Светлана Шелехова

Приключения Шуры

Спасибо неизвестному работнику милиции! При выписке паспорта, он, глянув на документы, увидел в короткоостриженной девушке, с задорным остреньким носиком и чуть оттопыренными ушами, — мальчишку. Метрики были потёртыми, и паспортист старательно вывел на гербовой бумаге вместо «Александра» — «Александр», вместо «Ивановна» — «Иванович».

Так на свете нежданно-негаданно появился парень Шурка Белых.

Путанице помогла и ветрянка. Из-за неё детский дом долгое время был на карантине, выпуск воспитанников задержался. Усталая заведующая оформляла всех наспех и не заметила описки. По этой же причине она не возражала, когда Шура Белых попросила отпустить её в Свердловск к бабушке, чтобы там самой распорядиться своею судьбой.

В лыжном костюме, с рюкзаком, не Александра, а Александр едет в просторном вагоне электрички. Мелькнул зелёный светофор: «Путь открыт!» Шура прильнула к окну. «Путь открыт, путь открыт!» Сквозь редкие сосны синеет огромное полотнище Верх-Исетского пруда. От электростанции на холме вброд шагают по воде те же ажурные мачты высоковольтной линии. Куда они идут?

Слева дышит завод. Издали его трубы кажутся маленькими. Вечернее солнце золотит железные цехи, слепяще вспыхивает в стёклах, словно огни электросварки. Вокруг, на холмах, — просторные прямые улицы Свердловска. Всюду громоздятся новые дома, а среди старых, как аисты на гнёздах, возвышаются башенные краны.

Шура волновалась. И не потому, что никогда не бывала в Свердловске. Нет! Она приехала начать новую, самостоятельную жизнь. Да и не только самостоятельную, но и сложную: ведь она теперь — парень.

Шура всегда жалела, что не родилась мальчишкой. Сколько раз, откладывая в сторону книгу о моряках, о пограничниках, о танкистах, она мечтательно закрывала глаза, представляла себя в жарких схватках с врагами, представляла не иначе, как парнем. Она увлекалась книгами о войне. Она старалась ни в чём не уступать мальчишкам — ни в лыжах, ни в плавании, ни в лазанье по деревьям — и если ввязывалась в мальчишеские драки, то часто выходила победительницей.

Промелькнули станционные постройки, склады, платформы. Отстал спешащий по соседним путям паровоз. Электричка остановилась. Пассажиры двинулись к дверям.

Лихо закинув на плечо рюкзак, Шура легко спрыгнула с вагонной подножки и направилась к литой чугунной калитке с табличкой: «Выход в город».

1

Мастер ремесленного училища, опытный кузнец Василий Васильевич Завьялов, толстеющий, лысый, шевелил мохнатыми, сердито заломленными бровями, знакомился со своими воспитанниками.

Ребята, всего лишь накануне надевшие форменные брюки и гимнастёрки с широкими поясами, сидели за столами в небольшой светлой комнате.

Настроение у Василия Васильевича скверное. Ломит ревматические ноги. В непогоду сидеть бы и сидеть на месте, но он терпеть не может занятий в классе: считает, что теорией ученик должен увлечься только тогда, когда практика заставит его обратиться к книгам, искать ответы на возникшие вопросы. Сиди вот рассказывай о специальности кузнеца, вместо того, чтобы сразу, у молота, показать, что к чему, и испытать, кто на что способен.

Двинув бровями, Василий Васильевич окинул мальчиков колючим взглядом и сухо спросил:

— Все знают, что такое кузнец? Кто бывал на заводе?

— Я.

Поднялся круглолицый румяный парень, нос шильцем, вьющиеся тёмные пряди падают на высокий лоб.

— Кто — «я»? «Я» — последняя буква в алфавите, — заметил мастер.

— Александр Белых!

Василий Васильевич откинулся на стул, держа в вытянутой руке список группы кузнецов с анкетными сведениями, нашёл эту фамилию. «Родился в войну, пришёл из детдома», — быстро рассудил он и подобрел. Он не любил избалованных сынков, ребята с трудной судьбой всегда вызывали у него симпатию. Но сразу Василий Васильевич никогда не показывал её: это непедагогично.

— Белых? Уральская фамилия… Из рабочих?.. Но в кузнецах тебе трудно будет: волосики пижонские под молот попадут — виться перестанут.

— Сегодня же, Василий Васильевич, остригусь под машинку, наголо.

Мастер не ожидал такого результата и насторожился. Излишней покорности, готовности угодить он не доверял.

— Так уж и наголо?

— Остригусь, — твёрдо повторил парень.

— Ладно. Обрежь покороче, и только. Я безволосых не люблю: сам лысый… А как же ты на заводе-то бывал?

— С экскурсией на станкостроительный ходил. В детдоме.

— И кузнечный цех видел?

— Да. Там паровые молоты и пневматические. И пресс, давлением на сколько-то сот тонн — не помню…

— Ишь ты… — неопределённо произнёс Василий Васильевич. — Ну, садись… Профессия кузнеца, товарищи, сложная и ответственная. Кузнец должен… Впрочем, давайте сначала познакомимся… Та-ак… Ну, по порядку: Афанасьев Андрей — это кто?

Вскочил высокий, тонкий юноша. Туго перетянутый в поясе, он стройно выпрямился, вскинул белокурую голову и ответил:

— Здесь.

— Сын военного? — спросил Василий Васильевич.

— Да, отец — капитан запаса. Сейчас работает на заводе.

— Ну, хорошо. Садись. А сосед?

Нехотя и неуклюже встал пухлый, толстогубый парнишка. Поморгал сонными глазами, словно вспоминая свою, фамилию:

— Шмаков.

Василий Васильевич отыскал его в списке:

— Как зовут?

— Витька.

— Ваньки, Митьки да Витьки на барахолке отираются, — сказал мастер недовольным тоном.

— Ну, Виталий.

— То-то же! Именно, Виталий. Садись… А кто это тут по списку?.. — Василий Васильевич дальнозорко щурился, отводил список подальше от глаз, но никак не мог разобрать. — Кап… Кап… Кап…

Все засмеялись. Сидящий впереди Шуры широкоплечий здоровяк заёрзал. Шея покраснела, он покрутил головой, опустил её и пробубнил:

— Мабуть, Капля?

— Встань, встань, — шёпотом подсказала Шура.

— А что вставать? Меня не выкликали.

По рядам снова пробежал смешок. Василий Васильевич шевельнул бровями, посмотрел с укором и покладисто сказал:

— Хорошая фамилия — Капля. Я ее первой и запомню. Звать-то как? Николай? Микола, значит? Ну-ка, покажись. Богатырь. Вот это кузнец!.. Садись… Многие думают, что теперь, когда в цехах пневматические молоты да манипуляторы, кузнец только кнопки нажимает? Нет! Сила у кузнеца все равно должна быть. Спортом, я надеюсь, все занимаетесь?

Ребята оживились. Умел Василий Васильевич завоёвывать сердца.

По рядам, со стола на стол передавали большой расчерченный лист бумаги. Попал он и к Шуре. Это был запрос комсомольского бюро. В графах просили, назвав свою фамилию, проставить, каким спортом увлекаешься, в какой кружок хочешь записаться, где живёшь.

Шура написала: «лыжи», «драматический», «у бабушки». Потом подумала и вставила слово: «пока».

2

С бабушкой Ольгой Михайловной получилось не совсем так, как Шура предполагала. Старуха плохо знала всех внуков, не помнила имён детей у своих сынов и дочерей, которых судьба разбросала по свету. Она только переспросила: «Сын Ивана Александровича, что ли?» И разрешила остаться жить. Но спать Шуре пришлось на сундуке, потому что Ольга Михайловна, окончательно выйдя на пенсию, пустила к себе на уплотнение приятельницу, такую же одинокую старуху. В маленькой комнате некуда поставить ещё одну кровать.

Как-то ночью Ольга Михайловна подошла к постели на сундуке, поправила одеяло, поцеловала Шуру в голову, остриженную наголо, и вздохнула:

— А ведь у Ивана-то ровно дочка была? Внучку бы мне в дом, чтобы по хозяйству помогала, за порядком следила. Завтра поищу в старых письмах. Сдаётся, что Натальина дочка нынче тоже должна детский дом окончить; напишу-ка ей — пусть приезжает.

Ольга Михайловна чувствовала, что путала: Наталья, умершая в войну, и была женой сына Ивана. Но из самолюбия она не стала распространяться об этом. А сильные руки нежно обвили её шею, и тихий голос заверил:

— Я, бабушка, ещё лучше любой девчонки всё смогу. Вот увидишь!..

В воскресенье, встав пораньше, начали уборку. Шура выколотила ковёр, вытерла всюду пыль, помыла полы. Старые бабушкины письма оказались на нижней полке этажерки, Шура незаметно сунула их в мусор. Когда, надев фуражку, она побежала к мусорному ящику, в подъезде на лестнице встретился Андрей Афанасьев.

— Здорово, Сашка. А я к тебе… Чего это ты девчачьими делами занимаешься?

— Здравствуй. А разве все дела разделяются на девчачьи и мальчишечьи?

Андрей криво усмехнулся и не ответил.

— Помоги-ка! — Шура вручила ему ведро и вернулась в квартиру за половиком, чтобы вытряхнуть пыль.

Андрей покраснел. Но напористость товарища была столь стремительной, что возражать невозможно. Они пошли через весь двор за шлакоблочные сараи. У свалки Андрей сразу поставил ведро:

— Я пришёл к тебе… Пойдём лучше к нам: сегодня у нас пельмени завели, а по телевизору — фильм интересный.

— Будем дружить? Давай! Я согласен, — сказала Шура, схватила руку Андрея и пожала, сколько было силы. — У меня к тебе, как к другу, просьба. Ты способен хранить тайну?

Андрей сразу воодушевился и даже не обратил внимания, как ему подали концы половика и как они с Шурой отлично выхлопали пыль.

— Какую тайну?

Шура одинакового роста с ним, одинакова в плечах. Чтобы смерить парня оценивающим взглядом, она отступила на шаг, сунула руки в карманы брюк:

— Даёшь честное слово?

— Честное слово! Клянусь!

Шура вытащила из мусора пачку бабушкиных писем:

— На. Спрячь скорее!.. Подожди меня во дворе, я — сейчас. — И помчалась отнести ведро.

Бабушкина сожительница, Марья Даниловна, толстая, румяная старушка с маленькими, как у мышонка; глазками, заканчивала в эту минуту прочувствованную речь. Она соболезновала Ольге Михайловне, что появился внук, а не внучка. С мальчишками, дескать, забот больше: они с хулиганами связываются и под дурное влияние попадают, а потом и за девушками начинают ухаживать.

Тут она выглянула в окно и увидела, как внук Ольги Михайловны передаёт товарищу какой-то свёрток. Увидела, но ничего не сказала, а только потом придирчиво спросила вернувшуюся Шуру:

— Что там за мальчик? Где ты с ним познакомился?

— Это мой друг, Андрей Афанасьев. Мы в одной группе.

Шура заметила, вернее почувствовала, недружелюбие и подозрительность Марии Даниловны. Старуха внимательно осматривала её с головы до ног и проводила до дверей, когда Шура, надев шинель и поправив перед зеркалом фуражку, попрощалась, сказала, что идёт до вечера к Андрею.

Шура не была мнительной. Но волнения последних дней изрядно напрягли незакалённые нервы. Каждым шагом Шура старалась подчеркнуть, что она парень. Поэтому она попросилась в группу кузнецов, не штамповщиц, не токарей. Поэтому остриглась под машинку, хотя Василий Васильевич и заметил, что не любит безволосых.

Андрей ждал Шуру у подъезда.

— Что это за письма? — спросил он.

— Очень важные. Ты их спрячь куда-нибудь в надёжное место до поры до времени, чтоб никто не знал.

— Ладно. У меня на чердаке — тайник…

Они отправились в другой конец заводского района, шагая быстро, как очень занятые люди.

Стояли последние хорошие деньки. Промытое дождями небо по-осеннему нежное, прозрачное. Чёрный асфальт под ногами влажно лоснился и пестрел медной обрезью осыпавшихся листьев. Впереди тихо погромыхивал завод. Будущие кузнецы ещё не ходили в цехи и поэтому каждый раз смотрели с почтительностью на большие решётчатые ворота, на бетонные громады за ними, с километровыми окнами.

Завод, завод! Станешь ли ты родным и близким? Как семья и дом? Как школа и верные друзья? Определишь ли ты судьбу навек? Доставишь разочарования, горечь бесплодных поисков по жизни? Или принесёшь счастье полюбившейся работы, которая увлечёт, зажжёт, чтобы всю жизнь гореть и вдохновляться?

— Как попал в ремесленное? По желанию? — спросил Андрей.

— Конечно! У нас почти все из детского дома пошли в ремесленные. А ты?

— Я случайно, — признался Андрей. — Нахватал двоек, остался на второй год. А отец у меня строгий: сказал — и точка.

Им повстречалась стайка девушек из двадцать третьего ремесленного училища. Те, видно, возвращались из кино, шумно обсуждали картину, смеялись. Шура обернулась, провожая их взглядом. Шинели на фигурках сидели очень ладно. Позавидовала.

— Это портнихи. Терпеть не могу девчонок, — скривился Андрей, перехватив Шурин взгляд. — Я и в кузнецы записался только потому, что группа мужская. Хорошо бы пойти на токаря или фрезеровщика: станки куда интереснее… Вообще мне в ремесленном не очень нравится. Всё только по команде, организованно. И общественной работой нагрузят по самые уши. Вчера комсорг училища агитировал вступать в бригаду помощи милиции. Ты записался?

— Сразу! — молодцевато ответила Шура. — У нас там крепкие ребята подобрались. Завтра собрание бригады. Записывайся — вместе будем…

Но Андрей не ответил. Он искоса посмотрел на товарища. Шурино лицо раскраснелось — то ли от смущения под пристальным взглядом, то ли от быстрой ходьбы на свежем воздухе.

3

Маленькая колонна группы кузнецов вышла на просторную площадь перед заводом. Василий Васильевич любил во всем порядок и не разрешал ходить табуном. Навстречу спешили рабочие, многие были в шинелях ремесленников.

— Наши, — с гордостью и чуть завистливо сказала Шура. — Выпускники.

— Откуда ты знаешь? — полюбопытствовал Андрей.

— По шинелям. У нас новые, а у них уже выцвели… — Она взглянула на заводские часы и добавила: — Смена окончилась. Жаль, опоздали.

— Чего жаль? — спросил Андрей.

— Пересменку посмотреть интересно.

Андрей промолчал. Он еще не знал значения многих рабочих слов. Шура и Андрей шагали рядом. После памятного воскресенья они всегда старались быть вместе. Что связало их? Стопка запрятанных на чердаке писем? Тайна, заключенная в них? Пожалуй, нет! Ни Шура, ни Андрей не смогли бы объяснить своих чувств. Пока они называли их коротким, но большим словом — дружба. Стараясь ступать в ногу со всеми, Андрей предложил:

— Сашок, давай споем нашу, кузнецкую!

Шура сразу подняла голову повыше и негромко запела:

Мы из тех, кто в беде не согнется,

Мы из тех, чья закалка крепка!

И все дружно подхватили:

И о нас даже в песне поется,

Что мы счастье куем на века.

С песней шагалось легко и радостно. Пусть все знают, кто это идет. Здравствуй, заводище!.. Здравствуй, кузнечный цех! Здравствуйте, кузнецы!

Слово «кузнец» в старину означало «мастер по металлу», говорил Василий Васильевич. Он знал все. Он рассказал, что в древности кузнецы были одновременно и литейщиками, а сама ковка была известна еще четыре тысячи лет до нашей эры: люди ковали метеоритное железо. «Метеориты и тогда падали негусто…» Он показывал картинки с образцами работ старинных русских кузнецов: оружие, украшенное орнаментами из насечки и просечки и выпуклыми розетками.

Старик, хотя и не любил классных занятий, но увлекся. Он целый час объяснял, как в тринадцатом веке выковали шлем князя Ярослава из одного куска железа, а в восемнадцатом — решетку Летнего сада в нынешнем Ленинграде. Это шедевры кузнечного искусства.

Прежде чем пойти в цех, ребята узнали даже, что у кузнецов, веривших в бога, были покровители — святые великомученики Кузьма и Демьян. «На святых надейся, а сам не плошай…» А об основах теории пластического изменения металла под ударом и давлением Василий Васильевич рассказать не успел: отведенных часов не хватило.

— Что такое шабот? — спросила Шура, когда вошли на завод. Строй смешался, все обступили мастера и кучей двинулись по главной магистрали меж цехов.

— А ты откуда знаешь? — Василий Васильевич рассердился. Он вдруг понял, что даже не заводил разговора с ребятами о самом главном: как выглядит современный кузнечный цех.

— Сейчас увидите. На механических молотах нижняя часть под наковальней называется шабот. Понятно? Старик начал брюзжать и придираться к Шуре. Шабот! Вычитают же где-то!.. А почему ты все-таки остригся наголо, когда я сказал, что голомозых терпеть не могу?

— А разве плохо? — дерзко спросила Шура и, сняв фуражку, погладила себя по безволосой макушке. Она была очень довольна: теперь уже никто не заподозрит, что она не мальчик.

— Вот теперь твоя голова и есть, как шабот, — в сердцах сказал Василий Васильевич.

— Шабот! Шабот! — Новое словечко очень понравилось всем ребятам. Они долго повторяли его. Но то, что произошло дальше, заставило забыть о шаботе.

— Ф-фь-ю-ю! — по-мальчишески присвистнула Шура, когда все будущие кузнецы вошли со своим мастером в новый светлый корпус. — На заводе этот цех вовсе не основной…

И Василий Васильевич окончательно раскипятился:

— Что ты понимаешь?.. Без кузнечного цеха ни одно серьезное производство невозможно… Основной, неосновной!.. Мало ли, как называют!.. Подсобный, заготовительный — неважно! Без кузнечного цеха ни одной машины не сделаешь. А если у тебя, Белых, такое с первой минуты к кузнечному цеху пренебрежение, подавай заявление — перекуем на любую другую специальность, пока не поздно.

Ребята притихли. И не столько от того, что Василий Васильевич круто ответил Шуре, сколько от впечатления, которое произвел на них кузнечный цех, ни капельки не похожий на кузницу.

На огромной высоте, под окнами, откуда лились солнечные потоки, вверху двигались краны. Мостом перекинувшись от стены до стены, они опускали на канатах большущие крюки, подцепляли подвешенные на цепях раскаленные слитки величиной с быка и легко подносили их к молотам. А каждый молот — ростом с дом. Дышащий жаром слиток захватывала ползающая по полу машина и совала меж двух станин молота.

— Смотри, какая здоровая кувалда вверх и вниз ходит, — сказал Андрей.

— Это называется падающей частью, — поправила Шура.

Молоты, шеренгой стоявшие вдоль цехового пролета, не стучали со звоном, как в кузнице, а только ухали. Многотонные слитки поворачивались, зажатые в коротком хоботе машины, сплющивались, прямо на виду приобретали другую форму.

В цехе такой простор, что разбегаются глаза. В пролете можно бы разметить футбольное поле, а за линией колонн из стальных переплетов — второй, тоже большой пролет. Оттуда доносилось металлическое жужжание и перестук.

Василий Васильевич подвел ребят к ближайшему молоту, что-то сказал, но они не слышали, оглушенные непривычным шумом цеха. Прошло много минут, пока уши приспособились к машинному грохоту и стали различать человеческую речь.

Но самое главное, что поразило ребят, это то, что за рычагами машины, ворочающей под молотом раскаленный слиток, сидела девушка. Андрей толкнул Шуру в бок, неслышно произнес «о-о» да так и продолжал стоять с раскрытым ртом, с буквой «о» на губах.

— Эта машина называется манипулятор, — объяснял Василий Васильевич. — Работа на нем требует большого умения, сноровки и знаний.

— Она, та, что управляет, и есть главный кузнец? — разочарованно спросила Шура. — Вы же говорили, эта профессия — чисто мужская…

Старик поерошил сердитыми бровями и усмехнулся:

— Нет. Бригадира я вам сейчас покажу. Тимофей! — крикнул он куда-то в пространство.

Из-за молота вышел молодой мужчина в фартуке, надетом прямо поверх майки-безрукавки. Привычно вздвинул большие очки на лоб и поздоровался. Это был, пожалуй, из всех цеховых здоровяков здоровяк, с широкими круглыми плечами, с массивными бицепсами. Но ребят он своим видом силача не удивил, как ожидал Василий Васильевич. Во-первых, они знали цирковых борцов более богатырских. А во-вторых, Тимофей со своей силищей казался просто ненужным на этой механизированной работе.

Мастер представил его ребятам:

— Тимофей Иванович Останин.

Шура кивнула богатырю, как старому знакомому: он жил в соседях с бабушкой, на одной лестничной площадке, и они виделись не раз. Это не прошло мимо острого взгляда Василия Васильевича. Он заметил улыбку Тимофея Шуре и, так как не любил, чтобы из его учеников кого-нибудь выделяли, решил подтрунить:

— Это, Тимофей, наш самый закоренелый женоненавистник — Александр Белых. Всякую работу презирает, если она хоть чуточку женская.

Василий Васильевич хорошо знал богатыря Тимофея и ожидал, что тот начнет разговор о равноправии женщин в нашей стране, пожурит зарвавшегося мальчишку, повоспитывает: кузнец кузнецом, а женщин уважать надо. Но Тимофей подошел к Шуре, обнял за плечи и засмеялся:

— Что ты, Василий Васильевич! Неправда. Я его знаю, он пример всем парням нашего дома. Шурка умеет делать все. Полы вымыть — пожалуйста. Любое дело по домашности. Обед сготовить, носки заштопать, одежонку постирать, кастрюли надраить — все, что угодно. Вот будет человек! Все, что надо в жизни уметь, он осваивает без малейшей кичливости. Родители в нашем доме своих парней начали заставлять и мусор выносить, и посуду мыть. А то ведь, знаешь, мальчишки так рассуждают: как работа погрязнее да поскучнее, так девчачьей называется.

Тимофей говорил это не одному Василию Васильевичу, а обращался ко всем ученикам.

4

Шура начинала тяготиться своим двойственным положением. Уж на что Андрей — совсем недавно говорил: терпеть не могу девчонок, а тут вдруг поведал по секрету:

— Помнишь, мы девчат встретили?.. Они тебе нравятся? Люся Зотова, знаешь, на нашей улице живет… — Андрей, сняв фуражку, зачем-то стал причесываться. Это на улице-то! И смотрел он на товарища виновато, как бы извиняясь.

— Хочешь, Сашок, я тебя с Люсиной подругой познакомлю?

Шура не обрадовалась этому предложению. Ей стало грустно-грустно.

Любой, будь он на Шурином месте, конечно, не пошел бы на физкультуру. Ну, лыжи еще туда-сюда, коньки, туристские походы — тоже, а вот вольные упражнения в спортивном зале, брусья, турники… Нет! Рискованно. За час до занятий Шура прикинулась больной. Она то и дело хваталась за щеку и жаловалась Андрею:

— Мочи нет. Ох, и разболелся…

— Зуб?

— Коренной! Так ноет, так ноет… Я, пожалуй, на физкультуру не пойду.

— Нельзя, Сашок! — возразил Андрей.

Но на физкультуру Шура не пошла. Проводив группу до спортивного зала, она вернулась в класс и, вырвав из тетради листок, принялась за письмо в детский дом: ей вдруг стало очень одиноко. Но письмо никак не получалось. Мысли о том, как быть дальше, не давали покоя.

Дописать не удалось: с занятий возвратились ребята. Первым в комнату влетел Николай Капля:

— Белых! Почему на занятиях не был? Почему не предупредил меня?

— Я говорил Афанасьеву…

— Ты должен был старосту предупредить, — назидательно заявил Капля. — Прогулял?

— Зубы. Болят!.. Места не нахожу…

— Это мы выясним, — угрожающе проговорил Капля. — А ну, собирайся! Пидемо.

— Куда? — испугалась Шура.

— До зубного лекаря. Не вик же тебе страдати!

Довольный своей выдумкой и решительностью, Капля даже просиял. Синие глаза стали добродушно-лукавыми.

Вообще-то Капля пошутил. Он не собирался вести Шуру к врачу. Но Шура, как бывает с виноватым человеком, не поняла его шутки. Она встала и твердо сказала:

— Пошли!

Андрей дернул ее за рукав гимнастерки: дескать, что ты! Не надо! Шура посмотрела на него и еще раз повторила:

— Пошли в поликлинику! Вырвем больной зуб.

Дерзкая настойчивость товарища показалась ребятам подозрительной, и они решили довести дело до конца.

— Нам по пути, — заметил кто-то. — Проводим.

— Ладно, — согласился Капля.

И к врачу пошла вся группа. Шура шагала понурившись. Глядя на нее со стороны, можно было подумать, что это и впрямь больной человек.

Народу в приемной оказалось немного. Капля извинился перед ожидающими, объяснил, что у его товарища «свербящая боль», и попросил пропустить его вне очереди. И вот Шура в кабинете. Капля ведет переговоры с врачом, а она без особого интереса разглядывает машину, похожую на сверлильный станок высокой точности. Рядом с машиной — кресло с приспособлением для головы. «Как в парикмахерской, — подумала Шура, — стрижка, бритье». У окна на столике поблескивали никелем инструменты: крючки, лопаточки, щипцы…

— Садитесь, молодой человек, — пригласил врач, поправляя очки на горбатом носу. — Прошу.

На лбу у Шуры выступили капельки пота. Ей еще никогда не приходилось иметь дело с зубными врачами. Она слыхала, что рвать зубы «ужасно больно и ой-ой-ой, как мучительно!» Может быть, отказаться? Стоит только заявить, что это была шутка, что никакой зуб у нее не болит. Нет! Никогда! Уж лучше потерять зуб!

Шура уселась в кресло и широко раскрыла рот. Врач осмотрел зубы и пожал плечами:

— Ничего не понимаю. Вы говорите этот?

— Он, — со вздохом подтвердила Шура. — Дерите!

— Вы имеете хорошие зубы. Чего вам еще надо? — недоумевал врач. — Эмаль тоже…

— Вырвать хочу, вот этот.

— Получите направление на рентген! Снимок принесете.

Шура с Николаем вышли из кабинета.

— Выдернули? — спросил Андрей. — Больно, Сашок?

— На рентген послали…

— А-а-а, — иронически протянул кто-то. — Зайти через неделю…

И больше никто из ребят не вымолвил ни слова.

Групповое собрание шло бурно. Коля Капля, водворяя тишину, то стучал карандашом о столешницу, то о графин с водой, а то и покрикивал на ораторов: «Давай короче!». Поговорили об учебе, о производственной практике и перешли к быту. Тут слово взял сам Капля:

— Просим у дирекции: нехай она переведет Шмакова из нашей комнаты в другую. Он…

Все зашумели.

— Потише, товарищи! — крикнул Андрей. — Этот вопрос к делу не относится! Вы, товарищ Капля, вносите элемент анархии в данную среду.

Шмаков толкнул Шуру локтем и, склонясь над столом, прыснул в кулак. Шум и галдеж не унимался. Кто-то громко восхитился:

— Андрей-то… Мудро закругляет! Академик…

Шура подняла руку.

— Прошу слова!

— Только по существу вопроса, — предупредил Андрей. — Мы говорим о быте. Без вывихов и анархических загибов…

— Как смогу.

— Шурка, о процентах! — подсказал кто-то. — Ты ведь знаешь…

— О талмуде, о талмуде не забудь!

Шура встала, поправила пряжку ремня, сунув за него большие пальцы, разогнала складки на гимнастерке. Откашлялась.

— Нам, Андрей, известно, что ты в день по четыре книжки проглатываешь…

— Но-но…

— Да, да… Такие речи заворачивать научился, что голова кругом идет. Хотели мы тебя культуполномоченным избрать, а теперь — нет! Я голосовать против буду!

— Почему это? — вспыхнул Андрей.

— Во всем «элемент анархии» увидишь. Дело говорим, а ты — анархия. Анархистами махновцы были да кулачье разное…

— Основоположники анархизма, — заученно выпалил Андрей, — то есть его теоретиками, были…

Но Шура отрубила:

— О Прудоне и Кропоткине с другими не говори: знаем сами. Кстати, они тоже скончались. Ты, Андрей, скажи. Возились мы со Шмаковым? Возились. Понял он что-нибудь? Нет! Значит, эту окалину выметать надо! Он же своим ребятам деньги под проценты взаймы дает. Да-да. Вчера из третьей группы фрезеровщик приходил, долг принес. У нашего Гобсека, оказывается, специальный талмуд есть. Фамилии должников он записывает, сумму прописью и проценты начисляет… Даст, к примеру, тебе десятку, а обратно получит двадцать. Да-да!..

— Врешь ты все, — отмахнулся Шмаков.

— Надо пробудить в нем, — заикнулся Андрей, — чувство…

— Будили, не просыпается!.. Кроме того, Шмаков с какими-то личностями связался. Один раз водкой от него пахло.

— А тебе какое дело? Ты ведь не в общежитии живешь. Тебе хорошо.

— Прикрепите Витьку к нам с Андреем, — вдруг закончила Шура.

Это вырвалось у нее само собой. Она вспомнила свое одиночество, трудности, мытарства и пожалела Шмакова.

— Очень надо, — сказал Андрей.

— Молчи!..

5

У Виталия Шмакова были свои взгляды на жизнь. Душа у него не лежала к ремесленному училищу. «Подумаешь — земной рай! Ну, выучусь… Ну, кузнецом стану… А дальше что? Всю жизнь коптиться в цехе у молота? Была нужда! Жить надо весело, шумно. Вот Ленька Зубков. Нигде не работает, а живет — дай бог каждому так жить! Деньги у него всегда есть, друзей куча и не только парни…»

Примерно за такими размышлениями застали Шмакова пришедшие к нему в общежитие Шура и Андрей.

— Никого нет? — нарочно удивилась Шура. Ребята по ее просьбе задержались, чтобы дать ей возможность поговорить со Шмаковым. — А мы с Андреем хотели всех в кино позвать. Жаль.

— Меня одного возьмите, — усмехнулся Виталий. — Больше денег останется.

— Пошли, — просто сказала Шура. — Одевайся.

Волей-неволей пришлось Шмакову идти в кино: сам напросился.

У входа в кинотеатр они встретили Зубкова. В распахнутом пальто, с огромными ватными плечами, в кепке с крохотным козырьком Зубков выглядел франтом. Шелковый шарф небрежно свисал на грудь, и Зубков следил, чтобы бахрома шарфа была всегда на виду.

— Привет, старик! — выкрикнул он, проталкиваясь к Виталию. — О-о… Да ты вроде не один? Надежные?

Виталий замялся и, подумав, сказал:

— Городские. Наши…

— Порядок! Я как раз хотел одно дело обтяпать. Помогать будете?

— Смотря в чем, — Виталий с опаской покосился сначала на Шуру, потом на Андрея. Те спокойно слушали.

— Мы с приятелем поспорили. — Зубков говорил, как воду лил, легко и непринужденно. — Ты его знаешь. Он утверждает, что к нему в квартиру ни один живой человек незаметно пробраться не сможет…

— С чего же это он вдруг так утверждает? — спросила Шура: ей не нравился разухабистый тон рассказчика.

— Книжку о разведчиках мы прочитали, — не моргнув глазом, продолжал Зубков. — В ней один солдат ловко действовал! Вот мой друг и поставил его под сомнение. А я — за!

— И я тоже! — не удержался Андрей. — Мне отец рассказывал, какие у него в батальоне разведчики были невидимки.

— Вот, вот! — радостно подхватил Зубков.

— Какие же условия он поставил? — поинтересовалась Шура, все еще не доверяя краснобаю.

— Срок — неделя. Время — круглые сутки. Вход — через любую отдушину. Но и он хитрец: родителей и знакомых настропалил…

— И ты решил сегодня? — спросил Шмаков.

— Прямо сейчас! — Ленька достал из кармана голубой конверт и показал его ребятам. — Заберусь, оставлю на столе дружеское послание — и назад. Поможете?

— Мы в кино, — ответила Шура.

— Ну, пропустим один сеанс, подумаешь, важность какая, — начал уговаривать Зубков. — Согласны?

Ребята согласились.

Дом, где, по словам Зубкова, жил его друг, стоял в глубине двора на одной из окраинных и глухих улочек рабочего района. Из-за некрашеного забора виднелась лишь шиферная крыша да крестовина телевизионной антенны на ней.

— Вот его хоромы, — остановился Зубков. — Хозяин должен скоро с завода пожаловать. Чтобы не свалился он, как снег на голову, прошу вас взять на себя сигнализацию. Ладно? Ты, — он кивнул Шуре, — вставай на уголок. Чуть чего — свистнешь, негромко свисти. Тебе, — кивок в сторону Андрея, — вот этот уголок на тех же условиях. Шмаков охраняет центр. Все! Да, еще!.. Не стойте египетскими пирамидами, а прогуливайтесь. По местам!

Зубков застегнул пальто, надел перчатки, подпрыгнул, повиснув на заборе, подтянулся на руках и перемахнул во двор.

6

Зубков исчез. Ловкость, с которой он преодолел высоченный забор, вновь пробудила в Шуре подозрения. Как ни подыскивала она оправданий поступку Зубкова, не могла найти. Надо проверить, убедиться: что это на самом деле? Игра? Не похоже на товарищескую шутку-пари Зубков, скорее всего, попросту вор. Он полез в чужую квартиру поживиться, а одураченные его краснобайством Андрей, Виталий и она, Шура, обеспечивают ему безопасность. Ой-ой-ой… Убедиться, немедленно убедиться в намерениях Зубкова. Но как это сделать? Как?! Пробраться следом во двор? Нет. Подсмотреть? Пожалуй, это хорошая мысль.

Шура принялась отыскивать в заборе щель. И — бывает же так! — в любом заборе — пропасть всевозможных щелей и отверстий, а в этом… Доски сбиты одна к другой, будто автогеном сварены — ни просвета, ни зазора.

Повинуясь непреодолимому желанию во что бы то ни стало уличить Зубкова, застать его на месте преступления, Шура обежала вокруг квартала, по телевизионной антенне нашла нужный дом и остановилась у высоких, крашенных охрой ворот. Попыталась повернуть металлическое кольцо щеколды — не поддается: заперта изнутри. «Ага, значит, в доме никого нет! Значит, Зубков знал, что с этой стороны ему не грозит опасность: он увидит входящих в калитку хозяев. А чтобы обеспечить тылы, он поставил Андрея, Шуру и Виталия охранять зады усадьбы? Хитер!» Шура стояла в раздумье. Мимо проходили люди, много людей. Она смотрела на их веселые лица, как бы говоря: «И никто из вас не подозревает даже, что вот за этими самыми воротами, в этом доме под номером двадцать два, хозяйничает преспокойно непрошенный гость. Посоветуйте же, посоветуйте, как быть?»

Войти во двор через калитку — обнаружить себя, спугнуть вора. Так поступать не годится. А как?

Когда человеку нельзя терять времени, мысль работает напряженно и быстро, решение приходит неожиданное, дерзкое. И успех его почти всегда зависит от самого человека. Если он не будет колебаться, если он ни на один миг не усомнится в том, что поступает правильно, — победа обеспечена!

Шура осмотрелась и вдруг за крышами мелких строений этой окраинной части заводского района увидела свой многоэтажный дом. Он возвышался, оказывается, неподалеку, в следующем квартале — это сто метров до угла, проулок и — все!

Шура помчалась домой.

В эту минуту она забыла об Андрее с Виталием, она решила действовать дерзко, рискованно. Переодеться девочкой! Да, да! Сейчас Шура возьмет какое-нибудь бабушкино платье, повяжет косынку и… Что будет делать Зубков, когда перед ним появится незнакомая девчонка, не робкая, а смелая?

Скорее, скорее! Шура метеором пронеслась по двору, рассыпала по лестнице звонкую дробь каблуков, распахнула дверь и, сдерживая стремительный порыв, крадучись, подошла к дверям бабушкиной комнаты. В замочной скважине матово поблескивала головка ключа. Тихо. По всей вероятности, дома или одна бабушка, или одна Марья Даниловна: когда обе старушки дома, в комнате словно филиал колхозного рынка.

Шура послушала секундочку. Тихо. «Кто же, интересно, дома? Если бабушка, то… Ах, да в конце концов все равно кто!» Она порывисто вошла и сразу же прикинулась усталой, медлительной, будто вовсе никуда и не спешила.

— Фу-ух! Ох, и жара на улице! Такая жара-а.

У окна, за столом, сидела Марья Даниловна. В ответ на эту реплику она буркнула что-то, но не подняла головы, не оторвалась от чтения новой «приключенческой» повести, герой которой как раз убивал невиданнейшим способом четвертое по счету действующее лицо.

— В третьем подъезде народу тьма, — безразличным голосом произнесла Шура и, покраснев, отвернулась: обманывать она не привыкла. — Милиционеры приехали… А толпа шумит, шумит. Не разберешь, что произошло.

Марья Даниловна относилась к тем людям, которые считают, что они давно все-все узнали и уже ничто в окружающей жизни для них не интересно. Одно лишь заслуживало ее внимания — это шпионы, загадочные убийства и острые ощущения, связанные, на ее взгляд, только с незримой для непосвященных работой органов безопасности или уголовного сыска.

Поэтому, когда Шура сказала о милиционерах в третьем подъезде, Марья Даниловна немедленно сняла очки, насторожилась, прижала руки к груди:

— Может, убили кого-нибудь?..

Не получив ответа, она в миг обулась и выбежала из комнаты.

Шура, пользуясь моментом, быстро переоделась. Бабушкино простенькое платье, синее, в мелкую горошинку, оказалось впору. И косынка нашлась из такого же лоскута: бабушка, видать, была модницей.

На секунду задержалась у зеркала, посмотрела на себя. Девочка как девочка. Только маленькие волосики, что едва успели отрасти, убого торчали из-под косынки, немного портили девичье лицо. «Не надо было остригаться наголо. Правильно говорил Василий Васильевич», — подумала Шура. Снова почувствовав себя девочкой, она разволновалась и очертя голову побежала на окраинную улицу в дом номер двадцать два.

С ноги свалилась тапочка. Но это не задержало Шуру. Она подхватила ее с земли, делая огромные скачки на одной ноге, надела и через минуту была уже у цели.

На улице — ни души. Не раздумывая, забыв, что она снова в девичьем платье, Шура, как самый заправский мальчишка, перемахнула через забор прямо в сад. Маскируясь за кустами еще не осыпавшейся смородины, пробралась во двор, подошла к крыльцу.

Дверь в дом полуоткрыта. Взбежав по ступенькам, девушка остановилась справиться с учащенным дыханием. Кругом — это показалось Шуре — стояла такая тишина, что было слышно, как тревожно пульсирует в висках кровь.

Застекленные сени — просторные, светлые. Толстые домотканые половики-дорожки скрадывают шаги. Дверь. Еще одна. Следующая дверь — настежь. Шура зашла на кухню и увидела Зубкова. Он жадно пил воду. Маленькая кепка еле держалась на затылке над взмокшими волосами, пальто тяжело обвисло на нем — карманы нагружены до отказа. Стоя над ведром, он пил прямо из ковша, вода капала ему на грудь, на шелковый шарф.

Не зная, что делать, с чего начать, Шура ждала, когда он напьется. Ее округлившиеся глаза уставились на преступника, она боялась хоть на миг отвести их в сторону. Но все-таки заметила, что кухонный столик раскрыт и сдвинут с места, занавеска на окне оборвана и подполье не закрыто, — всюду успел пошарить Зубков, успел оставить, как он говорил, «дружеское послание». Но когда же напьется? Шуре казалось, что он глотает, глотает и глотает бесконечно, что прошло много-много времени.

Наконец, тихо крякнув и отдуваясь, Зубков бросил ковш в ведро.

— Зачем воду расплескиваете? — шепотом сказала Шура.

Зубков чуть не упал. Если бы сейчас раздался крик: «Стой!», или «Руки вверх!», или еще что-нибудь в этом роде, он, наверное, испугался бы меньше. Совершенно неожиданное замечание, да еще и — шепотом. И перед ним не хозяин дома, не милиционер, а большеглазая, бледная девочка. Платьице в горошинку. Стоит прямая, смелая и даже какая-то гордая. Чем она гордится? Руки спрятаны за спиной. Что там у нее? Кто она? Зубков много дней высматривал, тщательно следил за домом двадцать два — никаких девушек вроде не замечал.

— Что надо тебе? — спросил он, придвинулся к Шуре почти вплотную и, вытянув шею, попытался заглянуть ей за спину.

Шура перевела руки вперед, крепко стиснула переплетенные пальцы и сказала опять шепотком первое пришедшее на ум:

— Тимофей Иванович Останин здесь живет?

Убедившись, что девушка безоружна, Зубков заговорил смело:

— Кто, кто? Говори громче! Чего шипишь? Спящих в доме не имеется.

— Не могу громко: горло застудила, — быстро придумала Шура и, словно для того, чтобы говорить ближе к уху Зубкова, шагнула к воришке. — Вы давно здесь живете?

— Всю жизнь! — фальшиво воскликнул Зубков, чуть пятясь. — Что за дурацкие вопросы? Кого тебе надо?

Шура сделала еще шажок на него и снова прошептала:

— Тимофея Ивановича Останина я ищу. Дядя мой. Не знаете?

Зубков опять немного попятился. С опаской глядя на дверь, он злобно закричал, боясь, что назойливая девчонка затянет его пребывание в этом доме:

— Никаких Останиных не знаю! В кузнечном цехе завода искать надо! Там есть один знатный кузнец Останин. Проваливай, давай! Нечего тут по квартирам лазить, выглядывать!..

Шура хотела потеснить его еще, но Зубков больше уже не сдавал назад. Она почувствовала, что у нее спадывает тапочка, и скорей незаметно сбросила ее. Потом нагнулась, чтобы надеть, и…

Тут ей удалось схитрить. Зубков стоял, гневно взирая на девчонку, а позади зияло подполье. Шура неожиданно толкнула жулика обеими руками в коленки — он резко отпрянул и оступился.

Провалился по грудь, задержался на руках и начал выкарабкиваться обратно. А Шура вскочила, схватила ведро и выплеснула воду ему на голову.

Внезапный холодный душ на некоторое время может сломить сопротивление любого человека, обескуражить его. Зубков беспомощно взмахнул руками и ухнул под пол.

Шура захлопнула крышку, села на нее.

Снизу понеслись проклятия, трехэтажная отборная ругань. Зубков в ярости тряс крышку, пытался открыть ее.

— Не дури, не дури… Слышишь?

— Слышу, Зубков. Подождешь, не велик барин. Придут хозяева — откроют…

Услышав свою фамилию, Зубков утроил натиск. Шура, не сходя с крышки, перетащила на нее кухонный стол, на него составила все, до чего можно было дотянуться руками: скамью, огромный розан в тяжелом горшке и даже утюг с печки. Крышка перестала подниматься. Теперь Зубков колотил по ней чем-то твердым. В паузах между, ударами слышались всхлипывания, будто девчонка плакала навзрыд. Отчаявшись пробудить сочувствие слезами, Зубков стал ругаться:

— Проклятая, попадешься ты мне на узенькой дорожке, попадешься!.. Открывай немедленно, дура!

Шура ждала хозяев дома, но никто не появлялся. Ей стало не по себе. Она девчонка! Да, да, девчонка! Окончилось ее мальчишество. Сейчас кто-нибудь придет и будет расспрашивать ее, зачем она здесь, кто такая? Став мальчишкой, Шура сделала впервые в жизни нечто примечательное, героическое — поймала вора на месте преступления. Но сделала она это в своем настоящем обличье, в обличье девушки.

Эти мысли внесли в душу такое смятение, что Шура, так и не дождавшись хозяев дома, убежала.

День клонился к ночи. Улицы заводского района стали многолюдными. Засверкали гроздья белых электрических шаров на чугунных столбах… Окна в домах зажглись разноцветными огнями, бросая желтый, зеленый, розовый, голубой свет на бронзовую листву деревьев в газонах. А Шура выбирала дорожку потемнее: вдруг встретятся ребята из группы кузнецов и увидят своего Шурку Белых в девичьем платьице. Идти к бабушке и Марье Дмитриевне тоже нельзя: надо дождаться, пока старушки лягут спать, погасят свет. Шура бродила, мерзла: осенние вечера прохладны. Все неотступнее и неотступнее преследовала ее мысль: «Зачем я стала парнем?»

Но вскоре она отбросила эти рассуждения. Надо же как-то сообщить, что в доме номер двадцать два, на окраинной улице, сидит пойманный воришка.

Пойти заявить в милицию? Нет! Там придется назвать себя, а она — в девичьем платье.

Шура начала искать патруль комсомольцев своего ремесленного училища — бригаду помощи милиции, она знала их всех в лицо. Ей повезло. Нашла довольно быстро. Рассказала, объяснила. Ребята из группы токарей и не подумали, что это Белых, из кузнецов: стало совсем темно, и говорила Шура все еще шепотом:

— Скорее, скорее! А то хозяева вернутся — испугаться могут.

— Да кто вы, девушка?

— Из вашего… то есть нашего ремесленного училища… Ой… Да скорей идите, ребята, скорей!.. Номер двадцать два…

7

В заводском районе примечательные вести облетают всех с быстротою радиоволн. Идет, например, человек на работу, узнал какую-нибудь новость, рассказал в цехе товарищам. Те в это время сдали смену и отправились по домам, рассказали женам. И пошло, и пошло…

Не подумайте, что в рабочих районах Свердловска живут сплетники. Нет, граждане наши разговорчивы в меру. Но тут всегда действует определенный закон чисел. Подсчитайте. Один рассказал, например, троим. Каждый из трех — трем другим. Девять? Каждый из девяти — трем другим, да еще плюс осведомленные прежде. Через полтора часа число узнавших новость будет уже четырехзначным, через два — пятизначным…

Математика утверждает, что для устного распространения интересной новости в районе с пятидесятитысячным населением надо два — два с половиной часа. За этот срок ее будут знать все поголовно.

Немудрено, что, когда Шура вернулась домой, Марья Даниловна и бабушка, погасив свет, лежали в постелях и обсуждали именно эту облетевшую всех новость — о том, как поймали в подполье воришку. Шура вошла, потихоньку разделась, вытащила гимнастерку и брюки, спрятала платье, устроилась в своем уголке на сундуке и с удовольствием слушала, как и что было после нее в доме двадцать два, на окраинной улице.

Комсомольский патруль с милиционером подоспел к месту происшествия как раз тогда, когда домой вернулись хозяева. Они всполошились, увидев разгром на кухне, и сразу обнаружили, что из комнат похищены ценные мелкие вещи. Тогда якобы комсомольский патруль говорит:

— Не беспокойтесь. Наша бригада помощи милиции знает все! Мы заблаговременно командировали на место преступления самую храбрую в нашем ремесленном училище девушку, она хитростью заманила преступника в подполье. Вот он.

Так рассказывала Марья Даниловна — «знаток преступного мира». Она говорила:

— Замурованный в подполье вместе с награбленным имуществом, крупнейший вор-рецидивист сразу во всем признался. Девушка из ремесленного училища будет награждена медалью «За отвагу». У грабителя, несомненно, были сообщники. Милиция их сейчас усиленно разыскивает. С собаками.

Потом бабушка с Марьей Даниловной долго сетовали на то, что молодежь нынче легко поддается дурным влияниям, что вся беда в легкой жизни: парни и девушки не знают, почем фунт лиха, что раньше человек к двадцати пяти годам покупал первый в жизни костюм, до этого ходил в отцовских обносках. А теперь в восемнадцать лет ему дают полное обмундирование, обучают специальности, и он зарабатывает себе не только на хлеб, но и на хлеб с маслом.

Усталая после всего пережитого за вечер, Шура быстро заснула, согревшись под теплым одеялом, и не дослушала старушечьих брюзжаний. А Марья Даниловна, несколько раз окликнув спящую Шуру и не получив ответа, начала ворчать на бабушку:

— Смотри, Олюшка, внук-то твой тоже, должно, уже связался с какой-нибудь компанией. Приходит поздно, валится в постель, как убитый. Чем он занимается? Ты ведь будешь за него в ответе, когда милиция придет. У Шурки есть подозрительные замашки, коли говорить, как в умных-то книгах пишется, криминальный фактор имеется в полной дефектации…

Ольга Михайловна, вопреки нашептываниям неугомонной подружки, была довольна Шурой. Внук — не гляди, что парень — успевал и стирать, и полы мыть, и посуду, штопал себе носки. Не доставлял он бабушке никакого беспокойства, наоборот, облегчал ее жизнь. А Марья Даниловна сердилась и обижалась. Не могла она простить парню вечерней шутки, когда он ни за что, ни про что сгонял ее, старуху, в третий подъезд, где никакого происшествия и в помине не было, где никто уже с месяц даже по трое не собирался.

— Ты, Олюшка, посмотри хорошенько. Не стянул ли Шурка что-нибудь из вещей. Зачем иначе было ему отсылать меня давеча из комнаты? По моей версии, он обязательно взять хотел какую-нибудь ценность.

Марья Даниловна со всякими присочиненными подробностями припомнила и рассказала случай, когда «Шурка тайно передал своему огромного роста и, по всей видимости, отпето-хулиганского поведения приятелю какой-то сверток». Бабушка, выслушав подругину версию, завздыхала, заохала и твердо решила назавтра сходить к Василию Васильевичу Завьялову, поговорить о внуке, посоветоваться о воспитании, поделиться со стариком подозрениями.

И Ольга Михайловна пришла совсем некстати. Все ремесленное училище было взбудоражено вчерашним происшествием. Комсомольцы с ног сбились, разыскивая девушку, которая поймала вора. Пришел сам начальник отделения милиции, чтобы поблагодарить комсомольский патруль и вручить девушке награду — ручные часики. Ребята бригады помощи милиции утверждали, что девушка была из группы слесарей. Там одна заболела, побежали к ней домой, но вернулись разочарованные: не та.

Василий Васильевич, когда к нему пришла Ольга Михайловна, сидел, раздумывая. А почему, собственно говоря, в его группе кузнецов нет девушек? Он, как патриот своей группы, даже дошел до уверенной мысли: если бы они были, то среди них оказалась бы обязательно та, что совершила вчера смелый поступок. Василий Васильевич прикидывал: не пополнить ли ему группу девушками, ведь профессия кузнеца при современной технике не требует изнурительного напряжения человеческих сил.

Выслушав бабушку Шуры Белых, мастер всерьез рассердился:

— Доверять молодым людям надо больше. Если мы в каждом будем стараться увидеть только хулигана, жулика, вора и разгильдяя, то их, действительно, появится немало. Втемяшивай человеку в голову день-деньской, что он свинья, того и гляди, возьмет он и вправду захрюкает: все мотивы к этому налицо. Твой внук — замечательный парень, во всяком случае — пример многим другим. Надо уметь, Ольга Михайловна, увидеть в молодом человеке хорошее и растить это хорошее.

— А плохое пресекать! — бабушка тоже рассердилась. Она была самолюбивой и терпеть не могла ходить неправой. — Скажи, пожалуйста! Ответь! — наступала она. — Зачем тогда мой внук вытащил из шкафа мое старенькое платье, косынку, свернул и положил в сундук, на котором спит? Унести приготовил, продать. Не надевать же! У нас на этот счет свои версие существуют…

— Не версие, а версии. И потом, объясни-ка, что за платье? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Обыкновенное. Синее, в горошинку.

Василий Васильевич о чем-то задумался, сосредоточенно шевеля мохнатыми бровями, и сказал холодно, по-казенному:

— Это уж у него спроси. За то, что ребята делают у себя дома, мы, педагогические работники ремесленного училища, не отвечаем.

И, когда Ольга Михайловна, пробурчав: «У-у, бюрократ», — уходила, недовольная, он внимательно осмотрел ее. Ростом, шириною плеч бабушка была, пожалуй, совершенно одинакова с внуком.

Кто знает! Возможно, в старом Василии Васильевиче хоронился талант следователя. Как-никак, а никто ни в милиции, ни в училище не обратил внимания на одну подробность из рассказа задержанного воришки: девушка, затолкавшая его в подполье, спрашивала, где живет знатный кузнец Тимофей Иванович Останин. Ясно, она назвала тогда первое пришедшее в голову имя. Кому может вспомниться в напряженную минуту это имя? Конечно, кузнецу, или будущему кузнецу, или тому, кто хорошо знает Останина, живет где-нибудь рядом.

Теперь выяснилось еще и синее платье в горошинку. Василий Васильевич даже усомнился: верно ли, что пойманый воришка, рассказывая о девушке, называл цвет платья? Позвонил в милицию — подтвердили: синее, в горошинку.

Целый день Василий Васильевич испытующе поглядывал на Шуру Белых.

8

Шура поссорилась с Андреем, поссорилась навек! Уж это точно! Кто же в этом больше виноват? Или Василий Васильевич, целый день поглядывавший на Шуру пристально, изучающе, отчего она беспокоилась, чувствовала себя так, словно, не кого-то другого, а ее поймали на воровстве, была раздраженной, грубила товарищам, или сам Андрей, который не разобрался, что к чему, и выкрикнул Шуре в лицо: «Убежать от товарищей в ответственную минуту?! Это нечестно!»

А вернее всего, виноват Виталий Шмаков. Опустив толстую губу, он поморгал сонными глазами и презрительно произнес:

— Нечего, Андрей, водиться с этим слюнявчиком, маменькиным сынком. Шурка в любой момент выдаст и продаст. Трус он вообще первостатейный. А еще — парень!.. Девчонки в бригадмиле и те смелее.

— Хорошо, что ты им не попался вместе со своим Зубковым, — ответила Шура. — Тоже — орел нашелся! Не орел ты, а курица мокрая, перекати-поле. То за Зубковым бегал, как собачонка, а теперь — к бригадмилу и комсомольскому патрулю примазываешься.

Андрей возразил петушливо, словно искал повода подраться:

— И ничего не примазываемся. Осознали свои ошибки и здраво оценили смелость и трусость. Был Зубков смелым — он нам нравился. Та девчонка, что его заловила, — еще смелее. Знаешь, какая она! Мы уже с ней познакомились. Спортсменка, а кулаки — во-о-о!

Андрей сжал все десять пальцев вместе и поднес их к носу Шуры. Ей не хотелось ссориться, она спросила покладисто, хотя и не без насмешки:

— А фамилию ее знаете?

— Это тебя не касается. Во-первых, ты вообще девчат ненавидишь. Во-вторых, вообще — смелый робкому не товарищ.

— Вообще, вообще, — передразнила Шура. — Врешь ты все. Никто ее не знает.

— Не знает? Кабы не так! Спроси у Василия Васильевича.

— Спорим?

— Спорим!

Ребята отыскали своего мастера. Тот выслушал, посмотрел на каждого по очереди, будто желая угадать, кто утверждает, а кто отрицает, и остановил пронизывающий взгляд на Шуре:

— Конечно, известно.

Андрей начал ехидно и глупо радоваться, что выспорил, стал подтрунивать над Шурой, чем окончательно разозлил ее: «Ведь не знает ничего, а что-то еще воображает!» Она подошла к Андрею вплотную, вцепилась ему в гимнастерку на груди и с ненавистью, вспыхнувшей вдруг к этому мальчику, который ей раньше очень нравился, сказала:

— Если ты не отстанешь от меня, я твое прекрасное личико все расквашу. Пусть накажут за это — я перетерплю, но зато каждый узнает, какая ты дрянь: с вывеской ходить будешь. Понял?

— Ну-ну! Не хватай!

Андрей вырвался. И они, по всей вероятности, подрались бы, да вступился Коля Капля.

— Расцепитесь! Шо вы — як пивни?

— Что такое пивни? — спросил Виталий Шмаков. Он с любопытством ждал потасовки, жалко было, что староста помешал.

— Пивень? — серьезно переспросил Капля. — Ну, курицын муж! Как по-русски?

— Это я — курицын муж? — Шура начала терять самообладание. Но тут же опомнилась и отошла в сторону, считая про себя: «Раз, два, три, «четыре, пять, шесть…» — по старому детдомовскому правилу, до пятидесяти четырех.

Поборов негодование, подошла к Андрею и сказала прямо в глаза:

— Павлин ты, Афанасьев, — и почему-то добавила ни к селу ни к городу: — кротовской породы. Не видишь вокруг себя ничего. А о трусости повремени говорить: поживешь и увидишь. Больше… больше… не скажу я тебе больше ни слова. Прощай…

В цехе, куда пареньковая группа Василия Васильевича ходила на практику, Шуре больше всего нравился кузнечный манипулятор. Чудесная машина! Берет в железные пальцы тяжелющий раскаленный слиток, сует под молот, поворачивает и так и этак, и очень многое зависит от того, кто работает на манипуляторе. В бригаде Тимофея Ивановича Останина этой главной машиной управляла девушка. Шура садилась рядом с нею и следила за каждым ее движением. Девушка работала на ковочном манипуляторе не так уж давно, но машину знала, знала и основное условие мастерства:

— Понимаешь, — говорила она Шуре, — очень важно научиться чувствовать, что машина — вроде бы продолжение твоих рук.

И Шура выставляла перед собою пальцы, стараясь представить, как она будет работать сама.

9

Разлетелся вдребезги абажур. И зачем делают такие к настольным лампам?! Нет, чтобы изготовить легкий, прочный и красивый из пластмассы. Но это, пожалуй, лишние рассуждения, неуместная критика. Кошке-то что до человеческой недогадливости, кошке ведь не втолкуешь, что согласно инструкциям с некоторыми вещами надо обращаться сверхосторожно. Прыгнула рыжая негодница с подоконника на стол, задела пушистым хвостом металлический ободок, на котором покоился стеклянный колпак и… К счастью ли это или к несчастью, но Ольге Михайловне осталось лишь ворчать на нерадивость и непрактичность работников промкомбината, выпускающего сверхчувствительные вещи, да любоваться красивыми, с внутренней стороны матовыми, а с наружной зелеными стекляшками, живописно разбросанными у стола.

Беззлобно отчитывая кошку, старушка, кряхтя, собрала осколки, сполоснула под краном руки и принялась сооружать испытанный «небьющийся абажур» из старой газеты. Когда-то ловкие и проворные, пальцы ее не слушались, мяли бумагу. Кое-как смастерив колпак, похожий на те, какими обычно покрывают головы купальщики на пляжах, старушка взяла стопку почтовой бумаги, остро заточенный карандаш и села сочинять письмо в детдом внучке.

В комнате было тихо. Лампа бросала на стол яркий круг света. Остальное тонуло в полумраке. На диване с откинутыми валиками посапывала Марья Даниловна. Живое, подвижное лицо ее никак не хотело примиряться со сном и, отражая душевные переживания владелицы, то хмурилось, то принимало вид озабоченный, деловой. «Опять какую-нибудь версию видит, — подумала Ольга Михайловна, рассматривая лицо подруги. — И во сне ей жулики покоя не дают. Надо будет припрятать книги-то эти: совсем человека с панталыку сбить они могут». За ситцевой ширмой-задергушкой слышалось ровное дыхание Шуры. «Умаялся парень. С утра в училище. Днем в мастерских трудится. Вечером в клубе на кружках. Набегался, измотался и спит без задних ног. Серьезный он у меня, серьезный». Чтобы собраться с мыслями, старушка вполголоса завела беседу с кошкой:

— Ты, Мурка, понять должна, что Василий Васильевич хоть и сварливый старик, но правду любит; Все у него справедливо, все жизнью опробовано. Защищал он Шурку-то нашего. Золотым парнем назвал. Мы-то с тобой, Мурка, знаем, что золотой он. Но приятнее от других услыхать. Давай-ка выпишем к себе еще и золотую внучку. В тесноте, да не в обиде. Она, внучка-то, должно быть, хорошая: у Белых в роду пустоцветов не произрастало — все народ твердопородный, крепкий. Будь моя внучка на месте той, которая шпану в подвале заарканила, круче бы дело обернулось. Она бы его субчика… И есть же в обществе у нас такие выродки, как этот жулик…

Из прихожей донесся настойчивый стук. «Кого еще бог принес!» И, проследив за ходом своих, рассуждений, как раз в это время направленных на случай с Зубковым, ужаснулась. Ей вдруг вспомнилась «версия», выдвинутая Марьей Даниловной в связи с каким-то глупым происшествием, ни весть где случившимся. «Дверь открывать никому нельзя; особенно в позднее время, — говорила подруга с видом человека, знающего и в совершенстве изучившего жизнь деклассированных элементов. — Опытные редецевисты (она произносила так слово рецидивист) до того в подлостях поднаторели, что знакомыми прикидываются, ихним голосам подражают. Придет к дверям: «Откройте, Ольга Михайловна!» Ты цепочку долой, замком щелк… «Пожалуйста!» А он: «Руки вверх!»

Стук раздавался громче и громче. Старушка прошла в коридор, остановилась у вешалки и прислушалась, колеблясь, открывать ли? «А, может, те самые, с похожими голосами»?

Bce-таки плохо сидеть дома целыми днями. Прав был Василий Васильевич, говоря, что от нечегоделанья человек человека со света сжить может, а то и хуже — с ума спятить. От безделья разности всякие в голову лезут, засоряют ее. Бывало, приходила Ольга Михайловна с завода, и отдых радостным был, и думалось правильно, и страхи в мысли не лезли: голова на дело работала. А сейчас… Сказки Марьи Даниловны кого хочешь робеть заставят. «Будь, что будет!»

— Кто стучит?

— Наконец-то! — обрадовались за дверью. — Это я, Ольга Михайловна, сосед ваш, Останин!

— Останин, значит?

— Ага.

— А как жену зовут? — Марья Даниловна, помимо страшных историй, всегда подробно объясняла, как предотвращать их. — Сколько у тебя детей?

— Понятно, — донеслось из-за двери. — Могу прямо по анкете. Родился я в одна тысяча девятьсот двадцать втором году. Русский. Партийный. Из семьи рабочих…

— Не зубоскаль, — рассердилась старушка. — Отвечай толком. Не отомкну, коли шутить станешь.

— Что с вами, Ольга Михайловна? Глашей женку мою зовут!.. Сын Андрей. Точно?

— Вроде… Какое платье сегодня на Глафире было?

— Шут его знает, — чистосердечно признались за дверью. — Из вечерней смены пришел, не помню со сна. Да что я, жулик, по-вашему!?

— Всякое бывает… — уклончиво отозвалась Ольга Михайловна. — Может, дверью ты ошибся?

— Эта самая дверь! Мне Александра вашего повидать надо. Дело серьезное.

У старушки екнуло сердце.

— Не набедокурил ли!? — звякнула цепочка. Щелкнул замок. Дверь распахнулась. Лицо у Ольги Михайловны было бледным, напуганным. — Что Шурка-то натворил?

— На завод его вызывают, — стараясь быть серьезным, проговорил Тимофей Иванович. — Работник один прихворнул. Так вот, чтобы дело не стояло, вашего Александра просят выручить предприятие, из беды. Как?

— Раз общественность просит… Можно ли супротив коллектива… А он не…

— Он справится. Парень сноровистый, и голова не пустой кочан.

— Так-то оно так, да навычки нет.

— Я, бабушка, стараться буду! — Из-за ширмы показалась Шура.

Она еще не верила своему счастью. Ей казалось, что Тимофей Иванович шутит: уж очень лукаво смотрели на нее карие глаза кузнеца, излучая тепло, задор, веру.

— Одевайся в рабочее, — поучительно сказал Останин. — Трепать форму не надо. Одежонка есть?

— Лыжный костюм.

— Во-о-о… Подходяще!

— Тимофей Иванович! А где я работать буду?

— У молота моего на манипуляторе. Прихворнула у нас Вера. Мы тык-мык… Решили тебя пригласить. Не волнуйся — все согласовано. Василий Васильевич в курсе, директор училища извещен. Топаем на работу, молодой пролетарий?

— Пойдемте! Бабушка, я скоро вернусь, — по привычке проговорила Шура, натягивая фуражку.

— На зорьке, — дополнил Останин и рассмеялся, взглянув на Ольгу Михайловну. — А Глаша у меня сегодня весь день в комбинезоне ходила: побелку производит. Так-то.

Проводив Шуру и Останина, старушка подсела к столу, взяла карандаш. На диване беспокойно заворочалась Марья Даниловна. Она от слова до слова выслушала разговор подруги с кузнецом и, преломив его в свете какой-то версии, горела желанием высказать соображения.

— Бывает, и серьезные люди, почтенные на вид, уважаемые, несмышленых ребят с истинного пути сбивают. Читала я в книге, как один старательный работник… Его портрет даже на почетном месте висел…

Ольга Михайловна так посмотрела на подругу, что та осеклась, смолкла и больше не произнесла ни слова. Старушка спокойно дописала письмо и улеглась в постель.

10

Капля встретил Андрея на лестничной площадке.

— Слыхал новость? — прогудел он, схватив Афанасьева за рукав. — Белых-то у нас как отличился!? Вот парень! Двести пятьдесят процентов нормы!

— Какой нормы?

— Беги в группу — узнаешь!

Андрей пулей влетел в комнату. У доски, где обычно вывешивалась групповая стенгазета, толпились ребята. Они оживленно переговаривались. Андрей протолкался вперед и вдруг увидел перед собой улыбающееся лицо Сашки Белых. Нет, это было не живое лицо, а нарисованное, да так мастерски, что точь-в-точь. Через весь лист ватмана из нижнего угла в верхний тянулась надпись, сделанная красным карандашом: «Бригада Т. И. Останина дала 250 процентов сменной нормы!» Андрей еще раз посмотрел на портрет Шуры и стал читать заметку кузнеца Останина, в которой рассказывалось о том, как ученик ремесленного училища Александр Белых точной работой на ковочном манипуляторе обеспечил бригаде успех.

— Вот здорово-о-о, — завистливо протянул кто-то сзади, — заработал, должно быть, крупно.

Андрей круто повернулся на каблуках и очутился нос к носу со Шмаковым. Пухлые губы Виталия растянулись в улыбке.

— Афанасьев! — Он подал руку. — Приветствую!

— Иди к черту! — вырвалось у Андрея. — Он сильно ударил кулаком по протянутой ладони Шмакова. — Ты и подвиги на деньги меряешь!

Дверь широко распахнулась. На пороге выросла Шура. В этот день!.. В этот день!.. Кто усидит на месте в день большой радости?! Меркнет счастье, если не поделишься им с друзьями. Придя из ночной смены, Шура, как ни старалась, не могла уснуть. И радость, и гордость, и вера в собственные силы, вера, которую она почувствовала только сегодня на заводе, когда громоздкий на вид ковочный манипулятор, повинуясь ей, стал беспрекословно выполнять ее приказы, когда мощные «щупальцы» машины сделались как бы продолжением Шуриных рук, — не давали сомкнуть глаз.

Заметив Шуру, ребята дружно бросились к ней, подхватили на руки, и виновница торжества, не успев опомниться, взлетела к потолку. Ох, и хорошо же было у нее на сердце в эту минуту.

— Кончай веселье! — сказал Василий Васильевич Завьялов. — По местам! — И, нахмурив мохнатые брови, Шуре: — Белых, отправляйся домой! Рабочему человеку после смены отдых положен!

— Я не устал, Василий Васильевич!

— Без разговоров! Производственную дисциплину нарушать не позволю! Во сколько на смену выходишь?

— К одиннадцати!

— Домой! Ты перед рабочим классом за всю мою группу ответ держишь. Понятно?

— Можно урок прослушать. Теория. Василий Васильевич, а?

— Разве один урок, — охотно согласился старый мастер. Последнее время он стал относиться к Шуре совсем по-другому: при встречах прятал в усах добрую отеческую улыбку, а разговаривая, прищуривал по-молодому светлые с хитринкой глаза. — Оставайся.

— Садись, — пригласил Андрей, пододвигаясь на скамье.

Урок пролетел быстро. Шура заторопилась домой. У дверей комнаты комитета ВЛКСМ столкнулась со старшим патруля. Он схватил Шуру за ремень и начал всматриваться в покрасневшее лицо.

— Сдается, я тебя где-то видел?

— Конечно! — ответила непринужденно Шура. — Каждый день видимся.

— Не-е-е. Я тебя еще где-то встречал, не здесь. Где же это?.. Постой, постой. Ты, парень, здорово на ту девчонку смахиваешь!

— На какую девчонку?

— Да, на ту, что жулика в подвале закрыла и нас вызвала. Не сестра она тебе?

— Нет! У меня сестер не имеется.

— А сходство разительное! Капля в каплю!

— Кто Каплю зовет? — голос Николая прогудел сверху над ухом Шуры. Она оглянулась. Рядом стояли Капля, Андрей и еще несколько ребят из группы кузнецов.

— Не тебя зову, — объяснил старший патруля. — Беседую вот…

— С Александром Белых, — выручил Андрей.

— С ним. Говорю ему, здорово он похож на девчонку, что нас позвала, когда Зубкова поймали. Вылитый!

— Это — Шурка, — со вздохом отметил Капля. — Это — парень. Будь в нашей группе такая девчонка, мы бы на руках ее носили.

На том и разошлись. Шура — домой, отдыхать. Ребята на занятия. Только Андрей, незаметно проводив ее до выхода, стоял, прислонясь спиной к дверному косяку, стоял до тех пор, пока стройная фигура Шуры не скрылась в проулке.

11

Кончилась трудовая неделя. Завтра Шура не пойдет в цех: Вера выздоровела. Теперь она будет управлять манипулятором. А Шура… Шура сядет за парту. Хорошо бы организовать занятия в училище так: день теория, день практика.

Грустно Шуре. Она успела полюбить дружную бригаду Останина. И вот…

Почтальон принес письмо. Шура сразу заметила конверт с адресом детского дома. «Бабушке!» Сунув письмо в карман, она положила на стол газеты и ушла на кухню.

— Александр! — позвала Ольга Михайловна. — Писем не было?

— Нет, — краснея, ответила Шура.

— Долго молчат. Скоро неделя будет. — Бабушка склонилась над шитьем. По совету Василия Васильевича она взялась за дело — организовала из пенсионерок группу помощи ремесленному училищу. Старушки следили за порядком в общежитии, стирали и штопали ребятам белье — были им за родителей. — Может быть, затеряли на почте?

Марья Даниловна, как всегда, сидела за приключенческой книжкой. Герой повести в этот момент прыгнул в автомобиль, удирая от преследователей. Поэтому на вопрос бабушки Марья Даниловна ответила:

— Все документы он сжег.

— Кто сжег? Зачем ему жечь? — Бабушка не сразу поняла ее.

Оторвавшись от чтения, Марья Даниловна объяснила:

— Сжег, чтобы не оставить за собой никаких следов.

— Да он что, бежать куда-нибудь собрался, что ли?

— Уже убежал, — сказала Марья Даниловна и снова углубилась в книгу.

Бабушка сообразила, что они говорят о разном, и махнула рукой на свою сожительницу. В это время в дверь постучали, бабушка пошла отворить и очень удивилась: пришел Андрей, приятель Шуры.

— Здравствуйте, Ольга Михайловна. Шура дома?

В руках Андрей держал какой-то сверток.

— Иди на кухню, — ответила старушка. — Там он.

Андрей смущенно переступил с ноги на ногу, собираясь что-то сказать, но, очевидно, раздумал. Решительно шагнув к дверям, он рывком распахнул их.

Шура стояла у окна. По лицу Андрея, по свертку, который он держал, девушка поняла все.

— Андрей!?

— Вот, — сказал он в ответ, протягивая сверток. — И еще, — извлек из кармана конверт и подал Шуре, — письмо из детского дома.

— Ты?!

— Я и Василий Васильевич тоже, и Тимофей Иванович Останин, и наша комсомольская организация. В понедельник будут вручать награду — наручные часы — нашей героине. — Андрей смущенно засопел и отвернулся.

Шура не знала, что ей делать. Было и радостно, и в то же время стыдно за обман товарищей. Сколько недель она морочила им головы? А зачем? Теперь-то она поняла всю ненужность «маскарада». Дело, оказывается, не в том, кто мальчишка, а кто девчонка. Дело — в отношении к труду, в характере, в настойчивости, с которой человек идет к поставленной цели.

Шура хотела высказать все это Андрею, но раздался стук в двери. Опять кто-то пришел.

— Подожди, Андрюша, — вырвалось у Шуры. — Открою.

Но поговорить с Афанасьевым не удалось: пришли Василий Васильевич, Тимофей Иванович Останин, Капля, старший комсомольского патруля. Комната Ольги Михайловны заполнилась гостями до предела. Марья Даниловна спрятала книжку и дрогнувшим голосом внятно произнесла:

— Катастрофа?

— Крушение мечты! — весело проговорил Завьялов. — Александр Белых, иди ответ держать!

И, так как Шура стояла не в состоянии произнести ни слова, подошел к ней, обнял и звонко поцеловал.

— Мужчины целуются? — жеманно промолвила Марья Даниловна. — Лирические излияния.

Ее не слушали: все говорили только о Шуре, поздравляли ее, и никто даже не намекнул на историю с маскарадом: она была забыта.

Даже Шура не смогла бы передать на словах то, что испытала она в этот праздничный, да-да, праздничный день. Она стала человеком с чистой совестью и открытой душой.

Только, провожая Андрея, выдала она ту капельку горечи, которую долго носила в сердце.

— Ты с Люсей дружишь? Хорошая она?

— С Люсей? А-а-а, — вспомнил Андрей. — Да. И с ее подругой тоже. Они, Шура, очень хорошие девчата. Но ты… ты всех-всех лучше.

И от этих слов сердце Шуры затрепетало.

Было темно, и она не видела лица Андрея. А жаль.

Content

Светлана Шелехова
Приключения Шуры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11