикнул:

— Бросайте мечи!

Рахи кинул свой меч на пол.

Одного из слуг Велло тяжело ранили, и он лежал на полу; двое приспешников Рахи валялись на лавке. Киур держался за левую руку, а Отть правой рукой зажимал бок.

Велло приказал двум своим воинам унести тяжелораненого, оставил несколько человек сторожить сообщников Рахи и, захватив Рыжеголового с собой, отправился вместе со своими слугами искать силки. В соседней комнате не обнаружили ничего. Пошли в амбар и перевернули там все вверх дном. В глубине закрома лежали силки; Отть подтвердил, что они принадлежат старейшине.

— Такие узлы делаю только я, а две перекрещивающиеся стрелы — это метка старейшины Мягисте! — победоносно воскликнул старый слуга.

Рахи молчал и только сердито сопел.

— Где ты их взял? Чьи они? — спросил Киур, держа в руках силки.

Рахи зло фыркнул, но продолжал молчать.

— Через три дня, в полдень, предстанешь перед старейшиной! — распорядился Велло, повернулся и вышел.

Рахи попытался презрительно рассмеяться, но смех прозвучал деланно.

— Ему недолго быть старейшиной в Мягисте! — донеслось со двора, когда Велло со своими людьми был уже за воротами.

— Враги у нас не только за Сяде, — с горечью заметил Киур.

— Как рука? — осведомился Велло.

— Пустяки! — ответил сельский старейшина. — Даже неловко, люди получили раны в Саардеской битве, а я — в драке с ворами.

Отть злился, что допустил ранить себя в бок.

К старейшине приблизился Кахро и шепнул ему:

— Ты заметил человека, который шмыгнул в другую комнату?

— Вероятно, кто-нибудь из гостей, — предположил Велло.

— А мне показалось, будто... Может, я и ошибаюсь ... Будто то был брат Кямби из Саарде.

— Брат Кямби? — повторил старейшина.

— Тот самый, который ранил Кюйвитса, когда они дрались во дворе старейшины Саарде.

— Он здесь? — усомнился Велло. — Но осмелится ли он?.. Хоть возвращайся и окружай дом...

— Небось, уже в лес удрал.

Старейшина помрачнел. Да, это змеиное гнездо в доме Рахи досаждает ему немало. Перебить бы их всех, а дом сжечь, чтоб и следа его не осталось на земле... Но нет, старейшина должен быть прежде всего справедливым, терпеливым, очень терпеливым.

Тоска по Лемби не давала ему покоя, но он не хотел идти к Ассо до тех пор, пока не разберется с Рахи. Тем более, что он слышал, будто Рахи несколько дней тому назад навестил Ассо, просидел весь вечер с отцом и дочкой, ел там и пил мед... Что ж, тут ничего не скажешь, не подобает плохо встречать гостя, хоть и явился он незваным. С гостем надо быть обходительным, даже если он и не по душе тебе. "Посмотрим теперь, как Ассо станет вершить суд над своим гостем!" — ухмыльнулся про себя Велло.

На третий день утром он отправился в лес и, держа стрелу на тетиве, бродил до тех пор, пока тени на земле не стали совсем короткими.

Возвратясь домой с тощим зайцем за плечами, он увидел во дворе трех сельских старейшин — Киура, Кюйвитса и Ассо. Ждали остальных, хотя и сомневались, придут ли. Они всегда получали от Рахи подарки, и никто из них не отваживался сказать ему хоть слово наперекор.

Все вошли в дом. Солнечные лучи, проникавшие в комнату, достаточно освещали ее. Рассевшись на лавке по обе стороны от окна, стали ждать, изредка переговариваясь и прислушиваясь к голосам на дворе. Виновный не появлялся. Не в силах усидеть на месте, Велло вышел во двор, глянул в направлении ворот, а затем прошел на нижний двор, к конюшне, откуда как раз выводили лошадей. Он ласково потрепал их, покормил из рук сеном, погладил по голове.

Вернувшись на верхний двор, он услышал от Оття, что ни один из виновных еще не прибыл. Тени меж тем стали уже на шаг длиннее.

Наконец за воротами раздались грубые мужские голоса.

Отдав Оттю необходимые распоряжения, Велло прошел в комнату, к сельским старейшинам.

На дворе довольно долго шла перебранка. Рахи требовал, чтоб ему оставили все оружие и вместе с братом и слугами пустили к старейшине. Слышно было, как Отть громко рассмеялся в ответ: уж не собираются ли они драться!

В конце концов, обезоруженный, в блестящем шлеме на голове, в балахоне, опушенном лисьим мехом и перехваченном поясом с бронзовыми украшениями, в ноговицах с завязками из серебряного шнурка, в комнату старейшины с брезгливым выражением на багровом, обрюзглом, изрытом оспой лице вошел Рахи в сопровождении Оття и Кахро.

Его подвели к старейшине. Отть и Кахро, обнажив мечи, встали по сторонам.

Велло взял лежавшие в углу на лавке половинки копья, показал старейшинам и пояснил, где их нашли. То же самое он проделал с силками, обнаруженными в амбаре Рахи. Отть и Кахро засвидетельствовали, что вещи эти принадлежат старейшине. Кликнули со двора еще двоих слуг — они ходили в лес осматривать то место, оде нашли сломанное копье,

— Как это попало к тебе? — резко и сухо спросил Киур, показывая на силки.

— Не знаю, — равнодушно ответил Рахи.— Чего там — дело ясное! — произнес Кюйвитс и взглянул на Ассо. Тот сидел сгорбившись, слегка приоткрыв рот, и даже не поднял глаз.

— За кражу силков из лесу всегда сурово наказывали, — заметил Киур. — Что скажет Ассо?

Пожилой старейшина вздрогнул, провел рукой по щеке, облизнул губы; казалось, он подбирал слова.

— Силки украли у Велло, поэтому он не может сам определить наказание, — заметил Киур, когда молчание стало тягостным.

— Виновный должен отдать корову — так повелось с давних пор, — молвил Ассо, глядя в пол.

— Я слышал — двух, — отрезал Киур.

— На этот раз пусть будет одна, — заметил Кюйвитс.

— И кому же она достанется? — спросил Киур у Ассо.

— Старейшине... на сей раз... Его силки... — ответил Ассо, не поднимая головы.

— Пусть достанется кому-либо из бедняков, — сказал Велло. — Но корову виновный должен привести сам.

Рахи усмехнулся и отвернул лицо.

— А рана Киура ... Да и того воина... не так ли? Вот и Отть...

— Воин лежит, — сказал Отть. — И пролежит еще долго.

— И ты ранен, — заметил Кюйвитс.

— Это пустое! — молвил Отть. — У Киура рана серьезнее.

— Моя рана — что, — ответил Киур, — а вот воину надо присудить одну корову или четырех овец. Не так ли, Ассо? Или мало?..

Ассо чувствовал себя неловко. Он в смущении заерзал, а затем сказал:

— Пусть будет одна корова.

— Ее тоже надо привести во двор к старейшине! — отрезал Киур И, помолчав, добавил: — Этот человек должен покинуть наши места!.. Иначе никому здесь носа на улицу не высунуть... Кахро рассказывал, как он угрожал старейшине.

— Кто боится, пусть сидит дома, — с издевкой произнес Рахи.

— Боимся стрелы из-за угла, — сердито ответил Киур. — А теперь скажи: кто этот посторонний, что сидел у тебя в тот вечер?

— Какой такой посторонний? — спросил Рахи, забыв на этот раз притворно улыбнуться.

— Тот, кто сразу же улизнул в другую комнату... Не был ли то брат Кямби из Саарде? — спросил Велло.

— Я не допытываюсь, кто ходит к тебе в гости, — ответил Рахи, беря себя в руки.

— Если кто-либо укрывает здесь врагов, будь они из-за Койвы или из других мест... его постигнет та же участь, что и Кямби! — крикнул Велло.

Рахи уже обрел спокойствие, на его лице играла глумливая усмешка.

Старейшины смотрели друг на друга: что же будет дальше?

— Не лучше ли сделать так: виновный останется во дворе старейшины под стражей, а слуги тем временем сходят к нему домой и приведут коров? — спросил Кюйвитс и поглядел на Ассо.

— Верно! — одобрил Киур.

Велло тоже согласился с этим предложением.

— Не хочешь ли сказать еще что-нибудь? — обратился он к Рахи.

— Только то, — ответил Рыжеголовый, — что y нас в Мягисте нет старейшины и нет справедливости! Ассо, а не какому-то мальчишке, подобает быть нашим старейшиной.

Ассо в смущении заерзал на лавке.

Велло встал и велел вывести Рахи. Сам он пошел следом за ним, чтобы не оставаться с Ассо. Старейшины тоже поднялись и вышли.

***

Вместо коров младший Рыжеголовый еще до наступления вечера принес пять кусков серебра и десять ногат.

Велло принял их, после чего велел освободить Рахи из-под стражи и отпустить домой.

XII

Лейни уже настолько оправилась, что могла ходить в лес к Рийте. Велло это не нравилось. Однако он не решался запретить ей, тем более что Лейни все еще была слаба, чрезмерно серьезна и углублена в себя и, казалось, не замечала ничего, что происходило вокруг.

В темно-серой, доходившей до земли одежде, в черной шали на плечах и желтом, цвета одуванчика, платке на голове, с отсутствующим, ничего не видящим взглядом,, Лейни двигалась медленно, словно дух.

Однажды, когда сестра, закутавшись в одеяло, сидела на бревне у дома и грелась на солнышке, Велло увидел нечто такое, что в первое мгновение приковало его внимание, а затем рассердило и даже разгневало.

Над изголовьем ложа, устроенного для Лейни, на закопченном бревне стены вместо черепа ее сына висело потускневшее бронзовое распятие. Такое же Велло видел у крещеных ливов и латгалов, когда ходил в их земли. Распятия там украшали внутренние стены жилых комнат, он видел их и на груди у некоторых женщин. Нечто похожее носили и патеры на своих черных балахонах.

Это и есть тот могучий дух, которому молятся крещеные, которому поклоняются,— жалкий и замученный, пригвожденный за руки кресту! И вот теперь Лейни принесла его изображение сюда, в дом старейшины, и повесила на стену! Конечно, она взяла его у крещеной хромой. Сорвать бы его со стены и кинуть в огонь. Но сестра еще так слаба и горе ее так велико, что Велло не решился на это. И все же сердце его бушевало, и он жалел, что нет под рукой Рийты, на которую можно было обрушить свой гнев.

В тот день он не выходил из дому, и когда Лейни осталась одна, прошел к ней в комнату и осведомился о здоровье.

— Я здорова, только немного притомилась после долгого пути, — тихо и медленно, как человек, который уже не принадлежит к этому миру, ответила сестра.

— Ты ходишь к Рийте, да и она частенько бывает здесь, — продолжал брат, подавляя раздражение.

Глаза Лейни оживились, и, скрестив руки на груди, она сказала:

— Сам великий господь послал ее мне.

— Великий господь? — переспросил Велло. — Уж не говоришь ли ты о боге, которому поклоняются патеры и которого рыцари навязывают нам мечом?

Оконный притвор был отодвинут наполовину, и в комнате стоял полумрак. Лейни сидела в углу на лавке, прислонившись спиной к стене, над ее головой висело распятие. Поглядев на него, а затем обратив глаза к небу, словно завороженная, она ответила:

— Я говорю о том боге, который создал небо и землю и все, что мы видим. И нас самих. Если мы будем верить в него и жить в смирении, то он возьмет нас к себе на небо. Там я увижу своего сына, и никто уже не разлучит нас.

Велло, растерянный, сидел напротив сестры. Вздохнув, он сказал ей, как говорят больному:

— Разве ты не слышала, что постигло ливов? С них взимают огромную дань, заставляют строить крепости и воевать. Они — рабы рыцарей и патеров.

— Да, я слыхала об этом, — тихо и умиротворенно ответила Лейни. — Но страдания на благо тем, кто верует в бога и его сына.

— В бога и его сына?! — гневно воскликнул Велл.

— Сын принял за нас смерть на кресте, — спокойно и терпеливо ответила Лейни.— За нас? Когда же это было?

— Очень давно. Тысячу лет тому назад. Или еще больше.

— Нас ведь тогда и не существовало... Это так ... Пойми же!

— Я еще не все понимаю, — ответила сестра. — Вот жду, просохнут дороги, и тогда придет патер, он все разъяснит. А до тех пор буду молиться.

— В этот дом патер пусть не суется! — в ожесточении крикнул Велло и вышел.

Но вскоре он пожалел о своей несдержанности. Ведь ясно же, что Лейни больна душой. Ничего, постепенно она оправится и поймет, кто из людей и богов — ее враги. А хромой Рийте Отть, сестра Малле или кто-нибудь из служанок могут сказать, чтоб приходила сюда пореже и не смущала больную Лейни своими сумасбродными речами.

***

Весна меж тем быстро приближалась, словно чувствовала себя виноватой за небольшое опоздание. Снег на холмах растаял, и они почернели. Южные склоны возвышенностей обнажились, а ледяной покров на ручьях стал ненадежным. В полдень старики и старухи выходили во двор и грелись на солнце; с утра до вечера не смолкал шум детских голосов. Мужчины рубили лес под пожогу.

Детей теперь часто можно было видеть играющими на больших штабелях бревен, за рябинником. Они прыгали и резвились там, радостно галдя, словно птичья стая. Бревна эти были свезены туда уже год назад и, окоренные, сохли. Нынешним летом из них должны построить новый дом для старейшины — просторнее и выше прежнего, с несколькими большими комнатами.

Дороги близ ручьев были непроходимы, и поэтому люди спали по ночам спокойнее и даже на время сняли охрану.Велло скучал. Бродить по лесу было тяжело, да и не к чему. Наст с хрустом ломался под ногами, и хруст этот отпугивал зверя и птицу далеко окрест. Следов на этой тонкой ломкой корочке было не разобрать, да и все равно далеко по ним не уйдешь. На ручьях местами уже выступила вода, темнели полыньи. Тревожно шумели леса, и уже свистели и чирикали в них птицы.

И все же Велло с луком через плечо и пучком стрел, подвешенным к поясу, уходил в лес. Здесь он был наедине с собой и мог предаваться своим мыслям.

Чаще всего его мысли останавливались на Лемби и на гордой дочери старейшины Алисте, которую он видел, когда ходил туда вместе с отцом, Вот перед его глазами — Урве. Она стоит во дворе возле хлева, уперев в бедра сильные руки; синие, узорчатые концы широкого платка лежат на спине, льняные волосы на гордо вскинутой голове растрепались. Она стоит и громким голосом отдает приказания слугам и служанкам. Урве недурна собой и к гостю, в особенности к Велло, во сто раз приветливее Лемби. Три дня провел он прошлым летом в Алисте и просто утопал в радушии, с каким его встретила Урве. По годам она старше Велло — покойный отец не раз твердил ему это. Но зато его тестем был бы старейшина Алисте, правитель крупного кихельконда, и, кто знает, может быть, после его смерти Велло стал бы во главе Алисте и Мягисте; он мог бы собрать большую дружину, позвать и других старейшин Сакалы или даже всех тех, кто правит от моря до Пейпси и от Уганди до Рявалы, и вместе с ними разрушить все укрепления, построенные на берегах Вяйны, и заставить рыцарей, латгалов, ливов и даже селов сохранять мир.

Но тут перед его взором возникает Лемби; вот она идет, и ее волосы цвета спелой ржи мягкими волнами ниспадают из-под белого платка на плечи. Тело у нее стройное, руки словно точеные. Внимательно следит она за работой служанок, тихим голосом дает им указания, спешит туда-сюда, чтоб помочь, а если надо — и сама приложит руки.

А вот она идет навстречу Велло, в задумчивых глазах едва заметный радостный блеск, в уголках губ — улыбка.

Велло отгоняет от себя мысли и о той и о другой девушке, берет в руки лук, достает стрелу и глядит меж стволов вверх. На буром суку, задрав пушистый хвост, сидит белка. Зверек перестает лущить прошлогоднюю шишку и испуганно смотрит в сторону пришельца. Велло натягивает тетиву, но не отпускает ее, смотрит на светло-желтую грудку притаившегося на ветке зверька... и стрела остается в его руках. Пусть ещё поживет сегодня!

На память приходит Рыжеголовый; он словно отвратительная сороконожка, ползающая по спине, — не дает покоя ни днем, ни ночью. Не отделаться от него, не прогнать и не убить, потому что не подобает старейшине быть несправедливым!

Полдня побродив по лесу, Велло возвращается домой, где его ждут бедняки и жалобщики. Во многих семьях его селения, особенно в тех, которые живут в убогих шалашах на лесной опушке, уже нет хлеба, нет и соли, чтоб есть принесенную из лесу добычу.

Приходят к нему и хозяева с жалобой на подравшихся слуг, приходят слуги, чьи хозяева были к ним несправедливы — били их или не давали есть.

Глядя вдаль, поверх голов жалобщиков, Велло слушает их, стараясь по голосу определить, правду ли они говорят. И только когда почувствует, что человек кривит душой или явно врет, посмотрит ему прямо в глаза и пристыдит. Выслушав жалобу, Велло, по примеру отца, который никогда не принимал решения сразу, не подумавши, обещает дать ответ позже.

Старейшина выслушивает жалобы, стоя во дворе либо сидя на скамье у стены дома и греясь на солнце, а то и в комнате, если не хочет, чтоб разговор слышали другие.

Дела не столь важные решают старейшины селений, но если люди с их решениями не согласны, справедливости и поддержки ищут у Велло.

Сельские старейшины нередко и сами приходят к нему за советом и за помощью, когда не могут сладить с упрямцами и непокорными.

Еще за несколько лет до смерти отца Велло собирался первым делом укротить Рыжеголового и запретить колдовство. Но еще прежде, чем умер отец, раненный под Бевериной, подняли голос все недовольные, и особенно те, кто не имел права что-либо требовать, но надеялся получить от старейшины всякие поблажки и дозволение жить от щедрот селения и кихельконда. А теперь Рахи своевольничает еще пуще, колдунья озорует еще лютее и требует, чтобы ей все больше угождали, и все больше становится жалобщиков и ищущих справедливости...

***

Однажды утром, когда Велло уже был одет — в балахоне, в меховых ноговицах, обтягивающих ноги, и в постолах, — в комнату к нему вошла Малле.

— Ты должен поговорить с колдуньей, — озабоченно сказала сестра, — я не в силах больше слышать жалоб и сетований на нее и на ее наговоры. Хозяйская дочка, что живет по соседству с нами, внезапно заболела и вчера слегла. У дочки другой хозяйки уже давно лишаи на лице. У кого корова на ноги не встает, у кого волки пробрались ночью в хлев и задрали овец. Так не может продолжаться! Со всех сторон все жалуются. Колдунья никого не боится.

— Я сам немало слыхал об этом, — ответил брат. — Но и ты щедро одариваешь колдунью, пытаешься жить с нею в ладу. Напрасно люди обвиняют во всех своих невзгодах и бедах эту дряхлую старуху. Как будто девушки и коровы не болели бы, не будь ее проделок! Ладно, я все же поговорю с ней.

XIII

Как-то ветреным вечером, когда с юго-запада на северо-восток неслись бурые тучи, словно преследуемое охотником стадо оленей, и серебряный серп молодой луны то тут, то там мелькал из-за темных облаков, Велло и Кахро окольной лесной дорогой отправились к хижине колдуньи. Они притворились, будто заблудились и случайно забрели в эти места.

Перед ними темнел низенький домик — вокруг не видать, не слыхать ни души.

— У нее пес, — предостерег Кахро и, пригнувшись, пошел вперед.

Из-за угла дома, со свирепым рычаньем, выскочила злая собака и кинулась на пришельцев.

Кахро простер вперед руки, правой начертил в воздухе полукруг и принудил пса отбежать в сторону. Лай перешел в жалобный вой, а затем в едва слышное повизгивание.

Кахро, согнувшись и вытянув руки в сторону пса, произносил какие-то заклинания. Потом он выпрямился и сказал:

— Можно идти.

Дверь избушки распахнулась, и из нее вышла темная взъерошенная фигура. Старуха взглянула на поздних посетителей и что-то проворчала.

— Вот, идем из лесу, — сказал Кахро. — Это старейшина Велло.

— Какой старейшина бродит так поздно по лесу, — пробормотала старуха.

— Встречаешь гостей не лучше, чем твой пес, — произнес Велло.

— Добрый человек ходит днем, волк рыщет ночью.

— Ладно уж, пусти передохнуть, — попросил Кахро.

Не говоря ни слова, колдунья повернулась и вошла в избушку. Кахро и Велло — следом. Чад и едкие запахи ударили им в нос.

На дне ямы, вырытой в земляном полу, еще тлели угли; колдунья раздула их, зажгла лучину и воткнула ее в щель стены. Когда пламя разгорелось ярче, Велло схватился за нож — рядом, протянув к нему оскаленную морду и передние лапы, стоял медведь. Старейшина замер, но, увидев, что зверь неподвижен, понял: перед ним не что иное, как чучело медведя.

В тот же миг кто-то прыгнул на него, обхватил лапами и прижался холодным носом к руке. Кто-то другой с силой ткнул его в ногу. Это оказались два, ростом ему по колено, бурых медвежонка с лохматыми мордами, маленькими хитрыми и одновременно любопытными глазками. В углу поднимался на задние лапы матерый серомордый волк со свалявшейся шерстью. Волк сердито зарычал, лязгнул зубами, но не кинулся — он был на привязи. Колдунья топнула ногой о земляной пол, зверь снова улегся и начал языком облизывать нос. На жердях захлопали крыльями совы, и что-то зашуршало в корзине возле печки. На стене, над оконным проемом, висел человеческий череп — чернели пустые глазные впадины, зубы были оскалены.

Колдунья, очевидно, нарочно долго возилась у очага и даже зажгла две лучины, чтобы гости могли осмотреться в комнате. Она не заметила, как Кахро, глядя в глаза животным, чертил перед каждым круги, пересекая их прямой линией.

Когда, обернувшись, колдунья увидела, что ее звери, поджав хвосты, жмутся по углам и стенам, она сердито забормотала, и ее запавшие, обведенные черными тенями глаза метнули на Кахро угрожающий взгляд.

Черные, завязанные узлом космы свисали с затылка старухи, подобно конскому хвосту. Крючковатый подбородок выдавался вперед, губы, хотя и мясистые, не прикрывали редких зубов, которые все еще держались во рту, но были настолько кривы и косы, что казалось, будто всадил их в челюсть какой-то недотепа. На плечи старухи была накинута черная шаль, из-под которой виднелись длинные, кривые, утолщенные на концах пальцы рук, сложенных на груди.

— Крепкий дух здесь у тебя, — промолвил Кахро. Старуха засопела носом, как лошадь, и не ответила.

У Велло закружилась голова, и он опустился на каменную скамью.

— Народ жалуется, что насылаешь много хворей и бед, — сказал он старухе, как говорят ребенку, который набедокурил.

Старуха отвернулась и занялась лучинами.

— Так ли это? — уже громче спросил старейшина.

— Люди сами навлекают на себя беды, хвори и напасти, — враждебно ответила старуха.

— Не тем ли, что мало подарков тебе носят? — колко заметил Кахро.

— Не ходила я ни попрошайничать, ни требовать, — проворчала старуха.

— А если не проведывают тебя — злишься, — заметил старейшина.

В углу сердито зарычал волк — медвежата подошли к нему слишком близко.

— Не можешь ли ты на ночь отправить это звериное отродье в хлев? — спросил Кахро.

— Когда прикажешь отправить? — с издевкой осведомилась старуха.

— Большой спешки с этим нет, — в том же тоне ответил Кахро. — Я лишь спрашиваю... В голове мутится. Сперва лишаешь человека разума, а потом делаешь с ним, что хочешь.

Кахро тоже опустился на скамью и потер лоб.— Со зверьем справимся, — сказал старейшина. — А вот придет какой-нибудь злой человек и запалит тебе крышу, а до того еще припрет бревном дверь твоей лачуги.

— За это ответит старейшина, — проворчала ста- руха.

— Я не могу дать тебе людей для охраны и поэтому предостерегаю, — сказал Велло. — Лучше живи со всеми в мире.

— В прошлом году рассказывали, как на границе Уганди сожгли одну колдунью, — вмешался Кахро. — Заложили дверь хворостом и подожгли лачугу. Крыша уже обвалилась, как вдруг раздался страшный треск и над деревьями разлетелись искры. Это лопнул живот у колдуньи. А мужчины и женщины вокруг кричали: поделом ей!

— Пусть приходят, пусть! — с угрозой произнесла старуха. — Посмотрим, у кого живот лопнет раньше!

Но и Велло, и Кахро заметили, что угроза эта была напускной и что старуха потеряла хладнокровие.

— Не покажешь ли ты теперь старейшине, что ждет Мягисте нынешним летом, — дружелюбно, как к своему человеку, обратился к ней Кахро. — Наказание свыше, засуха или сильный град? А может быть, придут грабители из-под Асти или из-за Метсеполеских лесов?

Но старуха все еще не могла успокоиться после рассказа Кахро.

— С каких это пор, — сетовала она, — человек не может спокойно спать под собственной крышей? На что тогда в каждом селении сидит старейшина, да и в Мягисте тоже. Пусть пекутся о том, чтоб сосед не мог поджечь ночью крышу соседу.

— Старейшины должны заботиться и о том, чтобы один человек не чинил зла другому, — ответил Кахро. — Не насылал ни хворей, ни бед.

Велло меж тем глядел вверх. Под навесом было сумеречно, там чернели закопченные доски. Но вскоре Велло стал различать наверху звериные морды, разинутые пасти, оскаленные зубы, готовые вот-вот схватить добычу. На Велло глядели медведи, волки, лисицы, рыси, хорьки, а под самым гребнем крыши, на жерди, поджав лапы, сидели пучеглазые совы, черные, как уголь, вороны и ястребы с крючковатыми клювами. В когтях одного из них, свернувшись в два кольца, висела гадюка.

"Все здесь, чтоб напугать робкого человека", — подумал Велло.

На огне лучины старуха жгла какую-то траву, от нее шел дурманящий запах и валил густой серый дым.

— Еще задохнешься тут, — проворчал Кахро.

Старуха выкатила на середину комнаты обрубок бревна и усадила на него пришельцев. Затем велела им пристально смотреть вверх, под стреху, сама же с лучинами в руках встала за их спинами и, затушив одну из лучин, начала быстро шептать какие-то заклинания.

Велло, с отвращением вдыхая едкий запах трав, старательно всматривался в синий дым, пытаясь что-либо разглядеть. Но ничего, кроме серо-сизого чада, он не видел. Старуха взяла стоявший у стены сосуд с водой, поставила его перед собой, нагнулась над ним, поглядела и затем монотонным голосом стала бормотать:

— Зарево поднимается. Народ бежит. Словно ветер и буря подгоняют его. У женщин на руках дети, пожитки. Мальчишки и девчонки — впереди. Старухи и старики ковыляют сзади... Все кричат и воют. Одежда наброшена на них кое-как. Кони мчатся, в седлах — мужчины с поднятыми пиками... Навстречу всадникам пешие... Сверкают мечи, летят пики и копья, топоры и булавы. Кони топчут людей, над домами взвиваются языки огня. Весь небосвод пылает. Вижу, как рубят мечами полуодетых женщин с детьми на руках...

— Довольно! — произнес Велло, встал и настежь распахнул дверь. — Одуреешь здесь!

— Любая бесстыжая старуха может наболтать нам то же самое без дыма и вони, — сказал Кахро и тоже встал.

— Давай сюда ведро! — Кахро взял ведро, сел перед ним, трижды стукнул ногой о пол, закричал филином, пронзительно засвистел и начал быстро произносить заклинания. Он бормотал так быстро, что слов было не разобрать. Время от времени он пальцами чертил перед старухой круг, а затем, пристально глядя на воду, начал говорить более отчетливо: — Вижу жилы на высохшей шее... Длинный подбородок ... Редкие зубы... рот раскрыт... Волосатая мужская рука со скрюченными пальцами хватает за шею... Душит... Глаза выпучены...

— Знаю твои проделки, — сказала старуха с деланной усмешкой.

— Будто я не знаю твоих, — весело ответил Кахро. — Мы квиты!

Старуха облизнула губы и отвернулась.

Велло сунул руку за пазуху и вытащил оттуда серебряный кружок. Протянув его старухе, он миролюбиво сказал:

— Это тебе за труды. Но не пугай народ.

Старуха схватила кружок костлявыми пальцами, проворно сунула его за пазуху, утихомирила заворчавших зверей, вышла во двор проводить гостей и даже уговорила пса не поднимать лай.

— Запугивает и все, — сказал Велло, когда они темным лесом возвращались домой.

— Бессовестная старуха! — отозвался Кахро. — Моя мать знала куда больше.

— А могла она насылать хвори и беды? — спросил недоверчиво Велло.

— Она могла лечить хвори, — уклончиво ответил Кахро. Он, видимо, не хотел распространяться об этом.

Серебряный серп луны проглядывал между бегущими облаками, на ветру весенней ночи шумел лес, качались верхушки деревьев, кричала ночная птица.

Велло не верил предсказаниям старухи, но в своем воображении он видел бегущий народ, видел мчащихся всадников с выставленными вперед пиками, видел дым и огонь, поднимающийся над крышами домов... Весь южный небосклон был охвачен кро- ваво-красным заревом... Слова старухи все же встревожили его.

XIV

Выйти в поле было еще нельзя, ноги глубоко увязали в размокшей земле, у камней и пней лежал снег. В лесу тоже еще не подсохло, и поэтому никто не ходил туда, не расставлял силков, не бил зверя и птицу. Не пробраться было к ручьям и рекам. Вода вышла из берегов, затопила сенокосы и поймы, вырывала в узинах деревья из песчаных откосов, размывала склоны холмов и, озорно кружась в омутах, мчалась дальше, сама не зная куда.

Когда светило солнце, все от мала до велика выходили на двор. Мужчины кормили и начищали лошадей, чинили сохи, бороны, мотыги; женщины, сидя возле дома, вышивали, плели, шили или вязали; дети резвились и играли. Там и сям на дороге, где было посуше, стояли мужчины и рассуждали о пахоте, севе, о пожоге.

Велло радовался победному шествию солнца; стоя на дворе, он смотрел на небо, на высокие облака, которые, подобно огромным снежным хлопьям, неслись с северо-запада на юго-восток, на стаи журавлей, с курлыканьем пролетавшие с юга на север над лесами Алисте и Сакалы.

Все это рождало в душе беспокойство, звало куда-то, но дороги еще были залиты водой, да и земля в лесу не просохла — не побродишь там с луком за спиной и пучком стрел у пояса. Нечего было думать и о том, чтобы жечь лес под новую пашню или выйти в поле.Порой Велло присаживался к Лейни на обтесанное брёрно у стены дома, и они время от времени перекидывались словом-другим. Лейни вышивала платок либо вязала пояс. Она работала неторопливо, сосредоточенно, и усердно, как привыкла работать всегда. Она проявляла беспомощность и неумение лишь тогда, когда требовалось сделать что-либо по хозяйству, особенно же в поле, но зато никто лучше ее не мог расшить пояс или платок.

Сейчас голова ее была повязана белоснежным платком без единого узора и ни одна точечка не расцвечивала серой шали на ее плечах. Лицо Лейни казалось почти таким же белым, как платок, а взгляд был словно завороженный. Временами губы ее шевелились, и она шептала слова, которым научила ее хромая Рийта. Лейни больше не грустила, не плакала и даже казалась радостной. Но то была неземная радость, она была вызвана не солнцем, не запахами земли или ельника, которые порой доносил сюда ласковый ветерок. То была радость от чего-то такого, чего не видели и не понимали другие, — от общения с кем-то, кто был из другого мира и чье присутствие ощущала она одна.

Велло, а также Малле и Вайке оберегали Лейни. Никто не напоминал ей ни о Кямби, ни о погибшем сыне — Велло строго запретил это. Череп со стены Лейни сняла сама, как только узнала от Рийты про новое учение. Ей, бедняжке, сейчас не так горько, — постепенно она забудет тот страшный вьюжный вечер, когда волки отняли у нее единственное сокровище — сына. Мало-помалу забудет и обиду, нанесенную ей Кямби и чужеземной девкой. А потом забудет и новое учение, откажется от него, снимет крест и выкинет из головы этого чужого распятого бога. Так думал Велло.

Во дворе, на косогоре, где уже было сухо, слуги и жившие по соседству мужчины занимались под руководством Оття военными упражнениями. Брали горбыль, втыкали его в землю, углем рисовали на нем лицо и глаза рыцаря, обозначали щели в местах соединений лат, а затем, с другого конца двора, стреляли из лука, и Отть одобрительно похлопывал по плечу каждого, кто попадал в цель. Стрела, описав по двору дугу, со стуком вонзалась в еловую доску и какое-то время еще раскачивалась вверх и вниз. Велло сам охотно участвовал в этих упражнениях. Даже кое-кто из девушек состязался с мужчинами в стрельбе из лука, и иные не уступали им. Самой ловкой была Вайке, она попадала в цель так точно, что порой оставляла позади себя даже Кахро. Иногда во двор приносили копья, топоры и дубины и тоже кидали их в рыцаря.

Приходили упражняться мужчины и из других селений. Когда они пускали стрелы или метали дубины, топоры и булавы, в каждом пробуждалось желание ворваться на коне во владения врага, атаковать его, послать вдогонку удирающим метательное оружие, захватить добычу и доставить ее домой.

— Когда отправимся? — спрашивали они у Велло, пытаясь на бесстрастном лице старейшины прочитать его мысли.

Не у одного воина разожгла боевой дух победа над Кямби; многие жаждали снова совершить такой же набег.

Но Велло, как старейшина пограничного кихельконда, должен был сохранять мир, и если и видел в своем воображении полет стрел и копий, слышал звон щитов и мечей и боевой клич воинов, то одно он знал твердо: пусть война, но только для того, чтоб не прислушиваться по ночам к лаю собак — не враг ли проник в деревню? Чтоб не глядеть днем на дорогу, что ведет к границе, — не мчится ли оттуда отряд захватчиков? Чтобы не повторилось того же, что случилось пятнадцать лет назад, в самый разгар зимы.

Правда, и тогда люди охраняли большую дорогу близ Сяде, ведущую из-за Койвы в Сакалу, но под покровом ночи их либо перебили, либо загнали в лес. Враг ворвался на конях, основные его силы сразу же двинулись на север, а другая, меньшая часть войска повернула на Мягисте. Здесь в тот раз обошлось легче обычного — большинству жителей благодаря счастливой случайности удалось спастись. Видимо, чтоб не дать людям уйти в леса и угнать туда скот, враг предпринял набег сразу же после сильной метели. В первое селение вражеский отряд проник незамеченным. Оставив там менее десятка человек грабить, он поспешил дальше. Но какой-то парень из первого селения опередил врага, — не успев как следует одеться, понесся к Ассо с вестью о грозящей опасности.

У въезда в селение врага постигла неудача. Лес в этом месте с обеих сторон подступал к самой дороге. Тут намело глубокие сугробы и только узенькая тропа вилась посередине. И вот под одним из всадников упала лошадь. Остальные на полном скаку налетели на нее — свернуть с тропы было трудно, почти невозможно, потому что снег доходил лошадям до груди. Началась свалка, и прошло немало времени, прежде чем освободили дорогу и смогли двинуться дальше. Парень тем временем разбудил людей, тотчас послали гонцов в другие селения. Ассо же, спешно собрав несколько десятков человек, вооруженных копьями и топорами, притаился с ними за домами. Всадники, мчавшиеся впереди, были сбиты с коней, остальные повернули назад. Вскоре они вернулись с подкреплением и ворвались во дворы и дома. Ассо со своими воинами отступил в лес, где укрылись женщины с детьми. Над деревней заполыхали красные языки пламени.

Старейшине удалось собрать большой отряд, и на краю дороги произошло сражение. Большинство врагов пало, остальные разбежались. Они успели поджечь всего три селения, добычу же, убегая, побросали, не угнав ни людей, ни скот.

Велло хорошо помнит эту ночь, помнит сумятицу, начавшуюся в доме старейшины, когда гонец крикнул:

— В деревне враг! Спасайтесь!

Полуодетые служанки с воплями кинулись во двор, где отчаянно лаяли собаки, слуги устремились в лес, схватив первое, что попалось под руку, дети плакали, коровы, которых выгоняли из хлевов, мычали ...

Старейшина же велел бить в щиты, трубить в трубу и созывать людей.Велло, сперва тоже выскочивший во двор полунагим, вскоре устыдился своей трусости, побежал в дом, оделся, схватил со стены оружие и встал рядом с отцом, чтобы подбодрить воинов. В течение всей битвы он держался поблизости от отца, дивися его спокойствию и недоумевал, почему так дрожат его собственные руки и копье не попадает в цель.

Южная часть Алисте пострадала в тот рaз гораздо больше. Многие селения там сожгли дотла, скот увели, женщин и детей загнали далеко в лес, мужчин поубивали в домах, дворах и тайных убежищах.

Грабители не пошли дальше, и отец Велло сожалел об этом. Если бы они дошли до Вильянди или Харью, то и там народ поднялся бы, чтоб отомстить врагу, и, возможно, в свою очередь дошел бы до Вяйны, а то и дальше. А так собрали лишь несколько сот воинов из южного Алисте и Мягисте и отправились грабить Трикатуа, Толову и Росолу. Там, правда, убили немало воинов и захватили богатую добычу, но припугнуть этим дальние вражеские земли и обеспечить мир не удалось.

А потом, лет пять назад, зимой произошло это страшное нападение литовцев, которые проникли в южную Уганди и Сакалу, побывав также в Мягисте. Охраны на большой дороге Вынну — Сакала не было, и враг, не встретив сопротивления, перешел ночью границу и обрушился на селения, — люди думали лишь о том, чтобы спасти свою жизнь. Враг жег, грабил, убивал, угонял скот, забирал в плен самых красивых девушек. После его ухода пришлось звать в Мягисте поселенцев с севера, приводить скот и лошадей. Позже из Риги пришла весть: немцы перебили всех литовцев и забрали себе их добычу, хотя раньше любезно пропустили их на север. Не пощадили и пленных, захваченных в Уганди и Сакале. После этого бояться литовцев уже не приходилось; тем более следовало опасаться коварных немцев и их крещеных пособников.

***

Надеясь вблизи Лемби забыться от мыслей о прошлом и настоящем Мягисте, Велло однажды вечером отправился к Ассо, несмотря на то, что перебраться сейчас через ручей было трудно. Встретив во дворе служанку, он спросил, где старейшина селения, хотя ему не терпелось знать, где Лемби.

Служанка провела Велло в комнату и даже помогла ему открыть дверь. На лавке сидел Ассо, рядом — Рахи, между ними стоял кувшин пенящегося меду. Велло понимал: сельский старейшина должен быть обходительным с гостями — будь этим гостем Рахи или кто другой, похуже его. Что поделаешь, Велло пришлось тоже сесть на лавку и выпить из того же кувшина. Закончив вечерние хлопоты по хозяйству, в комнату вошла Лемби; она одинаково приветливо поздоровалась с обоими гостями и пообещала вскоре принести поесть. Но Велло отказался от угощения, сославшись на то, что пришел по делам и должен сейчас уйти. Он, мол, пришел узнать, как с семенами, имеется ли в запасе столько, чтоб одолжить жителям какого-либо другого селения. Ассо ответил, что кое-кому он уже пообещал. Тут Рахи с притворной любезностью поспешил предложить семян взаймы. Но так как у него самого маловато, он добудет на стороне — ничье поле не должно остаться к лету незасеянным.

"Да, конечно! — думал Велло. — Рахи — тот благодетель, который добудет семена за серебро, невесть где и у кого награбленное! Уж он позаботится о том, чтоб ничье поле не осталось летом незасеянным!"

Вскоре Велло ушел, сказав, что дома его ждут неотложные дела.

— Пусть старейшина не беспокоится, — наставительно произнес ему вслед Рахи, обнажив в глумливой усмешке желтые клыки. — Пусть только прикажет — все будет сделано.

Лемби вышла во двор проводить Велло и была, как всегда, приветлива, напомнила ему, что мостки через ручей шаткие.

"И чего это он шляется сюда!" — чуть было вслух не возмутился старейшина. Но кто дал ему право высказываться о гостях Ассо, хоть он Велло, и старейшина Мягисте?! Разве он жених Лемби? Пока еще нет. Все думают, что летом либо осенью, когда воды скует льдом, он посватается к Урве — дочери старейшины Алисте. Эти слухи дошли сюда из Алисте, и Рахи усердно разносит их из дома в дом, чтобы самому жениться на Лемби.

Идя домой, Велло бранил себя. Взбрело же ему в голову искать утешения у дочери Ассо. Старейшине вообще не подобает искать утешения, он всегда должен находиться дома и думать о том, как вершить дела своего кихельконда.

XV

После нескольких дождливых дней подули сухие ветры, и люди наконец смогли выйти на поля, лежащие на южных склонах и просохшие раньше других. Кони тянули сохи, сделанные, из кривых стволов деревьев; мелкие борозды огибали обугленные пни, валуны и груды камней. Сох с железными сошниками было еще мало, их имели лишь более зажиточные хозяева, да и то не все. Кое-где сохи тащили двое мужчин, а там, где было много камней и пней, приходилось разбивать дерн и рыхлить землю мотыгами.

Не только мужчины, но и мальчишки вышли в поле. Они орудовали мотыгами, разбивали земляные комья, собирали булыжники в кучи или откидывали их к лесной опушке. Старики сидели на камнях у края поля, глядели, как работают молодые, и давали советы.

Женщины рано утром выгоняли скот на луга или на опушку леса, где было посуше, ухаживали дома за телятами, носили мужчинам еду на поле, прибирали в хлевах и во дворе.

Велло выходил в поле вместе со своими работниками, брался за соху, если надо было проложить борозду поглубже, правил лошадью, когда она тянула борону меж камней и пней, сам сеял и следил за тем, чтоб земля как следует покрыла семена. Управившись с неотложной работой, он поспешно шел домой. Вспашут и посеют и без него, думал он, поля вскоре зазеленеют, подрастут жеребята, зарезвятся телята подле стада, днем из лесу, а ночью из хлева станет доноситься блеяние ягнят. Когда наступит лето, из Пскова прибудут купцы с серебром, монетами, украшениями, мечами и ножами. В Мягисте же у всех есть для продажи шкуры, а кое у кого мед и даже воск, оставшиеся с прошлого года. Все это повезут в Ригу: ни у немцев, ни у латгалов нет сейчас большой охоты показываться здесь. Богатство Мягисте растет с каждым днем. Но оно может и улетучиться за одну ночь. Чем зажиточнее становится Мягисте, тем большая опасность угрожает ему с юга. Об этом в первую очередь и должен думать старейшина.

Это постоянно тревожило отца, и заботы его с каждым годом росли. Теперь же, после набега на Уганди, когда немцы из кожи вон лезли, чтоб подстрекнуть латгалов и помочь им, не оставалось сомнения в том, что опасность стала во много раз больше, чем была когда-то. Каждый псковский купец, побывавший прошлым летом или зимой в городах на берегу Вяйны, рассказывал о рыцарях. Из-за моря к ним все время прибывает подкрепление, они учат латгалов драться пешими и на конях, в чистом поле и под стенами крепости. То же утверждали и ливы, которые приходили сюда с товарами из Уреле или Летегоре.

Порой, поздними вечерами, когда проселок пустел и псы во дворах уже дремали, Велло полями спускался с косогора, переходил по жердочкам через ручей и по крутому склону поднимался в рощу. Он садился в глубине ее на сломанное дерево близ большого камня и прислушивался. В лесу стояла тишина, лишь изредка в ветвях хлопала крыльями какая-нибудь птица, жужжа, пролетало насекомое и доносился суховатый смех бекаса.

Здесь, в священной роще, объятой ночной тишиной, в окружении высоких берез, поблизости от душ предков, Велло ощущал, как в нем зреет решение.

Придется скрестить мечи с рыцарями и оскверненными крестильной водой латгалами, и пусть сами боги решат, кому даровать победу. Тогда будет ясно, могуч ли их бог со своим распятым сыном. Надо же когда-то положить конец этому вечному страху за южную границу Мягисте. Если старейшины Сакалы не примкнут, придется разослать гонцов по всей стране, собрать всех, кто храбр, пообещав им добычу и славу победителей.

Однажды, возвращаясь ночью домой, Велло повстречал закутанную в шаль женщину; она попыталась быстро и незаметно пройти мимо, но старейшина шагнул к ней, остановился, слегка наклонился и удивленно воскликнул:

— Вайке! Куда ты так поздно?

— В рощу.

— В рощу? В полночь?! По жердочкам опасно переходить ручей.

— Я иду туда молиться.

— Молиться?.. Ты выбрала правильное место, но... Ты и раньше ходила туда ночью?

— Зимой — нет. Зимой сразу заметили бы, что меня долго нет. А летом... Летом все ходят на качели ...

Велло по-дружески обнял Вайке за плечи и наставительно произнес:

— Сегодня пойдем все же домой. Я как раз иду из рощи. В другой раз сходишь и помолишься.

Некоторое время они шли молча, направляясь к селению, а затем Велло снова стал расспрашивать девушку:

— О чем ты просишь богов?

— Чтоб они уберегли тебя от несчастья... И всех нас.

— Разве несчастье подстерегает меня? И всех нас?

— Этот Рахи ...

— Ничего он не сделает, не осмелится... А для себя ты ничего не просишь?

— Прошу... чтобы боги послали тебе хорошую жену.

— Мне — хорошую жену?.. А что тебе до этого?!

— Чтобы она была добра ко мне и к другим. Не спесива и не зла, — проговорила Вайке и, осмелев, с благоговением взглянула из-под шали на старейшину.

— Хорошая моя Вайке! Я запомню это... Дай, я перенесу тебя через ручей.

Велло взял девушку на руки, она крепко обвила руками его шею и дала перенести себя через журчащий ручей. Велло чувствовал губы Вайке на своей щеке. Опустив девушку, он поцеловал ее. Они пошли дальше, к деревне, прижавшись друг к другу, рука старейшины обнимала гибкий стан девушки.

— Тебе не следует ночью ходить одному, — молвила Вайке.

— Ты ходишь, а я должен бояться! — ответил Велло.

— Ко мне ни у кого нет злобы или вражды. А если б даже и была, кому нужна моя жизнь?

— Коли бояться вражды, то и со двора не выйдешь ...

— Кто-то из слуг Рыжеголового говорил, что скоро в Мягисте будет новый старейшина.

— Поэтому-то ты и идешь в рощу молиться? — шутливо спросил Велло. — Знаем мы этого нового старейшину.

— О ком ты?

— Как будто много тех, кто мечтает об этой чести!

— Ты, верно, ошибаешься. Думаешь — Рахи?

— А кто же еще?

— Ты жестоко ошибаешься, — покачала головой Вайке. — Новым старейшиной стал бы Ассо, отец Лемби, твоей невесты.

— Ассо, отец Лемби! — доскликнул старейшина и остановился. Он схватил девушку за плечи и посмотрел ей в глаза. — Кто сказал тебе это? Духи, обитающие в роще?

— В деревне уже не таясь говорят об этом. Кто победнее, те будто бы за Ассо. При нем, мол, не станут строить укрепления, он отдаст тем, кто нуждается, всю добычу, что захватили в Саарде...

— Вот как! — произнес Велло и его руки, обнимавшие плечи девушки, упали.

Дальше они шли молча.

"Хитро задумал Рахи: подсовывает самого старого и во всех отношениях честного сельского старейшину — выбирайте его старейшиной Мягисте. Сам Рахи, дескать, ничего не хочет, разве что красть силки и грабить торговцев. Ему достаточно, что меня отстранят, а кто-то другой, при его, Рахи, поддержке, займет мое место. А коль скоро он поможет Ассо стать старейшиной, то обязательно протянет руку за Лемби..."

Так думал Велло, возвращаясь ночью домой. Он не замечал уже рядом с собой Вайке, не видел зари, пламенеющей на северном небосклоне.

В последующие дни он несколько раз порывался пойти к Ассо, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз, как мужчина с мужчиной. Ведь завещал же ему покойный отец советоваться с этим пожилым и умным сельским старейшиной. Мудреца в Мягисте так и так нет, с кем же еще поговорить! У кого спросить совета!

Но к Ассо он все же не пошел, решил обойтись своим умом.

***

Однажды, идя кустарником, Велло встретил на узкой тропке сына покойного, всеми уважаемого мудреца. Этот человек, одних с Велло лет, избегал проселочных дорог и не бывал там, где многолюдно. Он предпочитал сделать круг в несколько миль, лишь бы не встретить кого-либо из селения. Он притворялся, что живет отшельником, так как слыхал, будто мудреца не должны видеть там, где видят всех. Он усердно создавал себе ореол отшельника, но от Малле Велло знал, что Лейко — так звали молодого "мудреца" — под покровом ночи тайком посещает семьи, где можно узнать новости со всех семи селений, и жадно, с большим интересом, впитывает в себя всякие слухи. Известно было также, что язык его во время этих посещений работает с исключительной быстротою и что по болтовне равного ему в Мягисте не сыскать...

Его кормила жена, которая только и делала, что ходила и твердила про "мудрость" своего мужа, про то, что он сказал вчера и что изрек третьего дня. Куда бы она ни пришла, ее никогда не отпускали с пустыми руками: не может же "мудрец" сам работать. Как только он начнет работать, так сразу же уподобится остальным смертным.

— Если ты не очень спешишь, посидим здесь, в ольшанике, на камне, — сказал Велло приветливее, чем ему хотелось бы, и даже в несколько шутливом тоне, так как не допускал, что с Лейко можно разговаривать как с мужчиной.

Лейко слегка усмехнулся, показывая этим, что не чувствует себя задетым, и ответил, опираясь на камень.

— А старейшине не жалко средь бела дня тратить свое дорогое время?

— Отчего ж — тратить? Ведь я беседую с сыном старого мудреца Мягисте. Может, приберег он для меня что-либо из отцовского наследства?

— Мудрецы бедны. Мудрецы всегда бедны, — поспешно ответил Лейко, выражением лица стараясь подчеркнуть значительность сказанного.

— Стараются быть бедными?.. Намеренно?.. Но почему?

— Тогда им некого бояться. Ни латгала, ни литовца, ни рыцаря.

— Выходит, мудрецы бедны из трусости?.. Чтоб не надо было бояться грабителя? Но ведь труса делают рабом?

— Мудрецу не страшно это. Он знает, что и раб может быть богат. Мудростью.

— Это верно, — согласился Велло. — Мудрецы могут быть беспредельно богаты мудростью... Настолько, что ее хватит и детям и внукам?

— Мудрецы учат своих детей не расточать богатство родителей.

— Хранить его только для себя? Прятать куда-либо под пень или под камень?

— Можно и поделиться, но только с теми, кто достоин.

Велло понимал, что разговор превращается в словесную игру, от которой ему всегда делалось не по себе, но тем не менее он продолжал:

— А достоин кто? Лишь мудрецы? Но им оно не нужно.

— Мудрость никогда не обременит мудреца, — ухмыльнулся Лейко.

— Если у меня есть лишние семена, я дам тем, у кого их не хватает. Это моя обязанность — помогать нуждающемуся. А есть ли обязанности у мудреца?

— Есть, Очень большие обязанности.

— Перед кем?

— Перед самим собой.

— Но не перед другими?

— Не будет мудрым и не сохранит мудрость тот, кто не живет для себя. Любой стал бы мудрецом, живи он для себя, один, подальше от толпы. Копи он лишь для себя.

— Ну, а придет враг — защищать себя тоже будешь в одиночку? — поинтересовался старейшина.

— Из-за меня враг не придет. У меня нет такого имущества, на которое он позарился бы, — важно ответил Лейко, нахмурив брови.

— Но у других есть имущество, и поэтому враг придет.

— Пусть приходит! Кто велит им копить имущество.

— Но ведь ты-то живешь благодаря их имуществу! — воскликнул Велло. — Тебе не должно быть безразлично, цело оно или его разграбил враг. А кроме того, и тебя может поразить случайная стрела.

— Мудрецы не боятся смерти.

— Не боятся?

— Кто может сказать, что в загробном мире хуже, чем здесь, земле? — многозначительно спросил Лейко.

— Хуже, лучше ли, но и птице, и зверю, и человеку дорога жизнь... Однако оставим пустой спор. Я хочу спросить тебя, потому что ты сын мудреца: против меня строят злые козни, очень злые — что мне делать?

Лейко сделал умное лицо и ответил несколько таинственно, но, как всегда, бойко:

— Ничего! Ровно ничего!

— Ничего?

— Потому что тот, кто строит злые козни, не станет мудрее. Не станет, даже если осуществит их!

— А если бы стал?

— Вот это было бы опасно. Очень опасно, когда враг становится мудрее. Ох, нехорошо это.

— А если эти злые козни будут стоить мне жизни?

— Враг не станет от этого мудрее! Нисколько!

— Знаешь, Лейко, сын мудреца, — вставая и с веселым смехом хлопая его по плечу, молвил Велло, — с тобой разговаривать — ума поднабраться, конечно, можно, но, пожалуй, это будет опасно для тебя, так ведь? В Мягисте окажется два мудреца. Опасно еще и потому, что вдруг я, старейшина Мягисте, начну, подобно тебе, держать мудрые речи. Да сохранят меня от этого боги и духи! Лучше пусть каждый из нас идет своей дорогой!

XVI

Отть не работал в поле. Взяв в подмогу нескольких слуг, он плотно, один к одному, укладывал камни в фундамент нового дома, заполняя щели смесью глины и гравия. На берегу Вяйны ему довелось видеть, как строят мастера, прибывшие с юга или запада, бывало, он и сам строил, и теперь хотел показать Велло и всему Мягисте, каким должно быть жилище старейшины. Он был скуп на слова, когда дело касалось его работы, и никому не открывал своих планов. "Увидите!" — говорил он тем, кто спрашивал. Даже сам Велло не имел точного представления о своем будущем жилье.

— Пусть приходят торговцы из Риги и пялят глаза. Пусть поглядят, что и здесь умеют строить! — хвастался он иной раз перед старейшиной.

Отть пообещал даже сделать точно такие сиденья, какие видел у рыцарей или у духовных лиц, а посреди комнаты поставить стол. Не такой, как у старейшины сейчас — на полу камни и сверху огромные доски. Нет. В Риге так не живут, не станут впредь жить и здесь.

Велло доверял своему сведущему слуге и лишь по вечерам, возвращаясь с поля, заходил взглянуть, как подвигается постройка.

Прошлым летом он велел срубить молодой смешанный лес на заброшенных подсеках, а также побольше старого леса на южных склонах холмов и косогоров. Поваленные деревья и беспорядочно раскиданный кустарник образовали непроходимую чащу. Лишь псы иной раз забегали туда по следу лесного зверя; они пролезали меж сучьев, перепрыгивали через стволы и оказывались порой в таких дебрях, что, не зная как выбраться, начинали беспомощно скулить. Но беда поджидала здесь не только собак: иному волку, ищущему тут убежища, приходилось расплачиваться за это жизнью — псы окружали его, загоняли все глубже под лежащие друг на друге стволы и ветви и в конце концов настигали в такой чащобе, откуда было уже не выбраться. Видя себя окруженным, злой лесной хищник прыгал навстречу псам, грыз и кусал тех, кто подбирался поближе, но, не выдержав натиска, сам погибал от клыков сбежавшейся на шум огромной собачьей своры.

Как только началась весна, Велло стал время от времени ходить на подсеку, принадлежащую всей деревне, трогал руками ветки и пожелтевшие листья, смотрел, сухи ли они. Он ждал теплых дней, жаркого солнца и сухих ветров. Ни солнце, ни ветер, ни тучи не были его врагами; не были они и друзьями, готовыми выполнить каждое его желание. Они вели свою игру, как делали это каждой весной; и эту игру надо было умно использовать для пожоги, пахоты и сева.

После того как выдалось несколько погожих дней и все приметы — кваканье лягушек поздним вечером, полет ласточек на большой высоте и многое другое — предсказали солнечную погоду, старейшина отдал распоряжение всем семи селениям жечь срубленный в прошлом году кустарник и лес. Чтобы огонь не расползся дальше, вокруг уже заранее вырыли канавы.

День этот был подобен празднику: не только дети, но даже старики пришли посмотреть, как пламя то тут, то там с шумом охватывало сухие листья, как треща загоралась хвоя, как дым, поднявшийся было на высоту человеческого роста, под порывами ветра начинал боязливо стлаться по земле, спешил к лесу и там вздымался кверху, до самых вершин деревьев. Вскоре леса были окутаны дымом, над деревьямиплыли облака, оседая на северо-западе, языки пламени, пробиваясь сквозь ветви, все глубже проникали в чащу и со все возрастающей жадностью поглощали листья, хвою и вонзались, подобно огненным пикам, в огромные смолистые стволы. Чем выше поднималось пламя, тем радостнее шумел народ. Мужчины и женщины жердями, палками и крючками помогали огню в его разрушительной работе, перекатывали сырые стволы в те места, где пламя бушевало сильнее всего, поправляли сучья, ярко горевшие вокруг толстых стволов.

Сперва Велло руководил людьми своего селения, затем объехал верхом те селения, куда можно было пробраться по просохшим дорогам. На пожогу к Ассо он нарочно заехал лишь под вечер. Огонь здесь уже проделал немалую работу: черные угли и серая зола толстым слоем покрывали большой участок земли; даже пни здесь обуглились. Люди то и дело подкатывали к огню толстые бревна.

Подойдя поближе, старейшина заметил среди работающих человека в праздничной одежде, у пояса его висел меч, разукрашенный бронзой. То был Рахи. В нескольких шагах от него работала Лемби.

Велло разозлился больше на себя, чем на Рахи. Надо же было ему, старейшине Мягисте, явиться сюда! Но возвращаться было поздно — его увидели и приветствовали. Навстречу ему шел Ассо. Лицо у него было потное, испачканное сажей, руки черные от угля, но он, как всегда, приветливо улыбался полуоткрытым ртом.

Лемби тоже прервала работу, отбросила жердь, которую держала в руках, и повернулась к старейшине. От дыма ее лицо потемнело. Красный узорчатый платок покрывал ее голову, измазанная сажей рубаха с короткими рукавами была туго подпоясана.

— Пришел взглянуть, как идут дела, — промолвил Велло, скрывая досаду.

— Да ничего как будто, вот только ветер, кажется, меняется, — спокойно и деловито ответила Лемби, и в ее взгляде, обращенном на гостя, были радушие и даже радость. — Весь дым относит на наш двор.

Подошел Рахи и вмешался в разговор.

— Старейшина может быть уверен, — произнес он язвительно, — что с такой работой здесь справятся и без его мудрых указаний.

— Ты, очевидно, посчитал свою помощь и указания крайне необходимыми здесь, — ответил Велло, не глядя на Рахи.

Подыскивая ответ, Рахи откашлялся и переступил с ноги на ногу, — он был обут в коричневые с узорчатыми полосками ноговицы, завязанные серебряными шнурками. Задрав голову, он холодно произнес:

— Мне нет надобности отчитываться перед старейшиной Мягисте, куда я иду и что делаю. — Сказав так, он повернулся к Лемби и с притворной ласковостью спросил: — У тебя, верно, устали руки, бедняжка? Бросила бы жердь, уж мы сами...

Говоря это, он шагнул вперед и оказался между девушкой и Велло, спиной к последнему. Велло чувствовал, что его вытесняют из игры. Положение старейшины не позволяло ему добиваться права участвовать в ней, да и не хотел он вступать в игру, где участником был этот Рахи с его лоснящимся лицом и выпяченной грудью. Но он охотно взял бы его одной рукой за шиворот, другой — за пояс и отшвырнул бы подальше, прямо в кучу золы.

— Мне пора идти, уже вечер, надо кое-что по хозяйству сделать, — сказала Лемби и, кинув жердь, быстро пошла.

Рахи, сделав несколько шагов вслед за ней, растерянно остановился. В этот момент к Велло подошел Ассо, и Рахи ничего не оставалось, как присоединиться к ним.

— Если такая погода продержится еще день-два, — сказал сельский старейшина, — можно ожидать хорошего урожая.

— Да, если враг не потопчет его, — ответил Велло.

— А старейшина у нас на что? — вставил Рахи.

— Врага надо опасаться, как града или заморозков, — молвил Ассо, не обращая внимания на замечание Рыжеголовою. — Их не предотвратишь.

— Я и говорю: это забота старейшины — оберегать кихельконд от врагов, — задрав голову, упрямо повторил Рахи.

— Иной мужчина и по нужде идет не иначе, как с мечом на поясе, — заметил Велло, — а когда надо воевать, его и след простыл. Попробуй защити с таким кихельконд.

— Я не пойду улаживать семейные дела старейшины, как было, когда ходили на Саарде, — через плечо кинул Рахи. — Настоящий старейшина не станет ради этого губить своих людей! Да и не смеет.

— Старейшина не будет советоваться с каждым болтуном, когда впереди военный поход.

— И чего вы грызетесь! — попытался урезонить их Ассо и кинул суровый взгляд на Рахи.

— Я немало странствовал и повидал на своем веку многих старейшин. Ты, Ассо, вероятно, тоже, — стоя спиной к Велло, надменно пояснил Рахи. — Знаем, каким должен быть старейшина, как ему держаться, как ступить, как говорить и вершить суд. У старейшины должна быть и осанка старейшины. Но что знает обо всем этом какой-то мальчишка...

Выпалив это, Рахи пошел прочь, откинув назад голову и выпятив грудь.

Ассо неодобрительно покачал головой, озабоченно прищурил глаза и беспомощно произнес:

— Приходит как гость... Не закроешь же перед ним ворота.

— Ведь тебе, как и всем нам, известно, что живет он с награбленного добра, да еще и раздаривает его. Что он... Да что говорить!

— Мало ли что известно. А ты попробуй накажи его за это.

Велло не знал, что ответить, однако возбуждение, охватившее его, было так велико, что промолчать он не смог и с укоризной сказал:

— Он как будто намерен стать твоим зятем.

— Возможно, — ответил Ассо таким голосом, в котором ясно слышалось: оставим этот разговор!

Они отправились домой вместе. Некоторое время оба молчали. Затем Ассо спросил, скорее из вежливости, чем из любопытства:

— А как подвигается работа в других местах?

Велло почувствовал облегчение оттого, что не нужно обсуждать случившееся, и охотно стал рассказывать о пожоге в других селениях.

Подойдя ко двору снизу, со стороны полей, они увидели Рахи — он стоял у дома и разговаривал с Лемби. Велло почувствовал, что не в силах сдерживаться: сегодня один из них должен навсегда отступить. Но Рахи, протянув девушке руку, повернулся и пошел — его шапка с блестящим ободком была сдвинута на затылок, рука лежала на рукоятке меча.

Лемби подошла к мужчинам, она даже не пыталась приветливым обращением загладить то, что произошло. Видно, нет у нее никаких чувств к этому страшилищу, иначе ей было бы стыдно, подумал Велло. Пора, пожалуй, поговорить о сватовстве и сказать, чтоб Рахи и близко к воротам не подпускали.

Лемби надо было идти по хозяйству, да и у Ассо к вечеру накопилось немало дел; не следовало их задерживать. К тому же не подобало сейчас говорить о таком важном деле: и отец, и дочь были перепачканы сажей и копотью, и им, прежде чем идти в комнату, надо было хорошенько помыться. Да и приличествует ли старейшине Мягисте, хоть у него всего-навсего семь небольших селений, заводить разговор о женитьбе, стоя перед хлевом, где взад-вперед снуют служанки, слуги и пастухи.

Так и ушел он на этот раз. Из памяти его еще не изгладилась недавняя перебранка с Рахи. Но одно Велло знал теперь твердо: если этот человек еще раз покажет когти — заговорит меч.

Проходя мимо двора Рыжеголового, Велло услышал в кустах мужской смех. Навстречу выбежали псы, но один из слуг (конечно, подученный хозяином) отозвал их, сказав:

— Молчать, неразумные! Еще напугаете старейшину! Не осмелится больше ходить здесь.

Пока длились весенние работы, Велло не мог уделять много времени Лейни. Иначе он заметил бы, что сестра чуть ли не каждый день ходит к хромой Рийте, а если и остается дома, то часто стоит за воротами и глядит на восток, туда, где проселок сливается с большой дорогой, идущей из Риги в Сакалу и даже еще дальше. Если же случалось, что в гости приходила Рийта, они стояли у дороги вдвоем и подолгу глядели на восток.

Они ждали патера, тот обещал прийти весной, когда просохнут дороги. Устав от ожидания, они усаживались во дворе с какой-нибудь работой в руках, их губы шевелились, беззвучно повторяя короткие молитвы, которым патер в прошлом году обучил хромую.

В своем воображении они создали себе иной мир и пребывали в нем. Молитвы помогали им отгонять от себя все постороннее и преграждали остальным вход в этот мир. Все, что происходило за пределами их мира, было им чуждо и неинтересно, не волновало их, оставляло равнодушными и даже отпугивало. Вечерами во дворах галдели слуги и служанки; позже, закончив все дела по хозяйству, они пели и смеялись в лесу. Рийта и Лейни старались не слышать этого, усердно повторяя слова молитвы.

Велло видел, как неторопливо, опустив глаза в землю, двигалась его скорбная сестра, замечая лишь то, чего нельзя было не заметить. Рот она раскрывала только в случае крайней необходимости, на иные же вопросы вообще не отвечала, словно и не слышала их.

Велло считал это недугом, порожденным глубокой печалью. Он еще надеялся, что со временем, когда забудутся страшные события той зимней ночи, все пройдет. Он не стал перечить, услышав, что Лейни с помощью верной служанки Марьи начала строить в лесной глуши, рядом с шалашом Рийты, лачугу и для себя. Там, в одиночестве, она, возможно, оправится от своих горестей, думал он. Нелегко забыть единственного ребенка, погибшего к тому же такой страшной смертью. Нелегко забыть несчастливый брак и оскорбления посторонней женщины! Нелегко забыть все это дочери старейшины Мягисте!

Ночью, когда огонь на пожогах уже почти угас и лишь кое-где дымились головни, когда начал накрапывать мелкий дождик, а кроны деревьев закачались под порывами сильного ветра, Велло позвал самых надежных из своих слуг — Оття и Кахро — в вместе с ними перенес захваченное у Кямби железо, серебро, бронзу, золото и оружие на свое поле; на склоне песчаного холма, неподалеку от большого камня, они зарыли это добро глубоко в землю. Пока мужчины переносили имущество и рыли яму, Малле и Вайке стояли на страже, следя за тем, чтобы никто неожиданно не помешал им.

Спустя несколько дней, сидя вдвоем с Велло у стены дома и греясь на солнце, Лейни сказала брату:

— Пожалуй, самое лучшее для тебя и для всего народа Мягисте — принять веру рыцарей и позволить окрестить себя.

— Самое лучшее? — раздраженно воскликнул Велло.

— Тогда бы они не пошли на нас войной, да и латгалам не разрешили бы, — продолжала сестра.

— Кто тебе сказал это? Откуда ты взяла?..

— Так говорят...

— Возможно, и говорят, но ты...

— В прошлом году Рийте сказал об этом патер. Он говорил, что тогда у нас всегда будет покой.

— Так вот кто!.. Нет, сестра, не верь в этот покой и не желай его. Этот покой подобен смерти. Сейчас нас грабят раз в десять лет, да и мы не остаемся в долгу. А примем их веру и станем рабами грабителей — телом и душой. Ты, верно, слышала, какая участь постигла ливов?

— После крещения они не раз восставали против рыцарей и смывали с себя крестильную воду. Поэтому-то их так сурово и покарали.

— Восставали, когда стало невтерпеж. Но было уже поздно, — вздохнув, сказал Велло. — И хуже всего то, — добавил он, — что иные наши люди ждут от черноризников и рыцарей чего-то хорошего. Но и у тех и у других под одеянием душа хищника. Один поддерживает другого.

— Ты ведь сам видел этих патеров — разве они похожи на хищников? — дружески, но с укоризной сказала сестра. — Ходят, словно тени.

— Так легче проникнуть в души, подготовить дорогу для железных рыцарей. Патер сеет, рыцарь жнет, а едят они вместе. А в земле ливов дошло уже до того, что пришельцы и не сеют, и не жнут — крещеный лив сам должен приносить им все в дом, даже жену и дочь, если они красивые.

На это Лейни ничего ответить не отважилась.

Как-то, когда Велло был в Риге, ему рассказали о ливском старейшине Каупо; тот поддался уговорам патеров, они сбили его с толку и завлекли в свои сети. Каупо остался старейшиной, но принял веру патеров и рыцарей и стал помогать преследовать всех, кто хранил веру предков и не хотел быть рабом иноземных захватчиков. Велло не раз предупреждал сельских старейшин, а через них и остальных мужчин, чтоб те считали патера, случись ему появиться здесь, вражеским соглядатаем и соответствующим образом встречали его. В Мягисте патер не должен найти ни одного сочувствующего. Ни одного!

XVII

Люди убрали с пожог толстые головни; пригодную землю между пнями вспахали либо взрыхлили мотыгами, бросили в нее семена и забороновали. До сенокоса еще оставалось время; перед тем как приняться за вырубку новой подсеки, решили сделать перерыв в работе, отдохнуть; парни и девушки могли денек повеселиться. Это было просто необходимо — иначе ни работать, ни справлять домашние дела стало бы невмоготу. Правда, они каждый вечер отправлялись на качели, пели и играли там, до зари бродили по лесным дорогам. Но этого было недостаточно — так пусть уж один день и одну ночь проведут вместе, пусть пошумят и порезвятся — тем лучше будут потом работать.

Леса уже зазеленели, лишь дубы, липы и ясени еще раздумывали, не решаясь раскрыть набухшие почки. На лугах и поймах молодая трава смело пробивалась сквозь прошлогодние стебли. По берегам ручьев уже желтел чистяк, а на сырых сенокосах зацвели розовато-лиловые незабудки.

Солнце в полдень стояло высоко. Жизнь праздновала свой победный праздник.

***

Ветви молодых елей мягко ударяли по длинному, до пят, черному балахону и серебряному распятию за нем; ветка осины с реденькими листочками задевала черный головной убор. Но путник, казалось, ничего не замечал; он шел тихим, ровным шагом, одной рукой опираясь на старый, с загнутым концом посох, доходивший ему до груди, а другой — держа книгу в черном переплете; взгляд путника был устремлен вперед, будто сквозь зеленую стену леса он видел иной мир. На бритом, худом и бледном лице застыло благостное выражение; казалось, человек прислушивается к доносящимся откуда-то издалека удивительным звукам. Время от времени его губы шевелились, словно он беседовал с кем-то невидимым; серые глаза излучали покой и даже какую-то тайную радость.

Сумрачный лес, обступивший дорогу с обеих сторон, поредел, с юго-запада сквозь листву проглянуло яркое солнце, впереди раздались шум, смех и возгласы, и вскоре показались темные крыши низких строений.

Лицо путника приняло замкнутое, почти строгое выражение; шевеля губами, он порой поднимал глаза и сквозь зеленые кроны смотрел на синий небосвод, словно искал там поддержки.

Несколько мальчишек — голубоглазых, белозубых — бежали по дороге, волосы их были растрепаны, загорелые тела, едва прикрытые одеждой, перепачканы травой и землей.

Увидев путника в черной одежде, они испуганно остановились, постояли, боязливо перекинулись двумя-тремя словами и с криком бросились бежать назад в селение.

Местами лес отступал от дороги, и у края ее — то здесь, то там — зеленели полосы всходов. Из-за оград, из рощ и перелесков на дорогу высыпали молодые парни и девушки в праздничной одежде, следом за ними вышли старики и дети. Пение и возгласы смолкли, раздались резкие выкрики, смех, враждебный ропот. Люди спрашивали друг у друга, почему незнакомец с ног до головы в черном, точно смерть, и почему он не смотрит вокруг, как подобает человеку. Парни поозорнее, подражая его медлительной походке, с благоговейным видом пошли с ним рядом, устремив, как и он, взор вдаль. Их лица, которым они придали замкнутое выражение, словно одеревенели. Мальчишки, осмелев, побежали следом за путником, не решаясь, однако, подойти к нему близко.

Какой-то парень похрабрее, с растрепанными волосами и обнаженным до пояса телом, покрытым шрамами, поспешил к дороге и вышел навстречу путнику, преградив ему путь. Все остановились и молча, затаив дыхание, наблюдали, что произойдет дальше.

Сделав шаг к юноше, странник остановился, переложил посох из правой руки в левую, провел им сверху вниз и слева направо, затем посмотрел юноше в глаза и на чужом языке произнес несколько слов.

Парень отвернулся и с мрачным видом, словно потерпел поражение в поединке, отошел.

На него посыпались насмешки, слова укора; его подзадоривали вновь испытать свою силу. Подошло еще несколько парней, они подбодряли и подзуживали друг друга, не пренебрегая крепким словцом.

В это время прибежал Кахро и громким голосом крикнул, что старейшина приказал пропустить патера и запретил враждебные выкрики и издевательства — пусть, мол, идет себе с миром.

Все умолкли, и пока человек в черном балахоне не свернул с дороги на узенькую лесную тропку и не скрылся за серебристыми ивами, провожали его взглядом.

Радостное настроение молодежи было испорчено. Медленно шагавший человек в черном балахоне не выходил из головы. Все испытывали неприязнь к этому человеку, который, не оглядываясь, бесстрашно и равнодушно прошел мимо, словно никого поблизости и не было. И когда какая-то легкомысленная девушка-болтушка заметила, что патер все же приятный мужчина, в толпе парней поднялась прямо-таки буря. Подходящий жених для хромоногой! К ней он потащился сейчас! Там найдется пташечка и помоложе! Сам черный, что ворон! Не иначе, как быть беде! Сперва этот с посохом, а затем и рыцарь с мечом! И зачем только разрешают им шататься тут?!

Люди постарше пояснили, что есть, мол, такое соглашение с рижанами: патерам дозволено ходить здесь, рассказывать о своем боге и окроплять головы крестильной водой тем, кто дает согласие.

***

Велло видел со двора своего дома, как шел патер и как, глядя на него, шумел народ. Он был недоволен своим народом: молодые и даже старики, сгорая от любопытства, выбежали поглядеть на чужеземца. А тот шагает себе гордо через шумящую толпу и никого взглядом не удостаивает.

Тут с нижнего двора пришел Отть в праздничной одежде, с мечом у пояса.

— Ведь и тебе, Отть, окропляли голову крестильной водой. Ну и как? — спросил Велло, присаживаясь на камень под растущими у изгороди ясенями.

— Мне не раз окропляли голову, — ответил Отть, опускаясь на каменную скамью рядом со старейшиной и поглаживая рукой бедро.

— И — ничего? Или, может быть, поэтому и охромел? — полушутливо продолжал выспрашивать старейшина.

— Мужчине эта вода нипочем. А вот женщины... Иные от нее словно ума лишаются. Впрочем, и мужчины, кто послабее... Кое-кому из молодых ливов напялили черные балахоны, обучили их по-иностранному, и стали они тогда нести околесицу — все про бога да про небо. А нога что! Угодило вражеское копье. За Вяйной дело было, мы тогда вместе с рыцарями ходили в Литву грабить, убивать и окроплять людям головы крестильной водой. А может, то было и в Земгалии.

— И откуда у этих черноризников такая смелость берется? — спросил старейшина, поднялся с камня и принялся шагать взад и вперед по траве.

— Хитрость ты принимаешь за смелость, — насмешливо сказал Отть. — Чего им бояться, если за спиной у них железные рыцари. Не дрогнет крест, коли позади — меч.

— Однако этого черноризника могли убить здесь...— Что ж, нам отплатили бы за это во сто крат.

— Мертвого этим не воскресишь.

— Они верят, что человок воскресает из мертвых, — заметил Отть.

— А ты веришь? — спросил Велло, останавливаясь перед Оттем и глядя ему в глаза.

— Право, не знаю, как уж там с этим... — нехотя ответил Отть и, помолчав, добавил: — Да и им-то откуда знать?! Старые сказки, как и у нас... Да, эта крестильная вода портит иного человека, если ее тотчас же не смыть. Сразу превращаешься в раба. Любой бьет тебя, мучает, отнимает твое имущество, а ты и не противишься. Даже чувствуешь радость, и все потому, что надеешься быть многократно вознагражденным на небе. Из-за этого рыцари и посылают вперед черноризников: окропите, мол, людям головы крестильной водой, сделайте народ покорным, послушным, чтобы он готов был работать на нас.

Велло не принимал всерьез каждое слово Оття, но появление патера встревожило его. Можно не сомневаться, что там, в лачуге хромой Рийты, он окропит голову Лейни и речами своими собьет ее с толку.

Однажды вечером, после захода солнца, когда Велло сидел невдалеке от своего строящегося дома, — уже немало толстых бревен было по углам скреплено шипами, — со стороны леса показалась Вайке. Она шла быстрым шагом и прошла бы мимо, не останови ее старейшина.

— Поди сюда, сядь, — сказал Велло, указывая ей место рядом с собой.

Вайко была без платка, темные волосы заплетены в две косы, свисавшие вдоль спины. Маленький рот был плотно сжат, словно она с трудом сдерживала жар, сжигавший ее тело и душу. Вайке села рядом со старейшиной, их плечи соприкоснулись.

— Ты дрожишь? — спросил Велло. — Тебе холодно?

— Нет, мне жарко, — смущенно ответила девушка. Велло понял ее.

— В лес с девушками и парнями ходила? — продолжал выспрашивать он.

— Нет, я была в роще.

— Опять молилась?

— Остерегайся Рахи... — прошептала Вайке.

— Как же мне остерегаться? — сказал Велло. — Хожу, куда надо ходить, делаю то, что надо делать. Вот и все.

Вайке покачала головой.

— Ты патера не боишься? — спросила она, помолчав. — Он тут бродит ...

— Что мне патер, — ответил старейшина. — Он больше опасен женщинам. Настоящие мужчины не станут слушать его.

— По вечерам у хромой Рийты собирается много женщин. Лейни и Марья слушают его там дни и ночи. Он говорит, мешая язык ливов и наш, но понять его все же можно. Сказал, что будет судный день и наступит конец света. Тогда всех некрещеных бросят в море огня, и они будут вечно гореть там. Раздастся страшный гром, и на всех, кто не дал окропить себя крестильной водой, с неба низвергнутся огонь и смола.

— Неужели ты не понимаешь — все это говорится, чтоб запугать! — рассердился Велло. — Чтоб мы дали окрестить себя и не сопротивлялись рыцарям, когда те вместе с крещеными латгалами придут грабить нас!

— В селении Юойвитса какой-то раб сказал, когда хозяин ударил его: "Быть вам в аду, там вам сторицей отплатят за наши страдания. Сгорите в смоляном озере!" Этот раб тоже ходил по вечерам слушать патера, — сказала Вайке.

— Рабам и слугам следовало бы запретить слушать россказни этого волка в овечьей шкуре, — промолвил Велло, не скрывая досады.

— Тем больше они будут стремиться к нему, — робко заметила Вайке.

— В том-то и дело, — согласился Велло.

XVIII

День отдохнув и попраздновав, женщины и те из мужчин, кто послабее, вооружившись серпами и ножами, принялись срезать молодой кустарник, остальные, взяв топоры, стали валить деревья потолще на подсеке, оставленной полтора десятка лет тому назад под залежь. Теперь эта земля годилась под пашню. Самых же крепких в селениях мужчин послали рубить старый лес, чтобы расчистить землю под новые поля. Так хотел Велло, и сельские старейшины согласились с ним; вместе они наметили склоны холмов и пригорков и другие отлогие места, где можно было бы валить лес.

Рубка леса продолжалась с неделю; топоры у мужчин затупились, ладони потрескались от бесчисленных мозолей, спины одеревенели. В эту пору солнце поднималось наиболее высоко, и поэтому решено было дня два передохнуть, отпраздновать день летнего солнцестояния и набраться сил для предстоящего сенокоса.

На этом празднике Велло хотел встретиться с Лемби, и если девушка будет благосклонна к нему, положить конец домогательствам Рахи и в скором времени торжественно поехать свататься.

В первый день праздника парни и девушки веселились с утра на горке у качелей; быть может, среди них была и Лемби. Но подобало ли старейшине искать ее там или уводить от других? Возможно, около нее Рахи — тогда снова все может кончиться грубой перебранкой, если не чем-либо более серьезным. Правда, нынче, как и в прежние годы, Велло ходил на игры молодежи, качался на качелях, танцевал с девушками, участвовал в играх, но оставался там недолго. Он заметил, что при нем смолкает веселый шум, люди начинают разговаривать тише, поют чересчур уж стройно, сдерживают веселье, робко посматривая на него, старейшину Мягисте. Только кое-кто, очевидно сторонники Рыжеголового, завидев Велло, начинали шуметь и орать, будто его здесь и не было.

Велло нелегко было попросить Малле сходить к Ассо и тихонько, чтобы никто не услышал, уговорить Лемби прийти завтра в ближний лес, к размытому водой песчаному холмику на берегу ручья. Пусть придет туда в полдень одна или в сопровождении верной служанки.

Велло проговорил все это, не глядя на сестру. Малле снисходительно улыбнулась и пошла выполнять поручение брата.

Но еще прежде, чем она вернулась — солнце на северо-западе как раз начало опускаться за зубчатый гребень леса, — во двор старейшины завернул отряд всадников. Впереди ехал сам старейшина Алисте — Ряйсо, грузный и бесформенный, как наспех набитый мешок, с толстыми, отвислыми щеками, серо-синими маленькими глазками, глядящими пронзительно и самоуверенно. За ним, верхом на вороном коне, покрытом полосатым ковром, ехала дочь старейшины — Урве; узорчатая шаль лежала на ее плечах, а длинные концы украшенного красно-синим шитьем платка на ее голове спускались на спину лошади. Как и всегда, Урве высоко держала голову и смотрела сверху вниз, словно собираясь отдать приказание. За ней следовал десяток хорошо вооруженных всадников; поблескивали железные ободки на их головных уборах, сверкающие острия копий были устремлены вверх; за спинами у мужчин висели большие, туго набитые мешки.

Служанка побежала к хлеву, чтобы позвать Велло. Он уже издали узнал гостей и про себя проклял все Алисте. Он почувствовал, что решение посвататься к Лемби, созревшее у него за последние дни, было преждевременным, и заколебался. С женитьбой можно и повременить, завтрашняя встреча не должна состояться, и если Лемби действительно поддастся уговорам этого страшилища Рахи — пусть! Так думал Велло, торопливо идя навстречу грузному старейшине Алисте.

Тот уже слез с коня, нетвердо ступая, двинулся навстречу Велло, небрежно поднял для приветствия руку и, слегка задыхаясь, беззвучным голосом, холодно, почти равнодушно, промолвил:

— Задумали прокатиться к югу. Дочке захотелось поразмяться. Свернули в Мягисте. Не беспокойся — больших хлопот не причиним: провизии захватили на неделю.

Прежде чем Велло успел ответить, к ним легким шагом подошла Урве и, снисходительно улыбнувшись, заговорила:

— У вас здесь еще красивее, чем в Алисте. Только дома в селениях похуже да поля поменьше. Ничего, теперь у нового старейшины все пойдет по-иному. Так ведь? — Она улыбнулась и пленительно прищурила свои синие глаза.

— Урве забывает, что Мягисте всегда первым принимало на себя удары врага, да и впредь будет принимать, — ответил Велло. — Здесь и не может быть такой роскоши, как в Алисте.

На душе у Велло было горько, но он притворялся веселым. Ударив в железный щит, висевший на стене, он отдал распоряжения подоспевшим слугам и служанкам, словно капитан корабля команде во время внезапно налетевшей бури; с гостями он держался как отец с развеселившимися детьми, пусть и не слишком-то любимыми.

Отть повел вооруженных копьями слуг Ряйсо на нижний двор и, отвечая на их приветствия, сказал:

— Мы думали, что Алисте идет войной на нас.

— В Алисте не любят воевать, — возразили ему.

— Зато добычу любят, как показала битва под Бевериной, — ответил Отть.

Гости уселись под ясенями на каменных скамьях, расставленных полукругрм возле большого гладкого, как доска, камня. Вернулась Малле, ходившая к Ассо; ее огорошил и отнюдь не обрадовал приезд нежданных гостей, но она пересилила себя и стала говорить с Урве о хозяйстве. Вайке принесла большой кувшин меду; почувствовав на себе подозрительно сверлящий взгляд Урве, она залилась краской.

Вести беседу с гостями из Алисте было нелегко. Велло, а еще больше Малле вскоре ощутили это. Разговор Ряйсо состоял сплошь из коротких, непререкаемых суждений, высказываемых с благодушным безразличием: это, мол, так, а это — так! На слова и высказывания Велло он обращал мало внимания, и то лишь для того, чтобы сразу же опровергнуть их. Полнота мешала ему, и он отдувался, с трудом держал открытыми свои маленькие глазки, отягощенные мясистыми веками. Голову Ряйсо обнажил, чтобы просох пот. У него была необычайно большая круглая голова, покрытая редкой седой щетиной, — Ряйсо не любил, чтоб жидкие пряди свисали ему на плечи, и всегда коротко стриг волосы.

Эта огромная голова работала и ясно знала, чего хочет. Свои мысли Ряйсо высказывал прямо и не колеблясь.

В Саарде, например, все еще идут распри из-за места старейшины. Необходимо вмешаться, поддержать ту или иную сторону, поставить старейшиной своего человека, который в нужный момент послушается его, Ряйсо, слова. Так же следует поступить и еще в нескольких близлежащих маленьких кихелькондах. Там, где не удастся добиться этого добром, придется применить силу. Не сделает этого Алисте, рано или поздно сделает кто-нибудь другой. Таким образом, в одних руках сосредоточатся крупные владения и легче будет разговаривать с Псковом и Ригой; можно будет и войной пойти, и укрепления построить.

Велло слушал его с интересом и даже с завистью: какие большие дела задумывает! Но чтоб скрыть свои чувства, шутливо спросил:

— А как с Мягисте?

— И с Мягисте будет так же, — ответил Ряйсо, хитро улыбаясь одними глазами.

— Давно бы надо объединить Мягисте с Алисте, — сердито заметила Урве. Разговаривая с Малле, она одним ухом внимательно прислушивалась к беседе мужчин.

— Зимой приходили к нам купцы из Риги, — снова начал Ряйсо, — и у всех на языке одно и то же: к лету из-за моря опять прибудут рыцари. Против кого собирают их? Против кого учат крещеных воевать? Если они явятся — разве Мягисте в одиночку устоит? Или какой-нибудь другой крошечный кихельконд?

— Я и сам не раз думал об этом, — ответил Велло и тут же удостоился похвалы Урве.

— Ты рассудительный мужчина, я это давно знаю.

— Следовало бы поговорить в Райкюле о защите границы, — заметил старейшина Мягисте.

— В Райкюле! — презрительно воскликнул Ряйсо. — Сразу видно — ты еще молод! В Райкюле уже довольно говорили об этом, да и продолжают говорить! Этого недостаточно. Нужно дело делать, пока не поздно. Может быть, уже и поздно. Ведь то, о чем я говорил, быстро не делается.

— Надо бы и с Лембиту посоветоваться, — предложил Велло.

— С Лембиту? Старейшиной Лехолы? — переспросил Ряйсо, и по лицу его видно было, что это имя не по душе старейшине Алисте. — Этот человек чересчур широко замахивается. Ходит за море и в Новгород, Как будто мы можем надеяться на помощь оттуда! Да и что такое Лехола? Две-три деревеньки!.. Лембиту и ко мне не раз приходил. И он еще верит в Райкюлу. Надеется всех старейшин там образумить! За собой потянуть. Напрасная трата времени.

— Если грянет большая беда, может быть, и послушаются его, — сказал Велло.

— А не поздно ли будет?! — вставила Урве. Разговор ненадолго прервался, а когда возобнобновился, то заговорили уже о лошадях, о скотине. Урве вместе с Малле пошла к амбару. Вскоре поднялись и мужчины, они отправились на нижний двор. Ряйсо хотелось взглянуть на коней, но они паслись в лесу, а старейшине Алисте трудно было сегодня много двигаться на своих коротеньких ножках. К утру отдохнет, тогда и осмотрит все.

"Завтра утром! — думал Велло. — Завтра утром встрече на берегу ручья не быть. Надо известить об этом Лемби".

Он кликнул Кахро и направил его к Ассо с приглашением: пусть старейшина селения пожалует сюда вместе с дочерью! Если не может сегодня, то пусть завтра, к полудню. Издалека, совсем неожиданно, прибыли гости.

Пусть встанут рядом обе: гордая Урве и рассудительная дочь сельского старейшины! Увидим тогда, кто из них победит!

Урве вдруг кокетливо хлопнула в ладоши и шаловливо воскликнула:

— Что я вспомнила!.. Старейшина Велло, покажи нам свой новый дом! Отведи нас туда. Сейчас же, поскорее!

— Стоит ли смотреть, еще и стены не поставлены, — ответил Велло. — Да я толком и не знаю, что и как — мой работник Отть занимается этим.

— Тогда вели позвать Оття, он пояснит нам, — продолжала тормошить его Урве.

Позвали Оття. Тот вскоре пришел, прихрамывая, все с тем же насмешливым выражением на лице, и повел гостей к пологому склону осматривать стены нового дома старейшины. Стены были уже выше высоко поднятой головы Урве, но Отть сказал, что еще два-три ряда бревен прибавится. Пройдя через дверной проем, гости шагами измерили длину и ширину комнат, а локтем — высоту окон.

Как Урве, так и Ряйсо нашли здесь что похулить и усердно поучали, как нужно сложить очаги, как покрыть крышу и настелить пол. Велло не спорил с гостями. Отть снисходительно усмехался.

Заглянули и в амбар, осмотрели хранившееся там зерно, одежду и оружие. Ряйсо покачал головой: держать такие богатства поблизости от границы, в нескольких десятках миль от врага! Выступив на закате, враг к полуночи будет уже в Мягисте!

Велло вспыхнул и повысил голос: разве справедливо поступают северные кихельконды! Мягисте приходится одному охранять большую дорогу. Как будто только Мягисте угрожает опасность! Как будто Мягисте обязано слать гонцов на север, когда из-за болот и лесов появляется враг!

— Все это можно обсудить, — заметил Ряйсо, как бы желая сказать: зачем же сердиться и повышать голос. — Для того я и здесь, чтобы уладить дела. Поставим человек двадцать охранять границу. С собаками! Через каждые полмили — два воина.

Они вернулись в дом; в комнате на лавке уже сидели Малле и Урве. Притворы с обоих oкон были отодвинуты, и солнечный свет падал на коричневые шкуры, которыми был устлан пол.

— Посмотри, отец, какие замечательные мечи на стене! — воскликнула Урве.

— Это отцовские, — сказал Велло. — Ими не подобает хвастаться. Кое-что, правда, я купил у псковских купцов. Гостю же следует показывать оружие, которое хозяин самолично отобрал у врага.

— Но ведь из Саарде вы вернулись не с пустыми руками, — молвила Малле.

— Что об этом толковать... — остановил ее брат. Вайке вместе с другой служанкой внесла и поставила на стол деревянные блюда с яствами и большой кувшин меду.

— Урве, ты совсем забыла... — порывистее, чем обычно, пробормотал вдруг Ряйсо.

— И верно, — испуганно ответила Урве и, схватив Малле за руку, повлекла за собой к выходу.

Вскоре они вернулись; следом за ними шли трое слуг с ношей. Когда распороли тюки, из первого высунулись блестящие острия пик, железные наконечники копий, связки стрел, топоры без рукояток, бронзовые большие щиты с украшениями и меч с позолоченной рукояткой. Передавая этот меч Велло, Ряйсо молвил:

— Защищай Мягисте и Алисте! Разъединило их глупое упрямство, объединит — разум. Все, что здесь есть, — он показал на остальное оружие, — может когда-нибудь понадобиться воинам.

Урве том временем развязала второй тюк. В нем окапались копченые глухари, тетерки и куры, большой кувшин меду и второй кувшин с сушеными ягодами.

— К чему это? — с досадой воскликнула Малле.

— Пришли незваными, — ответила Урве и развязала третий тюк.

В нем были расшитые одеяния, платки, пояса, а в маленьком узелке — две броши и два широких бронзовых браслета.

— Это тебе и Лейни, — молвила Урве и горделиво улыбнулась. — Но где же Лейни? — вдруг спохватилась она. — Уж не больна ли она, или, может?..

— Нет, — ответила Малле. — Она жива и здорова, но все еще оплакивает сына и ищет уединения. Часто уходит в лес и много времени проводит в хижине у хромой Рийты — там тихо и спокойно...

— Я слыхала, будто та женщина — крещеная, — сказала Урве.

Велло встревожили ее слова: все-то известно в этом далеком Алисте!

— Да, ей окропили голову водой, но это не причинило ей вреда, — спокойно ответила Малле.

Все расселись на шкурах вокруг низенького четырехугольного стола.

"Вот и купили меня, — думал Велло, глядя на стол, уставленный всякой снедью, привезенной из Алисте. — Кто знает, что за колдовские зелья подмешаны в эту еду, чтоб приворожить меня! И можно ли будет после всех этих даров отказаться от Урве!"

Ряйсо, держа в руке крыло птицы и с жадностью обгладывая его, стал высказывать свои мысли о крещении:

— Я слышал патера. В зимние вечера наши старики, чтоб разогнать скуку, рассказывают истории и пострашнее... У кого ясная голова, тот не поверит. Поверит слабый, бедный, убогий. Тот, кто в беду попал либо рассудка лишился.

Велло думал о Лейни: неужто и в самом деле она лишилась рассудка?

Плотно поев, попробовали напитки — те, что были приготовлены в доме Велло, и те, что привезли с собой гости, а затем разлеглись на шкурах и стали обмениваться новостями. Отдохнув, снова вышли во двор. Стадо паслось совсем близко, на опушке, и поэтому решили пойти взглянуть на него. Там же паслись и лошади.

Отть, сопровождая старейшину Алисте, рассказывал ему о Риге, о том, как живут рыцари. Урве жалась к Велло, и он ощущал на своем лице ее дыхание. Но Велло даже не глядел на нее. Он стал говорить ей о неудачном отеле нескольких коров, о двойнях-ягнятах и о жеребенке с двумя отметинами на лбу. Видно было, что Урве все это не очень-то интересовало: она ждала от старейшины Мягисте взглядов, полных любви и страсти. Но Велло так ни разу и не взглянул на нее; он продолжал громко, с увлечением, словно это было для него самым главным, рассказывать о пожоге, о том, как валили старый лес.

Когда они подошли к опушке, где паслось стадо, Велло облегченно вздохнул — Урве стала разглядывать коров и расхваливать отцовское стадо. Ряйсо учил Оття, как лечить копыта у лошадей.

На следующее утро, когда Велло с гостями сидели во дворе под ясенями и завтракали, пришел Ассо. Он пришел один, и Велло подумал, что так оно и лучше. Пусть. Все уже решено. Он посватается к этой белобрысой гордячке, которая, уперев руки в бока, стоит как столб посреди двора и свысока смотрит на слуг и служанок, то и дело выкрикивая приказания. Да, он посватается к ней, и Мягисте объединится с Алисте, станет сильнее Сакалы, Уганди или Лехолы и начнет присоединять к себе один кихельконд за другим. Лишь тогда сможет он начать войну и добиться мира! Пусть только попытается теперь Рахи натравить на него народ!

Ассо держался со старейшиной Алисте с достоинством, не терялся перед его самоуверенностью и противопоставлял его суждениям свои. Ряйсо и Урве исподтишка кидали на него почтительные, даже завистливые взгляды. Велло мог гордиться своим ближайшим советчиком. Однако ему было стыдно перед Ассо, и поэтому он не отваживался даже взглянуть на него. Велло чувствовал, что, решив жениться на Урве, предал своего старого друга.

Пока хозяева и гости завтракали, слуги на нижнем дворе устроили себе забаву — кидали копья, метали топоры, пробовали силу во всякого рода борьбе. По окончании трапезы старейшины вместе с Урве и Малле тоже вышли во двор посмотреть на игры.

Отть и Кахро предложили мужчинам, прибывшим из Алисте, померяться силой и ловкостью, и выставили против них лучших воинов своего селения. Оказалось, что Ряйсо тоже прихватил с собой самых сильных, ловких и смелых. Лучше всех метнул копье в цель тщедушный Кахро, да и стрелу точнее него никто не сумел пустить: Кахро попал в самую середину черного кружка, нарисованного углем на столбе изгороди. Кинуть пику так же далеко, как кидали гости, ему было не под силу, и поэтому он не стал состязаться с ними. Не стал он бороться и врукопашную. В этой борьбе мужчины из Алисте оказались куда более ловкими и вышли победителями.

Затем все — Велло и Урве впереди — отправились в священную рощу и развесили на ветках дары; потом побывали на качелях, поглядели на игры молодежи, обошли поля. Казалось, старейшина Алисте был всем доволен, а дочка его — еще больше. После обеда во двор привели лошадей и накрыли их коврами. Наступила минута расставания. Слугам с лошадьми, оставшимися на нижнем дворе, пришлось довольно долго ждать своих хозяев. Ассо и Малле отошли в сторонку, а Велло, Ряйсо и Урве стояли под ясенями и обсуждали, когда же старейшина Мягисте сможет побывать в Алисте. Как дочь, так и отец намекнули, что целью этой поездки должно быть сватовство. По выражению лица Велло и по его словам видно было, что он понимает это. Сошлись на том, что приедет он после окончания жатвы, в пору, когда неотложные работы в поле уже закончены, а дни стоят еще погожие, дороги сухие, и листва еще не опала.

На глазах у отца молодые люди обнялись и поцеловались, причем больше по инициативе Урве. Затем все трое присоединились к остальным.

Когда Велло протянул руки, чтобы помочь невесте взобраться в седло, она при всех бросилась старейшине Мягисте на шею и стала говорить ему слова любви. Велло мужественно играл свою роль; не стыдясь, он поднял свою невесту, посадил на коня, сам вскочил на другого и поехал со своими людьми провожать гостей.

Доехав до большой дороги, которая вела с юга в Алисте, Велло торопливо повернул домой, словно хотел поскорее от кого-то избавиться. Ассо он сторонился и ехал рядом с Кахро, расспрашивая его о том, о сем с одной лишь целью: отогнать от себя мысли об Урве, о ее горячих объятиях и одновременно заглушить зарождающиеся в сердце сомнения.

— Почему Лемби не пришла вместе с отцом? — спросил oн вдруг у Кахро.

— Рахи пришел к ним, — ответил верный слуга и отвернулся. Он знал, что эта весть не обрадует старейшину.

— Рахи пришел! — с досадой воскликнул Велло. Но, устыдившись своего порыва, равнодушно добавил: — А копье ты бросил куда лучше, чем парни из Алисте.

Сердце его пылало. Он готов был тотчас же мчаться к старому Ассо, схватить Лемби за руку и твердо, по-мужски сказать ей: "Ты и только ты моя невеста. Пусть об этом знают все и в Мягисте, и в Алисте! Пусть даже духа Рахи не будет в доме моей невесты!"

Но, стегнув коня поводком, он проскакал мимо дома любимой и даже не посмотрел в ту сторону, боясь увидеть Лемби у ворот.

Все смешалось у него в голове и в сердце. Но ведь он старейшина, он обязан всегда ясно знать, что делать и чего не делать... Да, как старейшина он должен посвататься к Урве. Но ведь он не только старейшина, он еще и Велло!

XIX

Патер покинул Мягисте, не повидав Велло. Вскоре Вайке принесла весть, которая распространилась уже повсюду: Лейни и ее служанка Марья окрещены, а кроме них еще одна бедная вдова и двое старичков. Послушать беседы и молитвы патера ходил и кое-кто из мужчин помоложе, но всерьез ни один из них учения патера не принял.

По вечерам крещеные собираются в хижине у хромой Рийты; опустившись перед распятием на колени, они вслух читают молитвы. Днем же усердно работают, но при этом молятся; избегают веселья и шума.

Так говорила Вайке.

Слушая ее, Велло попытался улыбнуться, но на сердце у него было неспокойно.

— Больше тебе делать нечего, как собирать сплетни по деревне, — притворяясь сердитым, сказал он Вайке.

— Я думала, старейшине следует знать об этом, — ответила девушка и быстро отошла в сторону.

Не будь Лейни его сестрой, не воюй он из-за нее — своей рукой поджег бы лачугу, разогнал молящихся, велел бы остричь их наголо и смыть крестильную воду песком и щелоком, — в ожесточении думал Велло.

Он был так мрачен, что его не решались посвящать во все, что происходило в Мягисте. Только Малле не боялась брата, но и она молча хлопотала около него по хозяйству. Отть что-то бурчал про себя, был, как и старейшина, угрюм и замкнут.

Начался сенокос, и народ из селений высыпал на луга, к берегам ручьев и на лесные прогалины. Днем оттуда доносился звон натачиваемых кос, а по вечерам — веселый смех, говор, звуки рога, каннеле, песни молодежи.

В селениях стало тихо, во дворах оставались лишь дети, старики и старухи, да еще собаки — они лежали в тени и тяжело дышали, высунув розовые языки.

Велло, при жизни отца косивший и убиравший сено вместе со всеми, нынче не мог работать. Сделав несколько прокосов, он втыкал косовище в мягкую землю и на ходу бросал Кахро, что дома его ждут дела — надо помочь Оттю на стройке.

Велло без сожаления покидал косарей, так как видел, что люди при нем замыкаются и молчат. Он понимал, что со своими заботами он лишний среди этих веселых и радостных людей.

Однажды под вечер, вернувшись с сенокоса домой, он увидел Лейни. Она сидела во дворе, у стены на завалинке, и вышивала шаль.

— Слава Иисусу Христу ныне и присно и во веки веков! Аминь, — благоговейно произнесла сестра.

— Ты что это? — пробормотал Велло и, не зная, что еще сказать, прошел мимо. Он сделал вид, будто ищет что-то, а сам стал украдкой наблюдать за сестрой. Затем спокойно, без досады, даже дружелюбно начал расспрашивать ее: когда ушел патер, сколько человек окрестил, когда придет снова? На все вопросы сестра отвечала ясно, серьзно — так, славно рядом был покойник, при котором не подобало вести пустые разговоры.

"Человек, который так ясно отвечает на вопросы, не может быть полоумным", — подумал Велло, садясь рядом с Лейни. Он заставил себя успокоиться и как бы между прочим спросил:

— Все еще печалишься о сыне?

— Нет, — ответила сестра. Она перестала вышивать, уронила на колени руки, державшие шаль, но глаз не подняла.

— Ты чем-то озабочена?

— Если бы все были так радостны, как я!

— Чему ты радуешься?.. — спросил Велло.

— Моя радость в боге и в Иисусе Христе!

Велло не понял этого, но, взглянув в лицо сестры, увидел, что оно светится от переполняющей ее чистой радости.

— Этот патер опять скоро придет? — спросил он, когда молчание стало тягостным.

— Дай бог, чтобы он пришел поскорее! — молвила сестра и снова принялась за работу.

— О чем он говорит с тобой?

— О боге, его сыне, пресвятой матери божьей и райском блаженстве.

Велло усмехнулся. Он не хотел начинать спор и тревожить сестру.

Вдруг Лейни посмотрела ему в глаза — просительно и вместе с тем требовательно — и, словно заклиная, произнесла:

— Позволь патеру окрестить себя, и ты познаешь истинного бога!

— Я... я должен позволить окрестить себя?! — воскликнул Велло так, словно ему угрожала большая опасность. — Или ты не знаешь, что патер заодно с рыцарями, что он из одного с ними вражеского стана? И если его бог существует, то он тоже наш враг!

Лейни покачала головой и в умилении проговорила:

— Этот бог любит всех людей и хочет, чтобы они пришли к нему. Устами патера он зовет к себе всех, чтобы они обрели вечное блаженство.

— Ты, верно, слышала, — начал Велло после безуспешных раздумий о том, как убедительнее воздействовать на сестру, — ты, верно, слышала, что все крещеные ливы, латгалы и рыцари — наши враги. У них только одно на уме — грабить и убивать нас. Или они заставляют нас грабить и убивать!

— Патер говорит, что мы должны страшиться не тех, кто отбирает у нас добро или умерщвляет нашу плоть, а тех, кто губит нашу душу.

Велло покачал головой, встал и медленно отошел от сестры. Мало-помалу ему становился ясен смысл сказанного ею: "Позволь патеру окрестить себя..." Конечно же, через Лейни патер пытается превратить старейшину Мягисте в послушное орудие рыцарей, а затем через старейшину — и весь народ Мягисте. Нет, в Мягисте черноризник не найдет второго Каупо!

Встретив Малле, Велло сказал ей предостерегающе:

— Еще раз предупреждаю — не говори с Лейни об "этих вещах".

— Почему? — спросила Малле не без лукавства

— Неужели ты не понимаешь, куда клонит это рижское учение?.. Чтоб мы выпустили меч из рук и позволили дочиста ограбить себя! Хотят сделать нас рабами! — взволнованно воскликнул Велло. — И в Мягисте очагом этого учения должен стать дом самого старейшины!

***

С этих пор Велло сделался для всех еще более недосягаемым. Распоряжения он отдавал издали, жалобы разбирал стоя на верхнем дворе или сидя на каменной скамье под ясенями, был немногословен и даже сердит.

С копьем и с пучком стрел у пояса, с луком на плече, он почти целыми днями бродил по лесам; изредка ему удавалось подстрелить какую-нибудь птицу; он часами просиживал на стволе упавшего дерева и возвращался домой еще более мрачным, чем уходил. Отть с помощью двух слуг уже начал крыть крышу горбылями, но старейшину это не интересовало. Иногда по вечерам он доходил лесом до самого селения Ассо и бродил там по безлюдным тропам, словно ожидая кого-то; но стоило ему увидеть или услышать, что кто-то приближается, как он сразу же сворачивал в сторону.

Когда же совсем темнело, он шел в священную рощу, садился под старыми березами и слушал крики ночных птиц и шелест осин, но язык их оставался ему непонятен.Однажды под вечер, бродя по лесу неподалеку от деревни Ассо, Велло увидел на тропинке девушку; она быстро приближалась. Он остановился в крикнул так, словно перед ним возникло привидение:

— Лемби!

Дочь Ассо шла из дому, держа в руках веревочные силки. Лицо, шея и руки девушки напоминали цветом красную медь, волосы отливали золотом, задумчивые глаза под загорелыми веками были словно голубые озерца. Она улыбнулась кроткой отцовской улыбкой и внимательно поглядела на Велло, словно хотела проникнуть ему в душу.

— Я немного провожу тебя, — молвил старейшина после того, как они дружески поздоровались.

— Тебя нигде не видно, — сказала девушка и озабоченно посмотрела на него.

— Времена такие, — посетовал старейшина.

— Я слышала — у тебя неприятности, — сказала Лемби.

— Ты не о Рахи ли?.. Пустое это...

И словно боясь, что его спутница еще чего доброго заговорит о посещении Ряйсо, старейшины Алисте, Велло стал рассказывать ей о патере, о крещении сестры, ее служанки и других и высказал свое мнение о новом учении.

Лемби слушала его с интересом и в конце концов сказала:

— Однажды я говорила с Лейни. Она мне очень понравилась. Мы повстречались с ней, и она с благоговением произнесла: "Слава Иисусу Христу!" Меня прямо за сердце взяло. Но все же...

— Поговори с ней, Лемби, — попросил Велло.

Он взял девушку за руку, они стояли теперь совсем рядом, и Велло вдруг стало ясно: вот кто его избранница, а не Урве из Алисте! Эта девушка пьянит, словно крепкий напиток. А Урве не пробуждает таких чувств, ее поцелуй, словно тепловатая вода, которая не утоляет жажды.

— Лемби... — начал Велло, — почему ты не пришла, когда приезжали гости из Алисте?

— Я была занята по дому, — уклончиво ответила девушка.

— Рахи приходил?

— Да, приходил...

— Слыхать, он часто бывает у вас... — с трудом сдерживая гнев, сказал Велло.

— Да, он ходит к нам... — промолвила Лемби.

Велло понял, что у него, как жениха Урве, нет права упрекать девушку. Небось, все Мягисте уже говорит об этих прощальных поцелуях.

— Лемби, — овладев собой, начал он снова, — Лемби, мало ли что было!.. Знать бы мне, что у тебя на сердце... и как ты относишься к Рахи...

— Я — к Рахи? — воскликнула девушка.

— Он часто бывает у вас...

— Он всегда был добр к отцу... Но когда отец сказал, что не согласен...

— С чем не согласен? — переспросил Велло и пристально поглядел в глаза своей спутнице.

— Не согласен стать старейшиной Мягисте.

— Ах, ты об этом!.. Конечно же, твой отец на поводу у такого не пойдет.

— Рахи все равно не оставляет в покое, — озабоченно произнесла девушка.

— Кого?

— Отца... Настаивает...

Дойдя до ручья, они остановились. Велло заглянул в глаза девушке и спросил:

— Что же он делает?

— Вот и вчера зашел к нам: пусть, мол, отец послезавтра придет в священную рощу на собрание.

— Собрание?.. В роще?..

— Разве ты не знаешь? — удивилась девушка.

— Никто не говорил мне ни слова, — сердито бросил Велло.

— Послезавтра сгоняют народ со всех семи селений...

— А я и не знаю! — гневно воскликнул Велло, но потом рассмеялся и, обняв девушку за плечи, беззаботно произнес: — Если позовут — пойду. Но никого другого, кроме твоего отца, я не хочу видеть старейшиной.Они свернули в лес, поставили силки и медленно побрели к дому, беседуя о сенокосе и приближающейся жатве. У Велло созрело решение, но он не хотел говорить о нем, пока не выяснит намерений Рахи.

Подойдя ко двору Ассо, Велло обнял девушку, посмотрел ей в глаза и, с трудом сдерживая себя, сказал:

— Подожди, Лемби, скоро все будет позади... Тогда поговорим...

Он притянул Лемби к себе и поцеловал ее в лоб.

Потом быстро зашагал через лес домой, словно увидел там зарево пожара.

Во дворе было пусто, только Лейни, скрестив руки и устремив взор к небу, сидела на каменной скамье под ясенями и молилась.

— Святая Мария, матерь божья, заступись за нас, грешных, ныне и в смертный наш час! Аминь!

Велло прошел в комнату, кликнул Малле и велел принести лучину — тотчас же, быстро! И позвать Оття или Кахро. А лучше пусть придут оба.

Малле с испуганным видом внесла зажженную лучину и сказала, что Вайке пошла звать слуг; Велло взял лучину и отослал сестру.

Вскоре пришел Отть, без шапки, с презрительным выражением на лице. Он опустился на лавку и провел ладонью по блестящей лысине. Вслед за ним вошел Кахро, кинул робкий, озабоченный взгляд на старейшину и остановился.

— Садись, — повелительно сказал Велло.

Кахро подсел к Оттю и взял лучину в свои руки.

— Вы что же, ничего не знаете о намерениях Рахи? — зло спросил старейшина.

— Теперь-то знаем, как не знать, — с досадой ответил Отть. — Хорошо знаем.

— Знаете, а молчите! — гневался старейшина.

— Разве с тобою поговоришь? Как тут скажешь, если ты никого не подпускаешь к себе! — проворчал Отть.

— Все, что он делает, известно, — вставил Кахро. — Послезавтра созывавет людей в священную рощу.

— И пойдут?

— Пойдут просто так, послушать, поглядеть.

— О чем же Рахи будет говорить с ними?

— О чем? О том, что строить укрепление — напрасный труд! — ответил Отть. — Что нужно договориться с латгалами и рыцарями, чтоб те никогда больше не совершали на нас грабительских набегов. Тогда, мол, не придется держать охрану на дорогах. И все такое.

— Ну, а кто же будет старейшиной? — спросил Велло.

— Он сам... Кто же еще. Говорили, будто он хотел удостоить этой чести Ассо, но тот ни в какую... Так уж, наверное, сам.

— Что ж, и мы пойдем туда? — желчно пошутил Велло.

— А то как же! — серьезно ответил Отть.

Кахро отломил сгоревший конец лучины и со своей стороны добавил:

— Киур и Кюйвитс предупредили своих людей. Все они вооружены. Мы тоже готовы... Если старейшина повелит, можем сразу же свести счеты с Рахи...

— Раз у меня такие хорошие сельские старейшины и слуги, — виновато улыбаясь, ответил Велло, — то мне и знать незачем, что за козни собирается плести там Рахи... Решим так: я туда не пойду. А вы идите. И когда надо будет — вмешайтесь! Мечи и ножи держите под полой!

— Выпустим у Рахи немного крови, — обрадовался Отть.

— А то уж надоедать начал, — вставил Кахро.

— Выпустим малость крови и у всей его шайки — может, утихомирятся, — добавил Отть.

Все же Велло велел позвать Кюйвитса, Киура и даже Ассо и долго совещался с ними. Все вместе они решили, что Велло участия в этом деле не примет, сельские же старейшины с верными людьми отправятся в рощу... Как только будет подан знак, все вытащат мечи и ножи... И пусть прольется кровь, коли иначе нельзя. И без того достаточно долго терпели этого главаря грабительской шайки!

ХХ

В священной роще народ собирался обычно по зову старейшины. Последний раз жители всех семи селений были там, когда предавали огню тела воинов, погибших в Саарде. Но в одиночку и небольшими группами туда ходили часто. Беседовали с душами предков, вешали на ветви дары, молились, сдирали кору с вековых деревьев либо уносили с собой горсть земли, чтоб уберечься от хвори или другой беды.

В этот день старейшина никого не звал сюда. Но еще задолго до захода солнца люди со всех селений устремились к роще. Первыми прибежали босоногие мальчишки и девчонки; за ними, опираясь на палки, приковыляли седые старушки и старики; вскоре пришли девушки и парни, затем — женщины и, наконец, группами и в одиночку — вооруженные мечами мужчины. Стариков и детей оттеснили подальше, к деревьям, девушки и женщины тоже отошли в сторонку. Посреди рощи, образовав большой круг, остались вооруженные мужчины. От ожидания лица у всех были возбуждены, люди беспокойно переходили с места на место, недоверчиво переговаривались друг с другом, ждали событий.

Вдруг со стороны дороги раздался крик: "Идет, идет!"

Вверх по склону, по окаймленной деревьями дороге, тяжелой походкой подымался Рахи. На голове у него был ярко-желтый кожаный шлем с бронзовым гребнем и ободком, ворот был украшен серебряными блестками, а у пояса висел меч с золоченой рукоятью. Рахи выступал важно, высоко задрав голову и выпятив грудь; следом за ним шли вооруженные слуги, некоторые из них были незнакомы жителям Мягисте.

Перед Рахи расступились, разговоры смолкли, люди боязливо разглядывали воинственно шагавших слуг. Рыжеголовый взошел на маленький зеленый холмик под старой ветвистой березой, царственно-приветливым взглядом окинул народ и зычным голосом воскликнул:

— Народ Мягисте! Молодые и старые! Женщины и мужчины! Все, кто собрался здесь!

Украдкой взглянув налево и направо, он начал говорить. Он сказал, что собрались сюда не для веселья и не для того, чтобы в знак благодарности разжечь жертвенный огонь. Беды и заботы привели сюда народ Мягисте. Кого не терзают они? Каждого, только не старейшину Мягисте. Уже отец его, одряхлевший от старости, давно перестал понимать, что надо и чего не надо делать. При нем к весне в селениях не оставалось ни зернышка, ни соломинки, люди голодали в нетопленных домах, скот околевал в хлевах — старейшина же жевал мясо, которое добывали для него в лесу слуги, и запивал сладким медом. Как бесполезна и даже вредна для Мягисте была его жизнь, так постыдна оказалась и смерть: беспомощный мужичок с двумя хилыми сынками повел народ Мягисте под Беверину. И стоило врагу ненароком коснуться его бедра, как он свалился. Его бросили в сани и привезли домой, чтоб сжечь в священной роще. Народу надлежало тут же выбрать старейшину, который стал бы заботиться о нем, повел бы его к победам. Но все были настолько подавлены неудачей под Бевериной, что даже не заметили, как вместо дряхлого старикашки старейшиной самовольно стал мальчишка. Вскоре народ Мягисте дорого поплатился за это...

— Все вы еще помните, — распаляясь все больше, продолжал Рахи, — как зимой здесь были преданы огню жертвы его легкомысленного военного похода. Разве это не издевательство? Все вы знаете, что многие из наших лучших сынов до сих пор еще не оправились от ран, полученных в этом глупом походе. Старейшина сводит свои семейные счеты, ему нужна добыча, а мы, выходит, сопровождай его, позволяй убивать и калечить себя. Довольно!

— Довольно! Довольно! — закричали с разных сторон, вкладывая разный смысл в эти слова.

Далее Рахи обвинил старейшину в том, что тот задумал взвалить на плечи народа новое бремя — строить укрепление! Будто оно защитит кого-то! Не защитит и самого старейшину! Постройка укрепления не что иное, как обман людей, — старейшина заодно с врагом: сестра его уже окрещена, патер был в доме старейшины. Подождите, скоро услышим, что и сам старейшина дал окропить себе голову крестильной водой.

Затем Рахи снова вернулся к походу на Саарде:

— Имеет ли кто право начинать войну против зятя, если сестра не годится тому в жены? Каждый из вас, вероятно, видел эту полоумную Лейни. Сына бросила на съедение волкам, сама стала бродяжничать и позорить Кямби! Приходит сюда, подстрекает брата, и тот созывает людей: в Саарде, мол, легко захватить добычу! Добычей он вас и склонил к походу. Но многие полегли там, многих привезли мертвыми домой — показать родичам; добычу же старейшина взял себе! Вот как поступает старейшина Мягисте, этот жадный мальчишка! Мало того, что он разоряет ближний кихельконд и старейшину, говорящего на одном с ним языке. В своем кихельконде, здесь, в Мягисте, никто ни ночью, ни днем не может быть спокоен за свой скот или иное имущество! Все вы слышали, что у меня отняли овец и коров, вынудили отнести Велло и другое добро. Мой дом опустошен. Пусть каждый придет и убедится в этом своими глазами. В мой дом старейшина врывается ночью с множеством людей, вооруженных мечами, наносит раны слугам, обыскивает амбар и тащит то, что ему приглянется.

Сзади послышался громкий смех, и Отть весело воскликнул:

— Если есть еще что сказать — говори... Да поскорее ... Близится вечер, скоро зайдет солнце.

— Есть! — ответил Рахи. — Близится вечер, это верно! Но до того мы кое-кого еще послушаем и кое-что увидим. Здесь, рядом со мной, стоит человек — честный, порядочный человек! — Рахи похлопал по плечу незнакомца. — Это брат Кямби... Мало того, что Велло ворвался ночью в Саарде, убил спящего старейшину, ограбил и поджег его дом. Он натравил народ Саарде на брата Кямби, опорочил его перед старейшиной Алисте и другими старейшинами. Несчастный человек вынужден был искать приюта у чужих. Я пустил eго под свой кров до тех пор, пока он не сможет как старейшина вернуться в Саарде.

— Это предатель! Он ходит за Вяйну! Он брат грабителя! Он сам, как Кямби! — закричали сзади.

Рахи попытался изобразить на своем красном и потном лице презрительную усмешку и что было мочи заорал:

— Народ Мягисте! Избери себе нового старейшину!

— Избери Рахи!.. Избери тогo, кто грабит купцов... Избери того, кто крадёт силки! — орали наперебой. Отть же громко расхохотался.

— Я приказываю молчать! — крикнул Рахи, выхватил меч и поднял его над головой.

В то же мгновение Кахро вытащил из-под полы круглый бронзовый щит и трижды громко ударил по нему коротким мечом.

— Вперед! — воскликнул Киур, стоявший с ножом в руках рядом; расталкивая людей, он бросился со своими воинами вперед.

Поднялся невообразимый шум, крик, зазвенело оружие, загремели щиты. Кюйвитс со своими людьми атаковал слуг Рахи с другой стороны. Те не стали биться, побросали оружие и спрятались за деревья, а затем в панике, взапуски с женщинами и детьми, кинулись вглубь леса.

Рахи исчез прежде, чем воины Велло добрались до него. На опустевшей полянке остались лежать четверо приближенных Рахи — они были ранены. Подняв руки, воины попросили не убивать их.

— Никто вас, сукиных детей, не трогает! — воскликнул Отть, разочарованный тем, что не получилось настоящей схватки.

Вскоре вернулись Кахро, Кюйвитс и Киур. Рахи и брат Кямби скрылись в лесной чаще. Вероятно, скоро они уже будут за Сяде, в Латгалии.

Отть сплюнул, вложил меч в ножны и сердито проворчал:

— Этакая падаль! Теперь спокойно не поспишь!

***

Когда слуги вместе с Киуром и Кюйвитсом подходили к дому (Ассо в роще не видели), навстречу им с нижнего двора, со стороны хлева, с беззаботным видом вышел Велло.

— Так быстро управились? — шутливо обратился он к пришедшим.

— Все у нас сорвалось! — виновато ответил Отть.

— Как... сорвалось?.. — переспросил старейшина.

— Удрали, выродки! — добавил Кахро.

Киур обстоятельно рассказал обо всем, что произошло в роще, и зло выругался.

— Сплоховали, надо было встать к ним поближе, — заметил Кюйвитс. — Тогда бы сразу можно было ударить мечом. А то как тут ударишь, когда наши люди на дороге мешаются!

Стали тут же держать совет и порешили — уже сегодня в ночь выставить стражу на всех лесных тропинках, в селения же разослать приказ: если появятся Рыжеголовый и брат Кямби — убить их!

— Давно следовало убить Рыжеголового! — зло отрезал Киур.

И тут за спиной у мужчин, со стороны ясеней, послышался тихий женский голос:

— А я говорю вам: любите врагов своих, благословляйте тех, кто проклинает вас, и творите добро тем, кто вас преследует!

Все удивленно оглянулись, словно услыша голос из другого мира.

— Этому научил ее тот черноризник, — виновато промолвил Велло.

— Это все равно что учить овец любить волка, — с горечью заметил Отть.

ХХІ

Яровые хлеба на полях пожелтели, лето кончалось, дни стояли еще жаркие, но заря по вечерам угасала раньше, и в полночь духи опять могли незримо витать по лесам.

Новый дом старейшины уже подвели под крышу, Из толстых отесанных бревен на солнце сочилась смола, которую Кахро усердно собирал для лечения ран. В доме не хватало еще дверей и оконных притворов, чтобы закрывать окна изнутри. Крыша была покрыта горбылями в несколько рядов, щели между ними законопачены мхом, чтобы зимой не выдувало тепло. Пол выложили из плоских камней. Потом их покроют деревянными досками и настелют сверху шкуры, чтобы ноги не зябли. В доме было четыре большие комнаты, одна рядом с другой, с бревенчатыми стенами и дверьми. В каждой комнате — печь с огромным устьем. К двум крайним комнатам примыкали небольшие сени.

Отть, довольный, ходил вокруг нового дома, давал распоряжения людям, а когда надо — и сам прикладывал руки.

Пройдет некоторое время — от молодого месяца до полнолуния, — и можно звать гостей. Не придется стыдиться Ряйсо, Лембиту, Мээме и других старейшин Сакалы. Велло сможет взять трех жен и дать каждой по комнате. Малле и Лейни с Марьей отлично могут жить и в старом доме. Да и не так-то уж он стар, только строился в большой спешке, после того как литовцы сожгли здесь все дотла. Места в нем мало, пол неровный, в стенные щели, когда бушует метель, задувает снежную пыль, и крыша во время сильного дождя протекает. Но ведь жили там до сих пор, смогут жить и впредь.

Высокий забор обогнет вскоре новый и старый дома, и ворота здесь будут покрепче, чем были у Кямби.

После бегства Рахи Велло чувствовал себя и дома, и в селениях настоящим хозяином Мягисте. Он стал приветливее, разговаривал со встречными, гладил по голове детей, шутил со служанками и слугами, ходил иногда на качели и плясал там с молодыми девушками.

В Мягисте у него теперь не было врагов, а в ожидании нападения извне не стоило дрожать дни и ночи. Да сохранят нас боги и добрые духи! А уж то, что суждено, надо встретить без страха и отчаяния.

На сердце у него было ясно. В ближайшие дни он отправит в Алисте Кюйвитса и Оття. Пошлет привет, подарки и велит сказать, что старейшина не может приехать в гости. Если начнут допытываться — почему, можно ответить, что, мол, ходят слухи, будто старейшина задумал жениться. А станут выспрашивать подробности — пусть ответят: невеста его — прекрасная дочь сельского старейшины Ассо — Лемби, равной которой нет во всей Сакале. Но это пусть добавят от себя. Уж Отть-то знает, как сказать, да и Кюйвитс не оплошает.

Но прежде надо еще раз переговорить с Лемби.

***

В день, когда молодежь снова устроила гулянье перед тем, как приступить к жатве, когда парни и девушки качались на качелях и парами гуляли по лесу, торопясь, пока не наступила осень, повеселиться и насладиться жизнью, — в этот день старейшина направил свою сестру Малле к Ассо, велев ей позвать Лемби в полдень на Еловую гору. Холм, носивший это название, так густо порос деревьями, что солнце туда почти не проникало и редко чья-либо нога ступала сюда. Велло, одетый по-праздничному, но без оружия, если не считать ножа, спрятанного под полой, пришел на Еловую гору заранее.

Лемби запаздывала. Она шла, тихо напевая, и уже миновала холм, словно забрела сюда случайно. Велло нарочно дал ей пройти мимо, любуясь из-за деревьев ее легкой, упругой походкой и гладкой загорелой кожей гибких рук. Концы ее белого с красным шитьем платка свисали ниже поясницы. Коричневые ноги были голы, отороченная бронзовым шнуром полосатая юбка доходила до икр. С бедра спадали концы узорчатого пояса.

— Лемби! — тихо окликнул ее старейшина.

Девушка испуганно глянула наверх и, увидев спускавшегося Велло, пошла ему навстречу.

Велло при виде этих загорелых рук, коричневых ног и гибкого стана захотелось сразу же заговорить о чувствах, переполнявших его сердце. Но он сдержался, как и Лемби. Да и нелегко было выразить словами то, что теснило обоим грудь и волновало кровь.

Прижавшись друг к другу, они пошли дальше к югу, отодвигая руками ветки и разговаривая о сенокосе, о погоде, о приближающейся жатве, о лесных зверях и духах. Они принуждали себя говорить, чтобы не дать вырваться наружу огню, пылавшему в их сердцах. Дойдя до болотистого места, они сняли башмаки, и Велло перенес девушку. Им хотелось пройти туда, куда редко заглядывал кто-либо из Мягисте. Потом они сели, обулись и стали взбираться по пологому склону. На гребне холма кустарник поредел, кое-где встречались прогалины.

Свернув с дороги, усталые от жары и ходьбы, они снова присели на зеленой траве в кустах орешника. Лемби вытянула загорелые ноги. Велло лег навзничь, положил голову ей на колени и стал глядеть на нее. Да, это та девушка, на которой он женится, будь с Мягисте что будет. Сказал же старый мудрец еще при жизни отца: то, к чему стремится человек, — ему на благо, если желание его не порождено злом. Продолговатое лицо Лемби было покрыто ровным загаром и напоминало цветом бронзовый, только что начищенный щит. Ни у кого нет таких густых, темных, круто изогнутых бровей. Ни у кого нет таких задумчивых и в то же время добрых глаз, которые проникают в твою душу и читают в ней. Ни у одной девушки нет такого тонкого правильного носа, который, правда, не образует единой линии со лбом, а чуть выдается вперед; но как раз это и пленительно. Ни у кого нет таких красных, как брусника, красиво очерченных губ, столь опасных и соблазнительных, что хоть бросайся ничком и вой!

Велло обнял девушку и, жарко дыша, произнес:

— Лемби... Можешь ли ты... Можешь ли ты быть ласковой со мной...

— Когда же ты едешь в Алисте? — добродушно поддразнивая его, спросила девушка, и в уголках ее рта появились ямочки.

— Я не поеду. Пошлю Оття и Кюйвитса. Они скажут, что следует.

Лемби поглядела ему прямо в глаза и с материнской серьезностью сказала:

— Я знаю, как важно для Мягисте, чтобы ты привел сюда Урве.

— Я думал об этом дни и ночи, — ответил Велло. — Но потом я почувствовал — есть нечто сильнее меня. И это нечто толкает меня к тебе наперекор всему. Это превыше всего остального. Сколько ночей я сгорал от тоски по тебе! Когда я видел серп луны в небе, я думал о тебе. Когда я видел звезды, загоравшиеся на западе, я думал о тебе. Незабудка на лугу напоминала мне тебя, и ромашка на краю поля — это была ты. Соловей нынче весной заливался в кустах черемухи над ручьем — и я рвался к тебе!

Велло сел, притянул к себе Лемби и несколько раз поцеловал ее долгим поцелуем. Он чувствовал, что Лемби обнимает его, прижимается к нему и целует так, словно и ее томит жажда.

— Детей хочу от тебя, много детей, — сказал Велло, прерывая поцелуй и глядя девушке в глаза.

Из полумрака, из-под кустов, поднимался запах поздних цветов, над головой, на солнце, жужжали, звенели и кружились шмели и комары. Воздух был

полон томительного очарования последних дней лета. Соки жизни не перебродили еще в траве, цветах, деревьях, зверях и людях.

Лемби очнулась первой, провела рукой по лбу, поправила платок и дрожащими губами, с тревогой в глазах, молвила:

— Нынче последнее лето, когда я еще... цвету.— Она отвернулась и смахнула катящиеся по щекам слезинки.

— Я помню, наш мудрец говорил: разве цветок на лугу печалится, что назавтра должен увянуть, — сказал Велло.

Но и в его голосе зазвучала грусть, когда он произнес:

— Ты цветешь и будешь приносить плоды! Разве это не радость, если когда-нибудь у тебя будет много сыновей?!

— Много сыновей — много забот. Где-то падет один, где-то убьют другого, где-то умрет третий, а глаза матери и не увидят этого.

— От твоих слов и у меня тяжко на сердце, — положив голову девушке на колени и глядя в небо, сказал Велло.

— Порой мне хочется верить в этого бога Лейни и хромой Рийты, — виновато призналась Лемби.

— И ты?.. Верить в этого страшного духа, придуманного рыцарями и черноризниками? В того, кто радуется, когда грабят и убивают, если ему это выгодно ...

— Но у Лейни и Рийты нет забот, они всегда радостны, ничто не страшит их ...

— И мы можем жить беззаботно! Только нужно быть смелым. Когда пойдем домой — прислушайся: разве не сама радость доносится оттуда, с качелей... Чего ж нам бояться, Лемби! Лемби!

— Вы, мужчины, умеете быть бесстрашными, — ответила Лемби. — А женщины... У нас должен быть кто-то, кто нас оберегает и защищает.

— Я буду тебя защищать и оберегать! — воскликнул Велло, обнимая девушку.

Они встали, когда солнце уже зашло за вершины деревьев. Обнявшись, они шли по лесной тропе, время от времени останавливались, целовались и продолжали путь.

Мудрость древних говорит, что счастливее тот брак, который заключается после дня зимнего солнцестояния. Поэтому свадьбу решили отложить. А до тех пор довольствоваться счастьем частых встреч. Пусть все Мягисте знает, что они — жених и невеста! Пусть люди в селениях видят и днем и ночью, что старейшина ходит наведывать свою любимую!

Где-то совсем близко прокричал ястреб. Лемби испугалась и крепче прижалась к Велло.

ХХІІ

Из Уганди пришла весть: немцы вместе с крещеными латгалами приходили туда грабить и убивать.

"Вчера там, сегодня здесь!" — охали в Мягисте; в течение всей жатвы никому спокойно не спалось. Велло усилил охрану на дорогах, и каждую ночь один из воинов стоял у ворот дома. Постройку укрепления отложили до следующего лета; в нынешнем году народ не испытывал, казалось, ни малейшего желания браться за эту нелегкую работу. Летом было немало дел в поле, осенью же предстояло молотить хлеб. И когда ночи стали темнее, возрос страх перед врагом.

Вздохнули посвободнее и стали крепче спать лишь тогда, когда начались дожди, поднялась вода в ручьях и реках и дороги в низинах стали непроходимыми.

Велло переселился в новый дом, которому заботами Малле, Оття и Кахро был придан жилой вид. В самом деле, ни у кого здесь не было такого дома: вверху, от одной стены к другой, тянулись жерди, настолько плотно пригнанные друг к другу, что крыши было и не видать. Над печкой зияло большое отверстие для дыма. Волчьи шкуры устилали пол, у стола же лежали две медвежьи. Стол сделали так: вбили в пол четыре коротеньких столбика, укрепили на них две поперечные доски, а сверху, вплотную, покрыли их продольными досками.

Малле накрыла стол полосатым ковром, а низенькие колоды и пни вокруг стола, служившие сиденьями, — шкурами. Стены она тоже украсила шкурами. Кахро вбил в щели палочки, повесил на них вдоль, поперек и крест-накрест оружие старейшины, унаследованное от отца и полученное в дар от Ряйсо. Рядом с окном, над лавкой, где спал старейшина, Кахро повесил два продолговатых бронзовых щита, а остальные щиты — поменьше, круглые — разместил среди прочего оружия. При свете лучины они сверкали и переливались, и Малле и Кахро не могли нарадоваться работе своих рук.

В комнате рядом с Велло пока поселились Малле, Вайке и еще одна служанка; следующая комната была отведена для Оття и Кахро, а крайнюю — предложили Лейни. Но она и слышать об этом не хотела. Ей были нестерпимы громкий смех Оття, его насмешки и шутки. Так что на первых порах, пока старейшина не женился, эта комната пустовала, и Малле со служанками пряли и ткали здесь.

Лейни с Марьей остались жить в старом доме. Лачуга, которую Лейни выстроила рядом с хижиной хромой Рийты, не выдерживала осенних дождей.

Вскоре стало известно, что по вечерам все крещеные собираются у Лейни и, преклонив колени перед небольшим бронзовым распятием, читают молитвы.

Услышав это, Велло не проронил ни слова; он лишь крепко стиснул зубы и в душе проклял черноризника.

***

Время от времени уже выпадал снег, но держался недолго — едва успев покрыть землю, таял.

Кахро усердно высчитывал месяцы и дни; старейшина частенько спрашивал его, как долго еще солнце будет опускаться, и порой просто с нетерпением допытывался, почему в этом году оно так медлит и отчего не поворачивает?

Но в конце концов земля затвердела, вода покрылась льдом, а поваливший затем мягкий снег ковром лег на дорогах и полях и, осыпавшись с ветвей, запорошил лес.Мужчинам наскучило сидеть в продымленных избах и заниматься домашними работами; все до единого они теперь отправлялись в лес, привесив к поясу пучок стрел и вооружившись луком. Звери и птицы, переставшие за время дождей бояться человека, то и дело попадались им на пути, и в сумерках охотники возвращались домой с богатой добычей.

— Еще один раз взойдет молодой месяц, и тогда солнце остановит свой путь и снова повернет обратно! — провозгласил Кахро.

Сердце у Велло забилось сильнее — скоро он приведет Лемби в свой дом! При мысли об этом счастье он задрожал, и его охватила доселе неиспытанная тревога о завтрашнем дне: а что, если как раз теперь случится беда!

Велло направил несколько отрядов воинов охранять дороги — ближние и дальние, велел всем оставшимся дома держать оружие под рукой и даже разрешил Кахро поворожить.

Верный слуга отправился в баню и плотно прикрыл дверь. Как он там колдовал и ворожил — никто не видел. Но вышел он оттуда озабоченным и, придя к старейшине, молвил, пытаясь улыбнуться:

— Не так уж плохо! Правда, вижу я не одну опасность... но одна минует нас с запада, другая с востока, а третьей мы избегнем сами.

— А Лемби? Как она?.. Дойдет ли она до моего дома? — шутливо спросил Велло.

— Да, но окольными путями.

— Но все же дойдет?

— Непременно!

— Вот и хорошо! — успокоившись, произнес старейшина.

***

Наступили холода, повалил снег. Как-то мужчины, охотившиеся в лесу, принесли весть: в густой чаще, за ручьем, обнаружена медвежья берлога. Царь лесов готовится к зимней спячке, о добыче больше не заботится, знай себе урчит и медленно кружит по лесу.

Велло распорядился все подготовить к охоте — с утра, спозаранку они отправятся в лес и притащат медведя домой! Давно уже все истосковались по опасностям и схваткам. Да и медвежий окорок к свадьбе не окажется лишним.

На дворе потеплело, с юго-запада дул тихий ветер. В селении, в ожидании завтрашнего дня, было оживленно.

Еще до полудня Велло отправился к невесте. Увидев Ассо, он позвал и его на медвежью охоту, но пожилой старейшина отказался. Как тут поделишь одного зверя, когда столько народу, — пусть уж идут те, кто помоложе!

Лемби с женихом вышли во двор; казалось, что- то гнетет ее.

— Завтра отправляемся на охоту. Будет у нас к свадьбе медвежий окорок, — пошутил Велло.

Но девушка словно не расслышала шутки; очень тихо, с какой-то даже затаенной тревогой она сказала:

— Лейни приходила сюда...

— Зачем? — сердито спросил Велло.

— Она просила меня поговорить с тобой...

— О чем?

— Чтобы ты разрешил окрестить себя. Сказала, что тогда тебе не придется бояться ни рыцарей, ни латгалов. Ей патер говорил...

— Ну, конечно, этого черноризника видели здесь несколько дней тому назад... Чтобы я разрешил окрестить себя?! Нет! В эти сети я не попадусь!.. Ничего, мы еще разорвем эти сети! — с угрозой произнес Велло. Но, поглядев девушке в глаза, смягчился, сказал на прощанье несколько ободряющих слов, поцеловал ее и поспешил к кузнецу, чтобы наточить свой нож.

На пути ему встретился сын мудреца — Лейко.

— Ну, так как? Все еще думаешь: пусть, мол, враг грабит и убивает — умнее он от этого не станет? — пошутил Велло.

— А ты полагаешь — станет? — спросил Лейко, сверкнув маленькими беспокойными глазками.

— А мне все равно — поумнеет он или нет!.. Главное, чтобы не отнял у меня жизнь и добро!

— Тут ты жестоко ошибаешься! Жестоко! — ответил Лейко, тряхнув головой в заячьей шапке, и, напуская на себя важность, добавил: — Когда враг умнеет — это самое опасное. — И затем с воодушевлением продолжал: — Важно ведь не то, умрем мы или будем жить, победим или потерпим поражение, побежим или станем преследовать! Важно — думать, и только думать!

— О чем же? — спросил Велло.

— О том, что такое жизнь, что такое смерть, что такое победа, что такое поражение, и так до бесконечности!

— Ты в самом деле "мудр"! — произнес Велло, которому наскучило слушать Лейко.

И каждый пошел своей дорогой.

Кузнец стоял перед дверью, спрятав руки под передник; голова его была непокрыта, лицо почернело от сажи. Завидев старейшину, он улыбнулся и насмешливо спросил:

— За брошью пришел или за браслетом?

— С чего ты взял?

— Слыхал, что в новолунье у тебя свадьба.

— Это так. Но завтра я собираюсь идти на медведя, а нож затупился, — сказал старейшина, вытаскивая нож из ножен.

Кузнец взял его в руки, погладил лезвие и, не глядя на старейшину, желчно произнес:

— Да, таковы дела на этом свете... И я хотел Лемби... А она слушать не стала... У меня нет ни полей, ни слуг, ни служанок... Ни настоящего жилья, ни коней... Корова и та пасется где попало, там, где трава посочнее. Эх-хе-хе! Что ж! Ладно!.. Сейчас мне точить недосуг... Пришли попозже слугу... Нет ли у тебя хорошего меду?

— Возьмем медведя, тогда будет... — ответил старейшина и отправился в обратный путь.

"Нет, не может того быть, — размышлял он про себя, — чтоб Лемби шла за меня потому, что у меня есть дом, добро и кони. Но порой бывает и так. Ведь пошла же Лейни за Кямби только потому, что у него было много ковров, серебряных и золотых украшений!"

До вечера еще оставалось время; Велло свернул с дороги и зашагал через поле к видневшимся на опушке леса шалашам. Там жили слуги из селения Киура со своими женами и детьми, а также рабы с остриженными наголо головами.

Велло знал, что в этих жилищах гнездятся грязь и нищета, что там живут больные дети и слабые, беспомощные старики. В хижины своего селения он время от времени наведывался, давал советы, оказывал помощь, но его всегда поражало, как равнодушны были эти люди к своим страданиям, как редко выражали недовольство и как тихо и безропотно умирали. Заботу о бедняках и лечение больных Велло возложил на Малле и Кахро. В селении Ассо это было обязанностью Лемби.

Старейшина не раз выговаривал Киуру: не дело держать рабов. Они наши враги и в сердце своем затаили злобу на нас. Но Киур отвечал на это:

— В Латгалии и Литве наших мужчин и женщин еще не так мучают. Пусть сперва освободят их и отправят домой! Кстати, мои рабы и не знают, откуда они родом. Куда они пойдут?

Велло повернул назад и вышел на проселок — сегодня ему не хотелось видеть ни хижин с их нищетой, ни больных и рабов.

Он пришел домой в сумерках. Во дворе его ждал Кюйвитс. На нем был волчий полушубок, у пояса — оружие, на голове — шлем с железным ободком. Все мускулы его лица были напряжены, словно он с трудом сдерживал себя.

— Старейшины Сакалы так и не договорились об охране. На большой дороге вот уже несколько ночей не видать ни одного человека, — произнес Кюйвитс; он стоял неподвижно, опустив руки, чуть наклонив вперед голову, и напряженно смотрел на старейшину, словно ожидая приказа и боясь пропустить хотя бы одно слово.

— Что ж, нам одним не под силу охранять их, — в сердцах ответил Велло.

— Так что наших людей туда не посылать?

— Не посылать! — после некоторого колебания упрямо ответил старейшина. — Завтра известим их, что дорога врагу открыта... Мягисте будет охранять лишь ту дорогу, которая ведет в его селения!

Кюйвитс поклонился, повернулся кругом и быстро пошел со двора.

Велло отправился в конюшню, отдал слугам распоряжения, а затем прошел на верхний двор старого дома.

Здесь оказалось пусто. Он заглянул в комнату — в ней было совсем темно — и прислушался. В соседней комнате Лейни читала ясным и торжественным голосом:

— О всемогущий бог, верую во все, чему ты учишь через свою церковь. О всемогущий бог, укрепи мою веру!

Велло схватился рукой за голову и вышел.

"Не кто иной, как черноризник, научил ее этим словам", — с горечью подумал Велло.

Он медленно зашагал к своему новому дому. Открыв дверь, Велло увидел Оття. Тот, сгорбившись, сидел на лавке и держал в руках лучину. Отть даже не пошевелился, когда вошел старейшина.

Велло сел в сторонке от него и через некоторое время спросил:

— Что с тобой?..

Слуга поправил лучину и, не поднимая глаз, мрачно произнес:

— Что-то кости ломит...

— Так ты истопи баню... Полежи, — участливо посоветовал Велло.

— Чего уж там... Всему приходит свое время... Болезням и старости... Вот и начинаешь думать: к чему все!.. Хоть бы в какой стоящей битве смерть пришла... Не ходок я завтра на медведя! Лягу на лавку и буду ждать — годы, десятки лет... Обуза я только всем...

— Чего это ты вдруг!.. — пытался успокоить Оття старейшина. — Еще вместе на войну пойдем.

Но старый слуга был неутешен. Смотря на дрожащий в его руках огонек, он продолжал:

— Мне уж теперь нечего надеяться умереть, как подобает воину. А что потом? Патер проповедует: всех крещеных на небесах ждет блаженство... Спасибо, мы не желаем идти туда вместе с этими разбойниками — хо-хо-хо! — засмеялся Отть, и в грубом его смехе звучала грусть. Он отломил обгоревший конец лучины, и уголек, описав по комнате красную дугу, отлетел к печке.

Мужчины, согнувшись, сидели на лавке и глядели в одну точку. Их одолевали мрачные мысли.

І

В это время дружина крещеных латгалов двигалась по дороге, что вела из Вынну через Койву, Аутине и озеро Асти к реке Сяде. Месяц был на ущербе; погода стояла пасмурная, в вершинах деревьев шумел ветер, заглушая шорох копыт на мягком снегу. По двое в ряд, склонившись к гривам коней, с копьем или пикой в руке, всадники быстрой рысью в безмолвии ехали на север. За конницей, растянувшейся на целую милю, быстро двигалась пехота — она была заранее, словно за плотиной, сосредоточена в лесах близ границы.

Дорога не охранялась, впереди — ни преград, ни препятствий. Перейдя Сяде, воины сбавили шаг и стали внимательно смотреть по сторонам в поисках проселочных дорог. Маленькие отряды вскоре свернули влево и вправо, а главные силы двинулись дальше, на север, чтобы к утру добраться до самого сердца богатой Сакалы.

И вот уже первые отряды ворвались в селения. Как на хищников, бросались на чужеземцев дворовые псы, но, раненные или испуганные кинутым в них копьем, разбегались. Из домов выскакивали полуодетые мужчины с ничего невидящими спросонья глазами. Но еще прежде, чем они успевали распознать в темноте врага, копье протыкало им грудь, топор рассекал череп и меч отрубал голову или руку. Тот, кому удавалось ухватиться за разящее оружие и отвести удар, кидался на врага, и тогда оба падали на землю и катались по ней, как вцепившиеся в друга псы, скрежетали зубами, кусали и душили один другого. Вслед за мужчинами во двор выбегу полунагие женщины, сразу попадая под удар дубины или топора, под острие меча или копья. Убивать их было так же легко, как косить свежую траву, когда и рука не устает, и коса не тупится. Если кто-либо пытался пересечь двор и скрыться, вдогонку ему летело копье или дубина, и несчастный, получив удар в спину или в затылок, ничком валился в снег. Враги срывали и выламывали двери домов, шарили копьями вдоль стен, наугад размахивали топорами, а услышав вблизи человеческий голос, с наслаждением наносили удары до тех пор, пока не наступала тишина.

Иные из выбегавших во двор мужчин, вырвав из ограды кол или вытащив из поленницы полено, начинали бешено крутить ими, тесня и преследуя врага. Но брошенная сзади дубина раскраивала смельчаку непокрытую голову.

Убегавших преследовали на дорогах, которые вели от дворов к лесу, кидая им вслед копья. Враги, притаившись за деревьями и кустами, поджидали несчастных на лесной опушке. Они выскакивали навстречу беглецам, и те со всего размаху натыкались на вытянутое копье или спотыкались о подставленное под ноги древко и падали ничком. Тогда им мечом отрубали голову либо дубиной раскалывали череп, словно орех.

Во дворах и на дорогах ловили молодых женщин Им накидывали на шею петлю и, держа за волосы и угрожая, торопливо вязали руки и ноги, а затем тащили к месту сбора.

Иная женщина, ползая во дворе на коленях, умоляла пощадить ее и ребенка. И ей даровали эту пощаду — обоим рассекали топором головы и спешили дальше: работы было много.

Уже замелькали в домах, амбарах и дворах огоньки зажженных лучин: враги рыскали повсюду в поисках добра, снося в кучу шкуры, одежду, оружие, украшения и продукты. Оставшиеся в живых мужчины и женщины, стоило только занести над их головами меч, показывали тайники, где были спрятаны сокровища, и сами тащили всякое добро. Из хлевов выгоняли коров и овец, под уздцы выводили лошадей.

На темном небе там и сям вспыхивало оранжеватoe зарево; из-под навесов крыш поднимались сизоватые клубы дыма и вырывались светло-желтые языки пламени. Стоило какому-нибудь старику, женщине на сносях или нагому ребенку выкарабкаться из подожженного строения, как их сразу же настигал враг. Вопль ужаса, исторгаемый несчастными, обрывался одним ударом оружия столь внезапно, будто лопалась натянутая струна.

Окруженный врагами, навзничь на земле, ревел и скрежетал зубами истязаемый, которому горящей головней жгли бок, шею или грудь, дознаваясь, где скрыты сокровища.

Жалобно лаяли покинутые псы; в отчаянии, пронзительно кричала девушка, над которой совершали насилие; плакал брошенный ребенок; мычали коровы; стонал у ограды раненый; галдели и орали крещеные разбойники.

А огонь, радостно потрескивая, лизал сухие доски крыш и смолистые жерди шалашей.

Враги грели у огня окровавленные руки, складывали в кучу добычу, пересчитывали коров и овец. Оставляли стражу, вскакивали на коней и мчались дальше — впереди было еще много неразграбленных селений, много неубитых мужчин, женщин и детей.

***

Велло снился кошмарный сон.

Покойный брат, держа меч плашмя, отчаянно колотил в щит; дружина, выстроившись, стояла на склоне заснеженного холма; мужчины что-то кричали, размахивали руками, словно собираясь с силами, однако с места не двигались. Ноги их застряли в глубоком снегу, точно в вязкой глине. А враги тем временем приближались; не поднимая ног, они словно скользили с вершины холма, держа наготове копья. Велло знал, что это латгалы, но тем не менее видел на плечах у них развевающиеся белые плащи с красным крестом, а на головах — сверкающие шлемы.

Он напряг все силы, стараясь вытащить застрявшие в снегу ноги, закричал и — проснулся.

В комнате не видно было ни зги, со двора неслись вопли, шум, отдельные выкрики: "На помощь, на помощь!.. В деревне враг!.. Спасайтесь!.. Будите мужчин!.."

Велло вскочил, натянул на себя одежду, обулся и ощупью нашел на стене оружие.

Страшный шум во дворе усилился, распахнулась дверь, кто-то кликнул старейшину.

В один миг он был во дворе. Опережая друг друга, в смятении бежали мужчины и женщины. Они выли, визжали, причитали... К этому гвалту примешивался непрерывный звон щитов и протяжный, жалобный зов трубы, возвещающий беду.

Велло сзывал людей, выкрикивал имена. Он звал, приказывал, бряцал рукоятью меча о щит. Мимо него с плачем, в развевающихся рубахах, проносились женщины.

Откуда-то с топором в руках появился Кахро.

— Коней выводи! Коней!.. — приказал Велло и побежал через двор. Он вспомнил о Лемби — коли враг здесь, то уж подавно и там; с той стороны он и вторгся в Мягисте. Надо спешить туда на помощь. — Коней! Быстро!

Из темноты вынырнули еще двое или трое безоружных слуг. Сильно прихрамывая, бежал Отть. В руке у него был обнаженный меч.

Какие-то темные тени отделились от хлева — то были кони. Пересекая двор, бежала служанка и что было мочи кричала:

— Они в доме! Спасайтесь!

Со стороны дома неслись чьи-то предсмертные крики, слышались проклятия на чужом языке, раздавался звон оружия и разноголосый гвалт.

— Тут ничего не спасешь! — проворчал Отть.

На востоке, над дорогой, ведущей в Мягисте, появилась красновато-желтая полоса. На дворе стало светлее.

— Постереги коней! — сказал Велло слуге. — Пошли! — крикнул он остальным.

— Только тихо, крадучись, — сиплым голосом предупредил Кахро.

Навстречу по двору бежали двое мужчин; они говорили на чужом языке. Кахро метнул копье и угодил одному из них в грудь. Велло кинулся наперерез другому, отрубил ему руку, затем голову и процедил сквозь зубы:

— Крещеный пес!

Прячась среди кустов, Велло и сопровождавшие его воины пробрались к дому, внезапно врезались в толпу врагов и стали рубить, колоть и теснить их. Вскоре двор опустел; шум и проклятия доносились теперь со стороны дороги.

Велло бросился в дом и вынес оттуда охапку оружия, тогда все вместе перебежали двор, быстро поделили между собой топоры, копья, щиты и мечи, вскочили на лошадей, обогнули хлев и через поле помчались к лесной опушке.

Кахро скакал впереди — он хорошо видел в темноте. Отть старался держаться подле старейшины; оглядываясь назад, он ворчал:

— Всюду они, куда ни глянь...

Через поле к лесу бежали мужчины и женщины с плачущими детьми. Увидев всадников, они с воплями кинулись в стороны.

Миновав последнее селение, всадники свернули с поля на дорогу. Впереди темнела группа людей. Они что-то кричали.

— Вперед! — приказал Велло, и все подняли копья. Но враг бросился врассыпную и исчез.

Немного проехав, все оглянулись: серовато-желтые клубы дыма, похожие на грибы, поднимались к небу; зарево охватило весь восточный небосклон.

— Гляди! — воскликнул Кахро, дотронувшись до руки старейшины. — И на северо-востоке горит!

— Они уже в Алисте! — молвил Отть.

У Велло было такое чувство, словно у него отнялись руки и ноги. К чему скакать дальше? Спасать свою жизнь? А на что она, если Мягисте разорено? Неужто бог рыцарей наслал эту беду?

— Не вернуться ли нам? — обратился старейшина к Оттю.

— А что толку, — равнодушно ответил Отть. — Смерть следует искать там, где от нее больше всего пользы.

Молча они двинулись дальше. Вскоре дорога повернула на северо-запад, и теперь, не оборачиваясь, можно было видеть, как на востоке и северо-востоке все разрастались отсветы пожара — одни поближе, другие подальше.

— На этот раз они дойдут до Вильянди, — желчно промолвил Отть и, помолчав, добавил: — Кто знает, может быть, это и к лучшему! Может быть, старейшины Сакалы возьмутся наконец за ум.

Ветер, свистя, задувал всадникам в лицо, утомленные кони тяжело дышали.

Велло пересчитал людей — их было восемь.

Меж деревьев, там и сям, мелькали гребни шалашей и скособочившиеся низенькие лачуги. Отть обернулся и крикнул слуге:

— Поди разбуди спящих!

"Здесь можно было бы получить подкрепление", — подумал старейшина, но воля его ослабла, в душе была тупая ненависть к кому-то, кто неодолим и кому сопротивляться бессмысленно. У него отняли Лемби, отняли Мягисте... Разве сможет он возместить эту утрату, уничтожив нескольких врагов!

В следующем селении люди, заметившие полыхавшее на востоке зарево, метались в панике; посчитав всадников за врагов, они с воплями бросились бежать кто куда.

Теперь дорога повернула на север, и с пригорков отчетливо стали видны густые клубы серовато-желтого дыма, поднимавшиеся на северо-востоке.

Всадники спешились — надо было дать коням передохнуть; люди в молчании стояли подле тяжело дышавших животных. Не хотелось ни смотреть друг на друга, ни даже слышать свой собственный голос.

— Скоро встретимся с ними, — нарушил молчание Отть. — Что станем делать? Нас всего восемь...

— Коли в Алисте все удирают, чего ж нам смотреть... — заметил один из слуг и робко глянул на Велло.

— Собрать бы несколько десятков человек, — воинственно начал Кахро, но, увидев вокруг мрачные лица, закончил весьма скромно, — может, не дали бы тогда огню распространиться.

— Поглядим, сколько в ближайшем селении осталось людей, — ответил Велло.

Он думал о Лемби и видел около нее Рахи. Он видел Малле и Вайке в руках врагов, видел вырывающиеся из домов и пляшущие на юго-западном ветру огромные языки пламени. Он видел неприятеля, забиравшего добро, угонявшего скот, уводившего коней...

Рассветало.

Стоило больших трудов задержать в селении нескольких мужчин. Панический страх объял всех, у всех в мыслях было лишь одно — укрыть жен и детей, угнать в лес скот, спрятать добро. Только трое парней — у них не было ни родных, ни имущества, за которое они могли бы дрожать, — поймали разгуливающих по двору лошадей, подобрали кинутое впопыхах оружие и присоединились к всадникам; их беспечность немного подбодрила воинов Велло.

Теперь помчались прямо на север.

Чем дальше, тем пустыннее были селения; легче было встретить лошадь, нежели человека.

Все же к полудню отряд насчитывал четырнадцать хорошо вооруженных воинов на быстрых конях. На одном из пригорков Кахро слез с коня, взобрался на вершину высокой ели и стал обозревать окрестности; впереди, в нескольких десятках миль отсюда, — очаги огня; длинной дугой они тянутся с северо-востока к востоку и югу.

Кое-где в селениях их встречали как защитников и просили останься, суля помощь всех мужчин. Однако покинуть свой дом, чтобы помочь другим селениям, и выступить навстречу врагу никто не соглашался. Люди не понимали, что ради этого стоит подвергнуть опасности жизнь. Велло же не находил сегодня слов для убеждения робких и колеблющихся, Отть не хотел и рта раскрыть, чтобы пристыдить их, а один Кахро никого уговорить не смог.

Вскоре ветер донес до них запах дыма — враг был уже на севере. Перед "работой" воины захотели подкрепиться и свернули в опустевшее селение. Съестного в амбарах и в домах обнаружили в избытке, кое-где оказался и мед, и от этого настроение у людей поднялось. Велло и Кахро ни крошки не отведали. Отть хлебнул лишь меда, потирая левое бедро.

Мало-помалу старейшина пришел в себя, душа его обрела покой, застыла, и только жажда мщения возросла. Он велел Оттю и Кахро созвать мужчин из близлежащих селений, сам же остановился на дороге, равнодушно глядя на людей, бегущих в паническом страхе. Вскоре Отть и Кахро вернулись с ответом. "Обратись к нам кто-либо из старейшин Сакалы, — сказали одни, — мы бы знали, что есть дружина, которая будет драться с врагом". Другие спросили: "Верно ли, что вы укроете нас в какой-нибудь крепости?" А третьи не стали скрывать своего страха: "Вся Сакала охвачена огнем и дымом, куда ни ступи — везде враг! Стоит ли с десятью-двадцатью людьми идти навстречу ему? Неразумно это. Лес да заросли — вот где единственное убежище и спасение!"

— Насильно тащить не будем! — резко произнес Велло и приказал скакать дальше.

Он и сам вдруг стал сомневаться. Что за смысл торопиться вглубь Сакалы? Разве не могут тамошние старейшины сами собрать людей? В Мягисте они на помощь не приходят! Значит, им самим решать — давать ли отпор грабителям или дрожать в своей крепости и смотреть, как над селениями поднимаются облака дыма и языки пламени. Не лучше ли вернуться назад?

На пути им встретилась небольшая группа мужчин и женщин — плохо одетых, изможденных, с узлами за спиной. Они бежали по дороге, но, завидев всадников, свернули на обочину и притаились за деревьями. Кахро вместе со слугами настиг одного и привел к старейшине. Выяснилось, что это были рабы: после того как хозяева убежали, они, схватив что попалось под руку, отправились на родину, не зная, собственно, где она и находится. Их головы под меховыми шапками оказались наголо остриженными.

Все ждали, что решит старейшина. Но он равнодушно махнул рукой: что, мол, с них взять? — и поскакал дальше, остальные двинулись за ним.

На развилке дорог Велло свернул направо, к востоку, откуда клубы дыма медленно перемещались на юго-восток. На сердце было горько: с ним, старейшиной маленького Мягисте, никто в поход не идет! Зря томит он здесь своих слуг и самого себя! Может быть, все они еще понадобятся в Мягисте.

Они снова приближались к селению. Оттуда неслись пронзительные вопли женщин, шум и гвалт, поднятый мужчинами. Велло обернулся, взглянул на своих людей, но ничего не сказал. Уж они-то последуют за ним! Уж они-то сумеют прочитать в его глазах приказ: "Руби головы!"

Враги стаскивали на поле, к краю дороги, награбленное в домах добро. Кто выгонял из дворов скот, кто волочил женщин.

Велло, ударив коня мечом плашмя, галопом помчался вперед, Отть — за ним.

Появление отряда Велло внесло в стан врагов замешательство: одни схватились за оружие, другие побросали его и побежали к лесу. Кто-то громко затрубил в рог.

Велло наехал на вражеского воина и одним ударом меча прикончил его. Отть, кряхтя, дубасил направо и налево так, словно колол дрова; Кахро вместе со слугами бросился в погоню за удирающими, кидая им вслед оружие.

Остальных грабителей настигли во дворе и убили, как псов.

— Как будто полегче стало! — сказал Велло.

— Словно изрядный глоток меду хлебнул! — отозвался Отть.

— Да, никакая крестильная вода не защищает их черепов! — добавил Велло.

— И этот Иисус Христос не приходит им на помощь, — криво усмехнулся Отть.

Не слушая благодарностей освобожденных девушек, они взяли самое хорошее оружие, валявшееся рядом с убитыми, прикрепили к поясу по нескольку топоров и по связке метательных копий и поскакали дальше. Из-за леса поднимался дым.

— Кто-то, видно, успел сообщить туда, не иначе, — раздался за спиной старейшины голос одного из слуг.

— Ну и что!.. Вот и сразимся! А то будто скотину бьешь! — ответил Отть.

Выехав из леса на край поля, они увидели снующих в селении всадников и пеших. Тотчас затрубила труба, раздались приказы. Все выстроились полукругом перед грудой добра, сложенного на поле; в середине встали пешие с копьями и топорами, по краям — всадники, всего человек двадцать.

Велло, разделив своих людей на две группы, приказал им ударить по флангам изнутри, но беречь оружие и не кидать его зря.

Сам же помчался к середине вражеского строя и метнул топор — спокойно, хорошо прицелившись. Несколько пеших пригнулись к земле, а один упал. Но вот на помощь к ним уже неслись всадники; они кричали, размахивали мечами, направляли вздыбленных коней прямо на воинов Велло и рубили поспешно, очертя голову, как попало.

Велло не торопился. Он метнул два топора и теперь защищался бронзовым щитом, держа наготове меч, чтобы в удобный момент ударить. Когда такой момент наступал, он наносил врагу внезапно удар или пронзал его. Двое из отряда Велло пали. Кахро протиснулся поближе к старейшине; он не выпускал его из виду, защищая его и себя, и время от времени наносил быстрые удары своим легким остроконечным мечом.

Чуть дальше, сквозь шум, крики и проклятия, слышался раскатистый смех Оття: ох-хо-хо-хо-хо! Велло знал, что Отть смеется после каждого удачного удара.

Еще двое слуг Велло пали. Враги с двух сторон теснили старейшину и Кахро, и им приходилось обороняться. Но уже совсем близко раздавался смех Оття; враг был расколот на две группы и начал отступать; уже многие бежали к лесу, за ними вскоре последовали и остальные. Отть со своими людьми преследовал врага по пятам. Двое всадников остались лежать на снегу, другие умчались.

Поблизости с треском горели дома, стонали раненые, жалобно причитали связанные женщины.

Отть вскоре вернулся. Он приказал одному из слуг отрубить головы всем раненым и даже мертвым врагам, ибо в народе существовало поверие, будто душа крещеного может вновь возвратиться в тело.

Велло сошел с коня и присел у забора на камень. К его ногам подтащили за веревку раненого врага. Оття позвали в переводчики, и Велло, глядя в мертвенно-бледное лицо парня, начал его допрашивать. Ответы парня были едва слышны, их произносил умирающий, и поэтому в правдивости их можно было не сомневаться.

Рыцарей здесь нет, одни латгалы под водительством Руссина, в основном с этой стороны Койвы, из Росолы, Трикатуа и с берегов Асти. Им был дан приказ грабить и убивать, затем жечь. Но вопреки приказу, они поджигали сразу. Снова был дан приказ: промчаться через все селения, убивая и наводя страх — и так по всей стране, — а на обратном пути захватить добычу. Два крупных отряда всадников должны были сразу же отправиться в Алисте и Вильянди, убить либо взять в плен старейшин до того, как они спрячутся в укреплениях. В одном зажиточном селении, неподалеку отсюда, тоже остался отряд грабителей.

Проговорив все это слабым, прерывающимся голосом, враг, валявшийся на земле, в луже крови, испустил дух.

— Подарим ему жизнь, — пошутил Отть.

В это мгновение в доме рядом провалилась крыша и вверх взметнулось облако огня и дыма.

Все сели на коней и поскакали дальше.

В следующем селений, действительно, орудовал враг. Грабители, собравшись на краю поля, делили добычу и одновременно подкреплялись. Тут же на земле лежали связанные молодые женщины. Сперва чужеземцы приняли всадников Велло за своих, но, сообразив, что ошиблись, кинулись бежать. Однако всех их настиг удар в спину. Упав ничком на землю, никто из них уже не встал.

Велло, воодушевленный победой, помчался дальше.

В четвертом селении сосредоточились, видимо, все, кто отправился грабить вдоль этой дороги. Затрубила труба, и в одно мгновение враг оказался на конях; готовых к бою людей выстроили на поле, перед селением. Видно было, что кое-кому из мужчин приходилось воевать и прежде и они знали, как вести бой.

Один из них, видимо, предводитель, приняв Оття, на голове которого был железный шлем, за главного, налетел на него с такой стремительностью, что старый слуга едва удержался в седле. Он начал напропалую ругаться и, обуреваемый злостью, бросился в бой. Велло старательно оборонялся и разил только тогда, когда был уверен, что не промахнется. Покончив с одним либо принудив его бежать, он принимался за другого — хладнокровно, сосредоточенно, с расчетом. Кахро прямо-таки танцевал на своем маленьком гнедом коне, появляясь то тут, то там, то слева, то оправа; он не давал врагу покоя, дразнил его, завлекал в атаку и неожиданно валил быстрым ударом своего легкого меча.

Справа от Велло упал слуга, скорее по собственной неосторожности, чем из-за ловкости врага. Другие в испуге стали отходить. Теперь враг беспорядочно наступал; копье, брошенное одним из чужеземцев, пролетело мимо головы старейшины, задев сквозь кожаный шлем затылок. Поднятым щитом Велло ослабил удар и удержался в седле, но, получив затем дубиной по плечу, пошатнулся и упал в снег. Это увидел Отть; взревев от злобы, он очертя голову ринулся на атакующих, стал осыпать проклятиями своих людей, и его дикая ярость вызвала у них новый прилив смелости, — враг начал отступать. Кахро наскакивал то с одной, то с другой стороны, сбивая врага с толку, а Отть кружился, подобно вепрю, — и враг, Протрубив в трубу, умчался прочь.

Велло сидел на снегу, прикрыв рукой окровавленный затылок. Кахро велел слугам принести воды и поискать в доме тряпок, а сам стал обтирать снегом рану старейшины.

— Собирайте людей и коней — и немедля вперед! — сердито крикнул старейшина. Но слова его прозвучали беспомощно, и никто поэтому не поспешил выполнить приказ. Вскоре были принесены вода и чистые рубахи. Кахро перевязал старейшине голову белой холстиной. Глаза у Велло были закрыты, казалось, он дремал; губы его шевелились, но слов не было слышно.

Отть рассуждал вслух:

— Погонимся за ними, а там этих проклятых еще больше. Ясно, что по большой Сакалаской дороге нам до дому не добраться. У нас дорога одна — та, по которой мы пришли. Свернем к морю, отдохнем в каком-нибудь селении. Да и чего нам спешить в Мягисте? Сидеть на куче пепла да хоронить своих?!

И затем громко добавил:

— Вот мой совет: забрать всех коней и отправиться в ближний лес. Но прежде надо отыскать съестное, которое припрятал враг, и теплую одежду. Да побольше ковров! Начнет смеркаться, мы двинемся обратно той же дорогой, по которой пришли. И горе крещеным псам, если они попадутся нам!

Слуги помогли Велло подняться и повели его в лес.

— Не смогу отомстить им, на ходу бормотал он про себя, — На этот раз — не смогу! Но в другой... в другой раз... Погодите!.. И как это я не видел той дубины! Пусть Саюала сама себя спасает...

— Да, теперь пусть каждый сам себя защищает! — желчно проворчал Отть. — Разве правильно, чтоб малый бился за большого! Чтоб малый сторожил, а большой спокойно спал!

Затем он поглядел в направлении высокого ельника и благоговейно, словно ребенок старшему, сказал:

— А теперь, добрый лес, Великий Защитник, укрой нас.

ІІ

Три дня убивали и грабили крещеные латгалы под предводительством своего старейшины Руссина на землях Сакалы, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей. Они трудились с утра до вечера и убили триста старейшин и несметное число прочего люда, пока руки убийц не устали от этого великого кровопролития. Когда все деревни были залиты кровью язычников, они повернули назад, захватив много скота и пленных девушек. Медленно возвращались они, готовые к сопротивлению. Но после такой резни ни у кого не было ни сил, ни смелости преследовать врага.

Освященные крещением грабители собрались в Беверине, что к юго-востоку от озера Асти, нашли там своего священника и нескольких рыцарей и вручили им богатые дары из награбленного добра. И поскольку как раз было воскресенье, то все в единодушной радости восхвалили господа за то, что он руками недавно окрещенных воздал отмщение этим язычникам.

А предводитель Руссин у Беверинской крепости отверз свои уста и сказал:

— Внуки мои расскажут своим детям и внукам до третьего и четвертого колена, что с помощью всевышнего сотворил Руссин с трупами сакаласцев.

***

Лишь на пятый день Велло и его люди вернулись в Мягисте. Старейшина едва держался на ногах, голова у него была туго перевязана, на душе — пустота и горечь.

Он сел на своем дворе под голыми ясенями и с тупым безразличием стал глядеть на пепел, угли и обгоревшие бревна — все, что осталось от его дома.

Малле, закутанная в шкуры, с деланным спокойствием рассказывала о том, что здесь произошло. Она и Вайке побежали через лес и, перейдя ручей, укрылись в зарослях, что неподалеку от медвежьей берлоги. Следом за ними туда пришли служанки. Дом и хлев враги сожгли, амбар опустошили, но поджечь, видимо, забыли. Киур и кое-кто из слуг пытались сопротивляться. Киура ранили, но он под покровом ночи скрылся в лесу. Кюйвитс сразил нескольких врагов и тоже убежал. Половина жителей Мягисте погибла. Лейни и хромую Рийту не тронули. А также кузнеца и "мудреца" с женой, потому что при появлении грабителей они стали усердно осенять себя крестным знамением.

— А Лемби? — воскликнул старейшина.

— Рахи увел ее, — тихо ответила Малле. — Потому-то в доме Ассо ничего и не тронули.

Малле прервала рассказ — ее ждали хлопоты по хозяйству.

— Пошлите за Ассо! — приказал Велло.

Кахро поспешил выполнить волю старейшины.

Баню, что рядом с домом Велло, враг тоже забыл поджечь. В ней и поселились.

С севера, из Сакалы, стали понемногу просачиваться вести. Старейшина Алисте, вовремя узнав о приближении врага, вместе с дочерью и многими приближенными спешно уехал в Вильянди.

— Это вместо того, чтобы идти на юг, навстречу врагу! — язвительно заметил Велло.

Да и старейшины других кихелькондов, что к востоку и северу от Алисте, бежали, оставив большие стада, огромное количество различного добра, а также женщин, детей и стариков, которые не в силах были спастись бегством.

Собрать людей в окрестностях Вильянди или на севере и начать преследовать врага, который, угоняя большие стада, не мог быстро двигаться, — также никому в голову не пришло.

Вскоре явился Ассо, постаревший более чем на десять лет, сгорбленный и жалкий. Лицо его и подбородок покрылись седой щетиной, рот был беспомощно полуоткрыт, руки бессильно повисли.

Подобие улыбки промелькнуло на его лице — он не скрывал, что рад видеть старейшину. Рассказ его был коротким.

— Уж лучше бы они забрали все... или сожгли. Но оставили бы дочь... Рахи был там...

Ассо мужественно боролся с собой, чтоб сдержать слезы.

Велло думал на некоторое время доверить Ассо управление Мягисте. Однако теперь он видел, что старый друг, потеряв дочь, совсем сдал.

Что ж, остается надеяться только на себя.

И вот, сидя днем на каменной скамье под ясенями, еще не сняв повязки, Велло начал руководить отстройкой Мягисте. Кахро был при нем, а Кюйвитс, объезжая верхом все семь селений, исполнял обязанности старейшины Мягисте.

— Растормошить как следует всех, кто сидит на пепелище и ноет! — было первым приказом Велло. — Разогнать мужчин и женщин, которые собираются на дорогах и у ворот, чтобы вместе скорбеть и оплакивать погибших.

— Немедля послать людей в лес валить деревья для новых жилищ!

— Если погода окажется подходящей — настрелять птиц и зверей; в крайнем случае можно прожить и на этом мясе. Мальчишкам и девчонкам ежедневно расставлять в лесу западни и силки!

Велло выкрикивал свои распоряжения громким монотонным голосом, словно перед ним стояла дружина в тысячу человек, а не тщедушный Кахро. Кюйвитс ездил из селения в селение и выкрикивал приказы еще громче, чем старейшина, делал вид, что он рассержен и разгневан.

Ассо выделил овец и коров из своего стада всем, у кого сохранился хлев.

Спустя несколько дней к Велло пришла Лейни, холодно и отчужденно взглянула на кучи пепла и углей и, обращаясь к брату, благоговейно произнесла:

— Слава Иисусу Христу! Аминь.

Велло, не зная, что ответить на это, желчно проворчал:

— Говорили, будто добр и милосерден этот бог крещеных и его сын!

— Он добр и милосерден ко всем, кто крещен и кто верует в него, — с достоинством ответила Лейни.

— А-а! — протянул Велло и добавил насмешливо: — Мы порубили им головы и порубим еще! Милосердный бог не защитил их.

Он уже было пошел, но вернулся и с издевкой спросил у сестры:

— Так что там говорит твоя вера о любви к ближнему?

— Люби ближнего, как самого себя, — ответила сестра.

— Я хочу поговорить об этом с патером. Когда этот черноризник снова притащится сюда, пошли его ко мне! — повелительно сказал Велло.

— Он не пойдет к тем, кто высокомерен душой.

— Тогда я прикажу, чтоб его схватили и привели ко мне! — воскликнул Велло с нескрываемой ненавистью.

— Не навлекай на свою голову гнева божьего!

— Что ж, посмотрим, на что еще способен этот бог в своем гневе!

"Вполне возможно, что грабежи, убийства и пожары — проделка бога этих патеров! А может, этот распятый дух хотел утолить свою жажду крови, — думал Велло. — Кто знает!"

Он и с перевязанной головой не мог долго усидеть дома. Вместе с Кахро Велло начал ходить в ближний лес, давал людям указания, подбадривал их в даже шутил.

Скоро у каждого будет кров — конечно, не бревенчатый дом, но хоть шалаш, а то даже два или три.

Велло уже настолько окреп, что по вечерам мог ходить к Ассо, и вдвоем они до полуночи просиживали на лавке у стены; нетронутый кувшин с медом стоял между ними. Редко кто-нибудь из них ронял слово — они и так хорошо понимали друг друга.

Оба часто думали о Лемби и гадали о ее судьбе. Где она — за рекой Койвой в каком-нибудь латгальском селении, в Толове, Росоле, Вынну, а быть может, и в самой Риге? Остаться со своей добычей где-либо поблизости этот Рыжеголовый едва ли решился бы.

— Не отправиться ли нам на поиски? — заметил как-то Велло.

Но Ассо посчитал этот вопрос не достойным ответа. Никому не следует отправляться сейчас в землю врагов! Другое дело — летом, когда снова появятся торговцы: те могли бы тайком разузнать кое-что.

Одно немного утешало обоих: Рыжеголовый всегда слушался Лемби. Может, и теперь слушается. Хоть и не отпускает, держит в заточении, но никакого зла причинить не осмеливается. А увидит, что девушка не покоряется, не хочет быть его женой, — может, и совсем освободит!

Надо же было чем-то утешаться.

Из Сакалы пришли новые вести: оправившись после первого испуга, старейшины послали к латгалам гонцов разузнать, как там и что, и нельзя ли, мол, теперь жить в мире? Латгалы великодушно ответили, что их руки устали разить сакаласцев и раньше чем через год им едва ли захочется взяться за меч и топор. К тому же и добычи им на год хватит. Таким образом был заключен мир до зимнего солнцестояния следующего года.

Услышав это, Велло вскипел. О, будь у него люди, он предпринял бы карательный поход против Сакалы, изгнал бы оттуда всех старейшин, этих трусливых, беспомощных, жадных, скаредных людей, и заменил бы их теми, кто достоин называться мужчинами.

Серые сумерки, окутавшие Сакалу, как яркий луч пронизала весть о старейшине Лехолы — Лембиту. Во время набега латгалов он был в Виру и Рявале. Он ездил туда, чтобы предупредить тамошних старейшин об опасности, которая, подобно грозовой туче, надвигалась со стороны Вяйны. Услышав о вторжении кровожадных и алчных до добычи врагов, он спешно вернулся домой и стал собирать дружину. Однако гонцы сакаласких старейшин уже отправились заключать мир.

"Что ж, пусть через год, вместе с Лембиту!" — утешал себя Велло. Он обойдет тогда все земли за рекой Юмерой и Койвой, будет ходить из селения в селение и из города в город — уж где-нибудь он настигнет Рыжеголового. И тогда посмотрим, защитит ли его христианский бог!

Но об этом он пока не решался говорить ни с Ассо, ни с Оттем.

Отть был мрачен и порой зло покрикивал на слуг и женщин. Невзирая на боль в бедре, он сновал по двору и по дороге, нигде не присаживаясь и ни с кем подолгу не разговаривая.

— Здесь жизни не будет! — с горечью сказал он как-то, обращаясь больше к себе, чем к Велло. — Надо бы податься со всем народом куда-нибудь в другое место. За топи и болота, подальше на север, за море!

— Там, сам знаешь, финны, — ответил Велло. — Там нам не хватит места.

— Еще дальше на север, — заметил Отть.

— Там живут карлики, у них песья морда и четыре глаза — ни один человек там жить не может! — припугнул его Велло, однако спросил у подошедшего Кахро, не слышал ли он о людях с песьей мордой.

— Моя мать даже видела их, — ответил Кахро. — Зимой они иной раз проносились по снегу в Уганди и Вайгу.

— Нет, здесь жить невозможно, — не унимался Отть. — Латгал обнаглел, потому что за спиной у него рыцари и бог патеров. Захочешь наказать его — на тебя пойдет рыцарь. А с ним нелегко драться!

Поздними вечерами Велло не лежалось в бане, и он уходил в священную рощу. Сидя под старыми деревьями на снежном холмике, он слушал таинственные голоса ночи. Небо было бездонно черным, и звезды сияли на нем подобно золотым песчинкам. Иные сверкали ярко, и Велло казалось, будто лучи, тянущиеся от этих звезд, хотят поведать ему тайну.

Велло отыскал на небе Полярную звезду и стал глядеть на нее. Ведь сказал же старый мудрец отцу: надо держаться за то, что никогда не сдвинется с места.

Мудрец говорил также, будто и в человеке есть нечто такое, что всегда остается неизменным, и за это надо держаться.

На пути в рощу Велло иногда встречал Вайке, и тогда они бродили вдвоем, говоря о Лемби. Они строили предположения, где она и что с ней, и на какую звезду она сейчас смотрит.

— Почему я не так красива! — вздохнув, сказала как-то Вайке. — Кто знает, может, Рыжеголовый оставил бы тогда Лемби в покое и взял меня.

— И ты думаешь, я отдал бы тебя ему?! — гневно воскликнул Велло. — Пусть ищет для себя жену в стране, где живут люди с песьей мордой, или среди девушек, испорченных рыцарями.

Но тут же миролюбиво добавил:

— Я своей горячностью разгневал богов. Возьми самое лучшее из того, что мы добыли в лесу, Вайке, и повесь на ветку священного дерева. Не скупись!

И Вайке пообещала ему сделать это.

ІІІ

К следующему полнолунию на опушке леса уже стоял ряд плоских и островерхих шалашей. Хозяева построили вместо домов по нескольку таких шалашей; изнутри и снаружи покрыли их еловыми ветками, а для очагов отрыли на пожарищах камни.

На месте старого дома Велло выросли три шалаша: один — для старейшины, второй — для Малле и Вайке и третий — для Оття и Кахро. Пониже, у самого леса, поставили еще ряд шалашей для слуг. Даже для лошади и коровы — корову дал Ассо — построили шалаш.

Зерно, которое сохранилось у Ассо, разделили между жителями семи селений. Однажды ночью, когда шел снег и заметало следы, старейшина с помощью Оття и Кахро разрыл яму, где было спрятано добро, и стал пригоршнями вынимать из ящика звенящие украшения и деньги; он вынул немало, и все же их осталось там еще достаточно.

Утром старейшина приказал запрячь в сани лошадей Ассо, позвал Оття и велел ему вместе со слугами ехать за зерном.

Пусть поедут в северную Сакалу, а коли не добудут там, то еще дальше — в Лехолу или в Нурме- кунде, куда не ходили грабить латгалы. Пусть отправляются туда и хоть за дорогую цену, но привезут жителям Мягисте зерно на пропитание и семена. И пусть все видят: Мягисте хоть и маленький кихельконд, к тому же и начисто ограбленный, но в состоянии купить зерно у тех, кого враг не тронул. Мягисте не подачки просит, а покупает.

— Уж мы-то знаем, как разговаривать с ними! — усмехнулся Отть, усаживаясь в сани и понукая коня.

Даже Велло про себя усмехнулся: уж этот слуга сумеет повести торг со старейшиной Алисте и разжечь серебром страсти у зажиточных старейшин Сакалы. Недаром на берегу Вяйны он имел дело с латгалами и рыцарями.

Велло теперь часто бродил по лесу, но не замечал ни птиц, ни зверей. Он находился в другом мирю — далеко отсюда, за Койвой, у берегов Вяйны. В этом другом мире была Лемби! Но там был и Рахи, отвратительный, словно жаба, словно дождевой червь или сороконожка.

Велло считал своим долгом находиться мыслями там, рядом с любимой. Не мог же он оставить ее одну с этим Рахи!

Бесконечно длинными казались вечера и ночи. На дворе, подобно стае голодных волков, завывал ветер, в ветвях шалаша шуршали духи, а порой они даже скреблись за дверью.

Через семь дней с обозом вернулся Отть. Он привез не только зерно, но еще соль и железо.

Старый слуга хорошо справился с порученным делом — часть серебра у него даже осталась и он вернул его старейшине.

— Старейшины северной Сакалы жаловались, — стал рассказывать Отть, — что все, кого латгалы ограбили, приходят и требуют зерно безвозмездно. "Так уж лучше отдать по дешевке людям Мягисте". Вот и дали, чтоб хоть немного нажиться на беде соседей.

От сельских старейшин Велло уже знал, кто в чем нуждается. Поэтому дележ много времени не отнял, да и не пришлось выслушивать жалобы людей.

И вот Отть с несколькими слугами вновь отправился по распоряжению Велло в Сакалу и привез оттуда жителям Мягисте скот, уплатив за него серебром, отобранным у Кямби.

Отть не только закупил в Сакале скот и зерно, но и побеседовал с тамошними старейшинами о разных делах, Воспользовавшись случаем, он стал расспрашивать, что они думают относительно военного похода, предполагают ли отправиться на санях или же, дождавшись летней зари, верхами? Всюду отвечали: на санях или верхами, а идти надо, однако едва ли так скоро удастся осуществить этот поход. Пусть сперва истечет срок договора. Да и прежде надо залечить нанесенные раны, отковать мечи, взрастить коней. А до тех пор солнце не раз еще низко пройдет над землей. Ну а потом — непременно!

Велло это рассердило; оставшись наедине с Оттем, он сказал:

— Сами пойдем на юг!

— С двумя-тремя десятками людей много не сделаешь, — заметил Отть и вздохнул.

— Попросим помощи извне, — бросил Велло. — Я скоро собираюсь в Уганди и в Лехолу, в Йыэтагузе и Мыху. Ну а не удастся... — Велло не договорил. Он не решился поделиться своими мыслями с рассудительным Оттем, хотя эти мысли не давали ему покоя: "Что ж, если не удастся, тогда кликнем людей со всей страны и будем сводить счеты с врагом. Каждый поход должен окупить себя. Из вражеских земель не возвращаются с пустыми руками, не солоно хлебавши! Каждый может захватить для себя резвого коня, полный мешок серебряных украшений и оружие, сверкающее на солнце! Каждый может проявить свою силу и ловкость..."

Весть о том, что у старейшины похитили невесту, дошла и до Алисте. Оттуда прибыли посланцы: два богатых хозяина в сопровождении двух слуг — все в расшитых и отороченных мехом одеждах, хорошо вооруженные, на откормленных конях, у всех на лицах приветливое, однако самоуверенное выражение.

Велло встретил их тоже приветливо и провел в свой шалаш; все расселись на свежих, еще попахивавших волчьих шкурах. Малле внесла на деревянном блюде копченую дичь, но соли и хлеба не подала. Увидев это, гости вышли и тотчас же вернулись, неся с собой мешки; они вынули оттуда различные яства и расставили их перед старейшиной; предложили и Малле, а также послали слугам и служанкам. Затем они сказали то, что повелел им сказать старейшина Алисте.

— Спору нет, многих мужчин убили, женщин и детей заполонили, скот и коней угнали, не говоря уже о том, сколько награбили украшений и одежды. Но враг жестоко ошибается, полагая, что Сакала теперь уничтожена. Года через два-три Алисте станет богаче, чем прежде! Алисте соберет в свои селения мужчин со всех концов земли, и женщины народят сыновей в три раза больше, чем рожали прежде. Так будет и во всей Сакале. В скором времени восстановят крепости, и ни латгал, ни лив, услышав, какая у сакаласцев дружина, не осмелится, невзирая на подстрекательства рыцарей, перейти даже Юмеру, не говоря уже о Сяде.

Так сказал посланец из Алисте. Так ему велел сказать старейшина; а кроме того, он велел просить старейшину Мягисте пожаловать вскоре в Алисте в гости.

Велло глянул на служанку, которая, сидя у очага, держала лучину, затем провел рукой по голове, где еще виднелись свежие рубцы от ран, и с притворной искренностью ответил:

— Приятно слышать, что старейшина Алисте так радужно смотрит на будущее. Коли все так хорошо, чего же еще желать?! Можно беззаботно жить и ждать, пока враг снова не нагрянет. Ну, а здесь, в Мягисте, дела весьма плохи, и это понимает каждый. Зиму придется жить впроголодь. Разве женщины смогуть рожать детей? А если и родят, то малюткам не выжить в холоде. Скотина так быстро не подрастет, на это нечего и надеяться. Мужчин мало, и едва ли кто из других мест захочет перебраться сюда, чтобы жить тут — под боком у врага. А раз мало мужчин, значит, не может быть и речи о том, чтоб охранять дороги. Однако все, что в его силах, старейшина Мягисте сделает. И он очень рад, что в такое тяжелое время его не забывают в Алисте, что старейшина богатого Алисте зовет его, старейшину маленького Мягисте, в гости.

И хоть это было сказано весьма дружественным гоном, посланцы из Алисте поняли, что их старейшину высмеивают здесь, и умолкли. Не по нутру пришлось им и то, что спать их уложили на пол, на вонючие волчьи шкуры.

Рано утром, наскоро позавтракав, они заспешили домой, хотя Велло и упрашивал их остаться еще на несколько дней.

— Что поделаешь, — сказал он с сожалением, — под дождем, на ветру или в гостях у бедняка никому не сладко.

Велло послал привет старейшине и Урве и просил передать им, что, очевидно, в ближайшее время прибыть в гости не сможет.

— Нет времени, да и нового платья, и отдохнувшего коня, сами видите, нету, — добавил он со вздохом.

И посланцы из Алисте так и не поняли, было ли то притворством или перед ними действительно стоял бедняк, которого одолевали заботы.

Но едва гости отъехали на несколько сот шагов, как Велло громко расхохотался, а за ним — Кахро и Отть.

— Высокомерные и безмозглые люди, — заметил Кахро.

— Если б они затеяли ссору, мы сами пошли бы на них, нагнали страху и захватили бы сколько- нибудь добычи, — пошутил Отть.

— Захватили бы Урве и отдали ее в услужение Вайке, — подхватил шутку Кахро.

Но, услышав имя Урве, Велло отвернулся. Он вспомнил Лемби.

***

— Что-то не идет твой патер, — сказал он Лейни, когда спустя некоторое время она вместе с Марьей шла через двор, направляясь к шалашу Малле.

— Он и не может прийти... Здесь все против него, — ответила сестра.

— Ага — боится! — воскликнул Велло и почувствовал истинное удовольствие оттого, что этот черноризник, который, не моргнув глазом, прошел сквозь толпу насмешников, теперь трусливо сторонится Мягисте.

Лейни не пришла к брату просить хлеба. От Малле он знал, что живет она впроголодь, без конца молится и даже Рийту не пускает в деревню за хлебом. В сухую погоду они ходят в лес ставить силки — так что немного мяса у них есть, этим и живут; вышивать и вязать при свете лучины им трудно, да в кто нуждается в их работе! Часами они простаивают на коленях перед распятием и в конце каждой молитвы передвигают одну бусинку на четках слева направо.

Четки им привез патер еще летом, а кроме того он обучил их "Отче наш" и другим молитвам; особенно хорошо запомнила эти молитвы Лейни, хотя и были они на чужом, ливском наречии.

IV

День заметно прибывал, солнце в полдень стояло над лесом, заливая дворы и пожарища, покрытые толстым слоем снега. В этот час, сидя у шалаша, можно было уже греться на солнышке. Из лесу доносилось птичье щебетание, несомненно предвещавшее весну.

Какой-то странствующий купец, который ничего, кроме невыделанных шкур, в Мягисте не нашел, рассказал, что через восемь дней в Пскове состоится большая ярмарка, куда съедутся купцы из Риги и Новгорода. Он сам тоже спешит туда, везет шкуры, воск и мед.

Услышав это, Велло потерял покой. Он посоветовался с Оттем и Ассо, а затем, после нескольких дней раздумий и колебаний, позаимствовал у пожилого сельского старейшины сани и коней, достал из тайника серебро и бронзу, взял шкуры и даже воск, запрятал все это глубоко под сено и отправился в Псков. Вместе с ним на трех санях поехали Отть и четверо слуг.

Все знали, что на ярмарках бывает Рахи, покупает там то да се, тут же перепродает, прислушивается и приглядывается — не с богатой ли выручкой возвращается домой кто-либо из купцов, один он или нет, хорошо ли вооружен или безоружен. Так отчего бы этому Рахи не появиться в Пскове и на сей раз?

За два дня они доехали до Пскова, но кони выбились из сил, и Отть ворчал:

— Зря мы изводим себя и животных! Что выше сил человеческих, то в руках богов, а не наших.Ярмарка уже началась; больше всего здесь было русских — русобородых, статных, а также бойких латгалов и неуклюжих жителей Уганди.

Заехали на большой двор и привязали коней к перекладинам между низкими столбами. Слуги остались стеречь лошадей, а Велло с Оттем окунулись в ярмарочную сутолоку, у обоих на поясе справа — меч, слева — нож, а за пазухой — много серебра.

Отть разглядывал товары и купцов; он поинтересовался, сколько стоит бурая лисица, постучал по медному щиту, подул на лезвие меча, пощупал пальцами выделку пестрого ковра; он приценивался и торговался, однако ничего не покупал. Велло тем временем всматривался в снующих взад и вперед людей, вглядывался в лица, прислушивался к голосам — он искал своего врага. Велло и сам еще не знал, как он поступит, доведись им встретиться, но чувствовал, что не совладает с собой и вцепится тому в горло. Рассудок говорил ему, что это неправильно, однако не мог подсказать ничего более разумного. И потом, как поступить со своим кровным врагом, — казалось Велло делом второстепенным. Главное — найти его. Вероятнее всего, он вытряс бы из Рахи душу либо вцепился в него мертвой хваткой, но заставил бы сказать, что с Лемби и где она.

Они заглянули и в крытые ряды, где на широких столах лежало множество товаров, где продавали, торговались, толкались, где стоял шум и звенело серебро.

На ночь Велло, Отть и часть слуг отправились на постоялый двор; люди там пили, пели, играли на гуслях, глядели, как пляшут подвыпившие мужчины. Кто уставал, тут же растягивался на соломе и засыпал.

Велло же подозвал хозяина, показал ему серебряные монеты и с помощью слуги, который кое-как объяснялся по-русски, получил маленькую комнатушку и несколько шкур, чтоб подстелить под бок и накрыться.

— Завтра продадим шкуры, мед и воск, купим соли и — назад, в Мягисте, — сказал Отть, укладываясь спать.

"Не из-за соли мы сюда ехали", — подумал Велло, но промолчал.

На следующий день они продали шкуры купцам из Риги, а мед и воск русским из Новгорода.

А потом Велло и Отть очутились подле какого-то здания; на его башне кто-то бил в большой колокол и трезвонил в маленькие. Народ, крестясь, толпой валил внутрь — все больше русские. Приказав Оттю подождать, Велло переступил порог здания. Терпкий запах, напоминающий запах в избушке колдуньи, ударил ему в нос. Он прошел дальше и сквозь сизую завесу дыма увидел перед золотыми дверями и сводами желтоватые огоньки. Тут же, на возвышении, стоял мужчина в лиловом балахоне до пят, украшенном серебром. В руках он держал цепочку, на конце ее, покачиваясь, дымил маленький сосуд.

Внезапно двери отворились, и оттуда вышел мужчина в высоком расшитом золотом головном уборе, в длинном позолоченном балахоне и что-то произнес нараспев грохочущим голосом. Сразу же вступили мужские и женские голоса и полилась песня, такая жалостная и красивая, что Велло в первое мгновение просто оцепенел. Что же это такое: на улице шум и галдеж, а здесь покой и торжественное песнопение! Так народ хвалит здесь бога! Богу, должно быть, приятно слышать такую песню. Интересно, тот ли это самый бог, что у рыцарей и патера? Едва ли. Ведь бог русских не притесняет, не то, что бог тех.

Огоньки покачивались, словно желтые соцветия; за огоньками, на позолоченных стенах и дверях Велло различил картины: на одних был изображен мужчина с печальным лицом и каштановой бородкой, венец вокруг его опущенной головы распространял золотое сияние; на других была нарисована женщина с невинным и кротким лицом, державшая на руках ребенка; на третьих — бородатые мужчины, они глядели серьезно и строго.

Люди рядом с Велло усердно крестились, опускались на колени и, касаясь лбом каменного пола, отбивали поклоны.

Усталый и одурманенный, в смятении мыслей и чувств, Велло вышел из церкви, отыскал в толпе Оття и слуг и с напускным равнодушием сказал:

— Сходим-ка еще разок на ярмарку.

Велло вспомнил вчерашний вечер, бренчание на гуслях и дикую пляску, и сравнил с тем, что слышал и видел в церкви сегодня. В церкви гораздо красивее! Там почти так же красиво, как в летние вечера у качелей, когда девушки водят хороводы. Или как в священной роще после захода солнца, когда на жертвенном камне горит огонь и вместе с дымом к вершинам берез плывет песня.

Почти до самого вечера они бродили по запруженной людьми площади на городской окраине и по улицам. Затем Велло распорядился купить соли, чтобы сразу же ехать домой. Но Отть посоветовал остаться до утра. Когда они, обсуждая это, направились в сопровождении двух слуг в лавку за солью, Велло вдруг крикнул: "Вон он!" — и кинулся в толпу.

В толпе промелькнуло лицо младшего брата Рахи. Распихивая людей и расчищая себе путь, Велло ринулся за ним. Вскоре он снова заметил, но уже позади себя, рыжие волосы, свисающие из-под мохнатой шапки. Обуреваемый жаждой мести, Велло взревел, словно дикий зверь. Он стал плечом расталкивать людей в разные стороны, руками прокладывать себе дорогу и кричать изо всех сил, чтоб задержали этого преступника. Но его не понимали, ругали за грубость, угрожали, гнались за ним.

Рыжеголовый, согнувшись и стараясь сделаться маленьким, незаметным, проворно шнырял налево и направо. Он явно улепетывал, тоже прокладывая себе дорогу силой; заметив это, люди бросились догонять его, посчитав за вора или убийцу.

Сперва противники кружили в толпе, но когда Рыжеголовый почувствовал, что его пытаются схватить за одежду, он побежал в конец площади, быстро вскочил в сани, столкнул с них какого-то человека, подобрал вожжи и молодецки свистнул. Но тут подоспел Велло, с размаху прыгнул в сани и обеими руками вцепился в одежду беглеца.

Лошадь понесла по ровной дороге к лесу.

Велло повалил противника, прижал его к саням и сел на него верхом. Руки Рыжеголового держали вожжи, он барахтался одними ногами; втянув голову в плечи, чтобы уберечь горло, он попытался зарыться в солому. Этого-то Велло и ждал: схватив врага за шею, он, подобно хищнику, прорычал:

— Где брат?

Рыжеголовый не ответил, бросил вожжи и стал локтями колотить Велло в грудь.

— Где Рахи?.. Где Лемби? — кричал Велло, сжимая пальцами горло противника.

— Не знаю, — прохрипел Рыжеголовый.

Он внезапно свернулся клубком, и Велло скатился с него, однако горла не выпустил. Теперь он очутился за спиной Рыжеголового, и тот бил его задом по животу, пытаясь руками оторвать от горла онемевшие пальцы Велло. Это ему удалось, и в один и тот же миг оба сели. Усталые от бега и драки, они тяжело дышали, кряхтели, но тем не менее наносили друг другу удары кулаком в грудь, под подбородок, по голове, в бок. Лошадь медленно брела по дороге. В лесу было уже довольно темно.

Рыжеголовый и Велло находились чересчур близко один от другого, чтобы кто-то из них мог сильно ударить; поэтому они пихали, толкали и дубасили друг друга, все время оберегая горло.

Велло обдумывал, как быть — с какой стороны схватить врага, как добиться перелома в затянувшейся борьбе, как закончить ее. Он видел рукоятку кинжала Рыжеголового, знал, что такой же нож заткнут за пояс и у него самого, но не в силах был вытащить его.

— Где Рахи? — спросил он, прекратив наносить удары.

— Не знаю, — ответил младший Рыжеголовый, и руки его бессильно упали.

Решив, что наступило перемирие, Рыжеголовый устало вздохнул. Однако Велло не поверил его словам и стал выжидать подходящего момента для новой атаки.

— Где твой брат? — спросил он еще раз, чтобы успеть собраться с силами.

— Не знаю, — упрямо ответил Рыжеголовый.

— Ах, не знаешь! — рассвирепел Велло и, схватив его за руку, опрокинул, навалился на него грудью, головой уперся ему под подбородок и стал давить что было мочи; Рыжеголовый захрипел, и Велло понял, что добрался до его горла. Рукой он прижал голову врага к саням, не давая ему повернуть ее.

— Где Рахи? — снова закричал Велло.

— В Риге. Отправился в Ригу... Вместе с Лемби, — прохрипел Рыжеголовый. — Отпусти!

Последние его слова едва можно было разобрать. Руки Рыжеголового уже не наносили ударов и ноги его уже не барахтались.

Велло отодвинулся, сел и попытался столкнуть противника с саней. Но руки его ослабли, и пальцы никак не могли ухватить одежду.

"А что, если убить его?" — спросил себя Велло. Но при виде этого полутрупа его затошнило. Он остановил лошадь, слез с саней и за полу одежды стащил Рыжеголового прямо на снег; немного постоял, затем склонился к окровавленному лицу лежащего и еще раз спросил:

— Где Лемби?

— В Риге... — еле слышно пробормотал брат Рахи.

Велло, едва держась на ногах от слабости, взобрался на сани и повернул назад.

На ярмарочной площади еще продолжали обсуждать случившееся; человек, чью лошадь угнал Рыжеголовый, бросился навстречу Велло, всплеснул от радости руками и, показывая на лицо старейшины, начал что-то говорить на незнакомом языке.

Велло провел рукой по лицу — оно было мокрым от крови. Только сейчас он ощутил солоноватый привкус во рту и боль на губах и в глазу.

Отть со слугами оказались тут же. С их помощью Велло вышел из толпы — ноги едва держали его, сердце колотилось, с подбородка капала кровь. Но он не обращал на это внимания, лишь одна мысль занимала его: "Значит, в Риге... Оба... Рига далеко ... Рига — вражеское гнездо... Но все-таки с Ригой — мир".

Они дошли до того места, где были привязаны кони, и Отть обтер снегом лицо старейшины, приложил снежный комочек к его распухшему глазу, к носу и губам, из которых сочилась кровь, укоризненно при этом приговаривая:

— К чему связываться с этаким выродком!.. Разбойники они, разбойниками и останутся!.. Разве от них назад что-нибудь получишь! Что у волка в зубах, то и за зубами.

Отть предложил старейшине провести здесь ночь, отдохнуть и собраться с силами. Но Велло приказал тотчас же укладываться и трогаться в путь.

— На ночь-то глядя... Леса большие... — ворчал Отть. — Мало разве злых людей!

Уже стемнело, когда они выехали из города; Отть, усевшийся со старейшиной в первые сани, угрюмо молчал; лишь время от времени советовал ему обтирать лицо снегом.

— Скоро отправимся в Ригу, — наконец произнес Велло, который не в силах был больше таить это про себя.

— Зачем нам в Ригу? В это осиное гнездо!.. Да нет, какое там осиное гнездо... Это же медвежья берлога!.. Иное дело, если бы мы шли бить медведя, — рассердился Отть.

— Но ведь с Ригой у нас мир, — ответил старейшина.

— Ну и что с того, что мир. Поезжай в Вильянди, в Отепя — погляди, встретишь ли там рыцаря или латгальского старейшину... Поезжай в Ригу, погляди — разгуливает ли там кто-либо из наших людей. Да и чего мы там не видали?.. Ярмарки есть и в других местах!

Некоторое время ехали молча, а затем Велло подробно рассказал Оттю о драке с братом Рахи и пожаловался на боль в левом боку, под сердцем, в правом глазу и во рту.

— Один зуб, кажется, шатается, а может и больше, — заметил Велло и, силясь пошутить, добавил: — Крепкий орешек попался!

— Какой это орешек! — презрительно сказал Отть. — Застывшее лошадиное дермо, а не орешек!

— А я все же выведал у него кое-что, — похвастался Велло и стал рассказывать Оттю все, что узнал о Рахи и Лемби.

— Ну и что толку! — рассердился Отть. — В Риге они или в Юкскюле — все одно, их оттуда не воротишь!

— Ассо мог бы вызволить Лемби. Ведь у Рахи к Ассо никакой злобы нет. Заплатил бы как следует... Рахи жаден до серебра!

— Не годится для охоты лук, которым с осени до весны пользовался другой, — сказал Отть.

Эти слова отозвались в сердце Велло такой болью, что он долгое время молчал. Он представил себе Лемби в объятиях отвратительного Рахи, и пальцы его сжались в кулаки.

Наконец он произнес сквозь зубы:

— Вышиб бы из него дух!

— Ради этого не стоит ходить за Вяйну, — заметил Отть и, помолчав немного, укоризненно спросил: — Что ж ты не вышиб дух из этого Рыжеголового?

— Только руки марать!

— Как же так! Он враг, врагом и останется. Станет плодить врагов. Родится у него несколько десятков сыновей, у каждого из них — тоже по нескольку десятков, вот и пойдут когда-нибудь целой дружиной на Мягисте! Нет, нет! Уж коли враг в руках — надо кончать с ним! Нашим внукам просторнее будет!

Но Велло не слушал мудрых речей Оття. Из головы у него не выходил лук, который теперь не годился для охоты, потому что с осени до весны им пользовался другой. И все же он не мог и не хотел верить, что Лемби отдала себя в руки Рахи. Ведь сама же она не раз говорила, что этот грубый, жестокий человек слушается ее, подчиняется ей... Если бы не разбитое лицо, он сейчас же свернул бы на Ригу... Хотя едва ли Отть допустил бы это.

V

Кахро приложил все свое умение лекаря и знахаря, чтобы старейшина поскорее оправился. Но левый его глаз был сильно ушиблен, опухоль спадала медленно, а когда, наконец, спала, то глаз еще долгое время оставался чувствителен к яркому свету и наружный уголок его был красен и слезился. Шатавшийся зуб Велло сам вытащил пальцами. Под сердцем он временами все еще ощущал острую боль.

— Я же говорю: не следует трогать дермо руками, — ворчал Отть, видя, как страдает Велло. — Иное дело, если ты можешь вонзить во врага топор или копье, чтоб он и не вздохнул больше.

О том, что старейшине досталось от брата Рахи, Отть не разрешил говорить никому, кроме Кахро и Малле. Он придумал замысловатую историю о нападении вооруженных разбойников на ярмарочной площади: Велло будто бы один дрался с ними и многих убил.

Днем, сидя или лежа в шалаше, куда сквозь отверстие величиной с кулак проникали бледные лучи восходящего из-за леса солнца, Велло перебирал в памяти оброненные Оттем слова об использованном луке, словно пес, который от нечего делать мусолит обглоданную кость и грызет ее тем злее" чем больше она обглодана.

Но каждый раз он старался утешить себя мыслью — не всякий согнет этот лук, и уж во всяком случае не Рахи!

Устав от этих мыслей, Велло принимался думать о поездке в Ригу. Что, если отрастить бороду, переодеться купцом, захватить с собой шкуры и взять какого-нибудь слугу, тоже изменившего свой облик. Весьма пригодился бы при этом человек, который хорошо знает язык. Или же начать собирать дружину, обойти всех старейшин, в первую очередь наведаться в Лехолу, к Лембиту, и как только кончится мир с Ригой, отправиться прямо за Койву... И не иначе, как только на конях и вскачь. Пехота может пойти следом и заняться осадой какой-нибудь крепости у дороги...

Но согласятся ли на это старейшины? Поля и пашни ближе их сердцу, нежели Вынну и Рига. Они сеют и жнут, радуются, что подрастают стада, набивают зерном закрома и ямы — чтоб врагу было что взять, когда он снова перейдет Сяде!.. Нет, никто не станет воевать из-за Лемби!..

Проведать старейшину часто приходил Ассо, приносил мед и сушеные ягоды. Он не одобрял затеи ехать в Ригу под видом купца; иное дело — идти войной. Но едва ли на это согласятся сакалаские старейшины!

Ассо советовал послать в Ригу человека, который знает язык и которого не сочли бы уроженцем Мягисте. Может быть, ему удастся напасть на след Рахи и вызволить Лемби. А уж дорогу-то на север они всегда отыщут!

Но где найти такого человека? Надо бы пообещать какому-нибудь торговцу хорошее вознаграждение и дать ему задаток.

Велло готовился к длинному пути. Собираясь на восток, он намеревался через Уганди завернуть на север, оттуда, сделав большой крюк, проехать на запад и, обогнув Алисте, вернуться назад, домой. Уже были подготовлены сани, откормлены кони и подобраны слуги, которым надлежало сопровождать старейшину; дом и хозяйство оставались на попечении Оття. Уже был назначен и день отъезда, когда однажды утром пришла Лейни, одетая просто, с благочестиво-серьезным видом, и после слов, восхваляющих Иисуса Христа, молвила:

— Патер пришел.

— Пришел?..

— Ты хотел поговорить с ним...

— Да!.. Скажи ему, что старейшина хочет говорить с ним.

Велло произнес эти слова свысока, со скрытой враждебностью. Но вдруг его осенила какая-то мысль, он остановил сестру и просительно сказал:

— Пусть сегодня же придет. Мне надо побеседовать с ним.

Возбужденно шагая взад и вперед по скрипящему снегу, он думал с досадой: "Как же мне раньше не пришло это в голову!"

Он хотел было кликнуть Кахро, чтобы послать его за Ассо, но передумал. Лучше поначалу поговорить наедине. Он велел узнать, есть ли в доме свежая копченая дичь, и если нет, то пусть немедленно зажарят на вертеле тетерку.

Лейни вскоре ушла, а Велло стал дожидаться патера.

Он торопливо отдавал распоряжения Кахро, Оттю и Малле, неоднократно выходил на дорогу, пока не заметил, что стало смеркаться.

А если он не придет сегодня? Не посчитается, что старейшина пригласил его!

Наконец, когда уже совсем стемнело, в шалаш вбежала Вайке и сообщила, что к дому медленно приближается черная фигура, — вероятно, патер.

Вайке осталась у очага зажигать лучины; Малле ввела гостя в дом.

Он медленно переступил порог. Был он с ног до головы в черном, лишь бледное лицо да сухие пальцы, державшие длинный, достигавший плеча, посох, оставались открытыми.

Он спокойно переложил посох в левую руку, поднял правую, перекрестился и тихо, певучим голосом произнес:

— Слава Иисусу Христу ныне и присно и во веки веков! Аминь.

Велло встал с камня, на котором сидел, шагнул навстречу гостю и, подняв руку, приветствовал его.

Малле помогла ему снять черный длинный балахон, подбитый изнутри мехом. Под ним оказалась такая же длинная черная ряса с широкими рукавами, доходившими до кончиков пальцев. Посох Малле поставила в угол.

Велло указал патеру на камень напротив себя и подождал, пока не сядет гость. Тот стал растирать пальцы, которые, очевидно, замерзли, а затем тихо заговорил на ливском наречии:

— Старейшина звал меня, но я не смог прийти раньше. Бог послал мне двух сестер, они жаждут, чтоб я окрестил их и рассказал о святом учении.

Лицо у патера было продолговатое, худое, как у человека, вставшего после тяжелой и продолжительной болезни. Подбородок и щеки чисто выбриты, да и голова, вероятно, тоже, если судить по той ее части, которая виднелась из-под черного капюшона. Узенькие, как щелки, глаза мигали редко и спокойно, выражение их было дружелюбное. Но Велло чувствовал, что душа у этого человека настороже, что он сдерживает себя и словно не решается открыться врагу.

На груди у него, поверх рясы, висел тусклый серебряный крест с изображением распятия, а на поясе — шнур со множеством блестящих колечек.

— Я и раньше видел тебя в этих краях, — холодно, чтобы гость не забывал, с кем он разговаривает, произнес старейшина. — Ты окрестил мою сестру и ту, хромоногую.

— Сам бог просветил их сердца и разум, — поднимая глаза, ответил патер. — Да будет благословенно имя его ныне и присно и во веки веков!

— Мы и раньше слыхали об этом боге. Еще при жизни моего отца к нам из Пскова приходили люди в черном одеянии с крестом на груди проповедовать свое учение, — сказал Велло таким тоном, будто все это им здесь не в новинку.

— Их учение все же отличное от нашего, — заметил патер.

— Наши старейшины в Сакале, Уганди, да и в других местах не возражали бы против твоего бога и его учения, пускай каждый ходил бы себе из одного селения в другое, как купец, и предлагал, чем богат. Понравится — возьмут, купят, а нет — купец не обижается, идет себе своей дорогой. Но бог, которого навязывают патеры, — бог врагов и учение его — учение рыцарей и латгалов, наших врагов. — Все это Велло высказал, высоко держа голову и глядя гостю в глаза.

— Как только вы дадите окрестить себя, они перестанут быть вашими врагами. Тогда все вы будете братьями, детьми единого бога, — тихо и благоговейно ответил патер.

— Братьями? — сердито переспросил Велло. — Мы тут слышали, как рыцари притесняют бедных ливов, сколько раз ходили на них войной, хоть ливы и крещеные, и "братья"!

Патер сидел, сложив на коленях руки, сжав тонкие губы, словно боясь, как бы с его языка не сорвалось лишнего слова. Немного подумав, он с легкой грустью в голосе сказал:

— У меня всегда болит сердце из-за ливов, ибо они вдвойне мои братья: по крови и языку, а также по вере в бога-отца и сына его. Но ливы упрямы, они много раз смывали с себя крестильную воду. И за это их постигла кара.

Велло трудно было сразу ответить патеру, и поэтому он почувствовал облегчение, когда в комнату вошла Малле с кувшином меду.

— Это сестра мне и Лейни, — молвил старейшина.

— Бедняжке Лейни бог послал тяжкие испытания, но тем самым он указал ей путь к вечной истине, — сказал патер.

— Она до сих пор еще не оправилась от своего горя, — заметила Малле, ставя кувшин с медом между мужчинами.

— Душа ее здорова и радостна, — ответил патер.

Велло предложил гостю отведать меду. Тот взял кувшин, произнес: "Господи, благослови!" — и слегка смочил губы.

— Здорова! Как же! — угрюмо пробормотал Велло. — Она не в себе. Я это каждый вечер ясно вижу.

— Она отвратила свои глаза от этого мира и обратила их к господу, — торжественно, словно он говорил о покойнике, произнес патер и радостно добавил: — Я редко встречал столь твердую веру и столь чистое сердце!

Малле, слушавшая его удивленно и недоверчиво, лишь покачала головой и вышла.

Вайке стояла почти неподвижно, сочувственно глядя на старейшину, и то и дело обламывала лучины — она жгла две сразу, чтобы было светлее.

— Слыхал от сестры, да и от других, — отхлебнув из кувшина, снова заговорил Велло, — будто этот христианский бог велит любить ближнего.

— Как самого себя, — добавил патер спокойно и твердо.

— Кто же для рыцарей, крещеных ливов и латгалов, для всех вас — эти ближние?

— Каждый человек — наш ближний.

— И я, и народ Мягисте, и все те, кто живет в Алисте и Сакале?

— Все.

— Гм-гм, — пробормотал Велло и пригубил меду. — Почему же тогда эти крещеные латгалы, которые должны любить ближнего, как самого себя, явились к нам и много дней подряд убивали здесь мужчин, женщин и детей, грабили, жгли... Разве это любовь к ближнему? Или так велит поступать ваш бог и его распятый сын?

Велло чувствовал, как в нем закипает бешенство, но сдерживался, он помнил, для какой цели позвал сюда патера.

Патер ответил не сразу. Он поглядел в сторону, сделал строгое лицо и, наконец, сказал:

— Латгалы были орудием в руках господа. Им надлежало устрашить язычников, которые не хотели принять нашу веру и святое крещение.

— Страшное орудие у вашего господа! — воскликнул Велло.

— Наш бог — бог любви, но одновременно и бог священнего гнева, — молвил патер.

— А потом эти рыцари в Риге и в Вынну... — продолжал Велло, — ведь всем известно, что они хотят превратить нас в рабов, как превратили в рабов ливов и латгалов.Пальцы патера, покоившиеся на коленях, задвигались, и он с достоинством ответил:

— Бог избрал рыцарей своим орудием. Они тот топор, который прорубает дорогу в дремучий лес, к язычникам, куда провозвестников веры иначе не пускают. Там, где под высоким покровительством вашего епископа правят рыцари, там царит мир и там каждый беспрепятственно слышит слово господне.

Велло едва владел собой. Рыцари — топор в руках господа, прорубающий дорогу в дремучий лес, — нет, его душа не вмещала этого. Но сегодня он не мог высказать всего, что думал, а потому как бы между прочим добродушно заметил:

— Наш народ до сих пор неплохо жил под мудрым покровительством своих богов. Случалось — воевали, случалось — нашу землю грабил враг, да и мы, случалось, ходили в земли врагов. Всякое бывало, но своих богов мы врагам не навязывали.

— Настало время всем язычникам познать великого бога, творца неба и земли и всего сущего на ней. Такова его благая воля. — Патер говорил тихо и торжественно, воздев глаза кверху, словно видел там кого-то.

Не зная, что ответить, Велло беспомощно озирался вокруг и сопел, как Отть.

Патер продолжал:

— Устами своего сына бог возвестил: кто уверует и даст окрестить себя, тот обретет блаженство, кто же не уверует, тот будет осужден на гибель.

— За что? — очень тихо спросил Велло и снова посмотрел патеру прямо в глаза. На какой-то миг он заметил в них колебание и нерешительность. Но святой отец быстро овладел собой и спокойно ответил:

— За то, что они отвергают его милосердие и вечное блаженство.

Велло попытался понять это, но не смог. Все в этой божьей благодати оставалось для него туманным. В задумчивости он сказал:

— Все же каждый народ и каждый человек должен сам решить — обрести ли ему блаженство или погибнуть.

Патер покачал головой и сочувственно произнес:

— Если бы ты знал о тех муках, которые ожидают в аду неверующего и длятся вечно, ты не говорил бы так. И если б ты только знал, какая радость ожидает верующих на небе, у трона господня!

Вошла Малле с деревянным подносом в руках. На нем лежала нарезанная кусками дичь, рядом — хлеб. Поставив поднос между мужчинами, Малле попросила их приступить к трапезе.

Велло, в свою очередь, тоже предложил гостю отведать тетерки и хлеба.

Патер поднял правую руку, благословил "божьи дары", однако есть не стал, сказав, что постится перед великим праздником.

Велло покачал головой, но принуждать гостя не стал.

— Мы тут жили впроголодь, — сказала Малле.— Скот угнали... Зерно сожгли...

— Не будь на то воли божьей, народ и землю не постигла бы эта кара, — заметил патер.

Велло отведал лишь немного мяса и хлеба — ему не хотелось есть — и, как только ушла Малле, продолжил прерванную беседу:

— Я хотел спросить у тебя совета, высокочтимый патер. Может быть, ты сумеешь помочь мне.

Теперь святой отец смотрел уже не мимо старейшины, не вдаль, а прямо на него — вопрошающим, слегка недоверчивым взглядом.

— Этой зимой, когда враг грабил нас и обратил наши дома в пепелища, — снова заговорил Велло, — были угнаны молодые женщины. Среди прочих увели и мою невесту, дочь почтенного сельского старейшины Ассо, который живет неподалеку отсюда.

Патер слушал, изредка моргая глазами. Велло стоило больших усилий смотреть на него в упор, и он стал уже сомневаться, имело ли вообще смысл рассказывать об этом врагу. Но поскольку разговор начат, надо было продолжать.

— Я хотел попросить тебя кое о чем, высокочтимый патер. Если ты, вернувшись в Ригу, услышишь там о девушке, угнанной в плен, — ее зовут Лемби, — пошли мне весть. А если можешь, вызволи ее оттуда.. Она очень дорога своему отцу, а также и мне...

Теперь святой отец глядел в сторону; он еще крепче сжал свои тонкие губы, сдвинул редкие седые брови и, казалось, думал. Затем нерешительно сказал:

— Много перебывало здесь людей. Из разных мест. Слышал я, что приходили сюда и из Аутине, и из Трикатуа, и из Росолы.

— Я знаю, кто увел мою невесту, — ожесточаясь, сказал Велло.

— Ты видел его или знал?

— Он здешний, из наших мест...

— Вот как?.. — Патера это так заинтересовало, что на мгновение он забыл о необходимости сохранять благочестивое выражение лица.

Велло подробно рассказал патеру о Рахи и его брате, об их кознях, бегстве, о том, как они призывали латгалов к разбойничьему набегу. Рассказал он и о столкновении в Пскове.

— Свои люди, значит! — молвил патер, но Велло не понял, заключалось ли в этих слова злорадство, порицание или сочувствие.

Велло, как умел, описал свою невесту и, не в силах удержаться, добавил, что она красива. Затем он пообещал патеру хорошее вознаграждение, если тот что-нибудь узнает о Лемби или приведет ее в Мягисте.

Подумав немного, патер согласился по прибытии в Ригу разузнать о Лемби.

— Если мне удастся помочь невесте старейшины Мягисте, — сказал он приветливо, — то произойдет это по воле господа, и твой долг тогда благодарить его и поддерживать тех, кто проповедует его святое слово.

Внезапно сердце Велло наполнила такая радостная надежда, что ему захотелось сказать патеру что-то действительно очень дружеское. Но тот снова замкнулся, даже не пригубил больше меду и только спросил — далеко ли по зимней дороге до соседних кихелькондов.

Велло предложил ему лошадь и провожатого. Но святой отец, поблагодарив, отказался. Он охотнее ходит пешком: может статься, встретится на дороге какой-нибудь бедняк, чье сердце отягощено заботой, — и тогда патер сможет тут же ободрить его и поддержать словом божьим.

— А разве патер не боится повстречать в темноте диких зверей или злых людей? — спросил Велло.

— Моя жизнь в руках господа, — ответил патер. — Свет господень виден и в темтюте.

После ухода патера Велло с горькой усмешкой подумал: "Едва ли найдется лучший топор, чтоб прорубить дорогу в наш дремучий лес!.."

Но тут же он вспомнил про обещание патера помочь "невесте старейшины Мягисте", и это всколыхнуло в его сердце радостную надежду. Вспомнились ему и слова патера о вознаграждении... И он спросил себя: "Должен ли я поддерживать тех, кто проповедует слово божье?.. Ну, это мы еще посмотрим!"

VI

Когда Велло рассказал обо всем Оттю, старый слуга нисколько не обрадовался.

— По-твоему, выходит — лучше оставить Лемби в руках Рахи? — недовольно спросил старейшина.

— Мало ли наших девушек угнали в плен и превратили в рабынь! — равнодушно ответил Отть. — Любая из них чья-то невеста. Если каждый юноша будет поднимать из-за этого крик...

— А я разве поднял крик?! — сердито спросил старейшина.

Однако ему было стыдно перед Оттем, и он отвернулся.

Как-то, когда разговор снова коснулся Рахи, Велло примирительно сказал:

— Она единственная дочь у старого Ассо... Он ее как зеницу ока берег!.. Жалеет... Надо бы помочь...

Отть ничего не ответил.

Велло считал дни и каждый вечер делал ножом насечки на древке копья, висевшего над изголовьем. Он не ждал на этот раз весны, он даже боялся той поры, когда вскроются реки и раскиснут дороги. Ведь тогда патер долго не сможет прийти сюда!

Сидя на солнце под ясенями, глядя на стебли прошлогодней травы, уже показавшиеся из-под снега, и слушая, как падает со стрех капель, он в разговоре с Оттем строил предположения — ранняя или поздняя будет нынче весна. Отть находил достаточно примет скорого окончания царства зимы и говорил об этом с каким-то злорадным удовольствием. Как-то Отть стал вспоминать предыдущие весны и считать годы. Они перепутались в его голове, он уже плохо помнил, долго ли жил на чужбине и сколько ему было лет, когда попал в плен.

— Кто знает точно свои годы или в какой день родился! — молвил он наконец.

— У моего отца на стенах дома были отмечены все годы — и его, и детей, — сказал Велло. — Но дом сгорел, и все перепуталось. Отцу было бы сейчас за шестьдесят, значит, мне — за тридцать, а Лейни и Малле много моложе. Сто или полтораста лет назад здесь было всего два маленьких селения. Зимой медведей и волков боялись больше, чем врагов. А дичи в лесах было сколько! Выйди за порог, натяни лук — и стреляй себе птиц, каких душа пожелает. Мой отец пришел сюда из Йыэтагузе, а может, и из еще более дальних мест...

— А мой отец рассказывал, что все бы ничего, да вот с духами была напасть, — ответил Отть. — Среди бела дня входили и выходили в одну дверь с людьми. Ели из одной с ними миски. А теперь и носа не показывают.

Велло продолжал говорить о давно ушедших временах, однако мыслями находился на пути в Ригу На редкость медленно тянулись дни, и чтоб хоть как-то скоротать время, чтоб скорее дождаться дня, когда явится патер, старейшина дольше обычного беседовал с каждым, кто приходил к нему.

К Лейни он относился теперь дружелюбнее, подробно расспрашивал о новой вере и ее провозвестнике.

Лейни глядела на брата с участием, отвечала на его вопросы, а затем говорила с материнской заботой в голосе:

— Ты должен позволить окрестить себя! Ради спасения своей души!

— Спасение души — что это? — не без любопытства спросил как-то Велло.

— Это когда человек после смерти попадает на небо.

— Я хочу попасть туда, где мой отец и все мои предки.

— Тогда ты попадешь в ад! — вздохнула сестра.

— Что такое — ад? Где он?

— Глубоко под землей.

— Что там происходит?

— Там вой и скрежет зубовный. Там пылает огонь, который никогда не угасает.

Велло махнул рукой и умолк.

Однажды, оставшись наедине с Кахро, Велло стал сетовать, что скорбь Лейни все еще не прошла, а крещение словно околдовало ее... Потом, поглядев по сторонам, он спросил полушутя:

— А не помогло бы ей заклинание или какое-нибудь снадобье?

— Если б то была не Лейни, не сестра старейшины — помогло бы и то и другое. А теперь придется ждать... Ждать, пока не появится молодой толковый парень, который придется ей по душе... Не одна девушка, чей рассудок был помрачен, поправлялась от этого.

Никогда и никого Велло не ждал так, как патера. Часто, совсем уже поздно вечером, он стоял на дороге за домом и смотрел в сторону леса — не покажется ли там запоздалый путник в длинном черном балахоне, с посохом в руке.

Стоило вдруг ночью громко залаять собаке, как старейшина быстро вскакивал с постели, совал ноги в башмаки, ощупью хватал одежду, спешил во двор и, уняв разбушевавшегося пса, выходил на дорогу. Но никого не было видно.

Вскоре дороги совсем раскисли, маленькие ручейки превратились в широкие потоки, вышли из своего привычного ложа и разлились среди пойм и кустов. Из селения в селение было не пройти, низкие места пришлось завалить хворостом и перебираться с одного края поля на другой на бревенчатом плоту.

"Когда же наконец все это высохнет? Когда же можно будет снова ходить пешком через Сядеские болота?!" — вздыхая, думал Велло.

Праздничное, победное шествие весны не радовало его нынче, и он с тоской ждал, когда оно кончится. Он даже просил богов послать сухие ветры и жаркое солнце, чтоб скорее спала вода и подсохли дороги.

Наконец, когда начали палить новину и облака дыма поднялись одновременно с общих пожог всех семи селений, окутав леса на северо-востоке, когда там и сям на пологом склоне холма сквозь дым замелькали желтые языки пламени, прибежала запыхавшаяся Вайке и, бросившись к старейшине, который в этот момент сгребал шестом дымящийся хворост, прошептала ему что-то на ухо.

— В длинном черном балахоне?.. Прошел мимо?.. Почему не задержали его! Эх, вы! — рассердился Велло, бросил шест и быстрыми шагами направился к дому. Вайке побежала вслед за ним.

Малле подтвердила то же самое: патер в черном, до земли, балахоне, с крестом на груди и посохом в руке медленной поступью прошел мимо них. Велло распорядился тотчас же приготовить что-нибудь поесть, а сам вышел со двора и торопливо зашагал по тропинке вглубь леса. Однако вскоре остановился, покачал головой и медленно побрел обратно. Нет, не подобает ему бежать за своим врагом. Сам придет, а коли не придет, то... то можно приказать, чтоб привели силой! "Прежде всего я все же старейшина Мягисте, а этот черноризник — наш враг", — сказал себе Велло.

Он не пошел больше на пожогу и остался ждать во дворе: ему не хотелось, чтобы кто-нибудь видел его нетерпение. Он сел под ясенями и стал смотреть, как тени поворачивают к востоку. Время от времени все как бы меркло вокруг — это облака дыма густым слоем закрывали солнце.

Уже смеркалось, когда во двор вбежала Вайке и дрожащим голосом крикнула:

— Идет!

— Кто? — спросил Велло, прикидываясь равнодушным, но голос выдавал волнение.

— Патер, конечно.

— Пошли его сюда. Принеси меду!.. И погляди, что у вас есть из съестного.

Патер медленно вошел во двор, перекрестился, восславил Иисуса Христа, прислонил посох к стволу ясеня и сел на предложенную Велло каменную скамью.

Велло начал расспрашивать его: какова дорога? Можно ли уже перебраться через Койву и Сяде? Все ли спокойно в Риге?

Произнеся слово Рига, он уже не в состоянии был больше расспрашивать и стал ждать, не расскажет ли гость что-нибудь об этом городе, а заодно и о Лемби.

С кувшином меду в руках вошла Вайке, мужчины пригубили его, и тогда патер медленно и спокойно, с тихой радостью в голосе, стал отвечать на расспросы Велло.

— Дороги, милостью божьей, просохли, можно ходить. Через реки перекинуты мосты, а где их нет — переправляются на плотах. Господь повсюду охраняет тех, кто уповает на него. Мир царит в Риге и к северу от нее, где живет крещеный народ.

Патер умолк, и Велло, сгоравший от нетерпения, спросил, чтобы только не молчать:

— Не готовят ли снова войну против нас?

— Мы далеки от всего этого. Мы несем мир и божье благословение всем, — ответил патер.

И Велло не понял, прикидывается ли он смиренным или на самом деле душа его кротка. Он стал расспрашивать патера о том и сем, по затем, не в силах больше совладать с собой, спросил приглушенным голосом:

— О Рахи что-нибудь слыхал?

— Я видел его, — приветливо ответил патер. — Он поступил на службу к одному рыцарю.

— Этот разбойник и грабитель! — воскликнул Велло.

Патер ничего не ответил на это, и тогда Велло спросил:

— Значит, Лемби не жена Рахи?

— Она под покровительством достопочтенного патера. Просила не принуждать ее идти за Рахи и, целуя святой крест, дала клятву, что никогда не выйдет замуж за нехристя. Она заботится там о сирых и хворых...

Велло был ошеломлен. Глаза его забегали, губы зашевелились, он не знал, радоваться ему или гневаться. Но почему бы не радоваться: Лемби не грозит произвол Рахи! Однако эта клятва! Что за коварную игру затеяли эти патеры!.. Но, возможно, и Лемби ведет со своими врагами хитрую игру... Немного придя в себя, он спросил как можно спокойнее;

— А она не собирается возвращаться сюда?

— Мы говорили об этом. Она думает, что теперь, после крещения, все здесь будет чуждо ей. Что ей тут делать...

Велло потерял самообладание. Он отпил из кувшина большой глоток, предложил патеру и, пододвинувшись к нему, сказал:

— Лемби была моей невестой, я уже говорил... Она была мне дороже всего. Рахи силой увез ее; он выкрал ее у отца. Отец вправе потребовать ее назад. Я — тоже!

— Право на нашу плоть и душу принадлежит прежде всего богу, — не глядя на Велло, промолвил патер.

— Пойми, если у тебя есть сердце, — она мне дорога, я не могу жить без нее!..

На худом лице патера промелькнула едва заметная улыбка. Не ожидая, пока ему предложат, он взял кувшин, пригубил и, по-прежнему не глядя на Велло, произнес:

— Я уже сказал — ее получит в жены только тот, кто окрещен во имя отца и сына и святого духа. Она торжественно поклялась в этом, целуя крест.

В голове у Велло вихрем проносились мысли: "Чтобы получить Лемби, я должен позволить окрестить себя! Как отнеслись бы к этому жители Мягисте, сельские старейшины?! Ни один из старейшин Сакалы и ни один из тех, кто жил за Сакалой, — никто из них не дал окропить себе голову крестильной водой! Сакалаские старейшины заключили с Ригой мир, но не стали на колени перед крестом!.. А я вдруг из-за девушки! И все-таки Лемби должна вернуться! Она ведь не такая, как Лейни! А поклялась только для того, чтобы обрести надежную защиту. Здесь же, освободившись из-под власти патеров и их хитрого учения..."

С почти неподдельной искренностью Велло сказал:

— Убитый горем престарелый отец ждет Лемби. Разве нельзя, чтоб дочь вернулась домой? Она могла бы и здесь помогать сирым и хворым...

— Если достопочтенный патер в Риге найдет, что Мария — это имя она получила при крещении, — что Мария тверда в своей вере, мы позволим ей вернуться домой. Но я все же должен посоветоваться с главой нашей церкви, высокочтимым епископом ...

— Сделай это, и я, то есть Ассо, отец Лемби... отец Марии не останется перед тобой в долгу...

Патер жестом руки остановил Велло и сурово сказал:

— Мы, слуги господни и глашатаи слова его, не берем никакой мзды ни серебром, ни золотом. За наши труды нам воздаст бог, если сочтет их достойными воздаяния. Но если вы хотите пожертвовать на благо святой церкви, чтобы она смогла послать к язычникам побольше проповедников слова божьего, — отдайте дары тем, кто приведет Марию домой.

Патер встал, призвал божье благословение, перекрестился, взял посох и вышел, сопровождаемый Вайке.

В тот же вечер Велло зашел к Ассо и сообщил ему радостную весть: Лемби жива, Рахи не властен над ней, и есть надежда, что она вернется домой.

Худшее он сказал под конец:

— Ее окрестили.

Пожилого сельского старейшину это не особенно взволновало.

— Ну, так что ж, что окрестили, — сказал он. — Только была бы здесь, со мной...

Подали меду и ужин. Но оба — и Велло, и Ассо — были так взбудоражены, что почти ни к чему не притронулись.Придя домой, Велло поделился своей радостью с Оттем, который еще не спал.

Старый слуга презрительно улыбнулся, а затем сказал:

— Выходит, твоя невеста — вторая Лейни!

— Почему ты так думаешь? — с обидой спросил Велло.

— Вот увидишь, — проворчал умудренный жизнью Отть.

VII

Долго пришлось Ассо и Велло ждать. Они часто навещали друг друга, и никто из них не скрывал своей тоски по Лемби. Даже разговаривая о всяких хозяйственных делах, они думали о ней. Оба начали уже сомневаться, отпустят ли ее черноризники — ведь она заботится там о сирых и хворых. Велло не таил от Ассо, что ждет Лемби как свою невесту, но о клятве, которую она дала, не обмолвился ни словом. Уж здесь-то Лемби освободится от нее и смоет с себя крестильную воду. В том, что она откажется от христианской веры, не сомневался и Ассо, но он не придавал этому значения.

Уборка яровых уже подходила к концу и новый дом Велло — не такой, правда, просторный, как прежний, — был отстроен, когда на дворе старейшины появились двое незнакомых мужчин.

Один из них был торговцем, второй — служителем церкви. Оба кое-как объяснялись на ливском наречии.

Велло тотчас же послал за Оттем и Ассо и распорядился принести меду; чужеземцы изрядно приложились к нему, а когда все собрались, начали торговаться из-за "выкупа" Лемби.

Служитель церкви со своим бритым лицом и голым черепом напоминал захудалого патера. Нос у него был красный, глаза масляные от притворной святости, голос кроткий, но лицемерный и льстивый. Он сразу же запросил пятьдесят серебряных марок и проворно достал из мешка весы и гирьки. Торговец всем своим видом стремился показать, что таково и его требование.

Велло вопросительно взглянул на Ассо и Оття. Сельский старейшина был в растерянности, Отть же сразу сказал, что чужеземцы запросили слишком мало.

— Пятьсот марок и то мало за такую девушку! Это ведь не какая-нибудь залапанная рыцарями рабыня!

Чужеземцы удивленно переглянулись, не зная, что ответить. А Отть продолжал:

— Очевидно, и ваши головы окроплены крестильной водой, поэтому вы должны знать, каков первый долг крещеного человека. Даже язычникам надоело это слушать: люби ближнего, как самого себя. Разве не ваш долг вернуть отцу дочь?! А вы заодно с разбойником, который выкрал у сельского старейшины его дочь. Вы в одной шайке с грабителем и теперь хотите еще получить свою долю добычи! Мало того: патеры и церковь спелись с разбойником и хотят содрать с отца бедной девушки сто шкур! Запроси вы даже двадцать марок серебром — и то это чудовищная цена! Приведите девушку в Мягисте — тогда получите настоящую цену и по связке куньих шкурок в придачу!

Чужеземцы с усмешкой переглянулись и начали говорить по-немецки. Интересно, кто это, что так нос задирает? Уступить, конечно, можно, по прежде следует поприжать этих болванов! Хорошенько поприжать! Церкви так и так придется отвалить серебра, иначе девушку не выдадут, но ведь и самим надо заработать! А вдруг у них есть золото, и они не знают ему цены... Что, если спросить?

Так рассуждали между собой чужеземцы. Отть же делал вид, будто не понимает ни слова, сердито отмахивался от мух, налетевших в комнату, и советовал выкурить их вечером можжевеловым дымом. От него хороший запах остается, не хуже, чем в церкви от патерских кадил.

— Если есть золото — давайте пять марок; и достаточно! — дружелюбно произнес торговец с короткой клочковатой бородкой и блестящей лысиной.

— Золото здесь редко водится, — сухо ответил Велло.

Ассо хотел что-то сказать, чтобы ускорить дело, но Отть, испугавшись, что тот пойдет на слишком большие уступки, опередил Ассо, предложив двадцать марок серебром и по связке беличьих и куньих шкурок каждому.

Чужеземцы снова залепетали на своем языке; служитель церкви в нетерпении вскочил и стал ходить взад и вперед по каменному полу; он не желал сдаваться. Главное — они должны тут же получить все сполна, а девушку отправят, когда пойдет обоз с товарами.

Спорили долго. Отть беспрестанно толкал коленом то Велло, то Ассо и подмигивал им — дескать, надо быть стойкими.

Вайке внесла кувшин меду; чужеземцы внимательно оглядели девушку — видимо, она пришлась им по вкусу — и попросили поесть.

— Ни один честный торговец или кто иной из путников не покидал дома старейшины Мяги- сте, не подкрепившись, — заметил Отть. — Но разговору конец, если церковь станет торговать рабами и потребует за похищенную девушку столько серебра, сколько в силах унести двое мужчин.

Чужеземцы, не зная, что ответить, смотрели по сторонам.

— Мы свою цену назвали, — молвил Велло и ладонью хлопнул себя по колену, что должно было означать: все ясно, поговорим о чем-нибудь другом. Он встал и вышел в другую комнату распорядиться об угощении.

Чужеземцы жадно потягивали мед и держали между собой совет.

— Эта Рижская стена с северо-западной стороны, слыхать, продолжает разваливаться, — вступил в разговор Отть, как будто совсем позабыв о торге.

Чужеземцы вздрогнули и вопросительно взглянули друг на друга: неужто это так? Затем торговец довольно-таки сердито ответил:

— Она, кажется, давно исправлена!

— Конечно, исправлена, — наобум подтвердил служитель церкви.

— Еще в прошлом году вся в трещинах была, — заметил Отть. Потом спросил с притворным интересом: — В этой последней шайке крестоносцев, что явились весной, опять много пьяниц?

Чужеземцы были неприятно поражены; ища друг у друга поддержки, они стали наперебой расхваливать рыцарей и крестоносцев. Все они посланы святейшим папой проповедовать среди язычников христианство. Вся жизнь их посвящена матери божьей, деве Марии.

— Что жизнь их посвящена пьянству и девкам — это мы знаем, — проворчал Отть, но так тихо, что чужеземцы не расслышали.

Они снова заговорили между собой о выкупе за Лемби, и торговец решил, что сорока марок достаточно.

— Разве обманешь людей, которые так хорошо осведомлены о том, что делается в Риге, — мрачно сказал он своему спутнику.

Велло, который тем временем вернулся из другой комнаты, и слышать не хотел о сорока марках и заговорил о другом. Они с Оттем ловко притворялись, будто судьба Лемби не тревожит их, и даже Ассо стал спокойнее.

Гости вскоре осушили кувшин, похвалили мед и сделались разговорчивее. Когда же на низком столе появились кушанья: копченая дичь, вяленая рыба, мед лесных пчел, свежее молоко в глиняной кружке и полные кувшины меду — и все расселись вокруг стола на маленьких шкурах, гости совсем повеселели. Посоветовавшись друг с другом, они сбавили цену до тридцати пяти марок, и торговец стал дознаваться, какие здесь можно купить товары.

Они ели и похваливали старейшину и Оття, выказывали свое уважение Ассо. Раньше они полагали, что здесь живут дикари и что селятся они в лесу, в хижинах из веток, едят мясо своих детей и ничего не знают о том, что творится на белом свете.

Ни Отть, ни Велло ничего определенного не сказали о том, сколько у них какого добра, но оба многозначительно заметили, что для честного обмена найдется и то, и се. Не сказали они и о том, кто из них и когда побывал в Риге, Юкскюле, Торейде, Холме, Пскове и Новгороде, однако дали понять, что знают эти города, как свои родные селения.

— А язык?.. Как же с языком? — спросил торговец.

Отть усмехнулся, взглянул на Велло, потом на Ассо и ответил:

— Здесь мы разговариваем на своем языке. А поедем в Вынну, Ригу или Псков — что ж, там объясняемся на языке тамошнего народа.

Гости насторожились.

Велло приказал истопить баню и отправил гостей мыться, снабдив их свежими березовыми вениками. Но поддавать пар послал не молодую девушку, как просили гости, обещав за это хорошую мзду, а здоровенную старуху-служанку, которую, доведись ей оказаться в медвежьей берлоге, не смог бы одолеть даже сам царь лесов.

Они вернулись из бани, кряхтя от удовольствия; усевшись под ясенями, снова приложились к меду и стали выбалтывать разные истории из рижской жизни, не утаивая больше про озорные похождения рыцарей. Правда, гости поспешили добавить, что все они окрещены и святейший папа в Риме прощает им их прегрешения, а дева Мария — их заступница перед богом.

До того как улеглись спать, сторговались на тридцати марках серебром и связке шкурок каждому. Нерешенным осталось только, как и когда доставить Лемби.

Велло убеждал Ассо пойти домой — сельский старейшина был так возбужден от переживаний этого дня, что не мог говорить связно и все ворчал на Оття за его упрямство:

— Зачем ты с ними так! Ведь серебро у нас найдется! Главное, чтоб они согласились! Я отдал бы свое стадо, лошадей и пашню, если надо... К чему мне это добро! Мною ли мне жить осталось! Как-нибудь протяну до конца... А Лемби — и она как-нибудь проживет...

— Они уже размякли, — заметил Велло. — Пусть Отть поприжмет их! Мало разве он видел таких. К тому же знает немного их язык и знает, что у них на уме... Мы всегда договаривались с торговцами. А здесь труднее потому, что в игре и черноризники. Правда, патер сказал: ему ничего, мол, не надо, но вот церковь!.. Пар, дескать, нужен не тому, кто его поддает. Церковь хочет получить свою долю, а они — вознаграждение за труд.

— Пусть доставят дочь сюда честно, без подвоха — будет им и выкуп и вознаграждение за труд! — сказал Ассо, который ни о чем другом думать не мог.

Утром гостей снова как следует накормили; за завтраком Отть продолжал донимать их. Беличьи и куньи шкурки им дадут сверх выкупа и — ладно уж! — если девушка благополучно доберется до Мягисте... (Отть прошептал несколько слов и показал серебряные украшения.) Задатку каждый получит по пять марок! Он сказал это при Велло и с ведома Велло, а затем немного хвастливо добавил:

— Мягисте ограбили, но Мягисте все-таки живет! Пусть приходит латгал из-за Койвы, русский из-под Пскова или немецкий рыцарь с берегов Вяйны, пусть привозит товар, увозит товар, ведет дела честно — всем от этого выгода! Но если кто явится грабить — придется вести разговор с помощью вот этого... — Отть показал на висящее по стенам оружие. — Вся Сакала теперь начеку!

И со смехом добавил:

— Прошлогодние счеты еще не сведены. Недосуг было — сами знаете, надо было строить жилища, растить стадо, лошадей. Но придет срок — сведем!

Чужеземцы слушали, не зная, принимать ли все это всерьез или в шутку, глазели друг на друга и что-то бормотали, сами не понимая что, но примерно это означало: "Поступайте, как хотите!.. Как сами найдете нужным!"

Затем они прикинули, как скоро можно будет доставить девушку. Не удастся ли к полнолунию, ибо месяц сейчас еще только зародился. Решили, что, вероятно, удастся. Так и сказали Велло, который пообещал добавить еще несколько марок серебром, если к полнолунию девушка будет в Мягисте. Получив задаток, чужеземцы покинули Мягисте.

***

Велло был теперь целиком поглощен думами о Лемби. Он был оживлен, громко разговаривал, часто смеялся и, обнимая Вайке, спрашивал:

— Ты рада, что Лемби вернется?

— Конечно! — отвечала преданная служанка, и слезы катились из ее глаз.

Лейни же, услышав об этом, молитвенно сложила руки, подняла глаза к небу и благоговейно произнесла:

— Господь избрал Рахи своим орудием, чтобы привести Лемби к источнику жизни вечной! Да будет благословен Иисус Христос за то, что он посылает мне сестру!

— Страшные помощники у твоего господа, — проворчал Велло. — Может, и в прошлом году враг грабил нас и жег наши дома по предначертанию божьему? Может, это он все подстроил и натравил врага?

— Без его воли ни один волос не упадет с головы и воробей не свалится с крыши, — ответила набожная сестра.

"Лемби некого оплакивать, значит, можно не опасаться, что она лишится рассудка, как моя сестра, — думал Велло. — Она найдет здесь отца и меня. А то, что позволила окропить себя крестильной водой... что ж, наверное, она знала, что делает. Это было необходимо. Язычнику не житье в Риге! Была бы там, как собака среди волков!"

VIII

Впереди всех по заросшей травой дороге медленно и степенно шествовал патер, на каждом втором шагу опираясь на посох и устремив глаза вдаль. За ним шла Лемби в черном одеянии, на голове у нее был черный платок, закрывавший лоб. Из-под концов платка выглядывало бронзовое распятие. Черное платье достигало земли и было свооодно перехвачено выше бедер веревкой, на которой висели четки.

Она ступала так же медленно, как и патер, и как будто даже старалась сдерживать шаг.

За Лемби шли двое мужчин, те самые, что недавно приходили в Мягисте торговаться из-за нее. Позади — еще двое вооруженных слуг.

Миновав первое селение и дойдя до второго, процессия остановилась возле дома Ассо, и Лемби, опередив патера, вышла вперед. Она открыла ворота и успокоила кинувшихся навстречу псов. Служанки во дворе, поглядев на прибывших, забегали туда-сюда, что-то крича друг другу. Они искали Ассо. Лемби стояла рядом с патером, спокойно и безучастно глядя перед собой.

Наконец Ассо разыскали; он торопливо шел со стороны хлева, без шапки, с чуть приоткрытым ртом и выражением радости и одновременно тревоги в глазах. Подойдя поближе, он недоверчиво взглянул на патера, затем на девушку в черном одеянии и, узнав в ней дочь, воскликнул изменившимся от волнения голосом:

— Лемби!.. Ты!.. Пришла!..

Он был уже в двух шагах от нее, когда патер вдруг повернулся, поднял руку, словно преграждая ему путь, и посмотрел на Лемби. Та осенила себя крестным знамением и сказала громко и торжественно:

— Слава Иисусу Христу! Аминь!

Тогда патер отечески сказал Ассо:

— Ее зовут теперь не Лемби, как прежде, когда она была язычницей, а Марией — это имя ей нарекли при святом крещении. И кроме того, она больше не твоя дочь. Святая церковь называет ее своей дочерью и сестрой. Она с верой приняла таинство крещения, соблюдала все посты, усердно молилась, была благочестива и кротка, и поэтому ей доверили заботу о сирых и хворых — она помогала им и лечила их. Мы привели ее для того, чтобы она и здесь, среди язычников, продолжала свое дело во славу господа и его церкви.

Когда патер кончил, вперед выступил бородатый торговец.

— Но мы требуем выкупа, как было договорено со старейшиной, — сказал он Ассо. — Только в этом случае сестра Мария сможет остаться здесь.

— Тогда, очевидно, самое лучшее всем вместе отправиться к старейшине! — предложил патер.

Возвращение дочери и слова патера привели Ассо в такое смятение, что он ничего не сумел ответить. Радость встречи была отравлена; у него есть дочь и в то же время нет ее. Он чувствовал себя как человек, которому вернули похищенное сокровище, но который не смеет ни назвать это сокровище своим, ни коснуться его и может лишь только смотреть на него.

Поддерживаемый слугой, он шел через селение, следом за чужеземцами.

Велло уже сообщили о прибытии Лемби и патера. Он быстро надел свое лучшее платье, привесил к поясу меч и теперь стоял во дворе рядом с Малле; Вайке, Кахро и Отть стояли за ними, а слуги и служанки — поодаль. Было как раз обеденное время — кончили жать и сложили овес в копны.

Войдя вместе с Лемби во двор, патер осенил себя крестным знамением. Лемби последовала его примеру, а затем произнесла церковное приветствие. Но здесь ее голос прозвучал слабо и беспомощно, заметно было, что говорит она через силу.

Велло шагнул к ней. Казалось, он ждал, что невеста кинется навстречу и упадет ему на грудь. Но тут к старейшине подошел патер и повторил все, что он говорил Ассо, только громче и настойчивее. Затем добавил:

— Мария избрана служить Иисусу и пресвятой деве, чье имя дано ей при крещении. Целуя крест, она поклялась, что посвятит свою жизнь богу и никогда не станет невестой или женой язычника. Гнев божий падет на того, кто попытается уговорить ее нарушить клятву или пожелает ее себе в жены. Я оставляю девушку здесь под защитой старейшины и на попечении ее бывшего отца, но ты, сестра Мария, должна неустанно просить всевышнего, чтобы воинство его денно и нощно охраняло тебя.

Лемби слушала. Лицо ее было строго и серьезно, взгляд опущен. При последних словах патера уголка ее рта и ноздри начали вздрагивать, на глаза завернулись слезы и обильно покатились по бледным щекам.

Маленький бородатый торговец снова вышел вперед и напомнил о серебре. Велло, неотрывно глядевший на невесту, услышал за своей спиной тихий голос Вайке: "Что они с ней сделали!" Волна гнева поднялась в нем — еще немного и он вцепился бы патеру в горло.

Но, овладев собой, Велло обратился к Малле:

— Позаботься о ней! — Затем бросил алчному торговцу: — Идем к амбару. Получите сполна!

"Так я это не оставлю! — сказал он себе. — Погодите же! Девушка скоро оправится и тогда..."

Он велел торговцу подождать, а сам с Оттем прошел в комнату.

— Прикончил бы их всех на месте, — процедил он сквозь зубы.

— Я всегда говорил — змеиное отродье! — ответил Отть. — Прикончить — и все. А сейчас заплатим, что причитается, и выпроводим вон. Не скупись! В другой раз возьмем с них сторицей.,. Ну, а Лемби... Даже если и не получится из нее толку и она станет как Лейни — что ж! Пусть помогает бедным и лечит хворых. И это работа. Может, ей и муж не понадобится. Повезет — так родит сына от святого духа.

— Что за. глупая шутка! — разозлился Велло.

— Родила же их дева Марья, то есть святая Мария, сына от святого духа! Сын этот и есть великий дух Иисус Христос, которому они поклоняются.

Велло ничего не ответил; наклонившись, он перебирал серебряные монеты и украшения.

Отть, стоя у порога на страже, продолжал уже тише, словно утешая:

— Невесту старейшина Мягисте найдет и здесь, и в других местах. Любой сакалаский старейшина отдаст за тебя свою дочь, да еще столько приданого получишь, что и не увезешь...

— Прекрати, — крикнул Велло и выпрямился. Мешок с серебром был у него под мышкой. Но прежде, чем выйти, он велел Оттю отослать со двора слуг и служанок. Нечего им глазеть на Лемби!

Меж тем патер и Лемби уселись на скамью под ясенями, а слуги, сопровождавшие их, стояли, прислонясь к частоколу.

В амбаре принялись спешно взвешивать серебро. Отть знал эту работу. Сперва он с недоверчивым видом повертел в руке гирьки, а затем стал кидать на чашу слитки серебра, броши, браслеты, кольца и ожерелья.

Торговец внимательно оглядывал юркими глазками каждый предмет и ножом проводил на нем царапины, чтобы убедиться — настоящий ли это металл. Велло сидел тут же, старательно смотрел на весы, но не видел их и не слышал споров Оття с торговцем. Он думал о Лемби и горел желанием поскорее поговорить с ней, сорвать с нее эти черные одежды загробного мира и изгнать из ее сердца этого страшного духа.

Наконец серебро было взвешено, чужеземцы высыпали его в мошны, изрядно приложились к меду, который принесла Вайке, после чего торговец сказал:

— А теперь плати за то, что доставили ее в срок в целости и сохранности.

— Вы отравили ей душу и тело! — вскричал Велло и, вынув из потайного кармана браслет, брошь в ожерелье, кинул все это на пол и приказал Оттю достать шкурки.

— На этот раз мы квиты, — сказал Велло после того, как чужеземцы спрятали полученное в мешки.

Он дрожал от возбуждения, ему казалось, что он ее дождется, когда чужеземцы закончат свои дела. Выйдя во двор первым, он крикнул патеру:

— Все уплачено, гости к отбытию готовы.

Патер же тихим, смиренным голосом, в котором сквозила насмешка, ответил:

— Сестра Мария хочет прежде навестить Барбару и Регину, чтобы мы могли все вместе помолиться. А ты, старейшина Мягисте, если хочешь вступить в брак с Марией, должен дать окрестить себя во имя отца, сына и святого духа.

Призвав на Велло и Ассо божье благословение, патер ушел вместе с Лемби.

— Ну и идите! — прохрипел Велло и, повернувшись, зашагал прочь. Он оглянулся лишь на нижнем дворе. Патер со своей жертвой как раз выходил из ворот, торговец и слуги шли за ним.

Вскоре приковылял Отть.

— Еще и есть потребовали, — презрительно молвил он. — Но я сказал: в Риге, мол, наедитесь!

С озабоченным видом подошел Кахро, сделал вид, будто у него тут какое-то дело, но в конце концов не выдержал:

— Лемби испорчена. Она не та, что прежде. Они околдовали ее.

— Вынут у человека душу, сунут вместо нее душу какого-нибудь духа, а затем — будь добр, давай за это еще серебро и золото, — возмущался Отть.

Велло распорядился принести лук и пучок стрел, сказал, что пойдет в лес. В голове у него была лишь одна мысль: как поговорить с Лемби с глазу на глаз, чтобы никто не слышал!

IX

Патер покинул Мягисте лишь на третий день. Лемби, Лейни и Рийта провожали его до большой дороги, что ведет из Сака-лы в Ригу. Вернувшись, Лемби осталась у отца.

Все эти сведения добыли для Велло Кахро и Вайке. Старейшина сразу же послал Малле к Ассо, веля передать, что он зовет свою невесту, что он умоляет ее прийти. Сестра вскоре вернулась; Лемби спокойно и твердо ответила ей, что не придет, останется у отца, а если Велло есть что сказать ей, пусть приходит сам.

Велло стиснул зубы и не вымолвил ни слова.

Он не пошел туда ни в этот день, ни на следующий, а затем, чувствуя, что не в силах больше владеть собой, вскочил на коня и по проселку домчался к Ассо.

Он встретил сельского старейшину во дворе и попытался хоть что-нибудь прочитать на его лице, однако гадать не стал и тихонько спросил:

— Как дочь? Уже здорова?

— Не понять ее, — грустно улыбаясь, ответил Ассо. — Порой словно не в своем уме, говорит о другом мире, о граде на небесах, о Христе и пресвятой деве. Не знаю, что с ней там сделали... Сейчас она дома, должно быть, молится. Поди, поговори с ней сам.

Велло пошел к дому; он никак не мог решить, как вести себя с невестой. Все эти дни он подбирал слова — то добрые и ласковые, то злые и гневные, то деловые и убеждающие.

Он вошел и, когда глаза его привыкли к сумеречному свету, увидел Лемби. Вся в черном, она стояла на коленях перед лавкой; руки ее, касавшиеся пояса, передвигали слева направо четки, лицо было обращено кверху, к маленькому бронзовому распятию на стене. Она даже не заметила вошедшего. Губы ее шевелились, но слов не было слышно.

Затем она подняла правую руку, перекрестилась и встала.

— Лемби! — произнес Велло и сделал шаг вперед.

— Да будет благословение господне с тобой! — сердечно молвила Лемби, указала рукой на лавку и села сама. — Но не называй меня Лемби. Мое имя теперь Мария.

— Лемби, скажи мне только... — начал Велло, опускаясь на лавку в сторонке от девушки. — Ты здорова? Ты понимаешь, где находишься, узнаешь ли своего отца, меня, Малле и других?

Подобие улыбки промелькнуло на лице девушки, она сочувственно посмотрела на старейшину, затем быстро отвела взгляд и серьезно сказала:

— Я узнаю отца, в доме которого снова живу, узнаю тебя, старейшина Мягисте, твою сестру и всех других. Я хорошо помню свою жизнь здесь и там, в Риге, и все, что со мной случилось. Господь вразумил меня и указал мне дорогу к нему. Однако не называй меня больше Лемби.

— Ты совсем как Лейни. Неужели ты не понимаешь этого? Сама ведь раньше посмеивалась над ней, — увещевал ее Велло.

Не поднимая глаз от колея, скрытых под черным платьем, Лемби тихо ответила:

— В ту пору я еще не познала истинного бога и жизни во Христе.

Велло беспомощно развел руками, горестно вздохнул и спросил без особого интереса:

— Как же это все-таки случилось?

Лемби скрестила на коленях руки — голова ее в черной шали слегка наклонилась вперед, взгляд устремился куда-то вдаль — и начала рассказывать:— На один лишь миг мной овладел страх — когда грабители ворвались в наш дом. Вскоре я поняла, что человеческая сила не спасет меня, и отдала себя в руки богов. Тогда я еще не знала, что есть один всемогущий бог, который защищает и оберегает нас, и поэтому бояться не надо. Даже если нагрянет враг и будет разить нас мечом или вокруг начнет бушевать пламя пожаров.

— Ты говоришь: защищает и оберегает... не надо бояться! — нетерпеливо перебил Велло. — Но ведь этот бог позволяет убивать и сжигать в огне даже тех, кто крещен, кто верует.

— Значит, такова его воля, — ответила Лемби, и улыбка скользнула по ее лицу, словно у матери, которая втолковывает что-то неразумному ребенку. — Истинный христианин никогда не боится!

— И некрещеный человек может быть смелым, — пробормотал Велло.

— Вера в бога — вот что делает человека смелым и позволяет ему умереть в радости.

— Ты собиралась рассказать, что случилось с тобой той ночью, когда по воле твоего бога убивали, как собак, наших мужчин, женщин и детей. И делали это твои крещеные братья и сестры, — с горькой улыбкой произнес Велло.

— Поверь, этого бы не случилось, не будь на то воли божьей! — твердо сказала Лемби. — Но нам не уразуметь, не понять его милосердия.

— Малого ребенка вздевают на копье и кидают в горящий дом, как головешку... Трогательное милосердие у твоего бога! — проворчал Велло. — Ну, да ладно, рассказывай дальше!

Лемби, нимало не обидевшись, продолжала:

— Рахи был очень добр ко мне. Он оставил меня под охраной слуги, пока сам ходил в селение...

— Пронзать женщин копьями и рубить детям головы!

— Нет в тебе смирения, — молвила Лемби и печально посмотрела на старейшину. — Не хочешь ты покориться воле божьей.

— Я не хочу покориться его пособникам, если они такие, как Рахи, если они разбойники и грабители! — воскликнул Велло и ударил кулаком по колену. Затем он взглянул на Лемби и грустно сказал: — Пойми меня, мне трудно спокойно говорить об этом!

Лемби продолжала рассказ:

— Утром меня посадили на лошадь; под охраной нескольких латгалов и одного лива мы выехали из селения и вскоре повернули на юг. Мне было очень жаль отца; его связали и оставили на попечеции слуг. Правда, Рахи много раз говорил мне, что ничего плохого с ним не приключится, что отец может продолжать спокойно жить в своем доме. Мне разрешили взять с собой все, что я хочу, но я захватила лишь одежду да некоторые украшения — тогда они были еще дороги мне.

На второй день пути мы прибыли в город Вынну. Там меня передали доброй старой женщине, она была зажиточна и заботилась обо мне. Она не знала нашего языка, и мы разговаривали с ней через переводчика. Она была крещеная и по вечерам читала вместе со мной молитвы и утешала меня. Рахи появился позже.

— После того как была закончена резня, учиненная с благословения милосердного бога, — бросил Велло.

— Он опять был приветлив, спросил — не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, и в конце концов сказал, что хочет взять меня в жены. Рахи всегда был противен мне, но я не решилась сказать ему об этом в тот раз, как решилась потом, когда стала верующей. Я ответила, что тоскую по отцу и еще не оправилась от потрясения. Он сказал, что будет ждать, обещал мне хорошую и беззаботную жизнь, сказал, что и отец сможет приехать потом сюда. Я была в затруднительном положении и как-то после вечерней молитвы рассказала обо всем женщине, у которой жила; та обещала посоветоваться со своим патером. Вскоре они сообщили мне, что согласны защитить меня, но верную защиту может дать только бог и церковь. Меня сразу же начали обучать и готовить к принятию святого крешения. Учение шло медленно и туго, потому что, хотя патер и говорил на языке ливов, я понимала его плохо. Рахи каждый день проведывал меня, подолгу говорил со мной, дарил мне украшения и дорогие одежды. О том, что патер обучает меня христианской вере, я не говорила ему ни слова. Дней через десять или больше меня окрестили, и тогда патер сам сказал об этом Рахи. Он сказал также, что теперь я под его, патера, защитой и под защитой святой церкви и что жениться на мне сможет только крещеный человек.

— Ты попала из огня да в полымя, из лап злого пса в лапы кровожадного волка, — кольнул ее Велло.

— Рахи тоже сразу же дал себя окрестить, но я рассказала патеру, кем он был прежде, и меня не стали принуждать идти за него. Тогда он стал уговаривать меня уехать с ним далеко, в землю селов или самогитов; там якобы красивые леса и поля, длинное теплое лето, да и вообще хорошая жизнь. Сказал, что купит себе большой замок, как у рыцарей, и даже патер смог бы постоянно жить там. Я не согласилась и тут же поняла, что он замышляет против меня нехорошее, хочет насильно увезти меня. Тогда та верующая женщина взяла меня на ночь к себе. И, действительно, однажды ночью Рахи взломал дверь и ворвался в комнату, где я до того жила.

В скором времени патер отправил меня с торговцами в Ригу. Он дал мне с собой письма. В Риге меня взял к себе в дом старый почтенный патер, который тоже умел говорить на языке ливов. Я же стала усердно учить немецкий язык и теперь немного знаю его. Там я стала ходить в церковь. Ничего прекраснее торжественных месс я в своей жизни не видела и не слышала. Только в церкви, слушая проповеди старого патера и преклонив в молитве колени, я начала понимать, как пуста была до сих пор моя жизнь и что такое жизнь в боге и во Христе. Регина, сестра моя, поняла это быстрее, быть может, потому, что на ее долю выпало больше испытаний, а через испытания бог приводит нас к себе. Я могла там молиться за своего отца, и я делала это каждый день. Я просила господа и за тебя, чтоб он и тебя когда-нибудь вразумил.

Велло вскочил с лавки, несколько раз прошелся взад и вперед по комнате, затем остановился перед девушкой и взволнованно, с отчаянием и горечью воскликнул:

— Лемби, неужели ты не понимаешь — они околдовали тебя своими речами и песнопениями!.. Очнись от этого сна! Начни жить снова как человек! Ты можешь помогать бедным и больным — и это следует делать! Малле и Вайке тоже делают это, хотя они и язычницы.

Лемби упрямо покачала головой.

Умоляющим голосом Велло продолжал:

— Ты моя невеста... Все опять хорошо... Ты вернулась... Будь моей женой!..

Лемби резко отшатнулась, бросила на старейшину испуганный взгляд и прижала руки к груди, словно что-то угрожало ей.

— Нет, нет! — воскликнула она в отчаянии. — Я никогда не стану твоей женой... потому что ты язычник... Ты некрещеный... Я дала клятву патеру и поцеловала святой крест...

Ее губы дрожали, когда она говорила; видно было, что она принуждает себя произносить эти слова.

— Понимаю, — глядя в одну точку, с горечью произнес Велло.

Лемби встала и быстро вышла, словно ей угрожала здесь опасность.

Х

В Мягисте, а потом и за его пределами, люди немало говорили о том, что случилось с дочерью Ассо. Слухи эти, распространяясь, принимали все более причудливый характер. Лемби, утверждал кое-кто, полгода провела в Риге и стала там невестой Христа — великого духа крещеного народа. Сейчас они встречаются в лесу и скоро начнут жить вместе как муж и жена. Поэтому-то в лесу и строят дом. Этот великий дух якобы по ночам ходит и к хромой Рийте, и к Марье, и к Лейни. Говорят, он очень красив и ему ничего не стоит опутать женщину. Велло же от ревности сам не свой и все подстерегает этого духа, Христа, чтоб убить его. Потому-то и носит при себе отравленные стрелы и заколдованные копья. Рассказывают, будто однажды, очень давно, этот красивый дух, соблазняющий женщин, был убит, но потом воскрес.

Велло, действительно, был сам не свой: это замечали все. Он подолгу недвижно стоял на одном месте и смотрел куда-то вдаль, ничего не видя и не слыша. Затем, словно пробудившись, подозрительно озирался вокруг, отдавал какие-то распоряжения, но тут же спешил уйти, чтобы остаться наедине с собой и своими мыслями.

В Мягисте в это время строили хлев. Отть руководил работами, Кахро был его правой рукой. Малле ведала стадом, домашним хозяйством и девушками-служанками. Все шло хорошо и без Велло, и он испытывал от этого облегчение. Не надо было находиться на глазах у людей, чтобы они глядели на него и тайком перешептывались.

Он велел Оттю огласить свое распоряжение: пусть молодежь ходит на качели, пусть распевает там песни, играет, танцует и веселится. Он приказал Малле и даже Вайке бывать там, и порой, с глазу глаз, спрашивал у них — как там парни и девушки, не вешают ли голову и не ищут ли одиночества? Не ходят ли потихоньку к христианам и не водят ли с ними дружбу?

К крещеным ходят жешцины постарше, а так же девушки, поведала ему как-то Малле, изредка и мужчины. Лемби же, или Мария, навещает бедных и больных, помогает им, рассказывая при этом об Иисусе Христе, о боге, пресвятой деве, о небе и аде. Иные смеются, а иные прислушиваются.

И еще говорит Мария: бог крещеных, бог патеров и рыцарей — самый могучий бог, остальные боги по сравнению с ним — ничто. Этот бог подчиняет себе все народы, тех же, кто не покоряется ему добром, повергает в прах, и они гибнут. Свой меч бог вручил рыцарям!

Услышав это, Велло так разгневался, что готов был тотчас же вызвать на поединок кого-либо из рыцарей. Он показал бы народу, чей бог сильнее!

Когда Лейни приносила готовое рукоделие, Велло старался быть поблизости от нее, расспрашивал, как подвигается постройка дома, и ждал, не скажет ли сестра чего-нибудь и о Марии. Но Лейни надменно молчала, сжав губы, чтобы с них не сорвалось ни единого слова, не восхваляющего господа. Нет, выведать у сестры что-либо о Лемби было невозможно, разве что спросить ее прямо. Но Велло не спрашивал: он еще не настолько потерял гордость, чтобы удовлетворять свое любопытство с помощью верующих. И разве пристало ему проявлять интерес к невесте другого. Ведь говорят же, будто Мария — невеста Христа. Так пусть нежится со своим женихом, с этим Христом, где-нибудь в лесной чаще, а потом и в шалаше!

Так думал Велло в порыве гнева. Но когда гнев стихал — а стихал он обычно скоро, — Лемби снова становилась мила ему. И он снова с грустью рисовал ее в своем воображении и обдумывал доводы, которыми можно было бы поколебать ее веру.

Среди верующих самой болтливой была хромая Рийта, или Барбара; от нее-то и шли кое-какие разговоры, которые она слыхала, вероятно, от Лейни. Вот хотя бы это: "Найдется ли среди вас, язычников, мужчина, подобный нашему патеру?! Такой кроткий, набожный, такой смелый и умный! Ему даже тайны загробного мира известны!"

В самом деле, что касается этого, то тут дела в Мягисте обстояли неважно. Вот старого мудреца, его-то уж смело можно было бы поставить лицом к лицу с патером; уж он-то не опозорился бы, начни они выяснять дела земного и загробного мира. И разве не говорит о его мудрости хотя бы то, что он смело признавался, если чего не знал! И смело называл лжецом каждого, кто говорил о небе и подземном царстве так, словно сам побывал там. Он даже считал вруном каждого, кто утверждал, что видел духов. Почему же он, мудрец, никогда их не видел и не видит!

Велло не раз искушала мысль — а что, если дать окрестить себя? Тогда — да, тогда он мог бы жениться на Марии... Но он гнал от себя эту мысль. Кем оказался бы он в глазах народа Мягисте?! Что подумали бы о нем старейшины Сакалы? Сын же старого мудреца пробавлялся доброй славой отца и все сложные вопросы разрешал удивительно легко, словно играючи.

***

Как-то Велло снова отправился к Ассо, куда в последнее время ходил редко, чтобы не встречать бедняжку Лемби. Конечно, он был бы рад видеть ее каждый день, но он знал — все кончено, не стоит ни продолжать с ней спора, ни снова начинать. Пусть она достается Христу и патеру!

Сельский старейшина только что пришел из леса, где паслось его стадо. Казалось, к нему вернулась его прежняя живость, он уже и улыбался по-прежнему, его рот, как всегда, был чуть приоткрыт.

— Вся работа справлена, хлеб обмолочен, — сказал он с довольным видом. — Дня не было, чтоб Мария не помогала.

Велло кольнуло, что Ассо, потеряв дочь, весел и бодр, что он словно и не замечает этой утраты либо привык к ней. Еще больше кольнуло его в устах отца имя Мария. И потом — Мария помогает отцу! Значит, она не потеряна для отца, и жители селения вправе уважать ее.

Ассо, отдав слугам распоряжения, стал рассказывать, как Мария иной раз в полночь уходит к Лейни и Рийте и порой возвращается оттуда утром, на заре, потому что дома ее ждет неотложная работа. Иногда поздно вечером она навещает больных, не боясь ничего и никого.

Сельский старейшина позвал Велло в дом, но тот отказался, сказав, что ему еще нужно сходить по делу. Никаких спешных дел у него не было, просто он не хотел разговаривать с Ассо — уж очень тот хорошо отзывался о Марии.

А больше не с кем было поделиться своими заботами. Кузнец, тот дурил пуще прежнего: человек ли, зверь, говорил он, какая разница — один впивается в глотку другому. Поэтому ешь, что получше, пей, что повкуснее, хватай девушек помилее, ибо завтра может прийти смерть, может явиться рыцарь или латгал — и тогда всему конец. Патер пугает загробным миром — не страшно, ловкий человек и там не пропадет, найдет себе и работенку и хлеб!

— Не надо ли старейшине какой-нибудь вещички поизящнее? Может, рукоятку для меча или щит с украшениями? — деловито спросил кузнец.

— Мне нужны мечи и щиты, а не украшения на них, — с горечью ответил старейшина. — Нужно такое оружие, которым легче бить врага. К чему еще украшения, резьба! Нет для этого ни денег, ни времени!

— Родиться бы мне на несколько сот лет раньше — золотые были времена! — вздохнул кузнец. — Либо позднее!

— Думаешь, настанут золотые времена? Можешь здорово просчитаться! Явятся сюда рыцари и поступят с нами, как с ливами!

— Что ж, буду и для них ковать мечи и украшать резьбой рукоятки! — ответил кузнец и тут же спросил: — Случайно не найдется у старейшины хорошего меду?

— В плохие времена редко бывает хороший мед, — ответил Велло и пошел своей дорогой.

Хлеб с полей свезли, жнивье снова зеленело от осота и сныти, скворцы уже летали плотными стаями и, подобно облакам, опускались то на одно, то на другое поле. Ветер срывал с деревьев преждевременно пожелтевшие и полузеленые листья.

Велло ходил в лес и порой усердно охотился, настигая стрелой каждую птицу, взлетавшую в воздух где-либо поблизости, а также зайца или лису, когда они перебегали тропинку или перескакивали через упавшее вековое дерево. Порой же бесцельно бродил по дорогам, останавливался у ручья, где когда-то они стояли и беседовали с Лемби, затем шел к хижине хромой Рийты и, подойдя совсем близко, смотрел меж деревьев до тех пор, пока не отыскивал взглядом Марию — она обычно хлопотала по хозяйству или рукодельничала, сидя на камне.

"Если человек усердно работает сам и помогает другим, живет в воздержании и никому не делает зла — он же в своем уме? — спрашивал себя Велло. — Очевидно да. Но к чему тогда эти разговоры о боге, о его удивительном сыне, которого убили и который все-таки жив? К чему вся эта чепуха о небе и аде?!"

Однажды Велло не выдержал. Заметив, что Лемби встала, отнесла работу в дом и, выйдя оттуда, отправилась по лесной тропинке, по всей вероятности, к отцу, он заторопился вслед за бывшей невестой и, сделав крюк по лесу, "случайно" вышел ей навстречу. Старейшина радушно поздоровался с девушкой, словно ничего за это время и не произошло.

Лемби ответила ему обычным своим христианским приветствием и, казалось, была рада встрече.

— Я молилась за тебя по вечерам, когда вспоминала о тебе, — серьезно и сердечно сказала Лемби.

— Молилась?.. — переспросил Велло и сдвинул брови, хотя досады и не почувствовал.

— Я просила бога, чтобы он наставил тебя на праведный путь.

— А на каком же я пути? — улыбаясь, спросил Велло.

— На пути к погибели. Я бы хотела, чтоб ты позволил окрестить себя. Тогда ты войдешь в царство небесное.

— Значит, эти рыцари и латгалы, которые в прошлом году затеяли здесь резню, тоже будут там, на небе? Они же крещеные!

Лемби слегка поколебалась, наморщила лоб, а затем решительно ответила:

— Конечно, они будут там.

— Ну уж в таком случае я вовсе не стремлюсь туда. Еще схватит кто-нибудь за горло. Не то, чтоб я боялся, но... неприятно жить с головорезами.

— Перед богом нет врагов, все люди — братья и сестры.

— Значит, и Рыжеголовый мне брат?.. Нет, нет! Это дело там плохо поставлено. Уж лучше я отправлюсь туда, где обитают мой отец и мои предки. Где собрались все наши старейшины, которые смело жили, отважно сражались и честно умирали.

Лемби озабоченно покачала головой; некоторое время они молча шли друг за другом по лесной тропинке, потом девушка сказала:

— Ты ожесточаешь свое сердце. Это нехорошо. Лучше послушал бы, что говорит патер, и дал окрестить себя.

— И что тогда?

— Тогда ты очистишься от первородного греха и заново родишься как чадо господне.

— Заново рожусь!.. — Велло махнул рукой; он был теперь убежден, что Лемби не та, что прежде, что в голове у нее не все в порядке. И все же спросил:

— Представь, что рыцари или крещеные латгалы вторглись сюда, напали на нас... на чьей стороне была бы ты?

— Я взяла бы крест, вышла им навстречу и сказала: "Братья, не причиняйте им зла, хоть они и язычники!"

— Ну, допустим, что ты взяла бы крест и вышла им навстречу. А что делать мне?

Лемби ответила не сразу. Казалось, она внимательно прислушивалась к дрожащему шелесту осин в тихом лесу.

— Если б ты верил, — промолвила она наконец, — бог сам указал бы тебе, как поступить.

Велло не нашелся, что ответить на это, и ему стало даже стыдно, что он не сумел возразить крещеному человеку.

Тропинка, сделав поворот, слилась с другой, шедшей с юга, из глубины леса. У Велло возникло желание позлить набожную деву, и он сказал:

— Помнишь, однажды летним вечером мы шли этой же тропинкой? На этом самом повороте я поцеловал тебя, все между нами было ясно, ты была моей невестой...

Лемби испуганно вздрогнула, робко посмотрела налево и направо, плотнее завернулась в черную шаль, прижала руки к груди и стала шептать молитву.

— В тот вечер, в лесной чаще, вдали от людей, одни только боги видели...

— Не вспоминай этот страшный грех! — умоляюще воскликнула Лемби. — И денно и нощно я молю бога простить меня!

— То был прекрасный вечер, самый прекрасный и счастливый в моей жизни! — продолжал Велло дразнить ее.

— Не говори больше об этом! — взмолилась Лемби и прижала руки к глазам. — Ад ожидает нас обоих за этот грех!

— Если обоих, то все в порядке. Вдвоем нам было бы не так уж плохо там, — шутливо заметил Велло.

— Отойди от меня! — сквозь слезы воскликнула Лемби и побежала.

Велло не последовал за ней; он остановился и вздохнул: "Помешалась — ничего не поделаешь. Конечно, теперь можно ехать свататься в Алисте или в Сакалу — путь свободен. Кое-какое добро у меня есть, не с пустыми руками предстану перед тестем и невестой.

И все же — нет! То, что я отнял у Кямби и что лежит в ящиках глубоко в земле, должно быть употреблено на нечто более значительное, чем сватовство к дочери какого-нибудь важною старейшины".

XI

Однажды ночью Велло, поставив Оття, Кахро, Малле и Вайке на страже, откопал тайник на склоне песчаного холма, вытащил оттуда два ящика, отнес в свою комнату, открыл их и стал разглядывать сокровища, отнятые у Кямби. Он вынимал расшитые золотом пояса, серебряные бляхи и пряжки, целые мотки бронзовой проволоки для оторочки и украшения одежды. Он взвешивал на руке медные цепочки и с улыбкой рассматривал тяжелые серебряные кресты с распятиями. Их можно подарить Лемби и Лейни! Интересно, какую мину они скорчат! Можно повесить и над собственным ложем, а потом позвать Лемби взглянуть! Кямби, небось, ограбил какого-нибудь патера или крещеного купца, а этот дух Христос и не подумал прийти им на помощь. Распятия он отнесет кузнецу и велит переплавить их в слитки, а то неудобно предлагать их в таком виде в уплату за зерно ни на ярмарке, ни в Сакале. За каждое распятие можно получить двух молодых жеребцов либo несколько возов зерна.

Отложив распятия, он взял позолоченные ножны и вытащил из них нож — вполне подходящая штука, чтобы вонзить в грудь или горло крещеного!

Затем пошли броши, булавки и монеты для ожерелья — серебряные и бронзовое, плоские и выпуклые, круглые и подковообразные, гладкие и узорчатые, со щербатыми и изогнутыми краями, толстые, как лошадиная кожа, и тоненькие, как березовый листок. Сложив их на полу в кучу, Велло стал на руке взвешивать серебряные слитки — иные толщиной с мужской большой палец и длиной в пядь, иные — тонкие, как тростинки. Он сложил штук двадцать слитков в ряд и невольно стал прикидывать, что за них можно получить: не один десяток лошадей, не один десяток возов зерна, не один десяток голов скота... Оружие... Он вновь нагнулся над ящиком. На дне его лежали бронзовые и серебряные монеты, одни были величиной с ладонь и больше, другие — маленькие, как зрачок, и толщиной с ноготь. Каких только лиц, узоров, животных и птиц не изображено на них! Иные были новые и блестящие, иные — потертые, помятые, обломанные; попадались даже и половинки монет.

Велло взял в руку несколько монет и стал рассматривать их, затем кинул снова в ящик и перемешал звенящую кучу. О, на эти деньт можно купить немало оружия!

Бросив серебряные слитки в ящик, он положил сверху украшения, пбяса и распятия и закрыл крышку. Второй ящик был набит топорами без топорищ, наконечниками стрел и копий, ножами в ножнах, а на дне его лежали три обитых кожей щита с металлическими краями.

"В самом деле, стоило потрудиться! Поход на Кямби не был бесплодным!" — подумал он. Закрыв оба ящика, Велло велел снова закопать их в тайник.

Затем он позвал Оття и велел ему взяться за обучение слуг и сельских парней. Пусть эти занятия будут походить на игры, но всем надлежит научиться владеть любым оружием — на коне, пешим, а также стоя, на ходу и на бегу. Пусть слуги упражняются в свободное от работы время во дворе или на склоне холма, и пусть Кахро позовет на эти игры парней из всех семи селений. Именно на игры, для развлечения, увеселения, а не для чего-либо другого! Старейшине дела нет до всего этого; он будет наведываться к ним иногда, "случайно", будет посылать людям мед, разрешит им пользоваться своими лошадьми, чтоб они научились ездить верхом. Пусть все делается по почину Оття и Кахро, а не по казу старейшины.

Велло с нетерпением ждал зимы, он радовался заморозкам, отлету птиц, приближению дождливой поры — для него было важнее всего, чтобы время шло быстрее, чтобы оно летело, чтобы день скорее сменялся днем.

К тому времени, когда начались дожди и больше нельзя было бродить по лесам, Велло заготовил много тонких и крепких жердей, из которых слуги, якобы потехи ради, тесали древки копий: днем — под навесом амбара, вечером при Свете лучины. Были запасены и горбыли, из которых мастерили продолговатые и треугольные щиты, украшая их резьбой. Для дубин и булав Кахро еще летом срубил в лесу достаточное количество сучковатых деревьев.

Люди сетовали, что дни коротки и сумрачны, а Велло радовался этому: скоро ручьи, реки и низкие поймы затянутся льдом, выпадет снег и можно будет отправляться в любой конец земли, побывать на ярмарках, свернуть с больших, дорог на проселки и заехать к старейшинам Сакалы — осведомиться, здоровы ли они, залечили ли раны, нанесенные латгалами, многих ли окрестили патеры, выросло ли уже стадо и не задрали ли летом волки жеребят?

Вечера он коротал теперь один, без Ассо, и ему уже не с кем было поговорить об отце, да и вообще о старых временах, посоветоваться о предстоящих работах и обсудить походы в земли врага.

Правда, Ассо изредка заходил, но охотнее всего говорил о дочери и не мог нарадоваться на нее. Усердна в работе, приветлива и внимательна, смела — не боится ходить по ночам; только вот молчалива да похудела очень. На ночь всегда уходит к Лейни и хромой Рийте, чтобы вместе молиться и рукодельничать. Бедняки не нахвалятся ею, да и кое-кого из хворых она вылечила.

Велло ничего не говорил на это; лишь однажды он не выдержал и насмешливо бросил:

— Чего же ждать! Дадим окрестить себя, станем лучше, чем мы есть! Пусть тогда приходят рыцари, мы встретим их с дарами и дадим обещание пожизненно платить им дань!

— Может, так мы и поступим, — сказал Ассо. И Велло не понял, было это сказано всерьез или в шутку, но тем не менее ответил:

— Прежде мы сломаем свои дубины и топоры об их шлемы, свои копья и пики об их железные доспехи, будем биться на мечах до тех пор, пока они не зазубрятся, и уж только тогда ляжем на щиты на вечный отдых. Пусть тогда поступают с нашими детьми и женами, как велит им их бог. — И, поднявшись с лавки, Велло воскликнул приглушенным голосом: — Шум этой битвы донесется до Рявалы, и память о ней будет передаваться из поколения в поколение!.. А тот, кто боится или верит патерам и рыцарям, пусть завтра же даст окропить себе голову крестильной водой и спрячется за спиной распятого духа!

Ему вдруг стало неловко от собственной несдержанности; он быстро подошел к двери и крикнул в другую комнату, чтоб принесли меду и чего-нибудь поесть.

Успокоившись, он начал говорить монотонно, с горечью:

— С богом, что и с невестой... Не годится бросать девушку только потому, что встретил другую — привлекательнее или зажиточнее. С женщин спрос невелик, их может очаровать и приворожить любой бледнолицый тихоня, который бродит вокруг с мечтательным видом и глазеет на небо. А уж если кто из мужчин станет креститься — значит, он заодно с рыцарями или латгалами; так пусть к ним и отправляется, здесь ему не место!

Он смерил Ассо враждебным взглядом и стал ждать, что тот скажет. Но сельский старейшина не спеша прожевывал дичь и, казалось, был погружен в свои мысли.

Велло заговорил громче, строгим голосом, как и подобало старейшине:

— В эту зиму дома сидеть не буду. Надо поглядеть, послушать, поговорить, разузнать, кто из сакаласких старейшин и как залечил свои раны, на всю ли жизнь они напутаны и решится ли кто из них снова взять в руки меч. Или только о том и думают, как бы вырастить рожь для Риги и скот для латгалов? Впрочем, ну их, этих сакаласцев! Надо поехать в Лехолу, к Лембиту — может, сам пойдет и остальных с места сдвинет! Есть и другие земли и народы, где не терпят алчных рыцарей и крестоносцев, да и совращающих души черноризников. За Вяйной живут литовцы, селы, земгалы и курши, на юге — измученные ливы, на юго-востоке — полочане, на востоке — псковитяне...

Ассо, который молча слушал старейшину, недоверчиво заметил:

— Отправишься ли ты созывать другие народы или поведешь разговор со старейшинами наших маакондов, тебя в первую очередь спросят: велики ли твои стада, сколько у тебя коров, овец, коней, сколько земли и сколько тысяч воинов наберешь ты в дружину?

— А неужто намерение или доброе желание ничего не стоят? Неужто тот, кто беден и мал, должен покорно принимать удары и не вправе поднять голос, чтобы позвать на помошь?!

— Мария говорит, что перед их богом самый достойный тот, кто беден и мал, — заметил Ассо.

— Перед каждым богом может стать достойным тот, кто беден и мал, если смело вступит в бой! — забыв про еду и входя в азарт, ответил Велло. Затем, приглушив голос, добавил: — Ливы готовы, курши тоже! Мы слышали об этом еще в прошлом году от одного торговца. Ты останешься в Мягисте за меня. Едва ли враг явится этой зимой... Решит, что мы еще слишком тощи, даст собраться с силами... Ничего, соберемся! Погодите же!

Возбужденный собственными словами, он поднес ко рту кувшин с медом, сделал маленький глоток, а затем едва слышно произнес:

— Мягисте не так мало и бедно, как ты, быть может, полагаешь. Кое-что накоплено. Кое-что получено от Кямби. Я не вправе ни оставлять это себе, ни раздать народу Мягисте. Серебро, бронза, медь и даже сколько-то золота — все пойдет когда-нибудь на то, чтоб устроить жаркую баню крещеным латгалам, ограбившим нас. А если кому из рыцарей тоже придет охота попариться — милости просим: поддадим им пару как следует! Окажется поблизости кто-либо из черноризников — попарим и его так, что взвоет.

Велло встал и начал ходить по комнате.

— Ночи длинны и тоскливы, — молвил он с досадой. — Лежишь и слушаешь шум ветра, голодное завывание волков да шорох дождя! Вайке пересказала мне все истории про духов и богов, какие знала. Малле поведала все, что помнила об отце, а сам я пытаюсь сохранить в памяти все изречения мудреца. Лежа на лавке в ожидании утра, все время твержу их. Он часто говорил мне — я тогда был еще мальчишкой: подрастешь — примечай, куда тебя тянет: в лес ли — птицу и зверя бить, в поле ли — за плугом ходить и подсеки жечь, либо туда, где трубит рог войны, где звенит щит и разит меч.

Так сказал Велло мудрец еще до того, как тот стал взрослым. И думая об этом позже, особенно сейчас, когда он потерял невесту и душа его была пуста и безрадостна, как ясени перед его домом, с которых зима сорвала последние листья, — он ясно сознавал, что больше всего влечет его туда, где держат военный совет, где людей собирают в дружины, где рука учится метать топор, бросать копье, поднимать и опускать меч.

В долгие бессонные ночи он в мыслях выстраивал людей в шеренгу, давал команду атаковать, пугал, стыдил, ободрял, приказывал иным отрядам прятаться в кустах и в лесу, а затем налетать, подобно порыву ветра, и бряцать оружием так, чтоб с деревьев слетали листья.

***

Как-то, по первопутку, Велло отправился к Ассо и во дворе столкнулся с Лемби.

Они приветливо поздоровались, на мгновение радость озарила бледное лицо девушки, и она чуть дольше обычного задержала взгляд на старейшине.

— Скоро отправлюсь в дальний путь — будешь ли ты думать обо мне? — с грустной улыбкой спросил Велло.

— Я молюсь за тебя каждый вечер, и даже днем, — вспыхнув, ответила Лемби.

— Молишься за меня? — переспросил Велло и внезапно ощутил в сердце такую нежность, что чуть ее протянул девушке руку.

— Молюсь, чтобы бог вразумил тебя и ты пришел туда, где...

— ... рыцари и остальные мои враги! — беззлобно улыбаясь, заметил Велло. — Ладно! — добавил он шутливо. — Но раньше я еще разок померюсь с ними силой. И тогда... поглядим.

Лемби сердечнее, чем когда-либо раньше, призвала на него божье благословение.

"Она все же добра ко мне! — подумал Велло. — Неужто она больше никогда не освободится от чар этого распятого юноши, от чар патера? Или она надеется, что я позволю обрызгать себя крестильной водой и тогда женюсь на ней?"

XII

Кахро возился с двумя парами лыж, стоявшими снаружи, у порога. Отть с необычным для него проворством суетился подле амбара, по-хозяйски покрикивал на служанок и старательно завязывал котомки. По-настоящему ходить на лыжах умел один только Кахро, но он обучил этому искусству и Велло. Другие не захотели, впрочем и сам старейшина не так уж часто пользовался ими. Из дома, одетый в дорогу, вышел Велло. Он был в отороченном куньим мехом полушубке с беличьим воротником, в лисьей шапке и ноговицах, скрепленных серебряным шнуром. Кахро с помощью Малле тоже приоделся. Обоим принесли котомки, и Малле с Вайке помогли мужчинам привязать их к спине. Тяжелые были те котомки, очень тяжелые.

Старейшина просунул ноги в крепления лыж, взял в левую руку палку, взглянул еще раз на сестру, на слуг, стоявших на нижнем дворе, протянул Оттю правую руку и, оттолкнувшись, заскользил к воротам. Кахро последовал за ним.

Было свежее морозное утро, тихое и ясное. На дороге стрекотали синицы, по их голосам Вайке предсказала старейшине удачу.

Навстречу им из селений шли мужчины и женщины. Они приветствовали старейшину, и старейшина приветствовал их. Здесь, на узкой укатанной дороге, невозможно было скользить быстро. Но выйдя на большак, что вел на север, в сердце Сакалы, Кахро гикнул и понесся — Велло пришлось понатужиться, чтобы не потерять его из виду.Впервые за долгое время старейшина чувствовал себя подобно взмывшей в воздух птице. Или подобно лесному зверю, который был вынужден жить в неволе, а теперь вдруг вырвался в лес, и ему хочется лишь одного — мчаться свободно вперед, воя от радости! Но к этому ощущению свободы примешивалось и нечто другое. Ведь свободным он ощущал себя и раньше, всегда, когда бродил по заснеженному лесу. Теперь же он находился в пути, чтобы осуществить свои намерения, теперь он движется к цели, теперь он с каждым шагом приближается к своим врагам, с которыми жаждет померяться силой! Он сперва объедет всех старейшин, тех, кто в ссоре с Ригой и во вражде с Вынну, а затем, днем раньше или днем позже, с большим или с меньшим количеством людей, отправится за Сяде и Койву. Не зря старый мудрец, еще когда был жив отец, говаривал: на долю каждого человека выпадает в жизни хоть один хороший день, надо только не проспать его.

Птицы и звери не интересовали сегодня Велло, но Кахро все-таки не удержался и ближе к вечеру выпустил стрелу в длинноухого, а кроме того сбил с верхушки дерева глухаря.

— За это добро нам любезно предоставят ночлег, — пояснил он.

— Будто в наших котомках ничего нет! — ответил Велло.

Они были совсем уже близко от Вильянди, но Велло предпочел переночевать в усадьбе. На следующее утро двинулись дальше, обогнув город с востока, — оба все время помнили слова мудреца: минуй дом спесивого богача, но остановись перед хижиной бедняка.

Под вечер они добрались до Лехолы. И Кахро, и Велло настолько устали, что едва волочили ноги. У встретившихся им людей они спросили, где живет старейшина, и те, оглядев путников с головы до ног, указали дорогу. Вдали возвышалась крепость, туда-то и направились Велло и Кахро. Внезапно перед ними оказался вооруженный человек; он грозно спросил:

— Куда?

— К Лембиту, — ответил Велло.

— Зачем?

— А уж это я скажу ему, — ответил старейшина Мягисте.

— Старейшины нет в крепости, — отрезал страж, не глядя на пришельцев.

— Где же он? — спросил Кахро.

— В лесу, вон там. — Воин большим пальцем указал через плечо.

— Не повернуть ли нам на Псков и Новгород? — спросил Велло после того, как они немного отошли.

— Трудно по словам этого стража судить о чем-либо, — заметил Кахро.

— По зубам пса узнают хозяина, — возразил Велло.

И все-таки они повернули к лесу, куда указал им слуга Лембиту.

В лесу с десяток слуг укладывали на сани бревна. Спиной к пришельцам стоял человек выше среднего роста, в шубе из лисьего меха и в такой же шапке; на поясе у него висел меч, а в руках была палка. Время от времени он давал отрывистые указания слугам, возившимся с бревнами.

Увидев чужих, работники воспользовались случаем, чтоб разогнуть спину и передохнуть.

Человек в лисьей шубе обернулся и недоверчиво оглядел пришельцев.

Велло, подняв руку, приветствовал его и холодно, не заискивая, сказал, что он — старейшина кихельконда Мягисте, расположенного на границе с латгалами, и пришел поговорить со старейшиной Лехолы.

— Это я, — ответил Лембиту.

Затем повернулся к работникам и, увидев, что те стоят без дела, дал им нужные указания. Он не спускал с работников глаз до тех пор, пока те не уложили на сани толстенное бревно, и только тогда вновь повернулся к гостям. Быстро и внимательно оглядев их, он сказал уже более приветливо:

— Что ж, пойдем наверх. Это не брат твой, а? — Лембиту указал на Кахро.

— Нет у меня брата. Был, но пал под Бевериной, — ответил Велло.

Лембиту пробормотал что-то и пошел впереди гостей по направлению к видневшимся вдали строениям. Велло и Кахро, сняв лыжи, направились вслед за ним.

— Из дому когда вышли? — спросил Лембиту немного погодя и, судя по голосу, лишь из вежливости.

— Вчера утром, — ответил Велло.

— Вчера утром?!.. К чему такая спешка?.. Уж не враг ли...

— На лыжах этот путь не столь далек, — молвил Велло.

Возникло молчание.

Они шли теперь по селению. Навстречу им попался слуга. Сойдя с дороги в глубокий снег, он остановился и, подняв руку, приветствовал старейшину. Лембиту велел ему взять у гостей лыжи и палки. Поднявшись затем по косогору, они подошли к высокой изгороди, окружавшей вершину холма. За изгородью, меж деревьев, виднелись заснеженные скаты крыш. По обе стороны распахнутых ворот, уперев копья в снег, стояли стражи, одетые в шубы. Они стояли недвижно и только глазами проводили Лембиту и его гостей.

На дворе между строениями торопливо сновали слуги и служанки, очевидно заканчивая вечерние хлопоты по хозяйству. Они украдкой поглядывали на своего повелителя и его гостей и держались в сторонке.

В снегу были прорыты дорожки, и один из слуг расчищал их, так как с неба падали редкие хлопья.

Лембиту провел своих гостей к большому дому наподобие тех, какие Велло видел лишь в Риге в Пскове. Стены у дома были высокие, из отесанных бревен, а широкие оконные проемы закрыты чем-то мутно-прозрачным. Крыша — до самых вершин деревьев. На большом дворе стояло несколько домов, меж ними и позади них росли ели, ясени, липы и рябины.Хозяин, не дав гостям как следует осмотреться, сразу же вошел в дверь, которую распахнул перед ним молоденький слуга. В первой комнате стояла служанка с зажженной свечой в руке. Слуга взял у гостей котомки, и Лембиту велел ему позаботиться о Кахро. Поставив палку в угол, старейшина Лехолы с гостем прошли дальше, в большую комнату, где их снова встретила служанка со свечой.

Сняв шубы, они повесили их на вешалку, оружие положили на полку; Велло сел на лавку, указанную хозяином. Служанка, поставив подсвечник на стол, скрылась за дверью.

Понемногу глаза Велло начали привыкать к свету. Внимательно слушая расспросы Лембиту и отвечая на них, Велло с напряженным интересом разглядывал старейшину.

Так вот, значит, каков он, тот, о ком говорят с бо́льшим уважением, чем о самых могущественных старейшинах Сакалы. Он производил впечатление сильного, мужественного, могучего человека, хотя ни в словах, ни в движениях, ни в выражении лица это не проявлялось. У него было почти квадратное, гладко выбритое лицо, крупная голова, высокий выпуклый лоб с залысинами и тусклые волосы. Тяжелые темные брови нависали над темно-серыми глазами, почти закрывая их, правильный нос был с ложбинкой, уголки рта вдавлены, а подбородок свидетельствовал о сильном характере. Однако сейчас выражение лица Лембиту было по-хозяйски приветливым.

"Вот это старейшина, — думал Велло, — не чета мне, кочерыжке. Тем более я должен постараться свершить достойные дела".

Стены комнаты были украшены полосатыми коврами; над одной из лавок, на которой, очевидно, спали, висели шкуры пушных зверей, на остальные лавки и на пол были брошены волчьи шкуры. Различной длины копья с блестящими остриями лежали на клиньях и узких полках; на деревянных гвоздях, крест-накрест, висели мечи — широкие, узкие, короткие с острым концом, кривые, заточенные с одной стороны и обоюдоострые; к клиньям за рукоятки были подвешены боевые топоры и ножи. Стрелы на стенных коврах располагались веером. Бронзовые щиты блестели подобно зеркалу и усиливали свет, распространявшийся от свечи. У простенка стояла большая с круглым сводом глиняная печь. Потолок комнаты был сделан из гладко отесанных горбылей, плотно уложенных на поперечные балки.

Посреди комнаты стоял большой белый стол, у стола — скамейки на четырех ножках. Велло никогда не видел таких, только слышал о них от Оття.

Лембиту сел на лавку рядом с Велло и стал расспрашивать, как они доехали, кто повстречался им на пути, бывают ли на ярмарках, часто ли наведываются к ним купцы, много ли в Мягисте запасов зерна, какова охота и про многое другое.

Его круглые темно-серые глаза смотрели проницательно, почти не мигая. Улыбка ни разу не появилась на его суровом лице — оно оставалось равнодушным и когда он говорил, и когда слушал.

Под взглядом этого человека Велло испытывал неловкость.

— Ты, случайно, не был под Бевериной со своей дружиной? — спросил Велло, хотя отлично знал, кто был и кто не был там.

— Не стану я по каждому пустяку бегать, — ответил Лембиту. — Сам не пошел и людей своих не пустил.

— Надо же было как-то ответить на грабеж Уганди.

— Так не отвечают, — сердито возразил Лембиту. Он небрежно скрестил руки на груди, оперся спиной о стену и прижал к груди сильный подбородок.

— Взял бы, да и повел сам! — молвил Велло.

— Ко мне прислали гонца: присоединяйся, мол!.. Нет, нет! Так не идут на врага, у которого к тому же рыцарь за спиной!.. Мелочная жадность к добыче, ничего больше! — произнес Лембиту, и глаза его засверкали.

— Если и так не идти — враг совсем обнаглеет, — заметил Велло.

Лембиту промолчал. Тут в комнату вошла рослая светловолосая женщин, в длинном пестром платье, сколотом на груди большой серебряной брошью; белая в полоску шаль была накинута на ее плечи, синий платок закрывал лоб. Ей было на вид за сорок, под глазами и вокруг рта легли морщинки, выражение лица самоуверенное, но приветливое. Сдвинув брови, она разглядывала гостя. Лембиту, встав, сказал ей, что их гость — старейшина Мягисте.

Велло поднялся.

Поправив свечу, Лембиту вышел в другую комнату, не объяснив Велло, кто эта женщина. Очевидно, и так было понятно, что она — хозяйка Лехолы, старшая жена Лембиту.

— Значит, это ты убил Кямби и ограбил его дом? — сделав в сторону Велло несколько шагов, спросила женщина.

— Да, это я. Я убил его собственной рукой и взял из награбленного им добра то, что стоило взять, — заносчиво ответил Велло.

— Расскажи, как все это произошло? — попросила женщина. Она подошла еще ближе и опустилась на лавку рядом с Велло. — Здесь говорили, будто из-за твоей сестры.

Велло без утайки рассказал ей, что случилось с его сестрой, поведал о жестокой схватке с Кямби и добавил, что так будет с каждым, кто посмеет оскорбить его или его родных.

Женщина украдкой наблюдала за гостем; ее, видимо, немного удивил смелый тон Велло, и она утратила какую-то частицу прежней самоуверенности. Теперь хозяйка Лехолы начала расспрашивать старейшину про грабительский набег латгалов.

Пока Велло, не скупясь на краски, расписывал алчность и кровожадность крещеных, вернулся Лембиту и, остановившись посреди комнаты, стал слушать, изредка поправляя свечу.

Женщина взглянула на Лембиту, ожидая, что тот скажет, но старейшина Лехолы молчал и даже выражением лица не выдал своих мыслей.

— Чтобы в ближайшее лето снова не повторилось то же самое, надо перейти Койву и точно так же поступить с ними, — окончив рассказ, сказал с напускной самонадеянностью Велло.

Женщина озабоченно покачала головой и вышла. Лембиту снова сел на лавку и, недовольно нахмурившись, проговорил:

— Делайте там, что хотите, а я не пойду. Иное дело, если поднимется вся Сакала, Уганди, Соонтагана, Рявала и другие. Если будет одна дружина и один военачальник.

— Знаем мы этих сакаласких старейшин! — проворчал Велло. — У них на уме только свои поля, луга да кони. Заботятся лишь о том, как спрятать свое добро в крепостях!

— Правильно делают! Свое добро надо беречь! — молвил Лембиту и поглядел на Велло так, словно хотел сказать: рассуждаешь, как мальчишка!

— Здесь, за спиной у Сакалы, спокойно, здесь можно думать только о том, чтобы копить и беречь добро, — сказал Велло, принуждая себя улыбнуться, чтобы не рассердить хозяина. — Не то, что у нас, на границе ... Здесь можно не спеша готовиться... А за это время враг десять раз успеет ограбить нас. Надо припугнуть его, да побыстрее!

— Я понимаю это. Сам я меньше всего думаю о том, чтобы копить добро, — холодно ответил Лембиту. — К старейшинам езжу, разговариваю с ними. До самой Рявалы все изъездил. Не раз и через границу переправлялся, чтобы там заручиться помощью и поддержкой. Но повторяю: тебе нечего корить старейшин Сакалы. Я сам посоветовал им — не бегите очертя голову через границу. Придет время — пойдем все!

— А когда оно придет? — горячо воскликнул Велло.

— Если и не скоро — ничего не поделаешь, — с холодным спокойствием ответил Лембиту. — Среди старейшин Сакалы есть смелые и разумные люди.

— Как, например, Ряйсо из Алисте, — съязвил Велло.

— Ряйсо очень умный человек. Правда, он уже не вояка, но помощь может оказать большую, — ответил Лембиту и, понизив голос, чтобы не слышно было в других комнатах, продолжал: — Нет смысла идти за Койву с малым войском. Латгалы теперь там не одни, как прежде. Рыцари там. А с ними воевать... — Лембиту покачал головой, — с ними воевать нелегко. Они обучены, война для них — это ремесло Трудно драться с ними тому, кто кроме сохи или косы ничего в руках не держал. К тому же, рыцарь — это не латгал. Тот придет, убьет, ограбит и уйдет. а рыцарь, он бездомный. Он бродяга без крова, грабитель и вояка, ищущий себе приюта и рабов.

Лицо и руки Лембиту ожили, глаза метали молнии, губы дрожали, пальцы то распрямлялись, то сжимались в кулаки.

— Нельзя идти за Койву с несколькими сотнями людей, — продолжал он, — Теперь нужны тысячи! Нужна одна дружина, один вождь, один военачальник. Надо встать грудью друг против друга — мы или они!

XIII

В комнату вошла молодая стройная женщина, одетая ярко, словно невеста. Она принесла еще две свечи в низких подсвечниках и поставила их на стол. Радушно поздоровавшись с гостем, женщина спросила у Лембиту, можно ли подавать еду.

— Это моя младшая жена, дочь старейшины Нурмекунде, — пояснил хозяин, и с лица его исчезла суровость. — Неси, неси, Лейки, гость пришел издалека, проголодался.

Лейки вышла. Хозяин и гость сели за стол, Лембиту поправил свечи, обрезал с фитилей нагар и стал говорить уже более непринужденно:

— Я объездил много земель и городов, поглядел, как живут там, привез то, чего нет у нас. И остальным нашим старейшинам не мешало бы побольше ездить. Узнали бы своих друзей и врагов.

Из другой комнаты появилась служанка с большим деревянным подносом в руках. На нем стояло серебряное блюдо и несколько ярко раскрашенных глиняных мисок с кушаньями. На блюде — ножки, крылья и другие части сушеной и копченой дичи, каждый кусок с косточкой, чтоб удобнее было есть. В одной из мисок — каша из зерна с салом, в другой — творог. В третьей — сушеная земляника, в четвертой — мед. На блюде лежали также ломти хлеба. Кроме этого служанка принесла еще глиняную кружку со свежим молоком и большой серебряный кувшин меду. К столу вышла старшая жена Лембиту и, сев на скамью, начала угощать гостя, предлагая отведать и то, и другое. Сама же ни к чему не притронулась. Она стала расспрашивать Велло о семье и выговаривать, почему у него нет ни жены, ни детей.

— Может, и была бы у меня жена, да враг невесту увел... — ответил Велло. — К тому же, каждую ночь могут явиться рыцари — не растить же для них рабов.

— Ох, кто знает — может, все мы растим рабов! — вздохнула женщина и выражение надменной самоуверенности на ее лице сменилось материнской озабоченностью.

— Тот, кто держит в руках меч, не станет рабом, — молвил Лембиту.

— Но ведь не могут же все пасть на поле брани и не может земля опустеть! — укоризненно заметила женщина. Она заговорила теперь о своих детях, и видно было, что это доставляет ей радость.

Старший сын с несколькими друзьями отправился в Финляндию, младший — к старейшине Алемпойса, у которого дети одних с ним лет. Дочь уже не один год замужем за старейшиной Роталии. А у младшей жены Лембиту двое детей, но они еще маленькие.

Снова попотчевав гостя, предложив ему лучшие куски мяса и мед, хозяйка Лехолы заговорила о разных недугах и повальных болезнях, спросила, что знает о них Велло, затем вдруг перевела разговор на колдунов и ворожей. Она увлеклась и стала с азартом рассказывать про их проделки и особенно про предсказания. Многие сбылись, но много плохого еще впереди.

— Лембиту вот не верит, все смеется, — жаловалась женщина. — Готов всех их гнать отсюда, но разве мыслимо! Чего они только не натворят тогда. Правда, у нас им запрещено насылать на кого-либо беду или хворь.

Велло ел с удовольствием, внимательно следя за тем, как берет каждое кушанье хозяин.

Рассказав о некоторых предсказаниях ворожеи, хозяйка Лехолы снова заговорила о своих детях:

— Оба сына обучались языкам — к чему иначе рабы! Старший может разговаривать и с русскими, и с купцами из Риги. У нас тут был слуга из Финляндии, несколько лет жил, кормили его получше и платили неплохо. Так он всегда ходил с мальчиками в лес и на рыбную ловлю — теперь оба говорят по-фински и немного по-шведски. Сам Лембиту, правда, кроме русского да немецкого, других языков не знает,

Мужчины закончили трапезу, жена Лембиту еще попотчевала их медом — уж очень хорош, слуга-литовец знает, как варить его, — затем встала и удалилась в другую комнату. Вскоре оттуда вышла младшая жена и, улыбнувшись, спросила — понравились ли кушанья; затем кликнула служанку убрать со стола.

Велло поблагодарил и по примеру хозяина вытер руки о лежавшее на свободной скамье холщовое полотенце. Как быть теперь, думал он, как поделить подарки? Он слышал, что у старейшины Лехолы две жены и кроме них, возможно, еще несколько служанок, которые тоже приходятся ему как бы женами. Последних не стоит, да и не подобает, принимать в расчет. Но какой из жен отдать предпочтение? Той ли, что первая в доме и перед гостями, или той, что первая в сердце хозяина?

Встав и пошарив в котомке, он вынул оттуда нож с золоченой рукояткой, вложенный в бронзовые резные ножны, и с поклоном протянул его Лембиту.

— Если когда-нибудь грянет беда и нужна будет помощь — кликни меня! — приветливо сказал Лембиту и, взяв подарок, поднес его поближе к глазам, чтобы рассмотреть.

— Сделано далеко на востоке, — произнес он и повесил нож на стену.

Они снова сели на лавку, и Лейки принесла им на деревянном подносе два небольших серебряных кубка и продолговатый серый сосуд с узким горлышком.

— Вот, тоже с востока, — молвил Лембиту и, открыв сосуд, наполнил кубки красной жидкостью. — В того, кто выпьет это, вселяется дух — так говорили на празднестве у князя Новгородского. Но не каждый может справиться с этим духом, иной теряет рассудок, начинает буйствовать. А иной слабеет и валится с ног.

Напиток понравился Велло, а своим красивым темно-красным цветом в серебряном кубке он напоминал сок спелой сливы. Велло, осушив кубок наполовину, почувствовал, как по всему его телу разливается жар. С испугом он заметил, что жидкость в кубке Лембиту убавилась всего лишь на несколько капель.

Когда вошла старшая жена старейшины, чтобы распорядиться, куда положить гостя на ночь, у Велло исчезли все сомнения: он встал, подошел к котомке, достал оттуда золотой браслет и надел его на сильную руку женщины.

— Старейшина Мягисте не беден! — не скрывая удовольствия, молвила женщина.

Лембиту показал жене нож с золотой рукояткой, полученный в дар от гостя.

Теперь она посмотрела на Велло с уважением и сказала, что тотчас же пришлет ковры, — пора, мол, ложиться отдыхать. Ковры принесла Лейки; она постлала их на лавке — один на другой, а в изголовье положила шуршащий мешок.

Тогда Велло достал из котомки большую плоскую серебряную брошь и своей рукой прикрепил ее к груди Лейки. Молодая женщина вспыхнула, поблагодарила и вышла со счастливой улыбкой.

Лембиту слегка пожурил его за расточительность, потом наполнил кубки и после того, как они сделали по глотку, спросил тихим, приглушенным голосом:

— Есть ли какие вести из-за Сяде, из Трикатуа или Идумеи?

Чувствуя себя после раздачи даров, да и от вина, могущественнее, чем следовало бы старейшине семи селений, Велло высоким, немного певучим голосом, который он по примеру хозяина пытался приглушить, произнес:

— В любой день, в любую ночь из-за Сяде могут нагрянуть убийцы, грабители и поджигатели. В любую ночь мы можем проснуться в горящем доме и увидеть перед своей грудью копье, которое приставил враг, чтобы выпытать, где спрятаны наши сокровища. В любой вечер мы можем оказаться в лесу, спасаясь и отыскивая убежища, словно звери. Это было и будет так до тех пор, пока нам не придут на помощь, до тех пор, пока мы сами когда-нибудь крепко не проучим врагов.

Лембиту, мрачно слушавший собеседника, хотел было что-то возразить, но Велло, повысив голос, продолжал:

— Ты говорил, что задумал что-то большее. Пусть эти большие дела зреют! Когда настает час, позови меня, и если я только не буду в подземном царстве, то приду и приведу своих людей. Пусть будет так! Если же я предприму что-либо раньше сам или с кем-нибудь, если запалю огонь за Сяде или Салаци — пойми и не гневайся!

Лембиту хмуро глядел на гостя, но потом кивнул головой, как бы соглашаясь.

— Есть еще кое-что... Хочу спросить у тебя совета. — Велло кинул взгляд на дверь и, понизив голос, сказал: — Хочу поговорить об этом боге, которому поклоняются рыцари и патеры.

— А что тебе до него? — спросил Лембиту.

— Для меня это важно. Этот бог начинает крепко нажимать на Мягисте.

— Как так? Бог начинает нажимать?

— Он опаснее, чем рыцари,

Велло сделал небольшой глоток из своего кубка и поведал обо всем, что случилось с его сестрой Лейни, с хромой Рийтой и с невестой Лемби, pacсказал также про "кроткого патера" и про его посещения Мягисте.

— А здесь они тоже расхаживают, эти колдуны в черных балахонах? — спросил он наконец.

— У нас это не возбраняется, — ответил Лембиту, — Но мы не разрешаем им беседовать с кем-либо с глазу на глаз.

— Жаль, не додумался я раньше др этой мудрой мысли, — пробормотал Велло.

— Что ж ты думаешь предпринять против черноризников? — осведомился Лембиту.

— Хуже всего страх, охвативший Мягисте. Кажется, этот страх распространяется уже и в Сакале, и в Уганди: дескать, бог рыцарей — самый могущественный бог, он помогает крещеным, он поможет им победить и поработить всех язычников; кто окажет сопротивление, будет безжалостно уничтожен... Этак скоро никто уже не отважится выступить против крещеных.

Лембиту уперся руками в колени и опустил голову. Взгляд его неожиданно метнулся в одну, потом в другую сторону, и Велло почувствовал удовлетворение, что смог хоть чем-то растревожить этого сильного человека.

— Что же ты думаешь предпринять? — спросил Лембиту.

— Хочу посоветоваться, как быть, — ответил Велло.

Лембиту беспомощно развел руками и молча уставился в пол; затем вылил оставшееся в сосуде вино в кубки и коротко вздохнул.

Велло сделал глоток и, отчеканивая каждое слово, сказал:

— Как только установится погода и просохнут дороги, отправлюсь со своими людьми за Сяде или Салаци. Храбрые и смелые найдутся всюду. Соберу их, перебьем с тысячу крещеных — пусть тогда хвастаются своим богом!

Лембиту все еще молчал, он думал. Наконец, снова коротко вздохнув, молвил:

— Если будет попутный ветер и хорошая дорога — что ж, иди, попытай счастья. У меня, правда, иные мысли... Но в одном ты прав: обманывать и запугивать людей богом — дело нехитрое. И патеры это умеют!

Он встал и дружески добавил:

— Пора отдыхать.

На следующее утро встали поздно. Во время завтрака пришел брат Лембиту — Уннепеве. Он был моложе, приветливее Лембиту и держался проще.

— Вот кто ведет все мое хозяйство и ездит на ярмарки, — сказал Лембиту и похлопал брата по плечу.Все вместе они отправились осматривать владения Лембиту: зашли в амбары, хлева, заглянули даже в баню. Все здесь, в Лехоле, было больше, просторнее, красивее, чем в Мягисте. Но Велло не думал об этом, одна мысль владела им безраздельно, отметая в сторону все остальное: за Сяде, за Салаци, через Koйву! Старейшина Лехолы не пойдет с ними, однако он ни полсловом не возразил. Понятно, почему не пойдет — у него впереди крупная игра, он накапливает для нее силы, ищет единомышленников. Достаточно и того, что он не возражает!

Из окруженного высокой изгородью двора дорога вела через глубокий ров на укрепленный холм. Холм был не высокий, но обнесенный бревенчатой стеной вал был крут.

— Такое укрепление следовало бы построить и в Мягисте, — сказал Велло.

— На южной границе нужно иметь их побольше, — заметил Лембиту.

— Тамошним селениям одним не под силу это.

— Все земли надо привлечь к работе, а если нужно, так и заставить! — рассердился старейшина Лехолы, но затем тихо добавил: — Если только не поздно!

— Я и сам не раз думал: все земли привлечь к работе! — произнес Велло, испытывая глубокое удовлетворение. — Но это может сделать лишь прославленный старейшина.

Кахро с Уннепеве шли следом за ними, и до Велло долетали обрывки их оживленного разговора. "Ну и слуга! Чего только не сумел выспросить у брата Лембиту! Небось, все пригодится, когда начнем строить крепость в Мягисте", — думал Велло.

Когда они вернулись, Велло сторговал у Лембиту несколько возов ржи и ячменя, пять коров и трех коней с санями, пообещав вскоре прислать людей за ними.

После трапезы старейшина Мягисте и его слуга встали на лыжи и направились прямиком на юг.

Промчавшись миль десять, они теперь медленно двигались по белесой лесной дороге.

— Как тебя принимали там? — спросил вдруг Велло.

— Кормили и поили хорошо, а что касается радушия... то они словно боялись выказать его, — ответил слуга.

— Неприветливы были, да? — осведомился старейшина.

— Не решались быть приветливыми, не решались разговаривать, смотрели вопросительно один на другого, делали знаки друг другу молчать. О хозяине, хозяйке, детях — ни слова, о дружине — тоже.

— Что ж, очень разумно с их стороны, — пошутил Велло.

— Возможно... Однако на ночь один из слуг остался у меня в комнате — видимо, сторожить. Мы изрядно выпили меду, меня мучила жажда, ну а он — просто так. Язык у него развязался, и он кое-что поведал мне.

Велло не стал расспрашивать, о чем говорил слуга. Через некоторое время Кахро заговорил снова:

— Лембиту строг, его все боятся, одна только младшая жена его любит.

— А как же имя — Лембиту?

— Это имя дал ему отец... Так вот — он строгий, но все же очень справедливый. Все считают, что умнее и смелее его нет старейшины от латгальской границы до Рявалы и от Роталии до Соболица. Большую часть времени он проводит в дальних поездках, и тогда в Лехоле дышится свободнее. Все ожидают большой войны и верят, что Лембиту победит. Брата Уннепеве — его любят все... Требует работы от слуг и рабам не дает спуску!.. Кихельконд небольшой, едва ли вдвое больше Мягисте.

— А живут широко и зажиточно, — заметил Велло, который с жадностью ловил каждое слово, касающееся Лембиту.

— Это все Уннепеве... Ни одной ярмарки не пропускает. Расторопный купец... Да и отец их накопил немало добра. Не раз возвращался из военных походов с богатой добычей...Иным представлял себе Велло старейшину Лехолы: большой, могучий; голос его разносится всему селению, при встрече с ним слуги с воодушевлением кричат приветствия, а девушки улыбются счастливой улыбкой; Велло ожидал, что этот человек, узнав про похищение Лемби, про то, что ее околдовали, про последнюю резню, учиненную латгалами, схватит меч и угрожающе воскликнет: "Идем!"

А он оказался совсем другим... И все же Велло вынужден был признать, что Лембиту даже величественнее, чем он представлял себе. И даже его недостатками он охотно бы обладал!

Он был согласен с Лембиту, считавшим, что надо начать большую игру. В самом деле, разве мог этот человек принять участие в каком-то ничтожном набеге на Трикатуа лишь для того, чтобы поджечь сколько-то домов, угнать сколько-то скота, привести домой сколько-то рабынь и захватить сколько-то оружия и серебряных украшений! Нет, нет! Пусть этим занимаются люди помельче!

И все-таки он, Велло, предпримет военный поход; плохо ли, хорошо ли отнесутся к этому остальные, дойдут ли они до Асти или Аутине, поднимутся ли языки пламени в десяти или в ста селениях, кончится ли вся эта затея победой или бегством — но он отправится за Сяде и сведет счеты с врагом. Будь что будет, но он сделает это.

XIV

Вскоре из Лехолы доставили купленное там зерно и скот. А добро, отнятое у Кямби, еще не иссякло. "Не таить же его, — думал Велло, как бы оправдывая этим подготовку к военному походу. — Не то еще прав окажется Рыжеголовый, неоднократно, то тайно, то открыто, твердивший жителям Мягисте: вы сеяли — Велло пожинает, вы проливали свою кровь, а старейшина свез возы с добром к себе в амбар!"

Никто, кроме Кахро и Оття, не знал о намерениях Велло, и даже Ассо ничего не подозревал о них. Когда по вечерам держали совет, присутствовала и Вайке — она светила лучиной. Но девушка не проговорится, даже если ей станут жечь пятки — в этом Велло был уверен.

Отть подсчитал людей — с полсотней многого не сделаешь! Да и не заберешь же из селения последнего мальчонку! Если и посчастливится набрать людей на стороне, то как быть с конями? С оружием для воинов и кормом для лошадей? На своих ногах далеко не уйдешь!

Кахро готов был скакать за Сяде хоть с двадцатью всадниками. Подожжешь одно селение — и поминай, как звали; начнут искать, глядишь — пламя вздымается уже в другой стороне; так запалит он всю Росолу. Начнет издалека, затем пойдет на Трикатуа, а оттуда, через Сяде, домой, захватив с собой лишь оружие, серебро и золото. Впрочем, не добыча здесь важна; важно припугнуть крещеных, доказать им, что их бог, этот великий бог своим сыном не страшнее медведя во время зимней спячки.

Но Велло было не до шуток; он перебирал в памяти селения в северной Сакале, где можно было бы купить коней, припоминал ярмарки на побережье и под Псковом, где легче раздобыть оружие, обдумывал, какими дорогами удобнее пройти на Уреле, Раупу и Летегоре, чтобы разузнать там о настроениях ливов.

Когда все расходились и он, погасив лучину, ложился на лавку, мысли его возвращались к Лемби. Если крещеных крепко поколотят — неужели она все-таки будет думать, что их бог самый могущественный? Неужели она захочет носить черную одежду и оставаться Христовой невестой?!

Однажды, направляясь к Ассо, он встретил Лемби. Она была, как всегда, в черном, но лицо ее зарумянилось от мороза; держалась Лемби приветливо, однако казалась грустной. Она рассказала о рождестве Христовом, которое они справляли в лесной хижине, молясь и твердя слова, которым научил их патер: "Да будет мир на земле..." "Должен ли я креститься?!" — вновь спрашивал себя по ночам Велло. Что, собственно, изменится от этого — смыл водой и все, как сделал Отть. А что скажет народ Мягисте, что скажут старейшины Сакалы! Ему пришлось бы тогда бежать отсюда и просить убежища у рыцарей или латгалов!

А если дать окрестить себя, жениться на Лемби и с Метсеполеского побережья уйти морем далеко за запад, где заходит солнце и где живут смелые мореплаватели?!

Иной раз по ночам его сжигала такая страсть, что он готов был силой привести к себе эту околдованную девушку и сделать ее своей. Но затем им снова овладевали другие мысли — он начинал строить планы военного похода, представлял, как он сражается под Вынну, на берегу Койвы, как убивает крещеных врагов, запаливает их дома, сжигает дворы.Отть с несколькими слугами разъезжал по ярмаркам и закупал зерно и оружие. Был в Пскове, в Соболице, Виру, Рявале и на берегу моря в Соонтагане, как-то даже ходил по льду на Сааремаа. У него была полная пазуха серебра, и он никогда не возвращался домой с пустыми руками.

В один из дней, когда солнце стояло уже выше леса и заглядывало во двор, Велло и Отть на двух санях, запряженных лучшими лошадьми, в сопровождении хорошо вооруженных слуг, отправились через Салаци, через дремучие леса Метсеполе прямиком в Летегоре. Велло приехал туда под видом купца; Отть, знавший язык ливов, чувствовал себя там как дома. Вскоре они всё разведали — ливы не таились. Оказалось, что Каупо сидит с рыцарями за одним столом, ходит в церковь, преклоняет колени перед патерами и следит за тем, чтобы крещеные не смыли с головы крестильную воду. Церковь же требует от народа десятину, да и другое по своему усмотрению — то рыбу, то дичь; а придет приказ — будь то летом или зимой — и все мужчины до единого должны будут пойти войной на язычников, отдать свою жизнь за святую деву и ее сына, зачатого от святого духа! "Вы еще не порабощены, так почему же не ударите по врагу оттуда, из-за Салаци?! — спрашивали у Велло и Оття. — Для кого, как не для патеров и рыцарей, копите вы добро?! Скажите наконец своим старейшинам: еще не поздно; валы, окружающие Вынну и Ригу, еще не высоки! Скоро ливов заставят насыпать такие высоченные валы, что только птица сможет перелететь через них! Пусть эстонцы зажгут огни на берегу озера Асти, тогда и ливы нажмут на Торейду и Кубесе, топорами раскроят тамошним рыцарям их железные шлемы и помогут своим людям смыть с себя крестильную воду! Тогда можно будет сообща пойти за Вяйну!"

Велло и Отть пообещали рассказать обо всем этом дома и — когда настанет срок — послать ливам весть.

Они узнали, что так же настроены ливы и по ту сторону залива, что и там люди готовы идти Ригу, лишь бы кто-нибудь затрубил в рог.

Но особенно воинственно настроены курши. Многие, очень многие из них, оказывается, приходили сюда разузнать, не согласятся ли ливы, как только спадет весенняя вода, отправиться к устью Вяйны и там одновременно с нескольких сторон забросить невод. Чтобы ни одна рыба не ушла в море!

Всячески проверив, можно ли доверять этим людям, заставив их в конце концов положить руку на меч и поклясться, что они не таят никаких коварных замыслов, Отть и Велло попросили отвести их к бывшему старейшине ливов, который жил теперь в бедности, словно раб. Они проговорили до полночи и дали друг другу обещание: весной, в одно и то же время, снять со стены мечи. Договорились отправить гонцов к куршам, а затем дальше за Вяйну к другим народам, до самого Полоцка. Но когда бывший старейшина Летегоре потребовал, чтобы эстонцы первыми затрубили в рог, старейшина Мягисте не согласился: он не знал, сможет ли собрать многим больше сотни людей. Пусть начнут ливы либо курши, а уж эстонцы не подведут, явятся и никакой работы не побоятся!

Хоть в самом Мягисте и не затрубят в рог — каждый здесь услышит призывный звук и тотчас же вскочит на коня, взяв копье в правую и щит в левую руку и заткнув за пояс меч и боевой топор.

Велло не хотел сам отправляться в Лехолу, опасаясь, что старейшина ответит ему: "Обождем еще немного, подготовимся как следует и пойдем тогда вместе; соберем всех мужчин от Соболица до Соонтаганы, от Отепя до Рявалы, попросим подмоги у других земель. Не к чему нам повторять историю под Бевериной!"

Так, вероятно, сказал бы Лембиту. Разумеется, его можно было бы сразу обрезать, весьма веско возразив: "А что, если за десять лет не удастся объединить все мааконды под одним началом? Если не удастся в одно и то же время получить помощь извне? Если с юга то в Уганди, то в Сакалу снова и снова будет приходить враг грабить и убивать? Если угонят скот, который успел подрасти, и жеребят? Если уведут в плен девчонок, успевших превратиться в девушек, и мальчишек, вытянувшихся настолько, что их можно сделать рабами?! Пока там, за лесами Сакалы, вдали от опасностей, будут точить мечи и до блеска начищать щиты, кровожадный враг не раз побывает в Мягисте!"

Велло приказал Оттю так и передать Лембиту, если, конечно, будет в том нужда, и добавить от себя все, что он посчитает необходимым.

Старейшина как раз снаряжал Оття в Лехолу, когда с юга на санях приехал купец с двумя хорошо вооруженными слугами. Он был весел и словоохотлив, не знал толком ни рода своего, ни племени, еле- еле объяснялся на языке ливов, но все же пытался сказать старейшине что-нибудь лестное, шутил со служанками.

Отть посоветовал Велло как следует угостить купца, и если тот из Риги или из какого-нибудь другого рыцарского города, не скупиться на мед. Поездку Оття отложили.

Отдав распоряжение позаботиться о слугах, старейшина повел купца в дом и усадил на лавку. Малле он велел запечь дичь пожирнее и сразу же нести мед, а сам стал расспрашивать гостя про дорогу, погоду, про товары, ярмарки и цены на зерно в Риге.

Гость отвечал пространно и охотно, но ясно было, что он умеет вовремя придержать язык. Он похваливал рыцарей, патеров, восхищался мощью укреплений на Вяйне.

К ужину явился и Отть. Он сел рядом с веселым краснощеким толстяком и, подмигнув, дал понять своему хозяину: эта рыба стоящая, насади на крючок приманку получше.

Велло распорядился принести маленький бочонок вина, который он когда-то выменял у одного псковского купца за десять шкурок норки и держал на тот случай, если в гости вдруг явится какой-нибудь важный сакалаский старейшина — Мээме, Воотеле, Манивальд или сам Лембиту.

Уплетая печеную тетерку, прихлебывая красный сок и слушая, как Отть произносит некоторые слова по-немецки, гость таял. Из глаз у него текли слезы радости, а с подбородка — жир; он обнимал Оття, превозносил старейшину, расхваливал народ Мягисте, а когда Малле принесла ягоды, достал из-за пазухи бронзовый браслет и подарил ей.

Отть перевел разговор на Ригу и рыцарей и даже довольно лестно отозвался о христианской вере и о епископе.

Тут гость сделал таинственное лицо и, понизив голос, сказал:

— Дела рыцарей и христианской веры, — а они связаны друг с другом, они вместе, как меч и ножны, — весьма и весьма плохи. Рыцарю не сидится на месте: явится весной с совестью, отягощенной убийствами и грабежами, и думает, как бы искупить их. Вот и убьет за лето несколько язычников; подвернется молодая женщина, изнасилует ее прежде, чем прикончить, и получит за это богоугодное дело от папской церкви прощение всем своим грехам. Теперь он чист, как ангел, и может отправляться на родину. А надумает — так опять начнет все сначала. Осенью рыцари покидают крепости на Вяйне: редко, когда увидишь там сверкающий шлем или красный крест на белом плаще. Нынче дела обстояли так плохо, что епископ всю зиму продрожал, прося у бога защиты.

Тут гость сделал особенно таинственное лицо, поглядел вокруг и шепотом добавил:

— Епископа сейчас нет в Риге, в страхе удрал в Саксонию искать помощи, собирать меченосцев. Опасается, что летом ливы, или кто другой, проникнут за ворота и отправят оставшихся там патеров и рыцарей по водам Вяйны домой. Епископ теперь твердо решил: устроить рыцарям теплые гнездышки в тех землях, которые они завоюют. Тогда уж они не упорхнут. На берегах Вяйны и на земле ливов у них уже свиты гнездышки. Все, в чем у них нужда, народ таскает им. Для этого-то этих язычников и крестят!Именем святого креста торговец запретил рассказывать об этом кому бы то ни было.

Старейшина налил гостю побольше вина, сделал вид, что и сам жадно пьет, и пригласил его на будущую зиму поохотиться на медведя.

Купец разошелся, стал рассказывать о рыцарских попойках, о коварстве патеров, с каким они загребают имущество для церкви и расставляют сети язычникам.

— А ты тоже крещеный? — поинтересовался Велло.

— А то как же?! Иначе разве предо мной открывались бы все ворота! — весело ответил купец. — Крестильная вода оберегает столь же надежно, сколь и рыцарские железные доспехи. Даже еще надежнее! Вы поступили бы разумно, попросив меня, как только я приеду в Ригу, направить к вам патера. В крайнем случае, я и сам мог бы окрестить вас. Несколько капель воды, и — во имя отца, сына и святого духа! Потом — аминь, и дело сделано!

Купец громко рассмеялся своей шутке, отхлебнул вина, похвалил его, прищелкнул языком и с довольным видом добавил:

— Только эту воду не надо смывать, а то сила исчезнет и придется начинать все сначала.

После того как Отть с гостем ушли, Велло встал и начал ходить взад-вперед по комнате. Подойдя к Вайке, он взял ее за руку и радостно воскликнул:

— Ты слыхала?.. Слыхала, что он сказал?

— Слыхала, — ответила девушка и испуганно посмотрела на своего повелителя.

Когда Отть, уложив гостя спать, вернулся, на лице его играла усмешка.

— Захватишь завтра несколько слуг и отправишься к Лембиту, — сказал ему старейшина. — Если он и теперь не согласится, если он, сидя в Лехоле, все еще помышляет о больших делах и думает уговорить старейшин Сакалы и Виру, то не видать ему никогда ворот Риги и башен Юкскюлы!.. Сам я еще раз съезжу к ливам, а может, и подальше...

— Боги покровительствуют нам, — ответил Отть, потирая руки. — Только бы этот бог крещеных не подставил нам ногу!

Уже на следующий день Отть в сопровождении двух слуг отправился в Лехолу; за пазухой — подарки, в санях, под соломой, — оружие.

Сам Велло никуда не поехал, Из-под Раи пришли тревожные вести, будто латгалы, проживавшие в Трикатуа и Росоле, замышляют, еще до того как сойдет снег, совершить небольшой грабительский набег на Сакалу. Старейшина направил Кахро с двумя слугами в Летегоре, сам же остался дома, встревоженный тем, что его планам могут помешать. Порой с отрядом воинов он выходил на большую дорогу и сторожил там ночами, но в Сакалу никого с предостережением не послал: если волна прокатится через Мягисте, пусть ощутят это и северные кихельконды! Может, хоть тогда их старейшины зашевелятся и скорее послушаются Лембиту.

Отть вернулся через несколько дней и желчно, не глядя на Велло, молвил:

— Великие сядут за стол лишь тогда, когда он будет уставлен множеством кушаний и сосуды будут наполнены медом до краев. Из-за какого-нибудь пустяка они и не пошевелятся.

Все мускулы на лице Велло напряглись, когда он произнес:

— Сядем за стол без великих!

Кахро вернулся из Летегоре с вестью:

— Как только дороги просохнут и воды спадут, куршам дадут знать. А те, в свою очередь, известят земгалов и селов.

Велло дрожал от возбуждения; ему казалось, будто он видит устремляющиеся со всех сторон к Риге дружины, слышит призывный звук рога, возвещающий войну.

В полдень, смерив длину тени, он высчитал, сколько пройдет дней, прежде чем растает снег, спадут воды и просохнет земля. Ясно, теперь уже нечего ждать, чтобы у ливов или куршей затрубил зимой рог, тем более, что курши собираются забросить в устье Вяйны невод. А это возможно не раньше, чем река и ливский залив освободятся от льда.

***

С каждым днем солнце поднималось все выше над лесами Росолы, Трикатуа и Асти. Снег оседал, прячась под сень деревьев и кустов. Правда, по ночам он покрывался твердой корочкой, которая должна была защитить от теплых лучей; но стоило выглянуть солнцу, как эта корочка исчезала, подобно дружине, которую преследует враг.

С юго-запада и запада дули теплые ветры; гордо, подобно отрядам всадников, неслись облака, сея мягкий дождь, которому надлежало окончательно изгнать зиму. Солнце и ветры, словно верные союзники, поочередно сражались с общим врагом.

Велло бродил по двору, по дорогам, по лесной опушке, наблюдал победное шествие весны, считал дни, не в силах дождаться, когда же наконец просохнет земля, войдут в берега и плавно понесут свои воды реки. Он подставлял лицо солнцу, а лоб — дождю и, сощурив глаза, прислушивался к крику журавлей под облаками. Все это давало ему ощущение радости, но совсем иной, чем прежде. Он уже не ждал той поры, когда можно будет выйти в поле с сохой, взрыхлить землю, равномерно раскидать с ладони зерна, чтобы рассыпались они подобно золотому дождю, и затем пробороновать их сучковатой бороной.

Он не ждал и той поры, когда всей деревней можно будет отправиться на прошлогоднюю подсеку, где вот уж почти год дремлет молодой лес с засохшей и пожелтевшей листвой, где сизый дым, подобно духу, поднимется вверх, сгибаясь под порывами ветра и спеша укрыться меж деревьев, и где там и сям замелькают желтые языки пламени и радостный людской гомон заглушит треск сучьев.

Не ждал он и той поры, когда лес с утра до вечера будет наполнен щебетанием, свистом и трелями тысяч птиц и когда на заре у качелей зазвучат и разнесутся далеко окрест песни и веселый смех парней и девушек.

Как-то Велло, пытаясь скрыть возбуждение, сказал Оттю и Кахро:

— Позаботьтесь, чтоб все было готово к пахоте и севу, чтоб каждый знал, что ему делать!

А сам, вероятно, уже в сотый раз принялся подсчитывать людей, коней, оружие и запасы зерна, которого должно было хватить на дружину, когда та будет в сборе. Только бы не опередили латгалы. Они, наверное, уже пронюхали о собранном зерне, а может, прослышали кое-что и о закупке оружия. Тогда конец Мягисте!

Когда болотце перед священной рощей просохло настолько, что тропинку можно было застлать хворостом, Велло после захода солнца, до того как наступала полночь, ходил порой на священную гору и подолгу стоял перед жертвенным камнем, прислушиваясь к щебету поздней птицы, а затем вздымал кверху руки. Он держал их простертыми вверх, ладонями к небу, и просил богов благословить задуманное им дело. Он просил предков поддержать его в военном походе и обещал быть достойным их. Он просил поддержки в борьбе против рыцарей и их кровожадного и властолюбивого духа.

Однажды он снова встретил на дороге Лемби; она бесстрашно шла ему навстречу, глаза ее излучали тихую радость. Они поздоровались. Лемби осенила себя крестным знамением и воздала хвалу Иисусу Христу.

— Мне предстоят трудные дни, — полушутливо сказал Велло, — не попросишь ли ты для меня благословения у своего бога и его сына?

— Я каждый вечер молюсь за тебя, — ответила девушка. — Прошу бога, чтобы он направил тебя на путь истинный.

Они пошли рядом.

— Если я пойду войной против крещеных, как посмотрят на это твой бог и его сын? — спросил Велло тоном, в котором уже не слышалось шутки.

— Тем самым ты поднимешь руку на бога и его сына, — ответила Лемби и горестно вздохнула.

— А если твои крещеные придут к нам убивать и грабить?.. — подавляя раздражение, спросил Велло.

— Этого не случится, если на то не будет воли божьей, — ответила Лемби.

— Что ж, этот ваш бог вместе со своим сыном вполне подходящий предводитель для грабителей и убийц! — не скрывая гнева, воскликнул Велло. — А мы, значит, подставляй шею, чтоб легче было рубить голову.

Лемби опустила глаза и промолчала. Велло пожелал ей доброго здоровья и свернул в сторону.

XV

В те дни, когда по небу пронеслась первая гроза, разя своими стрелами деревья что повыше, когда леса оделись листвой, а на полях уже зазеленели первые всходы, к Велло привели двух чужеземцев, двух усталых и оборванных гонцов.

Он принял их во дворе под ясенями. Они в изнеможении опустились на скамью, не дождавшись, пока им предложат сесть. Обувь на них продырявилась, ноговицы висели лохмотьями, одежда порвалась и загрязнилась, пожелтевшие лица обросли щетиной, глаза горели болезненным жаром, светлые волосы свалялись.

Велло отослал прочь любопытных, оставив подле себя лишь Оття, и приказал Малле принести меду.

Отдышавшись и смочив пересохшие от усталости губы, чужеземцы назвались ливами и сказали, что посланы сюда из Летегоре своим, живущим в изгнании, старейшиной.

Велло, понимавший наречие, на котором они говорили, хотел было сразу начать расспросы, но слуга напомнил ему, что и у кустов есть уши, да и камни иной раз тоже слышат.

Тогда все отправились в дом старейшины; усталых путников поудобнее усадили на лавку и стали ждать, что они скажут.

Младший взглянул на старшего, и тот заговорил отрывисто, слабым голосом. Но видно было, что после каждого слова он испытывает облегчение, словно сбрасывает с себя груз, который носил долго и старательно.

Куршам, говорил он, было хорошо известно, что морем из Саксонии идут рыцари. Не кто иной, как рижский епископ взялся привести их оттуда, чтоб они усмирили язычников. В Ирбенском проливе курши дней десять подстерегали лодки рыцарей и купцов. И вот однажды утром они увидели надутые ветром паруса и высокие мачты. На нескольких лодках курши прошли мимо немцев, сделав вид, будто направляются в сторону Сааремаа. Но, отойдя на некоторое расстояние, повернули им навстречу и, укрывшись за большими деревянными щитами, стали кидать во вражеские паруса пики, обмотанные горящей паклей, метать в их лодки копья, дубины и топоры. Немало вражеских парусов запылало.

Враги пытались остановить лодки куршей длинными баграми, но курши тут же их перерубали. Затем враги попробовали окружить куршей, но в это время от берега отделилось множество спрятанных там лодок, и попутный ветер понес их прямо на крестоносцев. Первым делом курши вывели из строя рули и подожгли паруса, а затем с близкого расстояния закидали противника камнями и оружием; многих ранили, многие замертво упали на дно лодки. Жестокая схватка продолжалась почти до полудня, после чего нескольким вражеским лодкам удалось скрыться, часть загорелась и пошла вместе со всеми людьми ко дну, а с оставшихся лодок курши сняли крестоносцев, купцов и даже нескольких патеров и забрали их в плен.

Лив устало умолк, отхлебнул из пододвинутого ему кувшина и стал дожидаться расспросов.

Отть разъяснил Велло, который не все уловил из рассказа лива, как было дело. Старейшина порывисто вскочил со скамьи. Ему казалось, что нельзя сидеть сложа руки и терять время, когда положение рыцарей столь плачевно.

Это подтвердил и лив. Курши направили к ним, в Летегоре и Метсеполе, гонцов с просьбой: собрать дружину и немедля идти на Ригу.— Что вы и сделаете, — вставил Отть.

Оба лива склонили свои белые, как лен, головы.

— Каупо, слыхать, уже собирает ливов в Кубеселе, Торейде и Сотекле, чтобы отправиться Риге на помощь, — заметил младший из гонцов.

Все замолчали и поникли. "Так поступает крещеный старейшина!" — подумал Велло.

Лив постарше продолжал:

— Курши просили наших тайных старейшин в Летегоре, чтобы те позвали эстонцев. Пусть эстонцы двинутся по Выннуской дороге и нагонят страху на рыцарей либо задержат Каупо с его ливами у берегов Койвы. А тем временам курши с земгалами и полочанами стали бы рушить укрепления на Вяйне.

— Когда нам выступать? — спросил Отть.

— Курши просят тотчас же, — ответил старший из гонцов.

Оба гонца валились с ног от усталости и выглядели жалкими; но весть, которую они принесли, была, по мнению Велло, так велика, так важна, что должна была взбудоражить весь народ, объединить в дружины всех мужчин из Угаиди и Сакалы и повести их вдоль моря к берегам Вяйны.

Больше медлить нельзя! Наступит ли еще когда иибудь такой момент!

Велло отправил гонцов отдыхать, поручив их заботам Вайке и Малле, которые обязаны были следить за тем, чтобы слуги держались в стороне от чужеземцев и не болтали с ними. Сам же остался неподвижно сидеть в своей комнате.

Значит, теперь он, молодой старейшина Мягисте. вступает в игру. Приближается его большой день. Он поведет людей за Сяде и Асти и вернется оттуда либо побитым и опозоренным, либо с добычей и славой, отомстив вдесятеро за позапрошлогодний грабительский набег и доказав трусам, что распятый дух вместе со своим отцом далеко не столь могуществен и что крестильная вода не убережет ничьей головы от хорошего удара!

До вечера Велло не выходил из комнаты. Кахро и Отть сновали взад и вперед, отдавая распоряжения слугам. Пришли сельские старейшины Киур и Кюйвитс. Велло отвечал на их расспросы коротко в жестко:

— За Койву!

Кюйвитс получил приказ: выставить на охрану дорог побольше людей, чтобы никто не смог покинуть Мягисте и заранее предупредить врага.

Воинственный Киур должен был скакать в Лехолу к Лембиту и просить его собрать дружины в своем и в других кихелькондах, чтобы повести их на помощь куршам и ливам. Если Лембиту не согласится, пусть разрешит Киуру набрать воинов из своих селений.

Еще ко многим старейшинам Сакалы, да и дальше, направил Велло людей с просьбой: пусть являются с дружиной! Ригу окружат со всех сторон, и тогда дни епископа и рыцарей сочтены! А в случае, если они сами не захотят идти, пусть позволят набрать людей.

Он дал гонцам с собой подарки, чтобы легче было заручиться согласием старейшин. Но если они и людей не разрешат набрать, пусть гонцы делают это без разрешения, пусть мчатся из деревни в деревню и, ударяя в щит, созывают воинов в Мягисте. Старейшина Велло поведет их через границу, через Сяде и Койву. Пусть приходят все, у кого бьется в груди мужественное сердце! Пусть приходят все, кого когда-либо ограбили, чьих родных убили! Пусть приходят все, чьи дома сожжены или чей скот угнан! Пусть приходят все, кто жаждет доблестной битвы и богатой добычи!

Их созывает старейшина Мягисте, Велло, который не боится ни рыцарей, ни кровожадного бога патеров, ни их ада!

Пусть каждый захватит свое лучшее оружие, а если его нет — тоже не беда, не оставаться же из-за этого дома! Пусть приезжает верхом тот, у кого есть конь, а у кого его нет, пусть приходит пешим. На исходе четырнадцатого дня все должны быть в Мягисте!

Гонцы на добрых конях во весь опор мчались к северу.

И многие слуги и бедняки оставляли свою работу, оставляли пожогу, оставляли поля, не успев кинуть в них семян; не слушая запретов старейший и хозяев, они под покровом ночи, незаметно, уходили в Мягисте. А из Сакалы шли даже хозяева, которые в позапрошлом году пострадали от руки врага; они побросали свои семьи и добро, оставив их на попечении богов и духов, чтобы самим десятикратно отомстить врагу. Вняли призыву и те, у кого работа тяжелая, у кого нужда в доме, кто мечтал о воинской славе и богатой добыче, и даже те, кто страстно желал привести с чужбины доброго коня или красивую девушку.

В Мягисте меж тем готовились к встрече воинов, хотя и неизвестно было, сколько их прибудет. Мололи оставшееся в селении зерно, пекли хлеб и сушили его на жердях; слуги стругали древки копий, мастерили дубины, булавы и щиты — Велло опасался, что многие явятся без оружия. На большом пологом лугу спешно косили траву, чтобы было где собрать пришельцев, построить их, дать указания. Вайке и Малле заготавливали холщовые тряпки для перевязок; они знали — раненых в сражении будет немало и в своей дружине, и среди врагов. В тряпки завязывали измельченные высушенные травы, которые останавливали кровь.

По вечерам девушки усердно ходили в священную рощу, развешивали дары на ветвях старой березы и просили богов благословить военный поход Мягисте.

Из домика кузнеца с утра до вечера несся звон железа. Известно было, что кузнеца не очень-то интересует эта затея с походом, однако самое необходимое он все же делал.

Как-то дозорные привели к старейшине двух мужчин, задумавших лесными тропами тайно пробраться в Латгалию. Оба признались, что хотели предупредить врага об опасности.

Это были убогие мужички, уже не молодые, в поношенной одежде, босые, без шапок, с заросшими щетиной лицами и испуганными глазами. Один оказался из селения Ассо, изрядно битый однажды за кражу зерна; второй — из селения Киура.

Они стояли перед старейшиной сгорбившись, сжавшись и молили о пощаде. Они, мол, не могли уже как следует работать в поле или охотиться в лесу; а дома — голод, дети плачут. Мужички надеялись, что враг вознаградит их и жизнь их полегчает.

Велло кликнул в окно слуг и приказал вывести изменников во двор. Затем он велел сообщить им свое решение: на три дня привязать обоих к дереву у края дороги и рядом положить дубинки потолще. Каждый проходящий может бить их. На третий день к вечеру им отрубят головы. Об этом должны знать все семь селений, чтобы никому не было повадно перебегать к врагу.

Весь день старейшина шагал по дорогам своего селения и больше чем когда-либо походил на волка. Лицо его было замкнутым и напряженным.

И лишь при встрече с мужчиной — воином по возрасту — лицо его прояснялось, становилось приветливым и он дружески спрашивал:

— Ну как, все в порядке?.. Скоро — в путь?

И, получив ответ, что к походу все готово, ободряющее говорил:

— Дождемся только остальных — тогда тянуть не будем!

Под вечер, когда Велло осматривал на нижнем дворе копыта у лошадей — путь предстоял длинный, — прибежала Вайке и шепотом сказала:

— Там Мария, дочь Ассо. Лемби!

Велло почувствовал, как всего его обдало жаром; оставив коней, он заторопился к дому.

Лемби стояла под ясенями, вся в черном, с узелком в руках, и строго глядела на своего бывшего жениха. Она сухо приветствовала его, произнеся слова благословения, и тотчас же заговорила: она идет сейчас оттуда, где к дереву привязаны эти несчастные, умирающие от жажды, голода и мук. Их спины в кровоточащих ранах и на их окровавленных телах тысячи мух.

— Неужто ты в самом деле не боишься кары божьей? Ведь бог велит нам любить даже своих врагов и делать им добро! — воскликнула Лемби. Она, как строгий судья, бесстрашно стояла перед старейшиной, словно невидимая сила поддерживала ее.

Велло ощутил радостное возбуждение. Как воин, встретивший достойного противника, который готов принять удары, отразить их и в нужный момент ударить сам.

— Я старейшина Мягисте, — ответил он, засовывая правую руку за пояс и выпрямляясь. — Я должен защищать от врага народ семи селений. Не делай я этого — любой бог сможет растоптать меня! Или этот твой бог на стороне предателей?

— Он на стороне всех сирых, угнетенных и измученных, — ответила Лемби.

— Значит, тот, кто убивает, крадет или совершает иное зло и за это подвергается наказанию, — и есть подопечный твоего бога? Я и раньше говорил: твой бог на стороне рыцарей и прочих грабителей и убийц...

— Это нехорошие слова, я буду молиться, чтобы бог не покарал тебя за них, — ответила Лемби и крепко стиснула губы.

— Я готов пожать то, что посеял, — упрямо произнес Велло.

Они не глядели друг на друга, потому что врозь воли и их мысли и чувства, наполнявшие их сердца.

— Можно ли отнести им питье и промыть раны? — спросила наконец Лемби.

Немного подумав, Велло ответил с ядовитой усмешкой:

— Пусть решит твой отец. Он может и освободить их, если посчитает это правильным. Тогда ты сможешь отвести их домой — вот и будет у тебя занятие. А у нас сейчас дела поважнее, чем лечить предателей!

Лемби поблагодарила, воздала хвалу богу, перекрестилась и ушла.

На следующий день, когда старейшина перебирал в своей комнате оружие, пришла Вайке и сообщила, что наказанные уже освобождены и с помощью слуг — сами они очень ослабели — водворены в дом Ассо. Велло выругался. Он был возбужден и тяжело дышал.

— Что ты на это скажешь, Вайке? — с горечью спросил он наконец. — Правильно ли это? Предатели!.. А их лечат словно родных братьев!

— Я не знаю... — ответила девушка, но голос ее звучал так, будто она чего-то не досказывала. Затем она добавила: — У меня к тебе просьба... Не решалась сказать...

— В чем дело? — мрачно спросил Велло.

— Когда пойдете... в земли врага... войной, возьмите и меня!

Девушка погладила руку старейшины и из-под длинных ресниц умоляюще посмотрела на него влажными глазами.

Старейшина улыбнулся, и лицо его приняло веселое выражение.

— Ты — на войну! Зачем? Врачевать раны врагов? Еще вдруг и Лемби отправится!

— Может, смогу помочь... Я научилась пускать стрелы, да и копье метну так, что мимо цели не пролетит.

— Вот как! Это другое дело! Все же женщинам не подобает идти... Они портят мужчин!

— Я надену мужское платье, а на голову — шлем...

Велло снова рассмеялся и весело сказал:

— Хорошо — пойдешь с нами! Но все-таки... Неужели тебе охота грабить, жечь, убивать?

— Вот увидишь — вам очень понадобится помощь...

— Что ж, пойдем! А теперь беги и скажи, чтобы ко мне позвали Ассо... или нет... Я сам схожу к нему.

— Я всегда тревожусь, когда ты ходишь туда, — заметила Вайке.

— Тревожишься? Почему?

— Боюсь, вдруг Лемби украдкой капнет тебе в питье или в еду эту отраву. Ну, эту крестильную отраву...

Велло с удивлением слушал.

— В селении все говорят: если старейшина позволит окрестить себя, то получит Лемби в жены, — озабоченно произнесла Вайке.

— И ты боишься, что ради этого я позволю окрестить себя? — спросил Велло.

— Так — не позволишь, но если она даст тебе отравы, которая расслабляет...

— Будь спокойна — эта отрава меня не проймет. Она действует больше на женщин... и на хворых мужчин! Ну, хорошо! Не пойду я туда, пошли кого-нибудь за Ассо.

Ассо приехал верхом, с юношеской легкостью спрыгнул с коня, передал поводья слуге и с деловитой готовностью, чуть приоткрыв рот, подошел к Велло.

— С нами пойдешь или останешься за меня в Мягисте? — спросил старейшина и указал ему место под ясенями.

— Не знаю, как лучше... — молвил Ассо, не торопясь с решением.

— Военный поход — дело, конечно, молодых; но и без совета старших не обойтись. Ум старого — руки молодого, — ответил Велло.

— Чего уж тут дома... — заметил Ассо.

— Следить, чтобы патер с помощью Лемби не окропил водой голову всем, кто остается, — шутливо ответил Велло.

— Какой патер в такое время! — пробормотал сельский старейшина.

Теперь Велло заговорил серьезно:

— Я наказываю, а Лемби вмешивается и спасает преступника — из любви к ближнему!

Ассо мрачно смотрел в землю и молчал.

— Поступай, конечно, как знаешь, — сухо заметил Велло.

Они сидели молча, не глядя друг на друга.

"Отнял у меня невесту этот распятый дух, а теперь отнимает и старого друга, доброго советчика!" — думал Велло.

— Что ж, если надо, и я пойду вместе с вами, — произнес наконец Ассо и встал.

— Подумай, время еще есть, — пробормотал старейшина.

Его тревожила мысль: соберутся ли люди? А вдруг явятся несколько десятков — Ассо будет тогда усмехаться, а Лемби радоваться! Старейшина Алисте с Урве тоже станут потешаться: кто, мол, пойдет на свадьбу к бедняку или в гости к слуге?! И Лембиту в своей Лехоле посмеется: какая дружина соберется на клич мальчишки!

XVI

К вечеру двенадцатого дня прибыли первые воины. Они вышли из дому заранее — путь предстоял им неблизкий — в явились в Мягисте заблаговременно. На следующий день начали подходить люди из Алисте, Сакалы, Лехолы, Иоентаганы и даже из более дальних мест — с севера, востока и запада, отовсюду, где побывали гонцы. Кто — пешком, кто — на конях, у иных в руках сучковатая дубина или булава, у иных — лук с пучком стрел, выпрямленная коса или копье из ясеневого дерева и дощатый щит. Но немало пришло и таких, у кого на поясе висел меч, в руках было копье с железным наконечником, щит из бронзы, а на голове — кожаный шлем с металлическим ободом.

Одежда на многих была порвана и испачкана, обувь — плохонькая; некоторые явились босиком. Видно было, что пришли они прямо с работы — с пожоги либо с раннего сенокоса и что это слуги или бедные хозяева. Зажиточных среди прибывших было мало. Иные всадники не скрывали, что, собираясь в поход, захватили чужого коня — что ж, вместо одного вернем двух, шутили они. Одно можно было сразу сказать, взглянув на этих людей: трусов и хилых среди них нет. Эти остались дома, подальше от опасностей и несчастий.

Отведя коней к опушке леса на вырубку, люди отправились на скошенный луг, где стали знакомиться друг с другом, разглядывать оружие, расспрашивать о том, о сем. Старейшина велел сразу же уведомить прибывших, что требует от них порядка и послушания. Кто не хочет подчиняться, пусть возвращается домой. Никто не смел пить откуда ему вздумается; воду привозили в лагерь из селения в бочонках. Никто не смел бродить по деревне в поисках еды. У кого еды с собой не было — а ее не было у многих, — тому выдавали из запасов старейшины хлеб, сушеную рыбу или мясо.

Люди каждого кихельконда должны были выбрать из своей среды предводителя, который отвечал бы за порядок.

Вскоре вернулись и гонцы; они сообщили, что повсюду старейшины выслушивали их и любезно принимали подарки; однако пора горячая, сев еще не закончен, тут и там еще не принимались за пожогу, и поэтому отправиться в поход они не могут. К тому же, следовало бы прежде собраться на совет, ведь с Ригой-то пока еще мир.

Так ответили мудрые старейшины!

Гонцы старались разъяснить им, что до Риги далеко, хватит дел и по эту и по ту сторону Койвы, Рига же пусть достается куршам и земгалам, да и другие крепости на Вяйне тоже. Так что мир не должен бы препятствовать походу...

Старейшины качали головами, но все-таки разрешили, с большой неохотой, правда, рассказать в селениях о походе, утешая себя, очевидно, мыслью: кто из разумных людей отправится без своего старейшины в земли врага! Это все равно, как если бы пес пошел в лес без хозяина! Умный пес один в лес не побежит, а если и побежит, то не миновать ему пасти волка.

И все-таки слуги и бедняки, услышав о походе, побросали на поле сохи и осведомились, как прямым путем пройти в Мягисте. Здесь они стали воинами.

Каждое утро чуть свет Отть, стуча в щит, будил людей. В несколько мгновений все должны были быть на ногах — одетые, при оружии, готовые атаковать врага или отразить его атаку. Они учились владеть оружием — метать копья, дубины и топоры, рубить мечом.

Отть показывал им, как отражать натиск пешего и конного врага, как защищаться от пики рыцаря, как выбивать его из седла.

Устав от упражнений, люди отправлялись через лес к ручью, купались, затем возвращались и, поев хлеба, ложились на траву отдыхать.

Вечерами на опушке леса разводили большие костры, пекли мясо и ели; никто не шумел, каждый в душе был взволнован предстоящим походом и думал о том, что ожидает его.

К обеду четырнадцатого дня в сборе было шестьсот пятьдесят человек, из них сто пятьдесят конных. Начали готовиться к походу, хотя люди продолжали прибывать — пешком и на лошадях.

Под руководством Оття избрали предводителей отрядов пехоты и конницы. Отряды собрались вокруг старейшины на вершине холма; там, прямо на земле, была вычерчена широкая дорога, ведущая вниз, к озеру Асти, в Аутине и Вынну. Влево и вправо от нее расходились линии — их нарисовали на песчаной почве люди, знавшие Латгалию. Каждый предводитель пешего отряда углем перерисовывал на бересту дорогу или тропу, на которую ему надлежало свернуть. Наобум, самовольно отходить в сторону от намеченной дороги или останавливаться где-либо никто не смел.

Когда все к походу было готово, Велло в сопровождении Кахро поскакал домой и, не слезая с коня, отдал распоряжения остающимся и попрощался с Малле; глаза ее увлажнились, но лицо светилось радостью. Он уже сворачивал к воротам, когда с нижнего двора, сопровождаемая возгласами слуг и служанок, легкой рысью выбежала лошадь с молодым стройным всадником; голову его защищал шлем с блестящим гребнем, справа, у пояса, висел легкий меч, слева — связка копий, за спиною — лук и пучок стрел, а в левой руке он держал обтянутый кожей щит.

Велло кинул на всадника недоверчивый, недоумевающий взгляд, но, узнав в нем Вайке, радостно улыбнулся.— И другие девушки не прочь пойти, — сказала она, когда выехали за ворота.

— Им и дома работы хватит! — ответил старейшина.

По дороге Велло нужно было завернуть во двор к Ассо, чтобы распорядиться относительно охраны кихельконда. Ассо он встретил у ворот, верхом, в полном вооружении. Сельский старейшина попросил разрешения участвовать в походе.

— Не могу оставаться, когда все идут, — молвил он.

— А как же дом? — спросил Велло. — Кто будет охранять его?

Тут к ним подошел пожилой хозяин, живший неподалеку от Ассо.

— Вот он, — кивнул в его сторону сельский старейшина.

Велло что-то проворчал, но согласился.

Из дома медленным шагом вышла Лемби, вся в черном, с озабоченным лицом; перекрестившись, она приветствовала старейшину.

Велло почувствовал нежность к девушке, однако не удержался, чтобы дружески не поддеть ее:

— Отправляемся на войну против крещеного народа. Против твоего бога и его сына!

— Всемогущий бог... да хранит вас! — молвила Лемби. Голос ее дрогнул и по щекам покатились слезы, падая на черную одежду и крест на груди.

Она благословила отца и Велло, осенив их крестным знамением, и губы ее зашевились, шепча молитву.

Некоторое время они молча ехали рядом, затем Ассо сказал:

— В конце концов существует один бог, как и одно солнце, одно небо и одна земля.

— Так всегда говорил и покойный мудрец, — ответил Велло.

— Так говорит и патер, — заметил Ассо.

— Какого дьявола нам слушать, что повторяет патер?! — воскликнул Велло.

— Он больше говорит о том, как там, на небе.

— Это мы и сами увидим, когда попадем туда...Сейчас у нас неотложные дела здесь, на земле: сказал Велло и стегнул лошадь.

Впереди, на склоне холма, они увидели дружину; она уже построилась — впереди пехота, за ней всадники.

— Ждут, чтобы старейшина напутствовал их перед походом, — пояснил Отть, радостно приветствуя Ассо и недоверчиво глядя на молодого воина. Узнав Вайке, он сердито засопел, но промолчал.

Дружина, действительно, ждала. Велло нахмурился, но, видя, что уклониться невозможно, сделал знак трубачу.

Дул легкий ветерок, длинные шелковистые белые волокна облаков тянулись с северо-востока на юго-запад, солнце было огненно-желтым и висело низко над Соонтаганой.

Призывно прозвучал звук трубы, и воины замерли в ожидании.

Велло сидел верхом на своем гнедом, повернув к дружине худое обветренное лицо. Он был в простой серой одежде, у пояса — меч, в левой руке — щит, на голове — кожаный шлем с железным ободком. Он никогда еще не говорил перед большой толпой, поэтому собственный голос и слова, которые он должен был произносить очень громко, звучали даже для него самого поначалу чуждо.

Он напомнил, что натворили враги здесь и во всей Сакале в позапрошлом году. Напомнил, сколько добычи увезли они отсюда, и сказал, что ее надо отобрать. И надо отомстить за всех, кто был убит или угнан в плен.

— Вдвойне отомстить! — выкрикнул кто-то из воинов.

— Десятикратно! — воскликнул Отть.

— Стократно! — крикнули из задних рядов.

Велло же продолжал говорить — немного однотонно, певуче. Он говорил о тех старейшинах, чьи поля и стада далеко от врагов, кто, завидев дым над Мягисте, успеет снести свое добро в крепости и укрыться там. Их не интересует военный поход. Их не тревожит, что за спиной у латгалов день ото дня растет войско рыцарей и что потом трудно будет одолеть их и даже противостоять им будет нелегко.

Все больше и больше распаляясь, он уже стал выкрикивать свои предостережения и угрозы; затем выхватил из ножен меч и высоко поднял его над головой.

— Настал последний срок показать врагу меч! Если мы не выступим сегодня, враг завтра будет здесь!

— Сегодня пойдем! Тотчас же! — закричали люди, стоявшие у подножья холма.

— Да, пойдем! — ответил Велло. — Но прежде я скажу еще несколько слов о вражеском боге. Кто боится этого бога, пусть остается здесь, пусть отправляется домой! Идут же пусть те, кому не страшен ни крещеный латгал, ни лив или рыцарь, ни крест, ни распятый сын божий! Завтра, по ту сторону Сяде, мы увидим, как этот бог защищает крещеных и их добро!

— Завтра увидим! — лихо захохотали внизу.

Велло снова заговорил о старейшинах, потому что ему вспомнился Лембиту. Он втайне уважал его, но здесь, не в силах сдержать себя, воскликнул:

— Некоторые могущественные старейшины готовят большой поход против вражеских земель на Койве и Вяйне. Они опоздают. Настало время, и лучшего нам не дождаться! Курши пойдут на Ригу с юга, ливы — с северо-запада, земгалы с юго-востока, полочане — с востока!

— На Ригу! Прямиком на Ригу! — закричали всадники. Пехота повторила этот клич. Воинственный гомон смолк не так скоро.

Затем на вершину холма привели молодого белого коня, и старейшина положил свое копье на землю. Не раз говорил он об этом с Кахро, но слуга, сам немного занимавшийся колдовством, не одобрял затеи.

— Будет засуха или не будет, а поле вспахать и засеять надо, — сказал он. — К чему еще спрашивать у богов! — И совсем тихо добавил: — Загадал первый раз — не повезло. Попробовал еще дважды — и оба раза сошло хорошо.Тогда решили так: чтобы узнать, будет ли поход успешным, — воины не раз рассуждали об этом в отрядах и давали лошадям переступать через древко копья, причем гаданье не всегда предсказывало удачу, — пусть сам старейшина положит копье и заставит белого коня переступить через него. Ступит он сперва левой ногой, Велло с Кахро сразу же скажут: бог крещеных невидимо направляет коня — и отгонят духа в сторону. Так будут поступать до тех пор, пока конь не переступит через копье правой ногой.

Велло не хотелось испытывать таким образом судьбу, он даже боялся этого. Когда конь приблизился к копью, старейшина затаил дыхание. Умное животное сразу переступило через копье правой ногой. Велло первым издал победный клич, а за ним и вся дружина.

Затем затрубили трубы, и конница, по два всадника в ряд, на приземистых лошадях, медленно двинулась по разъезженной, заросшей дороге. Пехота зашагала следом.

Навстречу то и дело попадались воины — они шли в одиночку и небольшими отрядами и присоединялись к пехоте или к всадникам.

До большой Вильянди-Выннуской дороги двигались шагом и добрались туда в сумерках. Пехоте сообщили: всадники поскачут вперед, отдохнут у моста через Сяде, а если он окажется сломан — починят. Еще до полуночи конница отправится дальше, неожиданно ворвется в Асти, Аутине и Беверину и закроет дороги налево и направо, чтобы никто не смог послать оттуда весть, пока не подоспеет пехота и основательно не поработает в селениях по обе стороны дороги. Стада погонят домой, в Мягисте; потом, когда дружина вернется, будет достаточно времени поделить их.

Отть и Кахро остались с пехотой, Велло и Ассо поскакали во главе конницы к мосту через Сяде.

Дозорные на границе сгорали от нетерпения, поджидая их. Велло взял с собой находившегося там Кюйвитса, остальные остались ждать пехоту.

Мост через Сяде оказался цел. Толстые балки, на которые были уложены бревна, могли выдержать с десяток всадников.

Велло все еще не верилось, что он ведет дружину на врага, что он скачет впереди сотен людей и каждый шаг приближает его к битвам. Он был так возбужден от охватившего его чувства радости и ответственности, что без надобности погонял коня, болтал с Ассо о пустяках, смеялся над крещеными, жалел, что нет здесь патера: поглядеть бы на его вытянутое лицо, когда с плеч крещеных покатятся головы.

Сумерки были короткими; вскоре стала заниматься заря, и у края дороги показались первые селе ния.

Всадники во весь опор промчались мимо. Кони храпели, изредка звякал щит о копье и словом-другим перекидывались воины. Во дворах близ дороги залаяли псы...

Тут Велло сообщили: четверо или пятеро всадников из последнего конного отряда свернули с дороги и отправились грабить в деревни.

Из уст Велло вырвались проклятия. Так вот каково послушание, в котором они поклялись ему! Вскоре небо, чего доброго, озарится заревом пожаров, поднимутся столбы дыма, предупреждая об опасности усадьбы и селения, лежащие впереди.

—- Каждого, кто еще попытается свернуть в сторону, разить копьем! — приказал Велло. — Оповестите всех.

Уже ясно вырисовывались строения на холмах и косогорах, но дороги и улицы были еще совсем безлюдны.

— Пусть спят и видят во сне свое небо, куда вскоре отправит их наша пехота! — сказал Велло. Но Ассо ничего не ответил, Приоткрыв рот, он смотрел поверх головы своего коня, а затем как бы сам себе молвил:

— Скоро, кажется, Асти?

В лесу они остановились и спешились. Из хвоста колонны снова принесли весть: несколько человек опять свернули в селение.

— Почему не послали им вдогонку копье или пику? — закричал Велло.

К нему привели предводителя провинившегося отряда.

— Рассказывай, как исчезли твои люди?! — спросил Велло.

— Свернули в деревню, и поминай как звали, — ответил предводитель.

— Ты видел?

— Видел.

— И не помешал им?

— Я окликнул, но они не обратили внимания.

— Копье или пику метнул?

— Как же я в своих людей... Их ведь никто не принуждал идти в поход... По своей доброй воле пошли.. — проворчал предводитель, очевидно, держа сторону виновных.

— Вот как!.. По доброй воле! — Велло схватил свой широкий обоюдоострый меч и плашмя ударил им предводителя по голове. Тот упал на четвереньки, затем — на бок, но тут же, ругаясь, вскочил на ноги и выхватил нож. Тогда Велло ударил его мечом слева по шее. Из раны брызнула кровь, голова склонилась на правое плечо, и он, не издав ни звука, рухнул на дорогу.

Недвижно, безмолвно смотрели на это зрелище стоявшие вокруг воины. Те, кто находился в отдалении, придвинулись поближе. Шепотом спрашивали, что случилось, и им шепотом же отвечали. Вайке тоже протиснулась вперед и смотрела на труп так, точно испытывала боль. На Велло она не решалась взглянуть. Ассо облизнул губы, словно увидел что-то отвратительное.

Велло и сам в первый момент оцепенел. Однако вскоре оправился и тоном, каким обычно давал указания на поле или на постройке, произнес:

— Киньте труп подальше! — И затем, обращаясь к Кюйвитсу, добавил: — Пройди по рядам воинов и скажи: так будет с каждым, кто ослушается, кто вздумает своевольничать... И посмотри, кого там можно поставить предводителем отряда.

— И надо же было, что первый оказался своим, — тихо сетовала Вайке.

— Если спускать — повторится все, что было под Бевериной! — громко ответил Велло. Затем он вложил окровавленный меч в ножны и велел скакать дальше.

Когда дорога снова стала шире и лес, стеной стоявший вдоль дороги, отступил, они увидели дома и копошившихся поблизости людей. Промчаться мимо незамеченными было невозможно. Велло отобрал из первого отряда десять человек, приказал им скакать в селение и поступить там, как должно — взять коней, оружие, а также все то, что легко можно унести в мошне. Но не поджигать и не брать пленных. Когда все будет сделано — догонять остальных.

Всадники поскакали вдоль улицы, заворачивая во дворы. Вскоре оттуда послышался женский визг, возгласы мужчин и сердитый лай собак.

Дружина двинулась дальше. Теперь уже в каждое селение, в каждую усадьбу сворачивал небольшой отряд.

Местность стала холмистой, все чаще попадались отдельные усадьбы и целые деревни. Воины алчно смотрели в их сторону. Но только немногим разрешалось отправляться грабить.

Солнце поднялось над лесом, половина людей была разослана по деревням, остальные жаловались на усталость.

— И ты устала? — спросил Велло, глядя через плечо на Вайке.

— Устала, но не стоит обращать на это внимания, — слабым голосом ответила девушка.

— Может, хочешь завернуть в какую-нибудь деревню пограбить? — пошутил старейшина.

— Нет, нет! Только не это! — испугалась Вайке.

Ассо ехал рядом со старейшиной. Рот его был, как всегда, чуть приоткрыт, лицо замкнутое. Велло украдкой поглядывал на него; ему вспомнилась Лемби. Она, без сомнения, осуждает этот поход и молится сейчас за тех, кого разят мечом, забрасывают копьями, кто стонет от ран и истекает кровью.Так думал Велло и, как бы оправдываясь, произнес про себя: "Как будто мне все это по душе! Как будто я жаждал крови женщин и детей!"

— Как ты думаешь, далеко еще до Асти? — немного погодя обратился он к Ассо, чтобы прервать тягостное молчание.

— Кажется, недалеко, — сухо ответил сельский старейшина.

— Отдохнем?

— Не являться же туда усталыми — кто знает, может быть, еще встретим сопротивление, — заметил Ассо.

— Хорошо, тогда свернем в ближайший лес, — ответил Велло.

Сам он не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды, он как будто вовсе не ощущал своего тела и был словно пущенная в полет стрела, которая летит, пока есть размах, чтобы затем навсегда остановиться. Но лошадь под ним взмокла и тяжело дышала.

В лесу люди сошли с коней, пустили их на траву пастись, а сами легли. Послышался тихий ропот, жалобы на голод.

— Почему не разрешают раздобыгь в деревне еду?! Как будто ее не нашлось бы там!..

Кое-кто грыз захваченные с собой сухари, кое-кто собирал у дороги щавель.

Велло приказал Кюйвитсу обойти ряды и сказать воинам: до Асти уже недалеко, там отдохнут как следует, там найдется и чем подкрепиться.

Вернулась часть конных отрядов, посланных в селения; они доставили лошадей, оружие и несколько пленных.

Стало известно, что Асти совсем близко, за пригорками, у подножья холма; а на вершине холма — крепость.

Велло и сам знал это — еще с того времени, когда ходили на Беверину. Знал и Ассо. Пересчитали людей — на месте было примерно сто всадников.

— Не слишком ли много людей раскидали мы туда-сюда, — заметил Ассо.Велло решил, что сейчас самый подходящий момент объяснить свой поступок.

— Не убей я этого одного для острастки — могло случиться, что отправились бы в Асти с десятком человек.

Поскакали дальше.

— Держись сзади, там будет потише, — шепнул он Вайке, когда внезапно показались крыши домов и обнесенная высоким частоколом крепость на вершине холма. Отряд воинов промчался через селение, чтобы закрыть дорогу. Затем Велло подал знак трубачам.

Раздались звуки — протяжные, зловещие, затем отрывистые, устрашающие и снова протяжные. Воины ударили в деревянные и металлические щиты и стали издавать дикие вопли, подбадривая друг друга.

Потерявших голову, мечущихся взад-вперед по улицам людей тут же закалывали. Стоило кому-нибудь выскочить за порог дома, как его убивали. Когда улицы опустели, воины Велло стали врываться в дома, разя всех, кто попадался под руку, брать пленных было некогда, да и приказа такого не было.

Велло первый со своим отрядом достиг ворот крепости. Мост через ров был цел, но ворота заперты. Тогда повернули назад и вскоре возвратились с бревнами; часть людей стала таранить ворота, другие рубили их топорами, третьи, укрывшись за частоколом, пытались отогнать стражу, охранявшую вал, швыряли в нее камни и копья, пускали стрелы.

Ворота поддались; небольшой отряд стражников умолял о пощаде. Старейшина велел, чтоб они показали тайники, где хранится оружие и имущество, после чего их привязали друг к другу веревкой и вывели из крепости. Велло решил забрать их с собой, в Мягисте.

Вскоре снова затрубила труба, и люди, ведя под уздцы коней, начали стекаться на луг за крепостью — у всех под мышкой оружие, одежда, хлеб, шлемы, печеное мясо. Кое-кто привязал тяжелый узел к спине коня, иные вели за собой двух лошадей, а иные — корову или бычка. Мужчины несли сосуды с медом, и по их веселому гомону нетрудно было догадаться, что они уже успели его отведать.

Велло думал остановиться здесь лишь на короткий отдых. Но, увидев, как отлетают головы у телок и бычков, как тут и там вздымаются уже огни костров, сердито заворчал, потом махнул рукой и сел в отдалении, прислонившись к стволу ели. Отдых был необходим людям, да и ему самому, но уместно ли, чтобы каждой удаче сопутствовало празднество! Или люди считают захват этой маленькой крепости уже победой?!

К старейшине приблизился кареглазый воин. Щеки его пылали, пряди сбившихся черных волос спадали на уши; в руках он держал связку копий.

— Ты, Вайке? — радостно удивился Велло. — Ну, как, все в порядке?

— Копье, которое я метнула через частокол, угодило одному прямо в шею! — воинственно и немного хвастливо сказала девушка.

— Обычно ты не решаешься глядеть даже на барашка, когда его режут, — заметил Велло.

— Барашек — это другое дело! А враги, их я готова разить стрелой или копьем всех подряд! — не унималась девушка. Она была теперь не той, что дома. Глаза ее глядели смело, мускулы лица были напряжены, в уголках рта — глубокие ямочки, алые губы крепко сжаты.

Внезапно ее взгляд упал на руку старейшины, и она в испуге воскликнула:

— Ты ранен!

— С чего ты взяла? А, это пустяковая царапина! .. Очевидно, сам задел нечаянно, — ответил Велло и вытер о мох окровавленную кисть руки.

Тихий ветер донес до них запах подгорелого мяса, гомон и песни.

Пришел улыбающийся Кюйвитс и принес кувшин меду.

— Сразу словно легче жить и дышать стало, — сказал он и протянул кувшин старейшине.

— Как так — легче?.. — переспросил Велло.

— Да потому, что была битва!— Какая это битва! — заметил Велло.

— Для начала достаточно и такой. Потом попробуем, сильна ли Беверина. А затем отправимся под Вынну! — ответил Кюйвитс.

— До Вынну еще порядочно! — молвил старейшина, втайне радуясь, что люди хотят идти дальше.

XVII

К полудню вернулось несколько отрядов всадников, грабивших селения; они доставили множество лошадей, оружие, одежду, серебро и съестное. Еще с утра под Беверину был послан головной отряд, и теперь конница медленно двигалась следом.

Беверина напомнила Велло о проигранных битвах, беспорядочном бегстве. Он не хотел, чтобы это повторилось.

"На этот раз надо выиграть, — сказал себе Велло, — чтобы черноризники не распространяли больше пустой болтовни, будто мы отступили из-за их красивой песни. Пусть себе поют, поглядим, помешает ли это нам метнуть копье или кинуть топор!"

Ни он, ни остальные не знали, радоваться им или нет, когда под вечер прискакали гонцы из головного отряда и сообщили: мост через Юмеру цел, Беверина покинута, крепость и ее окрестности пусты!

— Завлекают нас дальше, — высказал подозрение Ассо.

Велло отдал распоряжение передовому отряду скакать к мосту через Койву, сам же, переправившись с дружиной через Юмеру, сделал привал в лесу.

Неподалеку громко заговорили, очевидно намеренно, чтобы слышал старейшина:

— Упорхнула птичка — не к чему и гнаться за ней!

— Добычи и так достаточно! На обратном пути еще прихватим!

— В селениях вдоль дороги ржут лошади и мычат коровы — иди, бери и гони домой! К чему нам двигаться дальше?!

— Во дворах румяные девушки. Едва ли за Бевериной они лучше.

Велло молча выслушал эти разговоры, посоветовался с Ассо и — уступил. Он велел разделить людей на отряды и разрешил им отправиться в селения. На севере пусть пройдут все земли до озера Асти, на западе — до границы Идумеи, на востоке и юге — до Койвы. Пусть поступают с врагом, как положено, пусть берут в добычу все, что может пригодиться, и пусть приводят коней, приносят оружие, пригоняют стада. Но послезавтра к обеду все должны быть на месте.

И пусть не вздумает кто-либо бежать с добычей домой — живым через Сяде он не переправится!

Велло оставил при себе всего-навсего полсотни верных всадников, ожидая, что с севера вскоре прибудет пехота.

Он понимал, что большинство людей относятся к нему недоверчиво и даже враждебно. От отца он слышал, что дружина и старейшина — одна плоть и душа. А эти здесь?!.. Или он сам еще слишком молод, чтобы быть старейшиной?! А может, все дело в том, что люди эти — неизвестно кто, неизвестно откуда и друг друга не знают?

Он больше не решался спрашивать совета у Ассо, старый сельский старейшина тоже молчал и держался замкнуто. Может, он втайне ждет провала всей затеи, чтобы подтвердились слова дочери: не следует начинать войну с крещеными! Но ведь Ассо пошел по своему желанию, его никто не принуждал!

Велло отогнал все сомнения и крикнул находившемуся поблизости Кюйвитсу:

— Есть хочется! Скоро ли?

Кюйвитс ответил, что костры разведены и жирные окорока уже пекутся. Но если старейшина голоден, пусть прикажет принести себе что-либо из захваченного — там есть большие куски вяленого мяса и много хлеба.

— Поедим уж вместе свежего! — сказал Велло, которому была по душе беззаботная воинственность Кюйвитса.

Прибыли гонцы с Койвы, принесли весть: мост сломан, врага за рекой не видать. Велло тотчас же отправил туда большой отряд под предводительством Кюйвитса и приказал немедленно починить мост.

Из дальних селений вернулись отряды всадников с большой добычей. Это подняло настроение дружины. Кроме того, всадники сообщили, что пехота вышла на большую дорогу и под водительством Оття движется мимо Аутине в сторону Юмеры. Огромные стада, угнанные из селений, и другое добро отправлены за Сяде. Это известие еще больше ободрило людей. Галдеж, пение и пляски продолжались далеко за полночь. Горели костры, на остриях копий жарились огромные куски мяса.

На следующий день к обеду подоспела большая часть пехоты; впереди на коне ехал Отть. Их встретили ликующими возгласами. Отряды пехотинцев все время прибывали, и перед заходом солнца Кахро привел последних. Половина людей была на конях, захваченных в селениях, однако вперед пеших никто не вырывался — верхом ехали поочередно.

Прибыли еще пешие и конные, опоздавшие на сбор в Мягисте.

Отть с победоносным видом рассказывал, сколько скота переправлено через Сяде в Мягисте, сколько тяжелых тюков с добычей нагружено на быков.

Стали возвращаться с добычей и отряды всадников, посланные в селения накануне; к полуночи второго дня вернулись все; кое-кто, правда, был ранен, так как в иных деревнях им оказали сопротивление.

Только люди прилегли отдохнуть, как с Койвы прискакали гонцы и сообщили, что за рекой появилась вражеская конница.

Велло хотел сохранить это втайне и посоветоваться с Ассо, но в лагере уже распространился слух: большое войско врага переправляется через реку.

— Чего там — поработали, попировали, пора и по домам, — послышались голоса.

— Не то латгал еще наступит нам на пятки!

— Не иначе, как с рыцарями явится!

— За Сяде надежнее, чем на берегу Юмеры!

Так рассуждали люди, и Велло не стал успокаивать их. О том, чтоб передохнуть, не могло быть и речи.

Велло сидел один, в стороне, прислонившись спиной к стволу дерева. Он знал, что множество глаз следит сейчас за ним, что люди ждут его слова. Он знал, что может решить так или иначе. И должен решить — ведь это он повел дружину в военный поход, во вражескую землю, навстречу опасностям.

Конечно, можно отправиться домой, но тогда просто одним разбойничьим набегом станет больше, от и все. И что скажут Лембиту, Мээме и другие старейшины Сакалы. Посмеются злорадно: старейшина Мягисте решил, мол, жить грабежами! Видно, добро, захваченное у Кямби, уже кончилось, вот и отправился в Латгалию за добавкой! Не нужно пахать, согнувшись в три погибели, не нужно проливать пот на пожоге.

Прихрамывая, с серьезным выражением лица, подошел Отть. Он пошевелил губами, словно собирался сказать что-то, огляделся, будто искал кого- то, и, убедившись, что никого поблизости нет, равнодушно произнес:

— Юмера небольшая река. Берет начало, кажется, в лесах Метсеполе, пересекает, изгибаясь, большую дорогу и впадает неподалеку от границы Росолы в Койву. Но это неважно — велика река или мала. Главное, чтоб не оставила по себе плохого воспоминания. Койва — вот это уже большая река. Не каждый старейшина поведет за нее дружину. А если и поведет, то целой обратно не приведет.

Велло медленно поднялся, подошел к Оттю, посмотрел ему в глаза, тяжело хлопнул по плечу и решительно произнес:

— Я поведу дружину через Койву!Отть глядел в сторону и молчал. Однако не в силах был скрыть радости на своем лице.

— Это решать старейшине, — молвил он поучительно, — на то и выбирают старейшину, чтоб он сказал свое слово там, где дело серьезное. Старейшина не для того, чтобы своей рукой убивать врагов. Его дело сказать: отсюда отправимся дальше, а отсюда — назад, здесь остановимся, а здесь будем биться! Вот это дело старейшины.

— У меня около пятисот человек на конях и более двухсот пеших, — сказал Велло.

— С такой большой дружиной не годится удирать, тем более, что врага-то еще и не видать, — согласился Отть.

Велло послал еще сотню хорошо вооруженных людей к берегам Койвы охранять дорогу и только тогда разрешил дружине устраиваться на отдых.

Утром подошло еще с полсотни конных воинов, в основном из северной Сакалы: из Лехолы, Нурмекунде, Мыху и Ярвы.

Прибыли всадники с Койвы — они доставили трех человек, взятых в плен за рекой. Мост снова в порядке, и враг отошел за леса, сообщили они. Кюйвитс ожидает дружину, чтобы отправляться под Вынну.

Пленные оказались ливами. К Койве они пришли из Вынну вместе со всеми. В Вынну осталось несколько сот воинов: венеды, латгалы, ливы, несколько десятков немцев и восемь рыцарей с фогтом Бертольдом.

Тотчас же затрубили трубы, и когда все собрались, старейшина поднялся на возвышение и коротко сообщил: враг отступил от Койвы, мост починен. Предстоит поход через Койву, под Вынну, и без промедления! Тот, кто оробел, еще не увидав врага, пусть идет налево, тот же, кому битва не страшна, — направо. Не подобает возвращаться домой, подобно грабителям, с одной только добычей, не сразившись с врагом!

Киур большими шагами быстро отошел вправо и оглянулся. С воинственным шумом за ним спешили люди, кидая через плечо взгляды назад: кто, мол, идет следом, а кто — налево.

Тогда Киур вышел на середину поля и остановился в угрожающей позе, с мечом в руке. Кое-кто пугливо крался мимо него налево. Иные вначале шли направо, а затем, словно заблудившись, поворачивали налево. Там набралось с полсотни человек.

Справа их осыпали насмешками, издевательствами и даже угрожали копьями.

Когда наконец дружина разделилась, Киур желчно воскликнул:

— Больше трусов нет?.. Больше нет таких, кто пришел сюда лишь хватать добычу? Жечь деревни?.. Нет?.. Пусть тогда говорит старейшина!

Киур сердито отошел направо и со звоном вложил в ножны свой легкий меч.

Велло был в серой одежде, в сером кожаном шлеме с железным ободком и гребнем; сбоку, на коричневом кожаном поясе с бронзовой пряжкой, висел короткий меч. В его худом лице и в серых глазах было столько ярости и твердости, что воины, стоявшие справа, не могли скрыть своей радости и еще прежде, чем старейшина открыл рот, закричали:

— Чего там думать! Вперед! Через Койву! К Вяйне! Мы хотим биться!

Велло бросил взгляд налево и спокойно сказал:

— Можете отправляться домой. Каждый к себе. Но прежде, чем вы пойдете, вам остригут волосы, как рабам. В вас рабская кровь. Оружие и добычу у вас отберут. Домой вам придется идти пешком, вас проводит отряд всадников. Остальные пойдут через Койву на Вынну.

И вот многие из тех, кто стоял слева, быстро подошли к старейшине, поклонились ему и попросили позволения следовать вместе с дружиной на юг. Их, мол, подстрекали, но они больше и слушать не желают этих бунтарей.

Вскоре все, кто стоял слева, подошли к старейшине и попросили разрешения идти вместе с дружиной. Каждого такого воина Велло распорядился поставить рядом с воином из Мягисте или с кем-либо другим, кто был похрабрее.

Сборы потребовали времени. Лишь в полдень, подкрепившись, смогли тронуться в путь. До темноты достигли Койвы. Кюйвитс с отрядом стоял в дозоре на другой стороне реки. Перейдя через мост, дружина расположилась на отдых. Никто громко не разговаривал, все подозрительно смотрели на юг, в сторону леса. Все помнили: позади — широкая река, кругом — вражеская земля.

Лучше других помнил об этом Велло. Только теперь, приведя дружину вглубь вражеской земли, он впервые в жизни почувствовал, чго такое ответственность. Поход против Кямби — игра по сравнению с этим походом. Ведь Саарде не было вражеской землей, да и под его, Велло, началом едва ли насчитывалась тогда сотня воинов. Но одновременно он испытывал сейчас и гордость: он ведет дружину на врага, он отомстит за грабеж Сакалы. Это его военный поход! Не бывает битв без угрозы поражения. Невозможно сражаться, не потеряв ни одного воина. И уж если он зашел так далеко, то пойдет и дальше.

Из головного отряда прибыл с вестью гонец: в Вынну все тихо, ворота закрыты.

Велло обошел все отряды, осведомился, достаточно ли у воинов оружия, съестного, пошутил с ними и посоветовал до полуночи подремать: труба, мол, разбудит их, когда придет пора вставать и отправляться. Он прошел вокруг лагеря, удостоверился, на месте ли дозорные, а затем заглянул к Оттю и Кахро, подкрепился вместе с ними, выпил меду, побеседовал, однако о том, что ожидает их, говорить не стал и вскоре лег.

Но сон не шел. Слишком важным был для Велло предстоящий поход, чтобы он мог хоть на мгновение забыть о нем.

Едва минула полночь, как Велло приказал трубить в трубу.

Дружина двинулась на Вынну.

XVIII

Кровавый диск солнца, огромный и тусклый, поднимался над лесами Росолы, когда сквозь деревья показался высокий крепостной вал, обнесенный частоколом.

Из головного отряда сообщили, что с юга, по Рижской дороге, приближаются всадники во главе с несколькими рыцарями. Велло приказал сразу же скакать им навстречу и атаковать их, а сам стал давать указания, как не мешкая окружить со всех сторон крепость и как обороняться, если враги выскочат оттуда.

Вскоре принесли весть, что отряд, который видели на Рижской дороге, без больших потерь достиг крепости и укрылся в ней.

Многие из воинов Велло, несмотря на предостережения, направили коней к большому рву близ вала и стали метать копья в стражу, выглядывавшую из-за частокола. Оттуда тоже полетели копья и стрелы; кое-кого из осаждавших ранило, и их отнесли в сторону. Кахро принялся останавливать им кровь, а Вайке — перевязывать раны.

Отступая, люди мрачно глядели на вал, кое-где темный, кое-где поросший травой, и на серый частокол. Вся крепость походила на огромный толстый пень, глубоко сидящий корнями в земле.

Велло отдал строгий приказ отойти подальше и направил сильный отряд на Рижскую дорогу, в сторону Сийгевальда. Послали дозоры и на Псковскую дорогу, чтобы ни один человек не смог незаметно пробраться к крепости. Двух разведчиков послали под Ригу, на берег Вяйны, и велели разузнать, что предприняли курши и земгалы.

Несколько отрядов отправились в окрестные деревни — им надлежало добыть продовольствие и привести скот, а также захватить пленных, будь то мужчины или женщины — работники здесь понадобятся.

Глядя на крепость, Велло чувствовал свою беспомощность. Ни пешком, ни на конях не перейти широкий и глубокий ров, не подняться на вал, не перескочить через частокол! Не поможет также, если перекидать туда все свои копья, топоры и дубины! Враг надежно укрыт, а когда у осаждающих, кроме щита и меча, ничего не останется, он выскочит и...

Может быть, было безумием идти за Койву? Но где-то ведь надо встретиться с врагом!

С довольным видом приковылял Отть и самонадеянно произнес:

— Что ж, поступим с ними так же, как они поступили с укреплениями земгалов на берегу Вяйны... Нам эта работа знакома!

И он начал излагать свой план. Вскоре Кахро разнес распоряжения старейшины по отрядам.

Часть войска должна была быть начеку в полной боевой готовности, чтобы оказать врагу сопротивление и нанести ему удар в случае, если он вырвется из крепости. Воинов послабее и тех, кто не умел должным образом обращаться с оружием, отправили в лес.

Уже к полудню крепость была обложена плотным кольцом ветвистых деревьев. Воины могли укрыться за ними, врагу же не так-то просто было бы пробраться сквозь густые ветви. За первым таким кольцом вскоре появилось еще одно.

Через оба кольца пролегали узенькие извилистые дорожки, по которым нетрудно было приблизиться ко рву. А ступит на дорожку враг — его с двух сторон закидают копьями и стрелами.

Так на первых порах была ослаблена опасность атаки из крепости, и Велло вздохнул спокойнее: от дружины удар он отвел. Вскоре из ближайших селений привели коров, овец и даже лошадей. Появление там эстонцев было неожиданным. Здесь, за Койвой, были уверены, что ни сакаласцы, да и никто другой из Игаунии, на которую в позапрошлом году нагнали страху, не осмелятся вторгнуться в эти земли.

Запылали огни костров, и люди стали беззаботно приготовлять пищу.

Из селений привели также пленных мужчин и женщин. Их сразу же заставили работать: рубить в лесу хворост, чтобы заполнить ров и поджечь ворота и частокол.

Наконец к обеду подошла часть пехоты и всадников, их встретили ликующими возгласами. Осажденные должны были слышать и видеть, что прибыло подкрепление и все настроены воинственно.

По совету Оття Велло приказал выкопать в лесу молодые раскидистые ели, причем с корнями, чтобы можно было поставить деревья стоймя. Ветви елей многократно переплели между собой. Даже брошенное копье не могло проникнуть сквозь эту густую стену. С помощью пленных деревья перенесли через открытое место и поставили на краю рва. За ними спрятались меткие стрелки, и если кто-либо из осажденных высовывал из-за частокола голову, в него сразу же посылалась стрела с острым наконечником. Теперь, с близкого расстояния, и копья метать через частокол стало сподручнее.

А из лесу все везли и везли хворост, заполняя им широкий ров.

Люди плели большие щиты из ивовых прутьев — под прикрытием такого щита группа воинов могла смело приблизиться к крепости.

Отть с помощью нескольких десятков воинов стал сразу же строить осадную башню. Он не раз видел такие башни на берегах Вяйны и сам метал с них во врага копья и топоры. На полозьях с загнутыми концами скрепили шипами четыре бревна — как для основания стены. Затем поставили четыре бревна стоймя и надежно прикрепили их к нижним. После чего к бревнам, поставленным стоймя, стали прикреплять поперечины и настилать на них полы.

— Уж это-то нагонит на них страху, — ухмылялся Отть. — Увидят, что и мы умеем вести осаду!

Разбив людей на группы, стали проводить учения — как по сигналу, укрывшись за срубленными деревьями, кидать в неприятеля копья, дубины и топоры; как по сигналу пробиваться затем через ветви к крепости, чтобы схватиться с врагом на близком расстоянии. Учились, как обороняться от пики рыцаря, как метнуть ему в голову дубину или перебить ноги коню.

Сколько раз обдумывал Велло, где и как принять на себя удар врага, если он вырвется из крепости: помчаться ли ему навстречу, поближе к воротам, где сваленные ветвистые деревья задержат продвижение врага, начать там схватку и продолжить ее на открытом месте, отступив лишь в крайнем случае — если возникнет опасность быть смятыми или если потери будут слишком велики. Или же дать врагу вплотную приблизиться к защитной стене из деревьев и закидать его оттуда оружием, нанести ему урон, утомить, измотать и потом выскочить из всех тайных укрытий, отрезать путь к отступлению в крепость и уничтожить всех, кто оттуда вышел.

Не раз советовался он об этом с Ассо, Оттем и Киуром. Киур был за то, чтоб ринуться навстречу врагу, Отть и Ассо настойчиво возражали.

— Люди, которые пришли от сохи или с пожоги, завидев рыцаря, потеряют хладнокровие и побегут! — заметил Отть. — А если и станут биться врукопашную — все равно железной брони не пробить.

В первый день работали до позднего вечера. Поужинав, загнали пленных за ограду из жердей и поставили стражу. Несколько сот воинов притаились за деревьями, которыми была обнесена крепость, и стали следить за воротами, чтобы сразу же затрубить в трубу, если они вдруг откроются.

Весь следующий день тоже прошел в напряженной работе. Ров в шести местах, и кроме того перед воротами, заполнили хворостом. Кое-где кучи хвороста достигали частокола.

Казалось, сами силы небесные помогали Велло. Уже несколько дней стояла сухая погода, сквозь марево светило солнце, и каждый вечер огромный кровавый диск его опускался за леса Идумеи, С юго-востока струился влажный зной; с деревьев, когда их рубили, на землю падали зеленые увядшие листья. Огонь из подожженных селений перебросился на леса, и они начали гореть. Облака дыма закрывали небо над Росолой, медленно плывя через Койву в сторону Асти.

— Вот если б удалось поджечь это змеиное гнездо! — говорили воины, глядя на крепость. — У прошлогодних грабителей загорелся бы пушок на голове, а у рыцарей добела накалились бы их железные кольчуги.

Из копен, что стояли поодаль, принесли сено, в лесу надергали моху, набрали сухих сучьев, одним словом, притащили все, что легко загоралось, и сделали из этого пучки, узлы, вязанки.

— Сперва напугаем, затем уничтожим! — посоветовал Отть, и Велло принял этот совет. Один из пленных рассказал, что почти все строения в крепости — деревянные и некоторые из них расположены сразу же за частоколом. Поджечь бы эти строения и малость покоптить врага! А когда взовьются языки пламени — перебраться через частокол и крикнуть крещеным: "Слава Иисусу Христу!"

Так и поступили. Дымящиеся пучки, узлы, вязанки, описав высокую дугу, полетели через частокол. Тут и там начал подниматься дым. Он то исчезал, то снова появлялся, но уже в другом месте, и полз кверху. А воины Велло продолжали кидать горящие пучки.

На третий день в полдень, когда тень самая короткая, дозорные, следившие за крепостью, заметили за частоколом оживленное движение. Вскоре со скрипом открылись тяжелые восточные ворота и люди стали раскидывать наваленные там вороха хворосту.

В первый момент дозорные так растерялись, что стали звать на помощь. Затем опомнились и затрубили в трубу; сигнал повторили все отряды вокруг крепости. И вот уже в неприятеля, открывшеговорота, полетели копья, стрелы, дубины и топоры.

Однако врагу удалось быстро раскидать хворост, и из ворот потоком хлынули сперва пешие, держа перед собой щиты, затем оруженосцы верхами, а за ними на рослых конях рыцари в белых плащах с красными крестами на плечах, в блестящих шлемах с султанами; в руках они держали щит и пику, у пояса висел меч.

Никто из осаждавших в первую минуту не знал — ринуться ли из укрытия навстречу врагу или подстерегать его здесь, в густых ветвях заграждения, заставить искать тайные тропы. Без сомнения, на этих тропах, в плотном кольце деревьев, легче всего разить врагов. А что, если они устремятся толпой, пробьют себе дорогу и опрокинут заграждения?

Услышав издали звук трубы, Велло без щита и копья, с одним мечом у пояса, поспешил туда. Он видел, как враг лавиной катился из ворот, и, подбежав к трубачу, приказал ему изо всех сил трубить сигнал: вон из укрытия, в бой!

Сигнал повторили вокруг крепости. Люди по тайным тропам кинулись сквозь заграждения, на ходу кидая в неприятеля копья, топоры и дубины.

А враги, сметая с пути осаждавших, рвались к заграждениям, искали тропы, пытались оттащить в сторону лежавшие на земле деревья, чтобы пробить себе дорогу.

Велло, выхватив у кого-то щит и топор, с несколькими воинами промчался по тайной тропе и ринулся на вражеское крыло. Столкнувшись с пешими, он заставил их отступить. Всадникам же зашел в тыл, но сразу увидел, что оставаться здесь невыгодно: с вала, через частокол, в него и в его людей летели копья, пики и камни. Оттеснив пеших и проскочив за спинами у рыцарей, он вернулся со своими воинами в укрытие. Здесь он добрался до трубача, который все еще отчаянно трубил в трубу, зовя людей в бой. Старейшина нагнулся к его уху и велел трубить сигнал к отступлению так громко, как только он сможет, и даже пригрозил ему мечом.

Люди уже и так бежали в укрытие. Еще немного, и они отступили бы дальше. Но Велло остановил их. Бегом приближались те, кто работал в лесу. Успокоившись и осмелев, воины спрятались в укрытие и стали оттуда разить врагов, когда те, приблизившись, недостаточно прикрывались щитом. Быть особенно внимательными и экономить стрелы — такой приказ отдал старейшина стрелкам.

За одним из пней лежала Вайке, держа на тетиве стрелу. Велло споткнулся о ее ноги и сердито воскликнул:

— Что ты здесь делаешь?!

— Гляди! — спокойно ответила девушка.

Велло присел на корточки, прикрылся щитом и стал следить за полетом стрелы. И в самом деле, описав дугу над заграждением, она вонзилась оруженосцу прямо в шею.

— У меня меткий глаз, не ошибусь, — уверенно молвила девушка и натянула тетиву с новой стрелой.

Велло поспешил дальше, чтобы подготовить воинов к решительной атаке. Врагов полегло уже немало, поэтому, как только затрубит труба, смелые ринутся вперед, чтобы добить тех, кто еще остался.

Кое-кто из оруженосцев сгоряча направлял своего коня на заграждение с намерением пробраться сквозь него. Но конь запутывался, а сам воин падал, сраженный оружием. Нескольким пешим удалось обнаружить тайную тропу, и они устремились вперед. Но и они свалились замертво, сбитые ударом дубины или топора.

Коню, на котором восседал рыцарь, ударом булавы переломили передние ноги. Огромное животное встало на дыбы, затем опустилось на колени и рухнуло на бок. В этот момент рыцарь получил удар дубиной по голове, выронил оружие и упал.

Оруженосцы подхватили своего господина, вытащили его из-под лошади и, прикрыв щитом, понесли к воротам. Другие два рыцаря медленно следовали за ним.

Велло приказал трубить атаку и бить в щиты. Но враги, толкая друг друга и перепрыгивая через кучи хвороста, уже бежали к воротам. Атакующие бросились вдогонку и многих ранили копьями, однако вынуждены были остановиться — сверху, из-за частокола, на них посыпались стрелы и камни.

У вторых ворот бились врукопашную. Отть и Киур не отступили даже тогда, когда раздался сигнал. Одному из рыцарей топор Оття так крепко угодил в бок, что он уже не в силах был держаться в седле. Оруженосцы оттащили его в крепость, туда же отвели и коня. Осмелев, Киур и Отть атаковали второго рыцаря. Благоразумно держась на таком расстоянии, чтобы вражеская пика не коснулась их, они кидали в него копья и дубины. Мало-помалу рыцарь стал отступать; отступили и те, кто окружал его, оставив на поле боя много раненых.

У третьих ворот, где находился лишь один рыцарь со слугами и венедами, Кюйвитс, без чьей-либо помощи, убил несколько человек, а оставшихся вынудил вскоре отступить за ворота. Храбрость Кюйвитса настолько воодушевила атакующих, что они ринулись к воротам и, прикрывшись щитами, начали рубить их.

Наконец и здесь услышали сигнал к отходу. Люди поспешили в укрытие, а после того как перевели дух, отправились, прикрываясь большими щитами, подбирать раненых. Ик было несколько десятков и кроме того восемь убитых, которых тоже унесли. Врагов же полегло около полусотни.

Кое-кого из раненых ливов приволокли в лагерь. От них узнали, что в крепости не хватает оружия, что воинов там, когда была предпринята вылазка, насчитывалось более двухсот, а рыцарей — восемь. Ждут подкрепления из Риги. Огонь нанес крепости большой урон.

С поля собрали все оружие, вплоть до наконечников стрел. О ранее взятых пленных в суматохе позабыли, и они сбежали.

Расставив дозорных, всех остальных отпустили подкрепиться и передохнуть. Раненых поручили заботам Кахро и Вайке. Павших в бою решили сжечь ночью.

Отть и Киур ели с жадностью, они сожалели лишь о том что рыцарям удалось спастись бегством, и уговаривали Велло не медлить с атакой. Велло ничего не ответил на это; даже не притронувшись к еде, он поднялся и дважды обошел вокруг крепости, внимательно глядя на ворота и вал.

После того как дружина отдохнула, Велло приказал позвать к себе Кюйвитса. Разнесся слух, будто этот молодой сельский старейшина собственноручно уничтожил восемь врагов.

Кюйвитс немного прихрамывал, но держался подтянуто.

— Что с твоей ногой? — спросил старейшина.

— Не доглядел! Сам виноват! Вражеское копье поцарапало немного. Пустое! Что прикажет старейшина?

Велло стал говорить. Кюйвитс слушал, стоя навытяжку, затем повернулся кругом и пошел.

Вскоре он уже мчался с несколькими десятками всадников по большой Рижской дороге на юг. Ему надлежало встретить войско противника, двигавшееся из Риги. Не ввязываясь в бой с врагом, отряд Кюйвитса должен был лишь преградить ему дорогу — сделать завалы из ветвистых деревьев в нескольких местах, там, где сбоку пройти трудно из-за болотистой почвы либо густо разросшегося кустарника.

XIX

Дружина получила приказ готовиться к атаке, и лагерь пришел в движение.

Когда башня высотою в четыре человеческих роста была сооружена и покрыта сверху ветвями, с полсотни воинов, прикрывшись большими щитами, быстро поволокли ее по широкой дороге, проложенной меж заграждений, прямо ко рву.

Из разведенных ночью костров люди брали тлеющие угли и совали их в пучки сена, в мох, вязанки хвороста и сучьев. Когда они запылали, затрубила труба.

С горящими пучками и связками, выставив перед собой щиты, воины побежали по открытому месту к заполненному хворостом рву; часть людей быстро взобралась по лестнице на верхний этаж башни, под крышу, и стала оттуда швырять пылающие пучки через частокол в крепость. Остальные, укрывшись за деревьями, стоймя поставленными на краю рва, посылали в стражей, стоило тем только высунуть голову, стрелы и копья.

Кое-кто собирал тлеющие в стороне головешки и тоже кидал их через частокол.

С двух верхних площадок башни в неприятеля бросали копья и пускали стрелы; многих ранили.

С другой, подветренной стороны, где ров в нескольких местах тоже был заполнен хворостом, люди Велло с лестницами и шестами, приблизившись к валу, поставили их стоймя и начали по ним взбираться наверх, прикрываясь щитами. Враги, засевшие в крепости, попробовали было высунуться, но тут из-за деревьев в них полетели стрелы и копья. Многие из осаждающих лезли на вал не для вида, как это было задумано, а страстно желая битвы.

Внизу ударяли в щиты, трубили в трубу и кричали.

Ветер гнал дым, и он серым облаком оседал над крепостью. Уже и за частоколом начали подниматься клубы дыма. Люди Велло с торжествующими криками все яростнее кидали оружие в каждого, кто высовывал голову. Тут и там ярко пылали кучи хвороста и огненные языки лизали частокол.

Перед воротами горел вновь поднесенный туда хворост, и огонь легко перекинулся на сухие доски ворот.

Солнце опустилось уже довольно низко. Велло стоял в стороне, на небольшом пригорке, и глядел на крепость. Киур считал, что вскоре можно начинать решающую атаку. Но Отть, не позабывшим еще битв на берегах Вяйны, советовал подождать, пока огонь не сделает своего дела.

Велло молчал. Он подсчитывал, сколько погибло бы людей, реши он перебираться через вал и ломать остатки ворот. И все же поход на юг манили Возьмут они Вынну, можно будет вскоре пойти на Сийгевальд, а оттуда к берегам Вяйны, в обход Риги. Да и в том случае, если неприятельское войско из Риги приближается, быстрый захват крепости был бы весьма на руку.

Он отдал приказ подготовить все для атаки. Она должна была начаться с нескольких сторон одновременно, причем с одной стороны предстояло нанести решающий удар.

Каждый знал, что ему делать, каждый понимал важность захвата Вынну. Ждали сигнала.

***

Солнце еще не зашло, когда из дозорного отряда, посланного на Рижскую дорогу, примчались двое гонцов. Их сразу же отвели к Велло. Они были испуганы и наперебой кричали:

— Приближается огромное неприятельское войско... Все на конях!.. Впереди рыцари!..

— Довольно! — прикрикнул на них Велло, и когда юнцы в страхе замолчали, начал подробно расспрашивать их, ни разу не взглянув в сторону Киура и Оття.

Гонцы повторили то же самое: движется огромное неприятельское войско, впереди рыцари... Они в четырех-пяти милях отсюда... Кюйвитс преграждает им дорогу...

Велло старался держаться спокойно, однако он понимал: взятие Вынну обречено на провал, а заодно и весь этот военный поход. Не хватит сил противостоять войску, засевшему в крепости, и войску из Риги. Хорошо, если еще удастся спасти дружину!

Приказав держать язык за зубами, он вновь направил гонцов на юг, чтобы они все время сообщали о продвижении врага.

Велло боролся с собой: а что, если все-таки атаковать крепость, овладеть ею и затем пойти навстречу войску?

Но в лагере уже распространилась весть: приближается несметное войско рыцарей! На лицах воинов можно было прочесть беспокойство и даже страх.

Внезапно старейшина повернулся к Оттю.

— Что скажешь ты?

— Нельзя оставлять дружину между двух огней, — хмуро ответил Отть.

Киур смотрел в сторону, молчал и тихонько посвистывал.

Велло принялся давать распоряжения.

Обоз с ранеными и добычей отправить в сопровождении сотни пеших домой — лошадей для всех так и так не хватит. Кто из раненых может держаться в седле, тех посадить верхом, остальных положить на ветви молодой березы — пусть кони тащат. Все награбленное добро и скот захватить с собой. Двигаться надо быстро! И пусть не останавливаются, пока не переберутся через Койву, неподалеку от Беверины. Там можно передохнуть, а затем снова — вперед. Всем остальным тоже подготовиться к отходу.

Люди испуганно и мрачно выполняли приказы, но мрачнее всех был сам Велло. Ведь это он побудил людей преследовать врага и биться с ним! Он задумал взять Вынну... Он понапрасну завел людей так далеко! Теперь ему приходится бежать, возвращаться восвояси!

Он считал себя виновным в том, что осада не удалась, что поход останется незавершенным, и старался даже не глядеть больше в сторону дымящейся крепости.

Приказав зорко следить за воротами, Велло с несколькими слугами поскакал по Рижской дороге к югу.

Проехав несколько миль, он встретил гонца из отряда Кюйвитса. Тот сообщил, что приближается много рыцарей и полтысячи всадников, а может быть, и того больше. Кюйвитс преградил дорогу в шести местах, там, где объезд затруднен.

— Скачи назад и скажи Кюйвитсу: пусть после дует за нами до того, как враг преодолеет три последних заграждения, — распорядился Велло. — Уходим за Койву.

Вернувшись назад, под Вынну, старейшина отдал приказ:

— За Койву!

Все были согласны с этим и стали готовиться к отходу.

Пеших воинов отправили вперед, и когда по всем расчетам они должны были уже находиться за peкой, оставшиеся сели на коней и помчались на север.

Они подъехали к реке, когда пехота была уже на другом берегу. Всадники тоже переправились через реку, однако ломать мост пока не стали. И лишь после того как подоспел Кюйвитс — около крепости у него произошла небольшая стычка с неприятельским отрядом — и перебрался на другой берег, мост разрушили. Врагу, двигавшемуся со стороны Риги, оставалось убрать с дороги еще три заграждения. Если он поторопится, то после полуночи, пожалуй, доберется до Койвы.Велло сел на коня и, прихватив с собой Кюйвитса, Кахро и Киура, погнал на север, чтобы отыскать подходящее место, где дружина могла бы расположиться на ночь. Такое место они нашли недалеко от Беверины на берегу небольшого озера и вернулись назад за дружиной.

На северном берегу реки, в лесу, остался в дозоре отряд всадников, дружина же двинулась дальше и, дойдя до указанного места, расположилась здесь на ночлег.

Но Велло не находил себе покоя — его одолевали мысли о неудавшемся походе. Вскочив на коня, он один, без сопровождающих, поскакал на север, к реке Юмере, внимательно оглядывая окрестные леса и поля, тянувшиеся по обе стороны дороги. Он несколько раз слезал с коня и смотрел, густ ли кустарник в лесу.

Затем вернулся к дружине.

Горели костры, люди готовили себе пищу, ели и вели разговоры лишь о возвращении домой.

Но никто особой радости не ощущал. Бились под Вынну, нанесли врагу урон, захватили богатую добычу. Однако крепость не взяли.

— Настоящей битвы все-таки не было, — с горечью говорили иные.

— Ни битвы, ни победы!

— Нечем дома похвалиться!

— Стыдно даже возвращаться домой!

Велло был мрачен; он не стал отдыхать, а снова сел на коня и поскакал по Сотеклеской дороге, на юг, чтобы побыть наедине с собой. Проехав несколько миль, он заметил вдали двух путников. Он схватился за рукоятку меча, но когда те приблизились, увидел, что это просто-напросто усталые люди, у которых на уме нет ничего дурного. Он стал расспрашивать их и узнал, что они — ливы. Путники были очень рады, что им встретился не латгал и не немец. Вскоре они прониклись к Велло доверием и спросили дорогу на Сакалу. Велло не стал скрывать, что он родом с сакалаской границы, и тогда ливы поведали ему, что идут они из-под Риги; хоть курши, да и все остальные храбро сражались там, однако ничего сделать не смогли. К рыцарям пришла подмога из Холма, и город устоял. Осаждавшие были вынуждены отступить, потеряв много людей и кораблей, и повернули домой. Об этом-то повстречавшиеся Велло ливы и хотели рассказать в Сакале — пусть узнают там, как обстоят дела на берегу Вяйны, и пусть подумают, что предпринять.

Велло велел им держать все в тайне и говорить только, что под Ригой, дескать, рыцари, воюя с куршами, понесли большие потери. Затем отвел их в лагерь и поручил заботам Кахро.

Сам же под покровом лесного сумрака вновь поскакал к Юмере, чувствуя, как в нем постепенно зреет решение. Мост через Юмеру был цел. Путь к отступлению открыт. С дружиной ничего плохого случится уже не может — мудрому Лембиту и разумным сакаласким старейшинам не удастся позлорадствовать.

Нет! Старейшина Мягисте не вернется домой, не сразившись по-настоящему с врагом!

Когда, возвращаясь обратно, он снова оглядывал леса по обе стороны дороги, особенно близ Юмеры, а также поля и пепелища, в нем все больше и больше крепло решение, и он повторял про себя слова Оття: "Юмера небольшая река. Но это не важно — велика река или мала. Главное, чтоб о ней не осталось плохого воспоминания".

И добавлял, словно давая самому себе клятву: "Главное, чтоб о ней осталось немеркнущее воспоминание".

Он вернулся в лагерь, когда уже занималась заря. Костры еще тлели, люди спали, и только дозорные медленно прохаживались взад-вперед. Велло тоже прилег и ненадолго заснул.

Проснулся он с восходом солнца, сел на коня в один поскакал в сторону Койвы. На пути ему повстречалось двое гонцов с вестью: враг с большим войском за рекой; чинят мост. Оказывать ли сопротивление?

Вернувшись, старейшина направил большой отряд всадников к берегу Койвы, приказав им рубить деревья и устраивать завалы в тех местах, где обойти дорогу трудно, следить за продвижением противника и доносить об этом.

Встретив неподалеку от лагеря мрачного Киура, Велло, улыбаясь, сказал:

— Хороший нынче день выдался!

Киур отвернулся и что-то сердито пробормотал себе под нос.

Затем старейшина велел позвать Ассо, Кюйвитса, Кахро и Оття, и все вместе они отправились к Юмере.

— Эта река, эти леса, поля, холмы и кустарники мне очень по душе, — сказал старейшина. — Здесь можно неплохо встретить врага, коли он пожалует. С Койвы сообщили, что он чинит там мост. Может, еще сегодня появится. Надо достойно принять его.

— Это уже иной разговор, — едва сдерживая радость, молвил Киур.

Кюйвитс, предвкушая сражение, тоже воодушевился.

— Здесь можно и рыцарей встретить с честью! — воскликнул Отть. — Не говоря уж об остальных.

Ассо тоже не возражал.

В лесу и в зарослях кустарника они отыскали подходящие места и наметили, где расположить пеших, где всадников и куда поставить на всякий случай запасной отряд. Долго обсуждали каждую подробность. Затем вернулись в лагерь.

Впервые за много дней они увидели на небосводе кучевые облака. Солнце стояло уже высоко и пекло нестерпимо; воздух был влажным и душным и действовал расслабляюще; ветерок едва шевелил вершины высоких елей.

Велло распорядился построить людей в несколько рядов у края дороги, а сам, взяв в руки меч, поднялся на возвышение. Когда ударили в щиты и все смолкли, он окинул дружину смелым взглядом и заговорил.

Он поблагодарил всех за ратный труд. Под Вынну люди показали, что они умеют драться и что даже рыцари им не страшны. Добычи захвачено немало. С такой добычей не стыдно возвращаться домой. Мост через Койву разрушен, путь прегражден, и погони бояться нечего. Мост через Юмеру цел. Дорога домой открыта.

Тут старейшина остановился и обвел глазами ряды слева направо. Особой радости он ни на чьем лице не заметил.

— Через два, через три дня мы будем дома, — продолжал он. — Мы можем радоваться, что захватили столько добычи. И наши родные тоже. Но на четвертую ночь, когда мы будем спать на своем ложе, во дворе раздастся крик и шум. И прежде чем мы успеем схватить меч или топор, враг проникнет в наш дом и убьет жешцин, детей и нас самих.

Он заберет всю нашу добычу и все, что мы накопили тяжелым трудом. Он угонит из наших селений последний скот и сожжет наши жилища, как сделал это полтора года назад. Сейчас он за Койвой, он чинит мост, чтобы преследовать нас.

Велло снова остановился, а затем воскликнул уже громче:

— Сейчас нам надо выбрать: или отправиться домой, чтобы каждую ночь в страхе ждать врагов, или напасть на них здесь и уничтожить всех до последнего.

— Уничтожить здесь!.. Здесь!.. Уничтожить всея до последнего! — закричали воины и, угрожающе подняв оружие, стали бить в щиты.

Старейшина вскинул меч и, когда шум стиЯ громко продолжал:

— Великий защитник — лес — поможет нам. Mы укроемся под его сенью по обе стороны дороги. И когда враг окажется между нами, в него полетят стрелы, топоры, копья и булавы. Тот, кто уцелеет, будет пронзен мечом!

Велло не смог говорить дальше: поднялся такой воинственный крик и люди стали так громко колотить в щиты, что слова его потонули в этом грохоте. Охмелев от радости, Велло снова поднял меч и что было силы воскликнул:

— Да будет так! Кто хочет мужественно битьсч, пусть поднимет меч. И пусть это будет клятвой — не опускать оружия до тех пор, пока будет жив хоть один враг!

Все подняли мечи, а у кого их не было — топор, копье, стрелу или нож.

Многие не в силах сдержать своей радости, кинулись к старейшине и стали обнимать его, словно брата.

Дружина и старейшина были теперь как один человек.

Велло отдал приказ выступать, и вскоре дружина уже подошла к реке. Обоз переправили по мосту на другой берег. Кое-кто из пеших с частью скота остался на виду — пусть враг увидит их и подумает, будто они удирают.

Потом мост сломали.

У берега, за выступом леса, расположился Киур с несколькими десятками воинов; ему надлежало задержать передовой отряд, если тот попытается перейти реку. Из числа пеших отобрали наиболее смелых и наиболее ловких в метании оружия и велели им засесть в лесу, по обе стороны дороги. Этим воинам предстояло атаковать рыцарей, обычно следовавших за передовым отрядом. К югу от прибрежного леса, вдоль дороги, тянулись полоски поля, дальше виднелось сожженное селение, вдоль улиц которого росли деревья и кусты, затем снова шли поля, и снова лес, где пролегала дорога, ведущая от Койвы. Здесь, в зарослях кустарника, по обе стороны дороги засели Отть и Кюйвитс; у каждого — свыше сотни всадников. Неподалеку от них, у самого края дороги, укрылась пехота. Ассо с сильным отрядом всадников расположился в лесу, близ поля: отсюда нетрудно было выскочить и ринуться на помощь тем, кто в ней больше всего нуждался.

Договорились о сигналах. Их должна была подавать труба.

Только успела дружина занять свои места, как с юга, с берега Койвы, прискакали гонцы и сообщили, что большое неприятельское войско перешло реку и медленно движется к северу: впереди небольшой отряд — очевидно, латгалы, — затем оруженосцы и рыцари, а за ними несметная конница.

Велло выслушал это с таким видом, будто ему принесли радостную весть. Он приказал оповестить все отряды о приближении врага и быть наготове. Затем сам обошел отряды и отдал последние распоряжения.

Вскоре послышался топот копыт, и четыре вражеских всадника в блестящих шлемах, не глядя по сторонам, промчались к реке. Достигнув ее, они остановились, посмотрели на противоположный берег, на удирающих по дороге людей, затем повернули лошадей и быстро погнали назад сообщить, что путь к Юмере свободен.

ХХ

Троекратный протяжный сигнал трубы — сначала впереди, у берега, затем тотчас же сзади, слева и справа, — должен был возвестить начало общей атаки.

Однако рыцарей решено было атаковать до того, как затрубит труба, — ударить по ним внезапно, неожиданно, чтобы остальные и не знали об этом и чтобы общая атака застала врага врасплох. Как только Кахро завоет по-волчьи, сразу же справа, из-за деревьев и кустов, на ходу посылая во врага оружие, выскочит Велло со своими людьми. Едва рыцари повернутся лицом к атакующим, как Кахро снова завоет, и тогда в спину врага ударит отряд слева.

После того как рыцарям будет нанесен первый удар, раздастся сигнал трубы, и вся дружина с двух сторон устремится на врага.

Между воинами поровну распределили метательное оружие, но так как его оказалось в избытке, то оставшиеся топоры и копья прислонили к стволам деревьев, недалеко от дороги, чтобы их легко было взять.

Люди приготовились, они сидели или лежали за кустами с оружием в руках и, затаив дыхание, ждали.

Велло сидел на стволе упавшего дерева, держа на коленях топор, и настороженно прислушивался. Сквозь шум деревьев ему почудился конский топот. Но это колотилось его собственное сердце. Лес был здесь густой, вокруг толстых стволов разросся кустарник — коню не пройти."А что, если они почуют опасность и повернут обратно? — мелькнуло в голове у Велло. — Подготовятся к битве... Тогда трудно придется... А вдруг не все наши люди вовремя услышат сигнал трубы? Правильно говорит Отть: все в сражении идет совсем не так, как предполагаешь".

Запыхавшись, прибежала Вайке с луком в руках и пучком стрел у пояса. Она едва смогла выговорить!

— Уже видать!.. Всадники!..

Велло вскочил и, схватив топор, крикнул:

— Где Кахро?.. Где трубач?.. Трубач где?!Кахро стоял тут же. Трубач с изогнутой серой трубой в руках вышел из-за дерева. Смуглое лицо Кахро светилось радостью и удалью, красивые острые зубы сверкали в улыбке.

— Беги, Вайке, скажи еще раз всем, чтоб подбирались поближе!.. — крикнул Велло. — Но пусть не высовываются из-за кустов и деревьев!.. Ты, Кахро, будь рядом, подашь знак.

Все вместе они стали подкрадываться к дороге. Шли согнувшись и наконец увидели конские ноги, но они не были защищены броней.

— Где же рыцари?! Это не рыцари! — разочарованно прохрипел Велло.

— Это передовой отряд, — молвил Кахро.

Вскоре они увидели конские ноги, защищенные броней: лошади, по две в ряд, приближались рысью.

— Пора! — приглушенно воскликнул Велло, когда первые лошади миновали их, и поудобнее взялся за топор.

Кахро отвернулся, поднял голову, и тотчас же в лесу, у самой дороги, послышался волчий вой, сперва отрывистый, как лай, затем протяжный, злобный и, наконец, тихий и жалобный.

В тот же самый миг из-за кустов и деревьев выскочили серые фигуры, и в рыцарей полетели булавы, тяжелые дубины, острые топоры и копья. Bcе это произошло без крика и шума. Сначала раздавались лишь глухие удары и звон оружия, затем послышались стоны, проклятия и приказания. Несколько рыцарей покачнулись на своих огромных, закованных в броню конях, иные, не издав ни звука, повисли в седлах, и лошади поволокли их по земле, другиe же вскрикивали и выпускали из рук оружие, ряды остановились, рыцари повернули коней и стали наугад бросать пики в атакующих.

Кахро вновь издал зловещий прерывистый вой; и сразу же с противоположной стороны дороги, из лесу, выскочили, подобно хищникам, серые фигуры и стали швырять рыцарям в спину и в голову тяжелые топоры и дубины. Они всаживали коням в незащищенные места копья, дубинами ломали им кости. То тут, то там падал рыцарь, некоторые лошади кидались в лес, где их настигал удар по голове.

И вот, сперва в лесу, затем и в отдалении, зазвучала труба. Она звучала протяжно, непрерывно, — теперь началась общая атака. Ее сопровождали громкие воинственные клики, звон мечей и щитов.

Рыцари и оруженосцы быстро образовали два ряда, став спиной друг к другу, лицом к лесу. Большинство из них уже метнули пики и теперь, прикрываясь щитами, обнажили мечи.

Велло торопливо двигался по краю леса. Он призывал воинов беречь оружие, не кидать его наобум, а бить так, чтобы угодить рыцарю в незащищенную спину или подсечь коню ноги. Заметив в кустах Кахро, который целился в спину рыцарю, он проследил за полетом копья и увидел, как голова в шлеме внезапно откинулась назад. Почти у самой дороги, за кустом, притаилась Вайке, держа наготове лук. Воины, у которых уже не было метательного оружия, подбирали с земли камни и швыряли их рыцарям в голову или в спину.

Велло устремился дальше, к реке, стараясь, однако, не выпускать из виду дорогу, где шло сражение. Сквозь кусты он видел, как железная рука роняла щит, когда топор или камень попадал в голову врага. Видел рыцаря, подмятого конем, и слышал крики о помощи.

Впереди рыцарей находился небольшой конный отряд оруженосцев — они были в шлемах, но без лат, и поэтому оружие, посланное атакующими, легко разило их. Среди оруженосцев началась паника: одни кинулись в лес, но запутались в заросляхи были убиты; другие помчались к реке, где всадники Киура лицом к лицу схватились с передовым отрядом латгалов. Оруженосцы пришли латгалам на помощь. Кахро передал старейшине коня и щит убитого латгала, раздобыл щит и для себя, и оба они скрестили с врагом мечи. Им пришлось нелегко, противник умел обращаться с оружием. Вот уже вражеский воин ткнул Велло в бедро и сильно ударил по шлему. Но тут Велло применил свой прием: стал вращать мечом меч противника, затем изловчился и ударил его по голове. Противник покачнулся и упал с коня. Враг, с которым сражался Кахро, бросился наутек.

— А как там дела позади?! — с хозяйской заботливостью произнес Велло. — Попробуем пробраться по лесу верхом.

— Киур тут и сам справится с латгалами, — сказал Кахро и поскакал рядом с Велло в лес.

***

Но нелегко оказалось Киуру справиться с передовым отрядом латгалов. Как только затрубила труба, Киур тотчас же выскочил из-за выступа леса и ринулся навстречу врагам в шлемах. Пущенные копья ударились о щиты, кони поднялись на дыбы, сталкиваясь друг с другом, воины с дикими воплями схватились за мечи, и началась рубка.

Увидев перед собой на коне крепкого воина в блестящем шлеме, с красным, ничем не защищенным лицом и рыжими волосами, Киур даже вскрикнул от изумления. Предатель Рахи! Его тяжелый меч был, подобно железной дубине, занесен для удара.

При виде этого человека Киур вскипел от ярости, но он знал, что в силе уступает Рахи. Его могла выручить только собственная ловкость, удивительная ловкость, о которой так много говорили в Мягисте. Сперва он думал лишь о том, как защититься, и отводил от себя щитом и легким мечом тяжелые удары врага. Он измотал Рахи, а затем стал слева, справа, сверху и снизу наносить ему легкие удары. Наконец ему удалось отстранить меч врага и всадить свой тому прямо в горло. Рахи повалился на спину, выронил оружие и получил еще один удар в плечо.

Киур ощутил боль в боку, но не обратил на это внимания. Увидев слева латгальского всадника, он направил на него свою лошадь, и тот без боя бежал. Киур огляделся вокруг. Его люди обратили в бегство передовой отряд и теперь преследовали его вдоль реки. Рослые кони латгалов порой застревали в песке, падали на колени, и тогда седоки перелетали через их головы. Эстонцы на своих приземистых лошадках легко продвигались вперед; а иногда они спешивались и, взяв коней под уздцы, выводили их на дорогу.

***

Путь по лесу от реки до места, где засел Отть со своими людьми, показался Велло очень долгим. Гнать было нельзя, ветки царапали лицо, кони путались ногами в кустарнике. Со стороны дороги доносился шум битвы — крики, проклятия, стоны, громкие удары о щиты, звон мечей. С каким удовольствием Велло свернул бы туда и присоединился к своим воинам, но ему надо было прежде всего знать, что происходит там, где сосредоточены основные силы его дружины.

Бедро изрядно ныло, кровь из раны просочилась уже до пальцев ног. "Как бы не ослабеть!" — испугался Велло.

Наконец они с Кахро добрались до кустарника, где должен был находиться отряд Оття. Но сейчас здесь никого не оказалось; справа, с дороги, доносился шум битвы. Туда-то и поспешили Велло с Кахро.

***

Получив в свое распоряжение сотню людей, Отть притаился с ними в кустарнике, у края поля. Он был недоволен, что Велло взял рыцарей на себя.

— Сам рубит высокие ели, а нам оставил расчищать ольшаник! — ворчал он. — Заболит у него поясница, мы еще и растирай ее!

Напротив отряда Оття, по другую сторону дороги, расположилась пехота. Дальше от него, за дорогой, разместился Кюйвитс со своими людьми, а напротив — опять пехота. Пешие сразу же по сигналу должны были выскочить из леса и кустарника и атаковать врага; немного позднее, когда дел у врага будет хватать, Отть и Кюйвитс выпустят своих всадников; они подбавят противнику работы, а то и вовсе сомнут его.

Люди Оття стояли подле своих коней, с нетерпением ожидая сигнала, и перебрасывались шутками.

— Жаркий денек, кончить бы работу да пойти искупаться в Юмере, — сказал кто-то.

— Велло выбрал неплохое местечко для работы — к воде близко, — подхватил другой.

— Всадники! — раздалось вдруг, и все вскочили на коней.

— Хорошо! — ухмыльнулся Отть. — Пусть являются! Западня готова!.. Я ударю с одной стороны, Кюйвитс — с другой, лазейки нет!.. И ветер подходящий — не пронюхают о нас до времени.

Увидев первые несколько десятков вражеских всадников, проехавших мимо рысью, Отть презрительно воскликнул:

— Мелочь!..

Но когда показались закованные в броню кони, белые плащи и блестящие шлемы, он добавил:

— А вот и они сами! Добро пожаловать! — И, наклонив голову, прошептал: — Разве западня, устроенная Велло, остановит их!.. Эх! Ринуться бы на них сейчас и крикнуть что есть мочи: "Слава Иисусу Христу!" Но, нет! Наш черед еще не пришел ...

Короткий строй рыцарей на рослых конях, сверкающий и внушительный, повернул к реке и исчез за деревьями.

"Бедняга Велло!.. Ты словно жаждешь ранней смерти! Все ищешь достойного для себя противника... Вот он — ну-ка, схватись с ним! — рассуждал про себя Оттш — А теперь вон проходят латгалы, а может, и немцы?.. А вот, наконец, и ливы... Строем по четыре в ряд... Конца не видно!.. Неплохой улов, не каждый день увидишь такое!.. Но почему не трубят сигнал?"

Он вскочил в седло и закричал:

— Почему не трубят!

С реки донесся волчий вой, а затем звон оружия.— Начинается! — молвил Отть, сидя в седле и улыбаясь от радостного возбуждения; в левой руке у него был щит, в правой — меч. Вой повторился, затем у реки затрубила труба.

Теперь трубили уже и ближе, повторяя сигнал в других местах. Отть со своими людьми подъехал к самому краю кустарника, откуда хорошо обозревалась дорога. Атака должна была начаться с противоположной стороны.

Там вдруг и поднялся невообразимый шум: это пехота, закидав врага оружием, напала на него с пиками, копьями и мечами.

А вот уже воин трубил рядом с Оттем, и всадники, вылетая из-за кустов, мчались через поле, подобно облачной тени. Кони, вытягиваясь и распластываясь над землей, неслись вскачь, всадники прижимались к гривам и, издавая воинственные кличи, ударяли мечами о щиты.

Их увидели, и часть врагов повернула им навстречу. Копья, топоры и булавы, описывая в воздухе дугу, летели навстречу друг другу, падали коням на головы, подсекали им ноги, ударялись о щиты и шлемы.

Двойной строй врага сметался, в нем образовались бреши. Но подходили все новые и новые отряды, заполнявшие эти бреши. Их торопил и подбадривал сидевший верхом на крупном вороном коне молодой светловолосый предводитель в блестящем шлеме. Нанося длинным мечом удары направо и налево, он прорвался вперед и приблизился к Оттю, как к предводителю вражеского отряда. Отть на мгновение оробел и огляделся кругом: не найдется ли для чужеземного предводителя достойного противника помоложе. Но никого, кому можно было бы доверить биться с этим сильным врагом, поблизости не оказалось. Отть сердито фыркнул, прикрылся щитом, выставил вперед меч и, пробормотав какое-то заклятие, повернулся к противнику. Он не спешил наносить удары, он знал, что стар и быстро устанет, что у врага под одеждой латы, а у него их нет. Молодой предводитель, размахивал своим длинным мечом небрежно, словно хотел показать свое презрение к противнику. Отть защищался, казалось, неуклюже и даже не делал попыток ударить врага, лишь заставлял его терять драгоценное время. Противник впал в ярость и ударил изо всех сил, чтобы разом покончить с Оттем. Их кони стояли голова к голове, пряли ушами, испуганно вращали глазами и беспокойно переступали с ноги на ногу.

И вот слева последовал такой мощный удар, что щит у Оття отклонился в сторону и вражеский меч коснулся его плеча. Левый бок у Оття был как раз не прикрыт: в этот самый момент он ткнул врага сзади ниже пояса, куда не доходили железные доспехи. Молодой предводитель взревел от боли и низко опустил щит. Но поздно. Обезумев, он начал наносить удары мечом куда попало, сбил шлем с головы Оття и ранил его в левый бок.

Отть чувствовал усталость и понимал, что конец его близок. Плечо ныло, и теплая кровь текла на грудь и руку. Биться не было сил, приходилось думать лишь о том, чтобы отводить тяжелые удары врага. Но и противник, казалось, обессилел, он махивал мечом все слабее и временами опускал щит на спину коня. Отть ждал момента, чтобы кольнуть мечом; для удара у него уже не хватало сил. Он не торопился — пусть враг рубит, пусть изматывает себя. Вот он снова нанес сильный удар — его меч вонзился в бронзовый щит Оття и застрял там.

Отть радостно пробормотал что-то и, улучив момент, снова ударил врага ниже пояса. Воин выронил меч и щит, свесился с седла и упал.

Отть слез с коня и, держась за поводья, нетвердым шагом подошел к противнику. Тот лежал на спине, раскинув руки. Светлые пряди волос закрывали шею.

Отть пнул его ногой в плечо и спросил на ливонском наречии:

— Кто ты? Отвечай, если еще жив.

— Не убивай меня. Я сын короля ливов... Сын Каупо, — ответил тот слабым голосом.

Отть вскрикнул от радости. Его противником оказался сын крещеного короля ливов! Он огляделся. У края дороги шел жестокий бой, все были слишком заняты, чтобы обратить на него внимание. И он молвил с горечью:

— Я и сам отхожу. Не могу тебя оставить... Если там у тебя спросят, кто одолел тебя и убил — скажи: "Отть, хромой слуга старейшины Мягисте".

Он поплевал на ладони и взялся обеими руками за рукоятку меча, чтобы отрубить врагу голову. Ему пришлось ударить несколько раз: руки у него ослабели, а шея у врага оказалась крепкая. Закончив свое дело, он выпустил из рук меч, оперся на коня и, шатаясь, побрел к лесу, бормоча на ходу:

— Работник Отть отправляется на покой... Сын короля ливов... Нет, это было нелегко!

В нескольких десятках шагов от него, у дороги, продолжалась кровавая схватка, звенели щиты и мечи, стоял стон, крик, ругань, трубила труба, и воины призывали на помощь богов и людей. Там сражались его, Оття, всадники. К югу от них врага разила пехота; сперва забросав противника дубинами, копьями и булавами, пехотинцы затем схватились с ним врукопашную.

***

Кюйвитс со своей сотней всадников никак не мог дождаться начала битвы. Он сдерживал коня и, казалось, готов был вот-вот лопнуть от напряжения. Крепко сжимая в руке пику и глядя на дорогу, он сидел, пригнувшись к гриве, словно его конь уже несся во весь опор.

Но вот у реки затрубила труба, сигнал вскоре повторили где-то поблизости, и сразу же стало видно, как слева на врага устремилась пехота.

Кюйвитс ждал, как было условлено, однако терпения у него хватило ненадолго — он ударил коня пикой и, свистнув, выскочил из-за кустов; сотня воинов слева и справа ринулась вслед за ним.

Неприятель повернул коней им навстречу, но поздно. Натиск атакующих был так силен, что ряды ливов смешались. Большая часть пала, сраженная метательным оружием; некоторые, соскочив с лошадей, пытались укрыться в кустах, но почти всех

их настигли и перебили; иные в смятении носились на конях взад-вперед.

Кюйвитс поглядел налево и направо, он жаждал схватки, но перед ним были свои люди из отряда Оття. Вдруг он увидел, что по лесной дороге, с юга, по три-четыре в ряд приближаются вражеские всадники; впереди, на крупном вороном коне, ехал их предводитель в блестящем шлеме с султаном. Он быстро выстроил своих людей в ряд поперек дороги, выдвинув их даже на поле, и атаковал эстонцев с крыла.

Кюйвитс отступил, стал скликать людей, чтобы перестроить их, не спуская при этом глаз с предводителя в блестящем шлеме с султаном. Тот медленно продвигался со своими людьми вперед, ожидая подмоги, — с юга подходили новые отряды.

Кюйвитс кричал, созывая людей, хватал лошадей за поводья и указывал всадникам на грозящую опасность. Собрав несколько десятков воинов, он поскакал навстречу человеку в шлеме, обуреваемый страстным желанием сразиться.

"Наконец-то!.. Наконец-то!.. Теперь посмотрим!" — повторял он про себя.

Человек в шлеме не стал дожидаться его; вздыбив коня, он в несколько прыжков оказался перед Кюйвитсом, в котором, очевидно, признал предводителя.

Пики ударили по щитам с такой силой, что враг пошатнулся в седле. Кони отступили, и тогда противники снова взмахнули пиками. Пика Кюйвитса, скользнув по краю щита противника, ударилась в его шлем. Удар был, видимо, настолько сильным, что враг на мгновение растерялся, отступил, метнул пику в Кюйвитса и выхватил меч. Кюйвитс тоже метнул копье, оно пролетело, не задев щита противника, и тогда оба стали рубиться мечами.

Казалось, они забыли обо всем на свете, и тот и другой понимали, что одному из них живым отсюда не уйти. Оба начали уставать. Кони беспокойно кружили один подле другого.

В конце концов Кюйвитсу удалось ударом меча сбить набок шлем противника. Пряди волнистых соломенного цвета волос упали тому на глаза. Теперь Кюйвитс старался обрушить меч на незащищенную голову противника, но тот каждый раз успевал прикрыть ее щитом. Было ясно: силой тут ничего не сделаешь, а в ловкости оба равны. Заставив своего коня отойти чуть назад и прикрывшись щитом, Кюйвитс сильно ударил коня противника по голове. Конь рванулся с места, скакнул в сторону Кюйвитса и пошатнулся. Человек в шлеме раскинул руки, чтобы сохранить равновесие, и тогда Кюйвитс ударил его сверху прямо по макушке. Меч рассек голову до переносья; противник, выронив оружие, упал вместе с лошадью.

А по обе стороны дороги кипел яростный бой. С юга появлялись все новые и новые всадники; несколько рыцарей в блестящих шлемах с султанами, размахивая мечами, уговаривали, подбадривали, подстрекали, принуждали отступающих от реки продолжать сражение. Каждому из воинов Оття приходилось иметь здесь дело не с одним противником.

***

Направляясь в сопровождении Кахро от берега реки к лесу, Велло достиг края поля и оттуда свернул к дороге, где развернулось сражение. Он уже издали увидел, что местами строй врага прорван, но с юга к нему подходят новые отряды, тесня людей Мягисте.

Подъехав поближе, он заметил лежащего на земле человека.

— Отть!.. Что с тобой? — воскликнул старейшина.

— Плечо задели... Отдыхаю... — с трудом садясь, промолвил Отть. — Старость! — добавил он, вздыхая. Но посмотрев в ту сторону, где шла битва, с довольным видом сказал: — Хорошо бьются! И как это ливы еще не удирают!

— Ассо сейчас подойдет, поможет кончить тут, — ответил Велло так уверенно, что Отть успокоился и снова лег.

— Как там с рыцарями? — озабоченно спросил ревностный слуга.

— Теперь уж, верно, скоро... Отдыхай! — ответил Велло.

Он велел Кахро оказать помощь старому слуге, а сам помчался к месту боя.

Со стороны реки приближались отступившие латгалы, немцы; колыхались рыцарские султаны.

***

Встретив на берегу реки головной отряд врага и обратив его в бегство, Киур со своими людьми тотчас же ринулся прямо к дороге, поперек которой стояли рыцари, держа в руках щиты и мечи. Позади них на земле валялись трупы людей в доспехах и лошадей.

Киур приблизился молча, бесшумно и метнул копье. Двое сопровождавших его воинов сделали то же самое. Вслед за копьями они кинули топоры и выхватили мечи.

И вот уже двое рыцарей, прикрываясь щитами, с мечами в руках, повернули коней им навстречу.

Одного из них Киур взял на себя. Рыцарь поднимал свой меч медленно и опускал его тяжело. Легкий обоюдоострый меч Киура сверкал то тут, то там, ударял противника то по плечу, то по руке, то по бедру, задел даже грудь, однако всюду натыкался на железную броню. Видя, что так ему противника не одолеть, Киур крикнул тем, кто был позади, чтобы они метнули во врага пику, булаву или дубину. Хоть топор! Но у них уже не осталось метательного оружия, прорваться же на подмогу с мечами было невозможно. Киур хотел осадить своего коня назад, но не смог — мешали всадники. Сыпля проклятиями, он высматривал, по какому бы месту ударить врага. Грудь у рыцаря была защищена, голова, лицо и шея — тоже, и лишь там, где глаза, — узкие щелки. Они-то и приковали внимание Киура. Старательно обороняясь щитом, он отводил тяжелые удары в сторону, выжидая момента. И вот, отбив очередной удар противника, Киур внезапно кольнул мечом, целясь в глаза, однако угодил в защищенный броней подбородок. Он снова выждал подходящий момент и изо всей силы ткнул мечом. Острый его конец глубоко вошел в глаз и застрял в железной щели. Рыцарь закричал, опустил щит, схватился рукой в железной перчатке за клинок меча, проткнувшего ему глаз, упал навзничь.

Второго рыцаря люди Киура вместе с подоспевшими из леса воинами оглушили метательным оружием и сняли с коня.

В пылу схватки с закованным в броню рыцарем Киур даже не заметил, как один из оруженосцев кольнул его мечом в неприкрытый бок. Оруженосцу тут же отрубили руку и, сбросив с коня, проткнули его копьем. Но едва только Киур расправился с рыцарем, как сам выронил щит. Высоко подняв меч и держась рукой за бок, он изо всех сил крикнул:

— Отступают! Отступают!

Остальные подхватили эти слова, и тогда под натиском всадников Киура двое еще сидевших на конях рыцарей вместе с оруженосцами и латгалами стали шаг за шагом отступать. А двое последних оруженосцев сели в седло задом наперед и закрылись щитами. С трех сторон в отступавших летело оружие, а когда его не хватало, то и камни.

Киура осторожно сняли с коня и отнесли на берег реки, куда отправляли и других раненых.

***

Двое рыцарей, оруженосцы и слуги, прикрывая себя щитами и образовав железный клин, пробивались дальше, на юг, чтобы соединиться с ливами. В них бросали оружие, кое-кого оно настигало, и враг падал с лошади. Вооруженные пиками и мечами воины Велло пытались приблизиться к неприятелю, но тот владел оружием лучше их.

Велло было ясно: здесь он может выказать храбрость и презрение к смерти, но от предводителя дружины требуется большее, гораздо большее. Отважно сражаясь, он ни на миг не смеет забывать о дружине, о том, что должен руководить ею в бою.

Он отошел и послал нескольких воинов посмотреть, как дерутся люди Кюйвитса, как пехота справляется с конницей неприятеля.

Потом, взяв у кого-то пику, атаковал ближайшего рыцаря. Несколько ударов пришлось по щиту врага, но вот Велло размахнулся и изо всех сил ударил закованного в броню коня по голове. Конь отступил, присел, рыцарь, потеряв равновесие, забарахтался и, падая, повис в седле. Оруженосцы бросились к нему и помогли подняться. Но теперь это был уже не боец.

С юга, где бились отряды Оття и Кюйвитса, примчался гонец и, отыскав старейшину, сообщил ему, что неподалеку от леса, у дороги на Койву, идет ожесточенный бой. Там собралось несметное множество ливов.

Велло приказал ему держать язык за зубами, а сам послал подоспевшего Кахро с одним всадником к Ассо. Пусть тот со своей сотней немедленно скачет к югу, где воины Кюйвитса вместе с пехотой сражаются против ливов. И пусть вихрем налетит на врага. Сам Велло тоже скоро прибудет туда. Конец уже близок.

Увидев, что рыцарь пал, воины из отряда Киура стали смелее наседать на врага и вскоре сбили с коня еще одного рыцаря в шлеме с султаном. Путь к отступлению и соединению с войсками, идущими с юга, был закрыт, и оставшихся рыцарей, оруженосцев и других под победные клики уничтожили всех до единого.

Велло с полсотней всадников устремился к югу, откуда доносился шум битвы, звон оружия, проклятия и угрозы.

Ливы образовали поперек дороги плотный, в несколько рядов, строй и стояли незыблемо.

С победным кличем, бряцая оружием, Велло и его люди обрушились на врага. Находившаяся за спиной у ливов группа всадников с султанами на шлемах понуждала своих крещеных рабов биться.

— Рыцари уничтожены! — крикнули Велло и те, кто были с ним. — Победа за нами!

Строй ливов заколебался: они дрались теперь без азарта и пыла, главным образом защищаясь. Многие из них уже бросились в лес.

Присоединение свежих сил Ассо и стремительная атака Велло решили исход битвы.

Многие вражеские воины, стоявшие в первых рядах, бросали оружие, поднимали руки и сдавались в плен. Всадники в шлемах с султанами, находившиеся позади, исчезли. Дорога к Койве была запружена толпами удирающих.

— Победа! — раздавалось вблизи и вдали из сотен уст.

— Победа! — восклицали даже раненые, лежавшие на земле, а умирающие шептали это слово, закрывая глаза.

Били в щиты и трубили в трубы, леса Юмеры содрогались от победных кликов эстонцев.

Поручив Ассо преследовать врага и брать пленных, Велло направил коня в поле. Он чувствовал огромную слабость, и только радость победы поддерживала его. Вместе с Кахро он отправился к тому месту, где был Отть.

Тот лежал на утоптанной земле, положив голову на кочку и полузакрыв глаза.

Услышав приближающиеся шаги, он открыл глаза и приподнял голову.

— Велло! Старейшина?! Ты жив!.. — воскликнул он радостно, но тут же его голова снова бессильно упала на кочку.

Велло сошел с коня и только тогда заметил в своих руках окровавленный меч и вложил его в ножны.

— Много их... спаслось? — спросил Отть.

— Разве сосчитаешь — бежали... — ответил Велло, опускаясь подле Оття на колени.

— Значит, победа!.. — прошептал слуга, и лицо его осветилось радостью.

— Они тяжело ранили тебя, — тихо сказал старейшина.

— То был сын короля ливов. Он сам сказал. Я отрубил ему голову... Для слуги этого достаточно... Вели всем им отрубить головы... То была настоящая битва!.. Устал я ... — полузакрыв глаза, в изнеможении проговорил Отть. Затем он открыл их еще раз и гордо сказал: — Не каждому... дано умереть... на реке Юмере!..

Кахро закрыл умершему глаза. Старейшина встал и вытер окровавленной рукой слезы.

Множество воинов собралось вокруг них. Никто не мог отвести глаз от старейшины. Лицо его было в царапинах и в крови, серая одежда во многих местах порвана, запачкана кровью и землей, одна нога оголена, и на ней кровоточила рана, на железном гребне шлема была вмятина. Где все это случилось — не знали ни он сам, ни другие.

Он был настолько слаб, что опустился на кочку и стал сидя давать указания.

Пусть у пленных отберут оружие и лошадей. Пусть Ассо проводит ливов до Беверины, а затем выведет их на Урелескую дорогу. Рыцарей и немцев, живых или мертвых, собрать в одно место и всем отрубить головы, чтоб ни один из них не перешел, больше через Сяде. С рыцарей снять шлемы, латы и вырезать у них на плечах кресты — если кто явится хоронить их, пусть знает, с кем имеет дело. И пусть видят, что ни крест, ни этот трехглавый бог не спасли их. Своих же раненых перенести на берег реки, обмыть им раны и перевязать.

Принесли весть о том, что предводитель ливов, которого убил Кюйвитс, был зятем Каупо. Сам же Каупо спасся бегством.

— Ничего, придет срок, и этот крещеный пес получит от нас сполна! — произнес кто-то из воинов.

Велло встал и, поддерживаемый Кахро, направился к реке. Но вскоре силы оставили его. И тогда воины подхватили старейшину на руки и понесли по дороге, через трупы людей и лошадей, к воде, где уже собралась большая часть дружины, чтобы смыть с себя ратную кровь и пот.

Кахро стащил со старейшины одежду и обнаружил на бедре глубокую рану, нанесенную, очевидно, острием пики. У плеча оказалась вторая рана, поменьше, проколота была и икра. На шее и щеках были кровавые ссадины. Кахро очистил раны, промыл их, натер принесенными из леса травами и старательно перевязал. После того как прохладной водой было обмыто и лицо, Велло почувствовал себя лучше; с помощью Кахро он оделся и опоясал себя поясом.

В это время к нему подбежал один из воинов и, задыхаясь, сказал:

— Там Киур — он хотел бы видеть старейшину!

— Киур! — радостно воскликнул Велло. — Где он? Пусть сразу же идет сюда!

— Он ранен.

— Тогда я пойду к нему!

Но едва старейшина сделал несколько шагов, как голова у него закружилась и он чуть не упал. Кахро поддержал его.

Люди побежали за Киуром.

Вскоре они вернулись, неся его на носилках из ветвей; он был бледен, как покойник, и легок, как скелет.

— Кахро сейчас поможет тебе, — сказал Велло. — Как это случилось?

— Недосмотрел... Я убил Рахи...

— Рахи?! — удивленно воскликнул Велло. — Он тоже был здесь?

— Найдете эту падаль... Я забыл, где... Потом преследовал рыцарей, и они меня вот... Не трудись, Кахро... Мне ты уже не поможешь... Значит — победа?.. Больше мне ничего не надо!

Веки Киура сомкнулись, и на худом лице появилась улыбка. Затем он еще раз открыл глаза, взглянул на солнце и произнес, как засыпающий ребенок:

— Здесь... на реке Юмере... хорошо умереть... И день сегодня... хороший... хороший... придет ли когда-нибудь еще такой...

Глаза его больше не открывались.

Все вокруг молча вытирали слезы. А вдали слышались радостные крики.

Но вот на носилках из ветвей принесли еще одного воина.

— Вайке! — вскрикнул Велло.

Ее нашли почти у самой дороги, в кустах; пика пронзила плечо и прошла в грудь. В колчане у нее оставались еще две стрелы. Одну из ее стрел обнаружили в глазу у рыцаря — она вошла глубоко, чуть ли не на целый палец. Наконечники ее стрел нашли и в сухожилиях ног двух рыцарских коней. Оставшиеся две стрелы лежали сейчас рядом с девушкой на носилках из зеленых ветвей.

Велло сдвинул шлем с головы Вайке, провел рукой по ее восковому лбу и погладил пышные волосы, отливавшие в лучах солнца тусклой бронзой.

— Как она прекрасна сейчас! — произнес старейшина и положил стрелы на грудь девушки.

Тела павших перенесли на пологий холм в лесу. Часть воинов принялась рубить сухие деревья и сучья и складывать из них огромный костер.

Тем временем другие ловили на опушке леса и в зарослях кустарника перепуганных лошадей. Одних только приземистых ливских лошадок набралось более трехсот, кроме того победителям досталось множество лошадей, принадлежавших латгалам и немецким слугам, и даже несколько с неперебитыми ногами рослых рыцарских коней, закованных в броню.

Затем собрали и снесли в одно место оружие — и то, которое побросал враг, и то, которым дрались сами. Все добро и украшения, найденные у чужеземцев, стали добычей победителей.

Возле реки промывали и врачевали раны; предсмертные стоны смешивались здесь с ликующими победными возгласами.

А по большой дороге мчались на север гонцы, неся в Мягисте и Сакалу весть о победе на реке Юмере.

XXI

День выдался сухой, кучевые облака, не грозившие пролиться дождем, время от времени закрывали солнце, но к вечеру от них остались на краю неба лишь легкие полосы, пламеневшие на северо-западе, подобно раскаленному железу в горне.

На гребне холма сложили огромный костер и снесли туда тела павших воинов. Посередине, между Оттем и Киуром, покоившимися в полном вооружении, положили Вайке, на груди у нее находились две перекрещенные стрелы, рядом — лук. Когда все было готово к сожжению, вокруг костра собрались воины: кто с копьем у ноги, кто держя сверкающий меч или топор в правой, а щит в левом руке. Старейшина встал возле костра и оперся на копье. Из лесу принесли горящие головни и с четырех сторон подожгли сухие деревья и ветви. Вскоре над костром поплыли серые клубы дыма; они, словно духи, устремлялись вверх, к вершинам деревьев. Потом показались и желтые языки пламени, они колыхались, росли и, подобно лепесткам цветов, украшали последнее ложе павших героев.

Велло трижды ударил в бронзовый щит. Взоры всех обратились к старейшине. Он стоял спокойно, с видом человека, выполнившего трудную задачу. Он произносил слова торжествующе, ровным, певучим голосом, однако часто останавливался, переводя дух, — до того был утомлен.

Он благодарил воинов за то, что они отважно сражались с рыцарями — а это было очень трудно, — и с иным крещеным народом. Он благодарил их за мужество, которое не смогли поколебать железные латы рыцарей и которое помогло им устоять перед великим множеством рыцарских крещеных пособников. Каждый может теперь вернуться домой как победитель и поведать о том, что произошло на Юмере. Он вспомнил тех, кто пали в тяжелой битве как подобает бесстрашным воинам и чьи души теперь с честью отлетают к предкам. Он повторил словв Киура: хорошо умереть на реке Юмере. Повторил и высказанное им сомнение — придет ли еще когда-нибудь такой день?

Воины украдкой вытирали слезы.

Старейшина продолжал:

— Но такой день может прийти, и не раз, если только и в нас не угаснет мужество. А теперь ступайте домой и расскажите, что произошло на Юмере.

Скажите всем, что и рыцарей можно одолеть, если храбрые люди из всех кихелькондов объединятся.

Скажите всем, что крест — не защита для грабителей и крестильная вода — для разбойников. Возвращайтесь домой к своей работе! А коли вновь затрубит военная труба, мы бесстрашно ринемся в бой. И позовем с собой всех, у кого в груди бьется мужественное сердце. Есть ли для мужчины краше смерть, чем на поле брани!

Так говорил Велло — говорил хотя и усталым, но торжествующим голосом, стоя перед костром, где горели тела героев. Когда он кончил, вся дружина долго бряцала в его честь оружием.

Старейшина еле держался на ногах. Подошел Кахро, отвел его в сторону и усадил на зеленую кочку.

Когда костер запылал и огонь стал уже достигать вершин молодых деревьев, воины перешли на опушку и принялись жарить на маленьких кострах мясо заколотой скотины. С утра никто из них и крошки не имел во рту.

Один из ливских гонцов пал в бою, второй должен был отнести домой весть о победе на Юмере.

Вернулся Ассо, сопровождавший пленных ливов до дороги Уреле-Летегоре. Вскоре возвратился и Кюйвитс со своими людьми. Он преследовал остатки неприятельского войска до самой Койвы, многих врагов уничтожил и захватил еще немало оружия и коней.

Ему сказали, что предводитель ливов в шлеме с султаном, которого он убил, был зятем Каупо, и Кюйвитс очень сожалел, что ему не попался сам Каупо.

Почти до самого утра воины сидели вокруг костров - каждому было что вспомнить о пережитых событиях прошедшего дня. Потом тут же, на поле и на лесной опушке, улеглись на траву и спали до тех пор, пока солнце не высушило росу и тень не стала длиной в семь пядей.

Затем под руководством Велло и Ассо разделили добычу: лошадей, оружие и прочее, что взяли у врага. Без коня никто не остался. Многие, чью храбрость признали все, получили по два коня, и еще немало добрых коней осталось для старейшины.

Оружия оказалось так мною, что деревянные дубины просто отбрасывали в сторону. После того как каждый получил свою часть, на долю старейшины осталось еще столько оружия, что хватило бы на несколько возов.

Рыцарские доспехи и шлемы поделили так, чтобы каждый мог отнести своему старейшине подарок и подтверждение того, что дружина ходила не грабить, а биться с врагом.

Мост на Юмере починили, и еще до полудня последние воины перешли через реку, после чего мост снова разрушили. Часть всадников ехала впереди, остальные — позади; так они двигались вдоль озера Асти к дому, вспоминая о трудностях и радостях завершившегося военного похода.

***

На третий день, к обеду, дружина достигла развилки дороги, откуда шел путь на Мягисте. Здесь остановились, Кюйвитс построил людей в несколько рядов, и старейшина подъехал к ним. Он был в полном вооружении, как перед отправлением в поход, хотя с трудом держал щит в левой, раненой руке. Увидев его, воины радостно зашумели, стали выкрикивать приветствия, бить в щиты и никак не могли успокоиться. Но когда старейшина поднял правую руку, все сразу затихли и приготовились слушать.

Велло вспомнил о тех, кто десять дней тому назад пошел на врага и не вернулся обратно.

— Они пали доблестной ратной смертью, — сказал он. — Поведайте своим внукам об их делах.

Затем он еще раз поблагодарил всех и поприветствовал. Сказал, что все они за время этого похода стали ему как родные братья и он желал бы еще раз пойти вместе с ними на врага.

Тут он уже не мог сдержать себя — голос его прервался и слезы потекли из глаз. Его окружили, он сошел с коня, отдал щит и стал обнимать воинов, а они — его, и глаза у всех были влажные. Воины просили Велло позвать их, если снова придется идти войной на крещеных.

И вот основная часть дружины двинулась на север по большой Вынну-Сакалаской дороге; с полсотни воинов вместе со старейшиной свернули в Мягисте. Им следовало получить часть той добычи, которая была отправлена в Мягисте, когда дружина перешла через Койву.

Весть о победе на реке Юмере еще два дня тому назад достигла Мягисте. Девушки вышли встречать воинов, неся в руках яркие венки. Ими увенчали сперва старейшину, а затем и всех остальных.

Напрасно Велло искал среди девушек одну — ее не было. Но вот он увидел Малле с ласковой улыбкой на лице — она радовалась, что брат вернулся домой, хоть и был он усталый и слабый.

Ассо и Кюйвитс обещали честно наделить каждого чем положено из военной добычи.

Велло, сопровождаемый Малле и Кахро, отправился домой. Сестра стала рассказывать о сенокосе — погода выдалась сухая и с ним справились успешно. Но и работая, люди были мысленно рядом с теми, кто ушел на войну. Один лишь "мудрец" Лейко говорил всем, и особенно девушкам, что война — пустое и зряшное занятие, что люди дерутся, сами не зная для чего. Кахро же рассказал Малле о смерти Оття, Киура и Вайке.

— Опустеют так наши усадьбы и селения, — вздохнула Малле.

Наконец старейшина набрался духу спросить у сестры о Лейни, надеясь, что таким образом разговор коснется и Лемби.

— Это время, что тебя не было, Лейни много молилась и все перебирала четки слева направо, — ответила Малле. — Нынешнюю ночь она простояла на коленях перед распятием.

— Это ужасно! Что она просила, за кого молилась? — мрачно произнес Велло.

— Она просила, чтобы пресвятая дева заступилась за тебя и бог вразумил тебя... Чтобы ты позволил окрестить себя и весь наш народ.

Велло ничего не ответил, коротко вздохнул и покачал головой.

— Ну, а Лемби? — решился он наконец спросить.

— С Лемби сестра поссорилась... Лемби просила бога защитить тебя и даровать тебе победу над врагом. Лейни нашла, что нельзя так молиться, что победить должны те, кто крещен и верит в Иисуса Христа. С того времени дочь Ассо не приходила больше ни к хромой Рийте, ни сюда — она живет в доме отца.

— Кто, по-твоему, прав? — с беззлобной насмешкой спросил Велло.

— Могла бы я разве молиться о том, чтобы победил враг! Это было бы ужасно! — сердито ответила Малле и продолжала: — Когда Лейни сообщили, что убито много рыцарей, да и другого крещеного народу, она словно обезумела.

Велло посмотрел вокруг, на еще зеленые нивы, на зеленую стену леса и начинающие уже желтеть гроздья рябины вдоль улицы, словно хотел отогнать от себя мысли о несчастной сестре, о лицемерном черноризнике и аде, которым пугают слабых людей.

После обеда Велло прилег на лавку отдохнуть и заснул глубоким сном, а проснувшись, велел Кахро смазать ему раны и стал слушать рассказы Малле обо всем, что произошло в Мягисте: кто родил, кого отнесли на кладбище, у кого волки средь бела дня задрали в стаде овцу, а у кого в ночном перегрызли горло жеребенку. Но в общем жизнь текла здесь спокойно.

Вечером, когда все стихло и люди постарше отправились на покой, а молодежь собралась у качелей во дворе послушать рассказы воинов, Велло встал со своего ложа, вышел и, опираясь на палку, направился к священной роще.

Во ржи трещал коростель, на лугу кричала перепелка, вдали по-домашнему лаяли собаки. На западе стояла низкая серо-синяя с позолоченным краем стена облаков, небо над ней было медно-красным, а еще выше — светло-рыжим.

Велло всем своим существом впитывал воздух родного края. Теперрь, после того как он побывал в землях врага, пережил опасности, все это было ему дороже, чем когда-либо прежде.

Перед ним темнела высокая роща.

Впервые он достойно, как старейшина, идет к своим предкам. За кустами, на петляющей, заросшей травой дорожке, послышались шаги. Кто так поздно возвращается из рощи? Нет больше Вайке, которая приходила сюда по ночам молиться...

Из-за густого куста серебристой ивы вышла молодая девушка в белом платке, повязанном вокруг головы, и в узорчатой шали на плечах.

— Лемби! — воскликнул Велло, и у него перехватило дыхание.

— Ты, Велло? Я слыхала, что ты ранен, — ответила девушка.

Но Велло не слышал ее слов, он в радостном изумлении смотрел на бледное лицо, на белый платок и белую одежду.

— Ты больше... не в черном?.. Ты опять... здорова?! Этот распятый дух уже не мучает тебя больше?

Они поднялись по склону холма наверх. Лемби поддерживала старейшину под руку и как ребенок, которому стыдно за свои проступки, но который рад, что на него не сердятся, рассказывала:

— Когда ты ушел на войну, и мой отец тоже, я не могла найти себе покоя. Меня мучило чувство большой вины. От своей веры — веры рыцарей — я не испытывала больше радости, в молитве не находила больше поддержки душе... Я просила Иисуса Христа даровать тебе победу над врагом. Но я знала, что они крещеные и Иисус на их стороне. Тогда я стала тайно просить наших богов. Черная одежда жгла меня. А Лейни молилась как всегда... Когда я ей сказала, что молюсь нашим богам, она очень рассердилась. Затем пришла весть, что наша дружина победила, что рыцари и крещеное войско разбиты... Тогда я не могла больше... Я сбросила черную одежду и черный платок с головы. И порвала четки. Потом я спустилась к ручью, где мы однажды стояли с тобой, и смыла с головы крестильную воду. Я дрожала от страха, что этот дух явится и накажет меня... Я ждала тебя домой, тебя и отца... Теперь я больше не боюсь. Уже второй вечер я прихожу в священную рощу и чувствую, что наши боги близко... Они не подпустят ко мне этого страшного Иегову...

— Это бог грабителей и убийц, — ответил Велло. — Но теперь мы увидели, что он не так могуч, как похваляется этот черноризник.

Лемби прижалась к Велло, поддерживая его, и вдвоем они пошли в рощу.

— С тобой так хорошо, и я никого не боюсь, — сказала Лемби.

— А если снова явится этот черноризник?

— Тогда я скажу ему, что там, на чужбине, я была в отчаянии, что я боялась Рахи. И поэтому позволила окрестить себя и поклялась...

— Ты не связана больше этой клятвой, ты свободна от нее? — с дрожью в сердце спросил Велло.

— Я свободна от нее ...

— Лемби! — воскликнул Велло и прижал к груди дочь Ассо.

Они вошли в рощу и сели под священной березой, зеленые ветви которой свисали до самой земли. Они сели на камень, близко друг к другу. И тогда старейшина, немного передохнув после утомительной ходьбы, взял руку Лемби в свои ладони и сказал:

— Я еще очень слаб. Мои раны не глубокие, но у меня не было времени перевязывать их. Кажется, я потерял много крови. Сам-то я там сделал мало... Ведь это был мой первый военный поход. Но люди сражались храбро. Когда я оправлюсь от ран... ты станешь моей женой?

— О Велло! — молвила Лемби, обнимая его и прижимаясь головой к его плечу. — Как я боролась с собой все то время, пока носила черную одежду и крест! По ночам моя душа рвалась к тебе, и каждый вечер у меня было искушение пойти к тебе! И только клятва и страх перед муками ада удерживали меня...

— А теперь ты больше не боишься ада?

— С тобой я отправлюсь туда с радостью...

— Не верь черноризникам! Они выдумали этот ад, чтобы запугать нас.

— Когда ты рядом со мной, я никого не боюсь! Я буду вместе с Малле ухаживать за тобой, чтобы ты скорее поправился! — сказала Лемби, и слезы из ее глаз упали старейшине на руку.

— Лемби, я люблю тебя! — Старейшина здоровой рукой обнял ее стан. — Ты прекрасна, как молодая кобылица на лугу! Я хочу иметь от тебя детей, и ты должна родить мне сыновей! Нам нужны мужчины, а также и жены для них. Чтобы мы могли противостоять рыцарям и крещеным латгалам, если они снова придут грабить нас, и могли мужественно сразиться с ними. Мягисте одному это не под силу. Поэтому я хочу послать людей во все кихельконды, ко всем старейшинам, и просить их, чтобы они были как одно сердце и как одна душа, если рыцари или кто другой явятся сюда со злым умыслом.

Так они сидели вдвоем в священной роще, под старыми березами, и ни печали, ни страха не было в их сердцах. Они были переполнены большой любовью друг к другу и радостью, что они снова вместе.

Березы вокруг стояли недвижные, и только листья осины дрожали неподалеку да ночная птица порой шуршала в ветвях.

Content

Метсанурк Майт На реке Юмере

Майт МЕТСАНУРК  НА РЕКЕ ЮМЕРЕ