Хожевец Ольга Аркадьевна

Псих: часть 3. Глиссада

1.

Моя Варвурская эпопея завершилась резко и неожиданно - и для всех окружающих, и, в первую очередь, для меня самого.

К тому моменту я отлетал в штрафбате двадцать три стандартных месяца, поставив абсолютный рекорд пребывания штрафника на Варвуре (действующего нейродрайвера, я имею в виду - Одноглазый, например, был дольше, но он ведь почти и не летал). Всего, считая крытку и учебку, отбыл полсрока с гаком. С тем, что досрочное освобождение мне не светит, я смирился уже совершенно. В тумбочке в казарме пылилась жестяная коробка с медалями - я доставал её редко, в основном, чтобы положить туда же новую. Любимая медаль там была одна - та самая, первая, за спасение спецназовцев, которую Мосин мне велел всерьёз не воспринимать. Остальные... Ну, не знаю... Все связаны с какими-то потерями, иные ещё с несбывшимися надеждами... Не любил я их. Но хранил - такими вещами не разбрасываются.

А потом вот...

И не было в том задании ничего такого особенного. Случались у меня вылеты посложнее, да что там - многократно сложнее; взять хотя бы тот бой, в котором Борька погиб и ещё четверо наших... Но как это часто бывает - конфетку получаешь не за ту работу, в которой действительно выложился, а за ту, которую заметило начальство.

Пропала группа журналистов. Пропала, конечно, не сама по себе - был уничтожен молниеносным ударом конвой; но если тела солдатиков нашли - кого сразу на месте, кого позже обезображенным - то журналистов не было нигде. Увели.

Надо сказать, что ирзаи заложников не берут. Только - пленных для ритуальной казни.

Разведка поработала хорошо. Журналистов прятали в пещерах, и останься они там - никто бы их не спас; в тех лабиринтах сам черт ногу сломит, ни карт нет, ничего. Однако повезло: ирзаи решили устроить казнь показательную, в одном из населённых пунктов, и разведке удалось выяснить, где и когда. Начинался "ишир" - главный религиозный праздник у вайров, который длится целую неделю и сопровождается многочисленными чертовски запутанными ритуалами; вот журналистов на сладкое и приберегли. Для третьего дня.

Батя накануне устроил мне накачку - дескать, не просто спасательная операция предстоит, а дело политическое и архиважное; ну, это я и сам скумекать мог. Небось, пропади рота солдат - никто бы такой шухер не поднял. Впрочем, что уж тут; удастся выручить гражданских - и слава богу.

Я прикинул расклад. Ракетное прикрытие ирзаи по такому случаю наверняка выставили неслабое, но к этому не привыкать. Воздух пасти будут плотно, стационарками. Опять, значит, к земле жаться. Резкий прорыв получится - леталку-то не маленькую дадут. Подумав об этом, я спросил:

- Штурмовик?

- "Шквал". Да не наш, на центрбазе готовят, навороченный.

Я хмыкнул, а Батя проворчал:

- Радоваться после будешь.

Журналистов, кажется, четверо... Спецназовцев с десяток. Плотненько. При отходе придётся попотеть. Но это лучше, чем если бы всучили что-то более громоздкое. Есть всё же и в штабе люди с понятием.

Лишь бы не нахимичили с леталкой чего не надо.

На площади моя роль маленькая, там работает спецназ, мне - только баллоны с газом отстрелить вовремя. Потом забрать ребят и уйти.

В целом задание довольно ординарное.

Я, признаться, удивился, что такое "политическое" дело доверили штрафнику. Ну ладно бы ещё выставили в прикрытие к военным летунам - это бы я понял. А вышло наоборот: вояки меня прикрывают. Я сказал Бате, что предпочёл бы работать со своими. Он ответил, что сам предпочёл бы сейчас греть пузо на пляже, а торчит вот здесь. Возразить было нечего.

Батя намекнул среди прочего, что для меня подобная операция - лакомый шанс, но я пропустил эти слова мимо ушей. Каждая цацка в моей коробочке таким шансом когда-то была. Нечего душу травить.

***

Зачем понадобился именно штрафник - я понял позже, на центрбазе, где имел беседу с неким пожелавшим остаться безымянным майором СБ. Тот распорядился конкретно и жёстко: в руках ирзаев журналистов не оставлять. Ни при каких обстоятельствах. Если возникнет хотя бы вероятность, что вывезти гражданских не удастся, я обязан их уничтожить. Сжечь плазмой, чтобы и тел не осталось. Похоронить вместе со спецназом, если придётся. Иначе похоронят меня.

На самом деле это означало - без журналистов я на базу не вернусь.

Я давно подрастерял юношеский наив, а потому возражать майору не стал. И никак не показал, что понимаю, сколько проживу после выполнения такого приказа. Ровно столько, сколько нужно, чтобы активировать "поводок", надо полагать. Ещё Батя когда-то сказал - "на нейродрайвера-штрафника и не такое списать можно". Так что я просто мрачно кивнул, про себя подумав - да вытащим мы этих журналюг. Не такие орехи колоть случалось. Не перестраховалась бы только сама СБ.

Командир боевой группы тоже носил звание майора. Темноволосый, темнокожий немолодой мужик. Его неспешная, спокойная повадка внушала уверенность; я подумал - если до таких лет дожил в спецназе, значит, своё дело знает. Перед самым вылетом он заглянул ко мне в кабину - якобы согласовать частоту связи. На самом деле интересовало майора другое.

- Я о тебе слышал, - сказал он, прищурясь, так, что и не поймёшь по интонации - доброе слышал, или плохое.

Я пожал плечами.

- А я о тебе нет.

- Погоняло-то нехорошее у тебя. Тревожное. Нервных не люблю.

- А ты и не нервничай. На площади не облажайся только.

Мелькнула мысль, что спецназовец может что-то подозревать о приказе, полученном мной в СБ.

- Я-то не подведу, - хмыкнул он. - Да вот...

- Вот и не подведи, - я взглянул на него в упор. - Об ирзаях думай. На меня не трать свои нервишки.

Всё, большего не могу сказать. Хоть режь.

Спецназовец помолчал, покивал задумчиво. Уходить он не спешил - мялся, будто не понял, что все ответы, какие мог, уже получил. Или ещё что за пазухой держал? Откровенничать мне с ним здесь, на борту леталки, наверняка прослушиваемой насквозь, было совсем не с руки. Я буркнул недовольно:

- Вылет сейчас дадут.

- Ладно, - он все же помедлил ещё, - я, вишь ли, летунов не слишком-то жалую...

- Да ну?

- Ага... Уж больно они осторожничают. С пацанами моими мы такое прошли... всякое. Приказ этот, насчёт "мирного населения"... он на всех один, ты знаешь. За жертвы среди вайров нас одинаково дрючат.

- Приказ есть приказ.

- Точно. Бывает, коли нужно, по краешку и пройдёшь... за своих-то. Так в пацанах я уверен всегда.

Майор, видать, тоже сообразил насчёт прослушки и слова подбирал туго, аккуратно, и всё же говорил слишком много - ну, ясно, хочет быть уверен, что я его огнём подстрахую в городке, но не ждёт же он, что я это вслух произнесу? Мне сейчас любой трёп только задачу осложнит.

- А в летунах нет?

- Слишком сложные натуры для меня, - хмыкнул спецназовец.

- Масштаб ущерба другой.

- Не факт. И, знаешь... работал я прежде с газом. Ненадёжная штука. Кого-то выключит, а до кого-то не доберётся. Город. Кто-то маску успеет надеть...

- Не бывает, чтоб всё гладко.

- Вот-вот. Согласно ориентировке, ирзаи занимают только площадь. Мобильный отряд. В самом городе их быть не должно.

Спецназовец смотрел выжидающе - достал, ей-богу! - и я сказал устало:

- Чего ты хочешь, майор? Чтоб я подтвердил, что к этим данным отношусь так же, как и ты? Ну, подтверждаю. Тебя очень смущает, что приходится работать со штрафником?

- Не смущает. Нервирует.

- Так зажми свои нервы в кулак. Клясться и бить себя в грудь я не стану.

- Я слышал о ваших ограничителях.

- Поздравляю. А я с этим летаю без малого два года. Майор, ты своё дело сделай. А за моё не беспокойся, ладно?

- Дело у нас одно.

- Тут ты прав.

Не знаю, стало ли ему легче от такого разговора. Мне не стало. Накрутил-таки меня майор перед вылетом.

***

Конечно, мне пришлось стрелять в городе. Я, собственно, на иное и не рассчитывал. Но всё оказалось не так плохо: сканер, который мы привыкли считать штукой практически бесполезной - горы ни черта не пробивал - сквозь массив многоэтажной застройки выдал вполне приличную картинку. Возможно, в этой леталке стояла более современная модель. Ограниченного радиуса сканирования хватало, чтобы обезопасить площадь - если сыграть на опережение, а не ждать, пока тебя чем-нибудь бомбанут; поэтому ждать я не стал. Начал сразу, на подлёте.

Авось, победителю спишется. Может быть.

Гнезда снайперов и ракетомётчиков скрывались в жилых домах. Водянистая капелька прицела привычно митусилась в центре зрачка, прикипая к объекту в момент пуска: седьмой этаж... Напротив пятый, двенадцатый... Административное здание справа - под крышей... Снёс крышу. Боевых ракет у меня было немного, цистерны с газом ведь пришлось тащить, зато все, что есть, точечные - крупных я нынче не нёс вообще. На взлёте буду голый... Прорвёмся.

Газ я отстрелил сходу, влёт.

Кто-то всё же успел, подсуетился мне в бок из гранатомёта, откуда? Вот он.

Предпоследняя кассета пошла в дело.

Высадка.

Площадь была завалена телами, лежащими в самых невообразимых позах; как-то не верилось, что эти люди только спят. Такого количества народа я не ожидал: не подавить никого при посадке штурмовика оказалось почти нереально. Может, это и было неуместным чистоплюйством - особенно учитывая цель, с которой здесь собрались люди - но утюжить тяжёлой машиной беззащитные тела я не стал, вписался в крошечный скверик, размазав в щебёнку какой-то памятник. Оказался гораздо дальше от помоста, чем рассчитывал. Придётся попахать ребятам из спецназа.

На земле, лишённый способности манёвра, я почувствовал себя неуютно. Спецназовцы, наоборот, оказались наконец в своей стихии; двигались короткими, рваными перебежками, страхуя друг друга по всем направлениям. Я отвлёкся от них, сосредоточив внимание на верхнем эшелоне.

По дальним крышам подтягивались какие-то тёмные личности, сканер отслеживал оружие, и я методично, экономно расстрелял остаток предпоследней, а потом и последнюю кассету. Группа майора вернулась, когда ракеты уже кончились. Парни тащили своего раненого и четыре бесчувственных тела на плечах.

При отходе меня засекла стационарка. Вояки не оплошали, накидали ложных целей от души, а вот установку давить не стали почему-то. Я вспомнил слова майора - "осторожничают"... Эх, насколько легче было бы со своими работать. Отстреливаться было нечем, так что уходить пришлось экстремально. Машинка тяжёлая, гружёная, красиво это не выглядело - танец слона на проволоке. Журналистов перегрузками утрамбовал. Ничего. Главное - ушёл.

Ушёл на центробазу. По дороге и военные летуны проявились наконец, составили мне эскорт.

Вот и всё.

Незадолго до посадки спасённые начали в себя приходить. Женщина среди них обнаружилась - я сразу и не разглядел. Потом, много позже узнал, что довелось мне повстречаться с весьма известной журналисткой, дамой умной, остроязыкой и скандальной, из тех, кого в политических кругах знают и даже побаиваются слегка. Но это я узнал потом.

А поначалу получил ожидаемый втык плюс обещание разбора и всяческих неприятных последствий - за то, что стрелял в городишке. Ну, под этим нам всем не привыкать ходить; к тому же данные со сканера они отследить обязаны были. Авось обойдётся.

Журналистами занялась медицина, потом их быстренько увезли на орбиталку, а я вернулся на базу.

Всё опять шло как обычно.

Я уж и думать забыл о том случае...

И вдруг - меня вызывают на орбиталку, и даже Батя не знает, зачем.

Почему-то всегда предполагаешь худшее...

Мне первым делом припомнился разговор с майором СБ. Содержание той беседы - фактик сам по себе жареный; но происходила она тет-а-тет, и даже если бы я захотел кому-то о ней рассказать - кто бы мне поверил?

Да и времени много прошло.

И всё же... Где замешана секретность... СБ - известные перестраховщики.

Непонятно только - зачем тогда на станцию? Почти все дела можно на месте решить. Отключить штрафника - вообще много времени не надо. И никаких хлопот.

Изобрели что-нибудь тоже показательное?

Ведь была ещё стрельба в городке...

В общем, я дёргался, конечно. Парни меня успокаивали - дескать, самое вероятное, что переводят куда-то. Может, на другую базу, а может, и вообще с Варвура. Я делал вид, что и сам в этом не сомневаюсь.

На всякий случай собрал свои вещи - вдруг и правда переводят. Взял жестянку с медалями, брыкову заточку, брыкова же симбионта. Мамины письма. А больше я вроде ничего тут не нажил.

Лёнчик пытался меня уговорить медали на себя нацепить. Я подумал - и отказался наотрез. Куда нацепить - на робу? Чтобы выглядеть, как украшенная мишурой швабра? Смешно и жалко.

Попрощался с ребятами. Тоже на всякий случай. Ротный мне руку пожал. Даже с комбатом поручкался; Батя, правда, при этом глаза отводил. Я подумал - вряд ли знает, сказал бы. Просто ничего хорошего не ждёт. Потом ещё Док прибежал...

Я попрощался.

И отбыл.

***

На станции меня никто не встретил, и вот это было действительно странно.

Будто я уж и не штрафник...

Я долго мыкался от одного дежурного офицера к другому, пока не узнал, куда идти. Наконец попал в крохотный предбанничек, охраняемый бдительным ординарцем, а оттуда - в кабинет.

Там меня ждал Мосин.

Собственно, то, что он меня ждёт, следовало только из самого факта вызова, да ещё из того, что я был все же впущен ординарцем. Если бы не это - я бы решил, что попал в тот разряд гостей, которые, как известно, хуже татарина. Полковник был занят. Погружён в бумаги и в собственное недовольство. Раздражённо отбивал что-то на компьютере. Снова лез в бумаги...

Я мялся перед ним не меньше двадцати минут, прежде чем он соизволил обратить на меня внимание. Стоя, само собой. Но я решил набраться терпения. Я доложил о себе, войдя - и хватит. То, что полковник - любитель нервы помотать, я и раньше знал.

Наконец Мосин поднял голову от бумаг.

- Явился?

Я сказал равнодушно:

- Так точно.

Полковник смерил меня тяжёлым, недовольным взглядом - сверху вниз, потом снизу вверх.

И неожиданно подмигнул.

- Ну что, осторожный мальчик? Перехитрил меня? - тон его был уже совсем иным, ехидным. - Я с такого уровня получил предложение освободить тебя досрочно, что просто не смею отказаться.

Я это не воспринял. Как информацию - не воспринял, совсем. Только как попытку зацепить за живое.

Не пройдёт.

- Согласно релизу Верховного суда, - заметил Мосин, - право досрочного освобождения добровольцев штрафного батальона передоверено военной комиссии. В случае единогласного решения. Это официально. На деле - нужна моя подпись, и остальные поставятся автоматически. Оно и правильно - люди не в курсе, зачем им лишний раз мозги загружать? Своей работы хватает. - он сделал паузу. - Так всё время было. И вдруг - я получаю бумагу, на которой стоят все подписи, кроме моей. Это обидно, ты не находишь?

Я молчал.

- Это ж кому-то надо было затребовать дело из хранилища, изучать материалы, отчёты... Работы сколько, а? Наградные листы твои в решении перечислены, представления, что на тебя комбат писал. Кто бы это мог постараться?

Я молчал. Я не представлял, кто мог постараться, но это было и не важно. Даже если это правда, Мосин всё равно своей, последней, подписи не поставит.

Но Мосин сказал:

- Я тебя отпущу.

И кивнул в подтверждение своих слов.

А потом махнул рукой в направлении стула:

- Да ты присядь.

- Я тебя отпущу, - повторил он снова, встав из-за стола и прохаживаясь взад-вперёд по небольшому кабинету, заложив руки за спину. - Я тебя отпущу по нескольким причинам. Во-первых, потому, что за тебя действительно просят серьёзные люди. Я, конечно, пошутил, когда сказал, что не знаю, кто подсуетился. Знаю кто, и знаю, с чьей подачи. В такой ситуации мне проще согласиться. Но это только первое. Второе. Ты становишься ненадёжен, - он взглянул на меня искоса. - Да, да, что смотришь изумлённо? Один нервный срыв у тебя уже был, и неизвестно, когда ждать следующего. Да, ты долго на Варвуре. Не воображай, что я не понимаю, какая это нагрузка. Я бы даже охотно дал тебе отпуск. Но - не могу, не вправе. Освободить - могу, а отпуск - нет. Глупо, да? Ну, не я это придумал. Третье... Что ж, скажу и про третье. Сейчас в верхах активно обсуждается вопрос о выводе войск с Варвура. Это, конечно, будет не завтра; но если всё же произойдёт... - Мосин опять уселся за стол, сложил ладони домиком. - Предвижу я иные... коллизии. - Он дернул щекой. - Вот для этих, хм... коллизий я и хочу тебя сохранить. Ты мне ещё понадобишься, парень. Ты остаёшься мне должен. И рано или поздно ты ко мне вернёшься.

Я сказал:

- Не может быть.

- Вернёшься, вернёшься. Куда ты денешься.

- Нет. Я о выводе войск. Зачем же тогда... Получится, что все зря?

- Ну почему зря? - поднял брови Мосин. - Ты свой срок скостил, считай, вчистую вышел. В рудники не попал и жив остался. Чем недоволен?

- Я о другом.

- А о "другом" подумать у нас хватает аналитиков! - резко отрубил полковник, прихлопнув по столу ладонью.

Переложил зачем-то свои бумаги.

И помолчав, добавил - негромко, но отрывисто и веско:

- Эта война уже сдана.

Я, наверное, имел страшно растерянный вид.

- Ты никогда не задумывался, - говорил Мосин, - почему так получается: чем больше мы ирзаев долбим, тем больше у них появляется нового оружия, ракет, установок? Откуда у них все это?

- Кто же об этом не задумывался.

- Знаешь, Джалис. Ты сейчас мне уже не подчинённый, считай, гражданское лицо, и потому я тебе скажу то, что иначе никогда бы не сказал. Нас - нас всех, тебя и меня - на таком уровне продали, что остаётся только лапки сложить и благодарить за милость. За великодушие, что позволили остатки самоуважения сохранить, что разрешили всё-таки воевать, а не просто сразу нами дорожку замостили. Обидно, конечно. Но не в том даже дело, что нам обидно. Мы б стерпели, будь это для пользы дела - разве нет? Плохо то, что это ошибка. Большая ошибка. Я это вижу уже сейчас, кто-то - увидит позже... Но стоить всё в результате будет ещё дороже. Веришь мне, Псих?

Неожиданно для самого себя я ответил:

- Верю.

Первый раз в речах полковника мне почудилась робко высунувшая голову нотка искренности. Или это всё же был очередной хитрый ход?

Мы ещё о разном говорили. Мосин дал мне свой номер на "экстре" и заставил зазубрить. В какой-то момент я задал совершенно глупый вопрос:

- А как же ребята?

Внезапно показалось чуть ли не предательством улетать, когда они оставались там. Вот когда я понял Тараса.

Полковник хмыкнул.

- Про персоналии не скажу, конечно. Но штрафбат я сохраню. Можешь не сомневаться.

И только позже, уже уходя, я подумал, что Мосин всё-таки не назвал в числе причин, по которым меня стоит отпустить, ещё одной. Сукин сын полковник так и не признал - или не признался? - что я своё досрочное заслужил.

Было ещё много всякой бюрократии - бумаги, подписи, снова бумаги и опять подписи. Мне выдали проездные документы и подъёмные - как раз столько, чтобы не помереть с голоду по дороге. Здесь же, на станции, в спецмедпункте мне вырезали "поводок". Кстати, я подменил симбионта - сдал им брыкова, а своего припрятал. Не ради каких-то далеко идущих планов. Просто потому, что совсем без симбионта я чувствовал себя голым, а своего сохранить было, конечно, приятней, чем чужого. При первой же возможности я посадил его на место - благо волосы отросли уже изрядной длины, в штрафбате к этому никто не придирался. Я завёл привычку увязывать их ниже затылка в мягкий хвост, и увидеть под этой шевелюрой мохнатую гусеничку было невозможно; а симбионту волосы не мешали.

Ранним утром три недели спустя я уже стоял на земле Матрии.

2.

Добирался я на перекладных, в основном - транспортниках и почтовых, что подворачивалось. Приземлился поэтому в космопорту Борха. Не ближний свет от моего дома. Но - чёрт возьми! Это была моя планета.

Здесь был другой цвет неба, и ветер - мягкий и ласковый, и земля пахла свежестью, и деревья кивали мне, как старому знакомому. Чёрт возьми! Когда-то, когда я страстно мечтал "оторваться от грунта", я и представить себе не мог, как это приятно - возвращаться.

Мои проездные документы здесь уже не действовали, денег практически не осталось, и я проехал на монорельсе лишь часть пути, потом был высажен контролёром. Испытал искушение угнать какой-нибудь транспорт, но решил не начинать пребывание на родной планете с криминала. Ехал - то на попутках, то зайцем. Был высажен ещё раза четыре. Но всё же добрался домой - правда, уже под вечер.

И столкнулся с проблемой. Дома никого не было, а я - без ключа.

Я походил вокруг. Всё осталось как прежде - даже шторы в гостиной были той же расцветки, что я запомнил. И как всегда, мама тщательно следила за тем, чтобы все окна в отсутствие хозяев были плотно заперты.

Я, конечно, не предупреждал, что еду. Да и как бы я мог? Тратить гроши, которые мне выдали, на дальнюю связь было бы недопустимым расточительством. А письмо... Да я сам добрался раньше, чем любое письмо.

Значит, придётся ждать.

Роман, небось, в санатории опять. Мама... ну, кто знает, где она может быть. Вернётся рано или поздно. Мелькнувшую было мысль, что мама могла сменить место жительства, я отбросил сразу. Нет, это мой дом. Я это чувствовал.

Смеркалось. Я уселся на крыльце, в уголке под перилами, оперся спиной о стену. Дома... Я до сих пор не мог в это поверить. Дома, и всё позади.

Тихо шумел ветер в верхушках тополей.

Я незаметно задремал под этот шум. И даже во сне мне виделось, что я дома.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо, и мужской голос выговаривал:

- Молодой человек, здесь вам не парк отдыха! Здесь частное владение! Молодой человек! Вы идти в состоянии? Молодой человек!

Я поднял голову.

Мужчину, склонившегося надо мной, я не знал. Он был высок и представителен, имел тёмные волосы, тёмную бородку клинышком и узкие залысины над красивой формы лбом. В карих глазах читался оттенок беспокойства и раздражения; из-под объёмного крупной вязки пуловера виднелся воротничок светлой рубашки и даже узел тонкого, в цвет тёмной нити, галстука.

На подъезде перед домом приткнулся кругленький, симпатичный колёсный кар, отсвечивающий безупречной лакированной поверхностью в свете фонарей.

А на дорожке...

На дорожке стояла мама.

Она держала в руках тортик в прозрачной пластиковой упаковке и большой букет каких-то мохнатых цветов, но руки разжались, и всё это - и тортик, и букет - медленно падало, падало, падало на дорожку, а огромные мамины глаза становились всё шире и шире, заполнили всё лицо, и наконец она прошептала - робко, одними губами - "Данил", и тортик шмякнулся на песок, и представительный мужчина, что-то ощутив, смущённо кашлянул и отошёл в сторонку...

Я не помню, как сиганул через перила...

Мама плакала - я не мог её успокоить, я обнимал её и гладил по волосам, и пальцами снимал прозрачные слезинки с её щёк. А она всё плакала и только повторяла без конца: "Данил... Мальчик мой... Данилка...", - и прижималась ко мне так крепко, словно намерена была ни за что и никогда в жизни больше от себя не отпустить...

Мужчина - я для себя уже решил, что это, наверное, и есть тот самый доктор Каминский, о котором мама частенько упоминала в письмах - потерянно топтался поодаль. Потом я краем глаза углядел, как он поднял торт и цветы, неловко пристроил все это на крылечко, а сам неуверенно двинулся к машине.

Я шепнул маме на ухо:

- Ма, твой кавалер удирает. Остановить?

Она сделала неясное движение - не то "да", не то "нет", я не понял; переспросил на всякий случай:

- Это Каминский?

Теперь мама уже кивнула определённо.

Я крикнул:

- Господин Каминский! Не убегайте!

Мама отчего-то разрыдалась сильнее, а доктор повернулся, улыбнулся и сказал:

- Тогда уж прихвачу из машины шампанское.

Потом мама растерянно искала свою сумочку, которая, как оказалось, всё время висела на тонком ремешке через плечо; в сумочке - ключ, который куда-то запропал... Сумочку решительно отобрал Каминский, вынул ключ из верхнего кармашка. Дверь тоже открыл он. И вообще взял на себя командование: первым делом набулькал маме коньяк в пузатую рюмку, пояснил, совсем как Док - "в медицинских целях!" - и заставил выпить. Поинтересовался:

- Данил, вам налить?

Я сказал:

- Давайте.

Он набулькал и мне, и себе.

Мама вдруг спохватилась:

- Данилка, ты голодный?

Я честно признался:

- Как зверь.

Мама ринулась на кухню. Ничего не вышло - всё падало у неё из рук, она разбила салатницу и уронила на пол мясо, и сунула картошку в посудомойку вместо картофелечистки. Я попытался отстранить её от этого процесса - прежде, чем она себе что-нибудь отрежет - и соорудить по-быстрому какой-нибудь бутерброд, но мама заплакала снова, растерянно держа на весу испачканные руки... Снова я её обнимал и утешал... В результате ужин тоже готовил Каминский.

Отплакавшись, мама спросила жалобно:

- Данилка, ты... вообще как? Надолго? В отпуск? Или...

И сама жутко испугалась собственного вопроса. Неужели подумала, что я сбежал?

Я сказал:

- Освободили досрочно.

Увидел по её глазам, что она то ли не поняла, то ли боится поверить, добавил:

- Мам, я насовсем.

У неё снова задрожали губы.

Признаться, даже для меня самого это звучало дико и невозможно.

Я ещё успел до ужина залезть в душ. Просто помыться я мог очень быстро: армейская привычка, никому не хочется оказаться намыленным во время тревоги. Но спешить не хотелось. Хотелось включить воду погорячее и стоять, ощущая, как она стекает с тела, и изучать заново знакомую до последней трещинки плитку на стене.

В душе меня и накрыло.

Закружилась голова, закружились хороводом стены. Ощущение, что сейчас я проснусь по тревоге в казарме, накатило всё сметающей волной; реальность поплыла под этим натиском и раскололась с тихим звоном. Я вдруг обнаружил себя сидящим на полу и держащимся за голову - совершенно мокрую голову, и лицо тоже было мокрым... Самое страшное, что какой-то отчётливый момент я не мог понять, где нахожусь и что вокруг меня - сон ли, явь ли.

Вода продолжала течь. Глубоко внутри затухала, вибрируя, гудящая тревожная струна.

Я встал, опираясь на стену, переключил воду на холодную. Сунул голову под быстро ставшую ледяной струю и стоял так долго - пока не вернул себе ощущение реальности происходящего. Потом открыл горячую. Снова холодную. И опять горячую...

От процесса меня отвлёк неуверенный стук в дверь и вопрос:

- Данилка, у тебя всё в порядке?

Я уже был достаточно в порядке, чтобы ответить. Крикнул:

- Мам, сообрази мне надеть что-нибудь! Домашнее, а?

Мама притащила целый ворох вещей - и моих старых, и романовых. Мои оказались коротки и узки в плечах, романовы - по-прежнему велики. Вот ещё проблема! Ладно сейчас, но в чем я завтра ходить-то буду? Робу, что ли, постирать? Я глянул на неопрятный комок песочно-коричневого, намозолившего глаз цвета - и решил оставить завтрашние проблемы на завтра. Наконец я надел братнины брюки, мягкие, вельветовые (штанины пришлось подвернуть, а в пояс вдеть ремень), и свой старый домашний свитер - бесформенный, растянутый-перерастянутый, но очень любимый. Спортивные тапочки, которые я когда-то использовал как домашние, тоже стали малы, и я натянул толстые вязаные носки, да так в носках и пошёл. Ну не в армейских же ботинках, в самом деле, по дому расхаживать? А всяких там шлёпанцев у нас отродясь не водилось.

Всё-таки, как дома хорошо.

Каминский оказался спецом в приготовлении пищи - ароматный, дразнящий мясной запах половодьем растекался по всему дому. На стол мы накрывали втроём, совместными усилиями, весело сталкиваясь локтями и роняя вилки; я украдкой таскал лакомые кусочки с блюда с закусками, и в какой-то момент мама привычным, отработанным многократными упражнениями движением шлёпнула меня по пальцам. Я засмеялся, а она опять чуть не заревела... Спас ситуацию доктор - тут же тоже стащил что-то со стола, я - следом, он - снова, мама сказала: "Ну, я так с вами не играю. Может, вообще на ходу ужинать будем?" Слезы как-то проглотились...

Наконец сели за стол. Всё было очень вкусно. Но странное дело: я ведь не ел сегодня вообще, истратив последние деньги на монорельс, и совсем недавно испытывал действительно зверский голод - а теперь есть почему-то не мог. Навалилась какая-то невероятная усталость... С трудом запихнул в себя несколько кусочков - скорей, чтобы не напугать маму и не обидеть доктора. Каминский, бедняга, в гордом одиночестве разглагольствовал о чём-то - убейте, не вспомню, о чём - создавая видимость застольной беседы. Мама не отводила от меня глаз. А я вдруг почувствовал - всё, ещё минута, и я усну прямо за столом, и хорошо если не мордой в салате... Встал с трудом, осилил только пробормотать "спасибо - извините - я спать"...

Уже поднимаясь по лестнице, слышал, как мама вполголоса выговаривает Каминскому:

- Думать надо, что делаешь, Аркадий! Мальчику, с дороги - полную рюмку коньяка!

Умница доктор не возражал, только посмеивался тихонько и твердил:

- Ничего, ничего...

3.

Роман, как выяснилось, находился не совсем даже в санатории, а в восстановительно-обсервационном отделении при ЦИИПН - Центральном исследовательском институте по проблемам нейродрайва. В этой же организации работал Каминский, так что кто устроил брата в отделение, попасть в которое не так-то просто, было понятно. По словам мамы, состояние Романа стабилизировалось; психически он был адекватен большую часть времени, приступы болей, слава богу, не повторялись. Передвигаться, правда, мог пока только в специально приспособленном кресле, но и тут динамика была скорей положительной.

К брату я поехал на второй день. Накануне разобрался с проблемой одежды - правда, при помощи маминой карточки; ну, что ж. Долго бездельничать я не собирался. Ещё, может быть, дня два-три... Ну, максимум пять. И пойду искать работу. В том, что найти что-нибудь подходящее удастся быстро, я не сомневался.

В центре было тихо и уютно. Вокруг беленьких невысоких корпусов - огромная парковая территория, спланированная со знанием дела. Лужайки, полянки, ландшафтные мини-пейзажи; альпийские горки и неброско цветущие клумбы. Ещё - гладкие ровные дорожки, идеально подходящие для движения колясок; везде, где хотя бы намечается перепад уровня - либо пологие скаты, либо специальные подъёмники. Почти идиллия. Несколько раздражающая даже, я бы сказал - всего этого было немножко слишком, чересчур вылизанный, выглаженный пейзаж будто намекал на некую иную ущербность, ради компенсации которой и приложено столько усилий. Хотя, наверное, это уже моё личное, и скорее всего, я не прав. Внимание - вещь ценная. А здесь, по слухам, ещё и лечили весьма качественно.

Романа я нашёл на площадке перед небольшим прудиком - мне подсказали, где искать, иначе я мог бы гулять тут до вечера. Брат сидел в своём кресле, чуть ссутулившись; красивые крупные кисти рук нервными, дёргаными движениями мяли на коленях хлебный мякиш. Привычные к подачкам утки лениво наблюдали за его действиями.

- Данил, - сказал Роман, когда я подошёл. - Совсем взрослый стал. Мать говорила, ты летаешь?

И, криво размахнувшись, неловко бросил мякиш в пруд. Утки поплыли к хлебу, вяло взбалтывая лапами густую и тёмную зимнюю воду.

- Летал. Сейчас нет пока.

- Что, нет работы?

Похоже, моя эпопея с судом и штрафбатом прошла мимо Романа. Оно и правильно, пожалуй.

- Надеюсь устроиться скоро.

- А на чём летал?

- Бифлаи.

- Грузовики?

- Нет, - проговорил я не слишком уверенно. - Военные.

- Ух ты. А мне вот не довелось. Классно, да?

Я согласился:

- Классно.

И спросил:

- Ром, ты тут как?

- Ну как... - отозвался он. - Бывало лучше. Бывало, правда, и хуже. Ничего. Здесь неплохо - народу много, все свои хлопцы, поговорить есть с кем. Сестричек можно за попки пощипать. Природа, опять же. В комнатах - видео, компьютеры. Удобства всякие специальные. Процедуры. Ничего. Жить можно.

Брат вздохнул и принялся мять новый катышек хлеба.

А потом вдруг сказал:

- Ну её к черту, всю эту лабуду, Данил. Расскажи мне лучше о военных леталках.

Я присел на перильца, ограждавшие прудик - чуть сбоку, чтобы не загораживать брату уток.

И начал:

- Самый маленький из истребителей называется "Стриж". Он по типу ближе к разведчику, но несёт две плазменные пушки среднего калибра, каждая с полусфероидной зоной обстрела, и поэтому...

***

Каминский появился на ведущей к прудику дорожке, когда мы уже обсуждали тяжёлые истребители - типа "Торнадо". Роман слушал жадно, вникал в детали, задавал кучу вопросов, и на приход доктора отреагировал досадливым движением плеч.

- Ну как вы тут, молодые люди? - бодро поинтересовался Каминский. - Совсем заговорились, я вижу? Роман, на обед опоздаешь.

Брат глянул на часы, встроенные в подлокотник кресла, буркнул:

- Успею.

- Не задерживай его слишком, Данил. Тут режим всё же.

- Хорошо, доктор.

Каминский помялся как-то нерешительно. И вдруг предложил:

- Сам не хочешь зайти ко мне на тесты?

Любого другого врача я сейчас, пожалуй, послал бы с таким предложением. Но Каминский мне нравился. Кроме того, надо было всё-таки поговорить с кем-нибудь о том, что меня беспокоило давно.

И я сказал:

- Хорошо. Я приду.

- Главный корпус, третий этаж, - уточнил доктор, поведя рукой в нужном направлении.

- Я приду.

Каминский кивнул - слегка удивлённо, как мне показалось. Добавил: "Жду". Удалился неторопливо.

- У тебя проблемы? - обеспокоился Роман.

- Нет. Просто поговорить с ним хочу.

- Точно?

Я сказал так убедительно, как только смог:

- У меня всё в порядке, правда. Я схожу - чтобы мать зря не волновалась.

- А-а, - кивнул брат. - Понятно. Слушай, этот Каминский ведь к матери клинья подбивает, ты заметил?

- Заметил. А что? Вроде хороший мужик.

- Угу. Данил, приходи ко мне завтра про леталки рассказывать.

Я пообещал:

- Приду.

Я проводил брата из парка; перед жилым корпусом Роман остановил кресло.

- Всё. Дальше не ходи.

И неожиданно спросил:

- Во сне кем себя чаще видишь - человеком или леталкой?

- Человеком.

- Как только станешь видеть леталкой, сразу бросай это дело. Не опоздай, шустрёнок.

Как меня бесило в детстве, когда брат называл меня "шустрёнком"!

Я ответил серьёзно:

- Не опоздаю.

***

Кабинет Каминского я нашёл без проблем: его дверь была самой шикарной дверью на этаже. А на двери красовалась скромная золотая табличка, свидетельствовавшая, что кабинет принадлежит доктору медицинских наук, члену того-то и сего-то, профессору Каминскому А.Е.

Вот тебе и доктор.

- Заходи, заходи, - позвал Каминский из глубины кабинета, едва я приоткрыл дверь. - Присаживайся. Данил, я как-то спонтанно перешёл на "ты" - это ничего? Романа я давно знаю, а тебя...

- Да я сам хотел предложить. Но не успел.

Каминский улыбнулся.

- В отместку можешь меня звать Аркадий.

Я поразмыслил.

- Не смогу пока, пожалуй. А по отчеству?

- Евгеньевич. Но это не обязательно, честно.

Улыбался он открыто и заразительно.

- Аркадий Евгеньевич. Расскажите мне о Романе. Какой... чего можно ожидать?

Каминский сразу посерьёзнел.

- Ну, полность ПСНА ещё не вылечивалась ни разу, - сказал он жёстко. - Ты это должен знать. Уменьшить последствия - вот всё, на что мы способны. В случае Романа - прогноз положительный, насколько это возможно. На фоне постоянного поддерживающего лечения его психика стабильна - ты сам это видел. Моторика восстанавливается понемногу. Надеюсь, что сможет сам ходить через полгодика. А дальше... - доктор помолчал. - Наука не стоит на месте, Данил. Будем надеяться.

Наука, да. Об этом-то я и хотел поговорить.

- Давай-ка побеседуем о тебе, - опередил меня Каминский. - Там, у вас... Тебя тестировали?

- Регулярно.

- Разговор между нами. Что называется, не для протокола.

А этот профессор, оказывается, кое-что понимает в жизни!

- Нам попался добросовестный врач.

- Летал в боевой обстановке, да? Повреждения получал?

- Бывало. Аркадий Евгеньевич, я...

- Симбионта носишь? - неожиданно сбил меня с мысли Каминский.

Я растерянно замолчал.

- Данил, - мягко сказал доктор. - Я с вами, нейродрайверами, работаю уже очень много лет. И - повторюсь - этот разговор сугубо между нами. Так вот, мне надо знать: ты сейчас симбионта носишь?

Я ответил:

- Да.

Каминский кивнул, будто и не ждал другого ответа.

- Ну что ж, пошли. Думаю, у нас аппаратурка посовременней будет.

- Подождите, доктор. Подождите. Я... Мне нужно обсудить с вами ещё кое-что.

Каминский, уже успевший преодолеть половину расстояния от стола до двери, остановился. Вернулся за стол. Усаживался долго, основательно, чуть подвигая стул то туда, то сюда, словно устраивался на какой-то ненадёжной поверхности. Я вдруг подумал, что профессор нервничает, и удивился - он-то с чего?

- Ну-с, - произнёс он наконец, - поскольку о Романе и о тебе мы уже поговорили, я делаю вывод, что ты хочешь говорить о маме.

- О маме?

Я удивился и испугался, пожалуй, хотя вида постарался не показать.

- Что о маме?

- Законное желание, - вздохнул Каминский. - Я, признаться, ожидал, что ты поднимешь этот вопрос. Видишь ли, Данил. Мы оба с твоей мамой уже не так молоды, чтобы делать опрометчивые шаги. Но... постарайся понять. Главным образом, я пытаюсь донести до тебя, что всё это очень серьёзно. Мне... в моем возрасте непросто об этом говорить. Так уж случилось, что моё отношение... нет, моё чувство к ней... И, я очень надеюсь, что и её ко мне... Это...

До меня дошло, о чём он - я чуть не расхохотался от облегчения, ей-богу; к счастью, сдержался, иначе бы добил совсем вконец разнервничавшегося доктора. Вместо этого я выдохнул: "Ф-ф-у-у", - и выставил перед собой ладони.

- Ну и напугали вы меня, профессор. Я уж чёрт знает что чуть не подумал.

Каминский поднял на меня глаза.

- Да?

- Мне кажется, Аркадий Евгеньевич, вы меня за кого-то не того приняли. Личная жизнь моей матери - это её личная жизнь, и только. Я не хочу сказать, что мне всё безразлично. Конечно, мне хотелось бы, чтобы у дорогого мне человека было всё в этом плане хорошо. И если тут есть что-то, о чем бы вы хотели... ну, не знаю... О чем бы вы хотели, чтобы знал я - тогда поговорим. Но ни вы, ни мама совершенно не должны передо мной в чём-то отчитываться.

Я поразмыслил и счёл нужным добавить:

- А если у вас все сложится, я буду только рад.

Доктор улыбнулся смущённо. Покачал головой. Потёр пальцами переносицу... И вдруг рассмеялся - весело, заразительно, как человек, у которого только что свалился с души груз.

- Ты прав, конечно. Извини, - проговорил он уже сквозь смех. - Извини меня, ради бога. Это я как-то... Извини. Это я действительно.

Он махнул рукой.

- Видишь ли, это своего рода инерция. Я веду некоторое количество лекционных часов в медакадемии. Они ведь твои ровесники, эти дети, с которыми я регулярно имею дело... Иногда я думаю даже, что тотальный инфантилизм - одна из главных, может быть, главнейшая беда нашего времени. Люди достигают возраста принятия решений - и в правовом смысле, и в житейском, и в физиологическом - эмоционально находясь на уровне одиннадцатилетнего подростка... М-да. Извини, я отвлёкся. Но за суждение благодарю. Это действительно важно для меня. Перейдём к делу?

- Давайте.

- Так о чем мы будем беседовать?

- О некоторых аспектах... М-м-м... А, вот нет у меня умения красиво выражаться. Не обращайте внимания, Аркадий Евгеньевич, я дёргаюсь слегка, потому что никогда ни с кем об этом не говорил. В общем, о нейродрайве и ПСНА. И... - я вспомнил, как выражался в мой адрес Док у нас на базе, - и о моем феномене.

Он кивнул серьёзно.

- Я тебя слушаю.

Я выложил ему всё. О своём полете в детстве. О самодеятельном подключении позже, о чувствах, которые испытывал, и проблемах, которых не имел. Об учебке и Варвуре; о "ранениях", полученных в нейродрайве, шоке, в который впал лишь однажды и из которого феноменально быстро и без последствий вышел. О мнении Дока на мой счёт. О падении в умирающей леталке. Я рассказал о том, как панически боялся оказаться на положении подопытного кролика, как шарахался от медиков и врал всем подряд, и как начал задумываться со временем, глядя, как легко пропадают от ПСНА отличные парни...

Он слушал внимательно, вдумчиво, не перебив меня ни разу, только глаза временами то прищуривались заинтересованно, то слегка расширялись. А когда я замолчал растерянно, не зная, что ещё добавить к сказанному, всё ли я сумел объяснить, он заметил негромко:

- Спасибо за доверие.

И встал.

- Ну что ж. Пошли. Посмотрим тебя по полной программе.

Несколько часов спустя мы снова сидели в кабинете профессора. Я пил чай с печеньем и сушками, Каминский - кофе. Теперь в основном я слушал, а Аркадий Евгеньевич говорил.

- Думаю, никакого феномена тут нет. Все дело в высокой детской адаптивности. Ты ведь даже адаптан тогда не принимал?

- Я его и потом не принимал.

- Рискованно. А почему?

- Ну, начинал-то я без него, первый раз подключался. Потом, в Норе, просто побоялся экспериментировать. Слишком многое на кону стояло, и двух попыток у меня не было. А позже, уже в учебке, я попробовал как-то раз. Не понравилось. Нейродрайв... тусклым каким-то становится, что ли, будто не взаправду, а на тренажёре. Неполным.

- Для того и придумано. Этим ты, может, и зря пренебрегаешь; хотя... Такая полная адаптация, как у тебя... Хм, пусть так, держи его в резерве. И не думай, что ты полностью застрахован от ПСНА. По сегодняшним данным я бы сказал, что вероятность болезни для тебя исчезающе мала, но... Следи за собой сам. Подобные твоему случаи почти не исследовались.

- Почти?

- Почти, - повторил он слегка неохотно. - Была серия статей, ещё на заре нейродрайва... Понимаешь, ведь это очень логичная мысль, насчёт детской адаптивности, и лежит на поверхности. Есть определённые сенситивные периоды почти для всего - для развития речи и моторики, для учёбы, для формирования эмоциональной сферы... Да мало ли. Упустишь такой период - и это практически невосстановимо. Возможно, так и с нейродрайвом. Один очень рисковый исследователь решился это проверить. Серьёзные результаты он получить не успел - грянул тот бум журналистский. Мужика посадили. Позже он покончил с собой в зоне. Там к нему отношение было, как к насильнику над детьми... Ну, ты понимаешь. С пацанами его даже не знаю, что потом стало, но от нейродрайва их отстранили прочно и навсегда. В их интересах, конечно. Признаков нестабильности там не наблюдалось, но... Дело было шумное... - он помолчал. - Теперь, когда мы знаем о нейродрайве столько, сколько знаем, экспериментировать на детях не возьмётся никто. Сколько бы данных не говорили в пользу этой версии. И, я полагаю, это правильно. Так что пусть чувство вины тебя не мучит. Твой случай для развития науки нам ничего не даёт.

- Почему вы заговорили о чувстве вины?

- А почему ты пришёл ко мне с этим разговором? - мягко улыбнулся он.

***

Мама моя всегда была женщиной практической, и потому у неё я вечером поинтересовался без стеснения:

- Мам! Неужели ты решилась наконец надеть ярмо брака?

- Откуда такой вывод? - удивилась она.

- Да вот подумал. В тот вечер, когда я вернулся - у вас тут тортик, цветы, шампанское... Это традиционный набор, или я сорвал какое-то важное мероприятие?

- А, - мама махнула рукой. - Это же Каминский. Он уже раз пятый собирается мне предложение делать. Всё не выговорит никак. Умный человек, а в некоторых вещах - хуже мальчишки. Если так дальше пойдёт, я растолстею от его тортиков.

- Н-да. Обломал я ему малину.

- Я ещё ничего не решила, - сказала мама серьёзно.

- А что думаешь?

- Не знаю. Я ведь всегда была принципиальной противницей замужества, ты помнишь. Но... Всё меняется с возрастом, Данил. Даже взгляды.

Я кивнул:

- Это я уже успел понять.

4.

Работу я начал искать ровно через неделю после своего возвращения.

Эти дни беззаботного отдыха оказались мне нужны - я и не представлял сначала, как. Я не думал, например, что стану вскакивать по ночам от несуществующего звука тревожного ревуна. Не ожидал, что мне станут сниться бои - бои яростные, отчаянные и безнадёжные - и что я напугаю мать слезами, переживая заново бесконечную череду смертей - и своих, не случившихся, и чужих, бывших вполне реальными. Там и тогда - там и тогда я ведь не плакал...

Нет, это все не исчезло за неделю, конечно. Но пришло - не спокойствие, нет, но - понимание: прошлое надо оставить прошлому. И жить дальше.

Потому что жизнь продолжается...

Итак, я отправился искать работу.

Поначалу мне всё казалось просто - я нейродрайвер, профессия дефицитная, так какие могут быть проблемы? Но рассылать своё резюме через компьютер мне не хотелось - имелся в моей биографии неприятный фактик, мягко говоря... Так что лучше было, пожалуй, общаться вживую, и я решил топать ножками.

Я побывал в нескольких космопортах, как минимум в десятке разнообразных транспортных контор. Везде меня завернули сразу и категорически. О нейродрайве, как выяснилось, не стоило заводить и речи, а лучше было не упоминать совсем: после общения с чиновниками мне уже казалось, что нарушение возрастного ценза для нейродрайва - преступление пострашнее изнасилования несовершеннолетней. Бумаги мои никого не интересовали. Всюду - и в крупных корпорациях, и в задрипанных, дышащих на ладан компаниях - нарушения ценза боялись пуще, чем огня.

То есть работать нейродрайвером до достижения двадцати пяти лет я не смогу никак и нигде.

Я задумался.

В свидетельстве, выданном мне после штрафбата, говорилось, что я прошёл сокращённый курс обучения и могу с помощью нейродрайва пилотировать космоатмосферники малого и среднего тоннажа. Бумага, мягко говоря, отличалась от диплома лётного училища - и совсем не в лучшую сторону.

Ну, пусть сейчас меня не берут из-за пресловутого ценза. Допустим, я дождусь возраста. Так я знаю, что это будут за космоатмосферники! В лучшем случае - дряхлые старички-грузовички каких-нибудь малобюджетных компаний.

Я решил, что нужно найти любую работу - и прорываться в лётное.

Аттестат мой за это время, конечно, лучше не стал. Но - экзамены только летом, у меня почти полгода, чтобы подготовиться. И главное - мой лётный опыт: уж там-то не могут им не заинтересоваться?

Значит, мне нужна работа, которая позволит параллельно готовиться в училище.

И я пошёл по второму кругу.

***

Месяц спустя я уже находился в состоянии тихого бешенства. Нет, никто не говорил мне, что причина отказа - моя судимость: это было бы формальным нарушением прав. Но - двери закрывались; вакансии оказывались заняты; лимиты резко исчерпывались, ставки сокращались, в объявлениях обнаруживалась ошибка... Иногда мне отказывали без объяснения причин, иногда - ссылаясь на отсутствие рабочего стажа; чаще всего я "не проходил по конкурсу"; иной раз доходило до курьёзов - вроде того случая, когда менеджер, предварительно смерив меня оценивающим взглядом, издевательски заявил, что им нужны работники исключительно высокого роста, с физическим развитием выше среднего. Я едва справился с подкатившим бешеным желанием разбить ему морду... Невзирая на физическое развитие...

С мамой я свои проблемы не обсуждал. Она подмечала, конечно, что-то - не могла не подмечать - и переживала, пожалуй, не меньше, но тоже молча. Один раз только прорвалось у неё - в сердцах, вечером, когда я в очередной раз приполз домой выжатый, как тряпка, вымотанный не столько физически, сколько нервно; она сказала тогда: "Отдохнул бы лучше нормально! На кой тебе прямо сейчас эта работа? Упёрся уже лбом опять, как обычно!"

И, всплеснув руками, ушла к себе в комнату, закрыла дверь.

Я не стал бросаться возражать. Но потом, много позже, заметил между делом:

- Хочу попробовать летом сдать экзамены в училище.

- В лётное, конечно?

- Ага.

- Ну что ж, - кивнула моя мужественная мама. - Пробуй. Но ты представляешь, как тебе трудно будет подготовиться? Ты же небось все основы перезабыл.

- Подналягу.

- Так вот сидел бы и готовился. Будешь целыми днями по конторам шляться - точно все провалишь. Полгода твоей подготовки наш бюджет уж как-нибудь потянет.

Я сказал:

- Пожалуй, ты права.

Мама слегка успокоилась.

Поиски работы я не прекратил. Только теперь стал разбивать день на две части: в первой половине - "шляние по конторам", во второй - спокойные занятия за компьютером. Честно говоря, вряд ли эти занятия можно было назвать продуктивными. Но по крайней мере к тому моменту, когда мама возвращалась домой, я имел уже не зверский вид начинающего киллера, а вполне благонравный - заучившегося студента.

Я находил иногда временные подработки. Мелкие фирмы и фирмочки испокон века экономили на автоматике, предпочитая нанимать неквалифицированную рабочую силу по мере необходимости; впрочем, эти же фирмочки и со ставками-зарплатами-налогами связываться не желали, действуя по принципу: разгрузили, к примеру, фуру - тут же расчёт, получи наличку в зубы и отвали до следующего раза, который то ли будет через день-неделю-месяц, то ли нет. Я научился даже слегка ориентироваться в этой специфической среде, уже примерно представляя, в какой день и в какое время куда имеет смысл съездить "на разведку". Можно было б "подъедаться" регулярно - но проблема состояла в том, что и на этом рынке труда предложение рабочей силы значительно превышало спрос, так что попасть "в обойму" можно было далеко не всегда.

Потом мне повезло, и какое-то время я имел то, что с натяжкой можно было бы назвать "постоянной работой". Мы перевозили крупногабаритные музыкальные инструменты - чаще всего рояли, иногда фортепиано, клавесины, арфы, а как-то раз нам достался даже небольшой орган. Нежные и капризные, чувствительные к малейшим нюансам, сделанные, как правило, из ценных пород дерева, инструменты не любили автоматики - им нужны были чуткие человеческие руки. Случайным образом сбилась бригада, готовая этот привередливый, нехило весящий груз на своём горбу таскать. Заказов хватало - пока нас не прикрыла инспекция по охране труда.

Документы в училище принимали с начала марта. Я решил с этим не тянуть - чтобы потом уже с полным основанием всерьёз засесть за подготовку. Мама была права, вспоминались предметы действительно тяжко, поиски работы отнимали массу нервной энергии, и я скрепя сердце смирился, наконец - бог с ними, с поисками, на это время. Подзаработаю по мере надобности на погрузках.

Для поездки в училище я пошёл все же на шаг, которого долго и упорно избегал. С "музыкальных" денег купил себе строгий костюм, скроенный в модном в нынешнем сезоне "полувоенном" стиле, и на этот костюм нацепил свои медали. Чувствовал я себя в этом прикиде жутко неловко, по-дурацки; едва не вернулся с полдороги, но всё же двинулся дальше, уговаривая сам себя - ведь не чужие награды надел, свои, честно заработанные, так в чем же дело? Больше гордости во взгляде... Потом в вагоне монорельса какой-то молодой парень ни с того ни с сего уступил мне место - и этим смутил окончательно.

В секретариате училища молодящаяся дама, выбеленная блондинка с высокой причёской, напоминающей стог, тоже прикипела глазами к медалям. Конверт с документами взяла не глядя, положила перед собой на стол, поинтересовалась:

- Варвур?

- Варвур, - согласился я.

- Впечатляет. Ждите вызова; дата собеседования будет указана дополнительно.

Дама начала вводить мои данные в компьютер, а я двинулся к выходу. Уже почти дошёл до дверей, когда услышал:

- Джалис! Где Джалис? Вернитесь, молодой человек!

Я вернулся к столу.

Дама протянула мне конверт:

- Возьмите ваши документы. Я не могу их принять.

- Почему?

Она взглянула на меня, потом опустила глаза.

- Обратитесь к ректору.

Я обратился к ректору.

- А вам не объяснили в секретариате? - удивился он. - Молодой человек, здесь лётное училище. Вы представляете себе, какая степень ответственности лежит на пилоте, скажем, пассажирского лайнера? Насколько мы должны доверять человеку, берущему на себя ответственность за жизни и благополучие других?

- Вы намекаете на мою судимость.

- Я не намекаю, юноша. Я вам открытым текстом говорю: людей, имеющих в биографии столь прискорбные факты, как это наблюдается в вашем случае, мы к себе не берём. И такова политика всех лётных училищ.

- Я отлетал два года в штрафбате на Варвуре. Истребители и штурмовики. Я уже пилот. Я заработал досрочное - это было непросто. И я получил полное освобождение - с восстановлением во всех гражданских правах.

- Это похвально. Вы имеете шанс прожить в дальнейшем достойную жизнь.

- Но я летун!

- Молодой человек. Я всего лишь экономлю ваше время. Поверьте, этим я оказываю вам неплохую услугу. Не для протокола. Вы тут заговорили о своих гражданских правах. Так вот. Вы можете, конечно, подать на меня в суд. При изрядной доле упрямства и ценой весьма немалых финансовых потерь вы можете даже свой процесс выиграть. Ну, возьмём мы ваши документы. Но неужели вы настолько наивны, чтобы думать, что после этого сумеете пройти собеседование, сдать вступительные экзамены и действительно поступить?

Не то чтобы я не поверил ректору. Но из давней привычки все проверять отвёз документы в другое училище.

Там со мной не были столь откровенны. Высокопарной лапши на уши навешали больше. Документы не взяли.

О военном лётном не стоило и думать. Я знал, что в армию судимых не берут, даже на срочную службу не призывают. И делается это, в отличие от гражданских учреждений, вполне официально. Такой подход, с одной стороны, обоснован: солдат получает в свои руки оружие. С другой, воевали же мы в штрафбате? Не просто оружие - штурмовики водили. Однако поразмыслив, я понял, в чем суть. В штрафбате всё же нас держали на "поводках". А солдат, даже срочник - он ещё и полноправный гражданин. Ему "поводок" не вошьёшь.

Я понял, что упёрся в стену.

Забросил в дальний угол шкафа костюм с медалями.

Продолжал изображать, что готовлюсь к экзаменам - для мамы...

Самое ужасное, что я абсолютно не представлял, что мне делать дальше.

Даже приблизительно.

Такой растерянности перед обстоятельствами я ещё не испытывал никогда.

Мама заметила перемену в моем настроении. Спросила:

- Ты возил документы?

Я ответил небрежно:

- Передумал. Очень уж тяжко учёба идёт. Вряд ли в этом году мне удастся нормально подготовиться. Попробую в следующем.

Она кивнула, соглашаясь. Но конечно, мне не удалось её обмануть. Вечером я услышал странные звуки, доносящиеся из маминой комнаты; я постучал в дверь и вошёл, не дожидаясь ответа - и застал её плачущей. Мама сидела в кресле, опустив лицо в ладони, и узкие плечи сотрясались от рыданий, которые она безуспешно пыталась сделать беззвучными.

Я сказал:

- Мама, ну ты что? Мама!

- Данилка, - проговорила она, вытирая глаза - и только зарыдала пуще. - Ой, Данилка! Я столько глупостей наделала в жизни... Сейчас вот в голову пришло - тогда, когда я примчалась к тебе, в тюрьму эту... Я ведь летела - спасать, вытаскивать, хотя бы увидеть... О другом не думала... И ведь не сделала ничего всё равно. А если бы не... Ты, может, был бы под другой фамилией там... Вернулся - и проблем всех этих не имел...

Я сел на пол у маминых ног, взял её руки в свои.

- Мама. Послушай меня. Послушай серьёзно. Ты все сделала правильно. Правильно, слышишь? Без того свидания. Без твоих тех слов. Без писем, которые ты мне писала. Мне было бы намного сложнее там, понимаешь?

Она всхлипнула:

- Мальчик мой... Как же тебе пришлось...

Ну вот и думай, что лучше ей сказать, чего лучше не говорить.

***

Как назло, именно в эту ночь опять навалились кошмары. Возможно, я кричал - проснулся дрожащим, в холодном поту, и мама была здесь, у моей кровати; бросилось в глаза её растерянное лицо в свете включённого ночника... Мама обняла меня за плечи и прижала к себе голову, шепча - "все хорошо, все хорошо"... Тёплая рука взъерошила мне волосы.

Я сказал:

- Мам... Я такое со своей жизнью натворил...

- Натворил... - эхом отозвалась она. - Все мы натворили. Ничего, Данилка. Всё будет хорошо. Ты мне верь, я старше, я знаю. Самое страшное позади. А это... Всё утрясётся со временем. Ты только не торопись. Все утрясётся. Найдёшь работу, поступишь в училище... Сейчас ведь ты только освободился. Через год-два всё будет уже иначе восприниматься. Ну, пусть не в лётное, там... Я знаю, какие требования... Но разве мало хороших профессий. Подберёшь себе. Зачем биться в стену лбом... Есть техникумы... Да вот, к примеру - ремонтировать свои драгоценные леталки - неужели бы ты не хотел?

- В космомеханический? Там требования почище, чем в лётное.

- Сразу тебе в "космо"... - вздохнула мама. - Другие есть. Пока... А там... прорвёшься со временем...

- Ма, ты не понимаешь, - возразил я. - Я летун. Я хороший летун, даже очень хороший. В этом ты мне можешь поверить.

- Я знаю. Я видела твой костюм в шкафу.

- Это то, что... Ох, чёрт. Но правда - это то, что я умею делать. В чём я чувствую себя профессионалом. В чём я спец. Да ладно, пусть, не в том даже дело. Я допускаю, что, затратив массу времени, приложив кучу усилий, можно стать профессионалом и в чём-то другом. Но...

- Ну вот, приплыли! - воскликнула мама раздосадовано. - Сейчас начнётся! "Я летун", "я должен летать", "не могу на грунте" и так далее. Слышали уже всё это! И чем закончилось?

Я, в общем-то, совсем другое хотел сказать. Но промолчал. И, честно говоря, пожалел, что поддался слабости и завёл этот разговор.

5.

Как-то мне позвонил Пётр, владелец фургона и бывший глава нашей музыкально-погрузочной бригады.

- Нашёл мужика, у которого простаивает минипогрузчик! - радостно сообщил он с ходу. - Если его самого берём в команду, за аренду - гроши!

- Отпугнём клиентов, - отозвался я вяло. - К нам потому и обращались, что эти чокнутые музыканты не доверяют технике.

- Ты не понимаешь! Погрузчик - мини, он сам и не потянет такой объем! Поставим на страховку! Как отмазку от инспекции! И будем тягать! Данил, соглашайся! Это шанс! Это, считай, у нас своё дело!

- А гроши за аренду - это сколько?

Пётр назвал сумму. Я прикинул - на одного человека больше в бригаде, плюс аренда погрузчика, плюс батареи к нему, плюс текущий ремонт... Если не увеличить стоимость заказов - получатся сущие слезы. И увеличить особо не удастся - клиенты себе других тяжеловозов найдут. А если ещё погрузчик сломается всерьёз, и нам его придётся чинить...

Настроение и так упорно держалось отметки глубоко ниже нуля, и я сказал Петру:

- Не вижу, зачем тебе я. С тем мужиком вас будет в бригаде столько же, сколько раньше, да плюс техника. Без меня, может, и окупитесь.

- Не, Данил! Я отставку дал Громиле! Без тебя никуда!

Ни фига себе. Громила был этаким туповатым тугодумом, зато - двухметрового роста и косой сажени в плечах; на клиентов он неизменно производил впечатление.

- За что это ты его?

- Он сачок и нытик. Вот его погрузчик вполне заменит. А ты работаешь. Помнишь тот рояль, что никак на лестнице не разворачивался? Мы б его в жизни не вытащили, если б ты не придумал - как.

- Спиной я его помню, этот рояль!

Пётр хохотнул.

- А ещё ты будешь с клиентами договариваться. У тебя хорошо получается.

Вот уж чего никогда за собой не замечал.

Но Пётр ждал ответа, и я сказал:

- Ладно, давай попробуем.

***

Погрузчик оказался дряхлой, слабосильной и довольно разболтанной хреновинкой на шести колёсиках - этакий передвижной домкрат с дистанционным управлением. В нашей работе он подсобить хоть и мог слегка, но весьма с оглядкой. Тем не менее, Пётр решил, что раз уж мы за аренду платим, так пусть машинка тоже вкалывает. На радостях он взял в первый же день сразу три заказа.

Уже на втором рояле произошло ЧП. Где-то мы недоглядели - на страхующий автомат пришлось то ли чуть больше веса, чем надо, то ли не под тем углом - несущую станину перекосило, подъёмник заклинило, погрузчик сказал "кряк", скособочился, пыхнул вонючим дымом и тихо умер. Рояль мы спасли. То, что осталось от нашего механического помощника, судя по всему, ремонту не подлежало.

Часа полтора ушло на отчаянную ругань Петра с владельцем погрузчика. Владелец был убеждён, что бригада обязана ему стоимость техники возместить. Пётр - что мужик изначально собирался нас кинуть, подсунув неисправный, наскоро подлатанный механизм. От аргументов типа "смотреть надо было лучше!" и "работать с техникой не умеете!", на что наш бригадир запальчиво возражал: "А кто в грудь себя бил? Ты же сам его устанавливал!" - быстро перешли на личности. Стало совсем грустно... Когда пошёл торг по сумме, я облегчённо вздохнул. Хоть драки не будет. Кончилось тем, что мы отдали владельцу несчастного инвалида всю сегодняшнюю выручку и подвезли его домой вместе с изуродованной техникой. На чем он и отвалил.

Присели возле фургона - обсудить положение; мужики угрюмо закурили.

- Ну что, разбегаемся? - спросил кто-то.

Пётр вскинулся:

- А третий заказ?

- Попадёмся на зуб инспекции - заплатим ещё и штраф.

- А кто настучит? - загорячился бригадир. - Я же только сегодня утром засветился с погрузчиком! Когда заказы брал!

Решили рискнуть. Никому не хотелось возвращаться домой, не только не заработав ни копейки, но ещё и выложив свои за горючку для фургона.

Третий заказ был двойным: один рояль нужно было вынести из дома и увезти по указанному адресу, второй - перевезти с другого адреса и, естественно, установить в доме. Сам дом впечатлял: стройный, устремлённый ввысь четырёхуровневый особнячок в стиле "ретро", со стрельчатыми окошками и острой крутоскатной крышей, отделанной "под черепицу". Простая, но удивительно гармоничная архитектура. На втором этаже по центру виднелось, правда, окно широкое, почти во всю стену - в гостиной, видимо - но и оно было оформлено как ряд сросшихся боками стрельчатых, и потому не выбивалось из ансамбля.

- Красивый домик, - сказал я.

- Видал и шикарней, - отозвался Пётр. - Но богатый. Может, стрясём с хозяина надбавку за сложность. Покряхтим подольше на лестнице, ребятки.

Конечно, гостиная оказалась там, где я и подумал - на втором этаже. Уже когда мы поднимались по закрученной винтом лестнице, я понял, что нарочно кряхтеть здесь не придётся. Честно говоря, я совершенно не представлял, как тут сможет развернуться рояль. Может, там рояль какой-нибудь маленький?

Рояль оказался обычным. Я снова с сомнением посмотрел на лестничный проем. Меня что, глазомер подводит? Как-то ведь этот инструмент сюда попал?

Мы завели амортизирующие прокладки, застегнули ремни.

- Приступим, помолясь! - привычно произнёс Пётр. - Ну... взяли!

Мы взяли.

И даже прошли десяток шагов до лестницы.

А потом упёрлись. Совершенно предсказуемо.

С десяток попыток спустя мы с роялем находились точно на том же месте.

- Данил, выручай! - уже не в первый раз стонал Пётр. - Данил, ну что же ты?

Мужики демонстративно утирали со лба пот.

Никакое пространственное воображение мне не помогало.

Вместо ответа я спросил у хозяина:

- Вы что, дом вокруг инструмента строили?

Хозяин, нервный молодой человек астенического сложения, беспомощно и дёргано мялся у окна. Услышав мой вопрос, он вдруг страшно смутился, покраснел и признался, слегка заикаясь:

- П-перестраивали.

- Оба-на! - возмутился Пётр. - Что же вы нам мозги пудрите?

- А как же теперь? - растерянно проговорил молодой человек. - Что же, н-никак? А что делать?

- Что делать - что делать! Думать надо было раньше! - с облегчением выступил наш бригадир. - Времени сколько потратили у вас! Технику гоняли! Таскали этот..., это... Туда-сюда.

- Я всё оплачу, - совсем уж потерянно промямлил хозяин рояля, прижимая руки к груди. - Но как же... Что же мне теперь?

- Погоди, - сказал я уже с готовностью разинувшему рот Петру.

И спросил:

- Вот это окно у вас... Да, это. Оно открывается - так, чтобы совсем?

Окно оказалось верандного типа - остекление с тихим шуршанием въехало в стену, превратив гостиную в подобие здоровенной открытой веранды. Мы с бригадиром легли на подоконник.

- На ремнях не спустим, - выдал окончательный вердикт Пётр. - Никак не спустим, Данил. Надорвёмся просто. Подъёмник бы...

Я повернулся лицом вверх.

- Блочок тут не зацепишь?

Бригадир завозился, поворачиваясь вслед за мной.

- Так-то можно бы... - пробурчал задумчиво. - Вон там, под самой крышей. Панельку снять отделочную... Там будет, за что цапануть.

- Попробуем?

Бригадир оценил высоту стены и добавил в голос скепсиса:

- И как ты думаешь туда попасть?

- Залезу.

- Навернёшься - вот будет радости той корове из инспекции.

- Лестницы такой у меня нет, - растерянно встрял слушавший наш диалог хозяин. - И окна там нет. Только чердачная вентиляция, с другой стороны д-дома.

Я наставил на него палец.

- Если я сделаю вам эту рокировку с роялями, с вас - вира.

- Я заплачу, конечно, - закивал он с готовностью.

- Это само собой. Но я не о том. Вы мне на своём новом рояле сыграете. Согласны?

- Конечно, - он оторопело развёл руками. - Если вы... вам... Если интересно. Конечно.

Я кивнул и пошёл за тросами.

От чердачного окошка, в которое я протиснулся с трудом, до конька крыши было не так уж далеко. Хуже, что крыша нависала довольно длинным козырьком, и пришлось изрядно прогнуться, уперевшись в скат и накреняясь спиной над пустотой, чтобы дотянуться до края.

Ничего, достал.

Потом всё было просто. Я подтянулся и вылез на конёк, прошёл по нему до конца. Примерившись, перекулился на руках через край, упёрся ногами в отлив. Освободил крепежку, проверил, кинул блок. Спустился уже на тросе.

И испытал, ей-богу, приятное ностальгическое чувство, услышав от Петра:

- Ну ты полный псих.

Рояль мы вытащили уже без особых проблем.

Я даже собрал на улице несколько зевак своими упражнениями. Один - молодой парень - задержался, подошёл ко мне чуть позже, как только я слегка освободился и остановился передохнуть.

Спросил с ходу:

- Ты альпинист?

- Нет, - сказал я слегка удивлённо.

- Циркач?

- Нет.

- М-м-м... - он помялся. - Странно. А вот если высота будет больше? Если, к примеру, этажей десять или двадцать? Сможешь так же спокойно?

Я пожал плечами.

- Не вижу проблемы.

- А тридцать или сорок?

- А есть разница?

- Тебя работа интересует?

Я кивнул.

- Весьма.

Парень сунул мне карточку.

- Я тороплюсь сейчас. Позвони мне завтра, ладно? Только обязательно.

- Хорошо.

В этот вечер я получил истинное наслаждение, слушая "Космическую симфонию" Фергасси в переложении для рояля. Зато - в исполнении настоящего виртуоза!

***

Утром я позвонил по указанному в карточке фону. Вообще там было два номера - городской и мобильный; я выбрал мобильник. Ответил мой вчерашний собеседник - я узнал его по голосу.

- Привет, - сказал я. - Спец по роялям беспокоит. Ты мне, вроде, вчера что-то насчёт работы намекал?

- А-а, помню, - он, похоже, обрадовался. - Было дело. Только мне спец не по роялям нужен, а, скорей, по высотным кульбитам. Слушай, ты сейчас подъехать можешь? Подъезжай, там адрес на карточке. Поговорим.

- Ладно.

Я покрутил визитку в пальцах. Фирма "Интеркон", Дмитрий Савичев, технический директор.

Интересно, чем занимается этот "Интеркон". Что-то со связью?

Я быстро собрался и поехал.

Контора была небольшая - две или три комнатки - и располагалась на восемнадцатом этаже высотного здания. Сколько я таких офисов посетил за последнее время, вспомнить страшно... Что меня удивило - так это наличие в тесноватой приёмной, помимо стандартно-длинноногой секретарши и стандартного же офисного компьютера на столе, ещё нескольких разного размера видео- и компьютерных экранов. Самый большой занимал всю стену напротив секретарского стола. Не представляю даже, как его можно было бы здесь смотреть.

Я спросил у секретарши:

- Ваша фирма продаёт экраны?

- Нет, - ответила она холодно. - Наша фирма продаёт связь.

- Ну, так громко я бы тоже не стал выражаться, - это из приоткрывшейся двери в кабинет высунулась голова технического директора. - Скорей, мы оказываем услуги. Привет. Добрался нормально? Заходи. - И - секретарше: - Между прочим, это, возможно, наш новый работник. Могла бы и продемонстрировать чуточку корпоративной солидарности.

- Ф-ррр! - произнесла она, но на меня глянула с интересом. - Техник?

- Скорей, верхолаз.

- Видали уже таких, - дёрнула плечами девушка.

Всё же представилась:

- Даша.

- Данил.

- А я Дмитрий, - сказал директор. - Три "Д". Кстати, Даша - наш диспетчер и делопроизводитель, смотри, не назови её случайно секретаршей! Она этого жуть как не любит.

- Я за это отрезаю любопытные носы, - сообщила она и зверски щёлкнула канцелярскими ножницами.

Признаться, мне уже чертовски хотелось работать именно в этой конторе.

- Понимаешь, наш основной бизнес - это продажа, монтаж, подключение индивидуальных антенн, - говорил мне Дмитрий немного погодя, когда мы расселись в его небольшом, но вполне уютном кабинете. - Ещё ремонт или замена в случае необходимости. Антенны разные, разного профиля, да не в этом суть. Главное - что они индивидуальные: для одного пользователя, максимум - для одного офиса. А теперь представь. Допустим, клиент живёт или работает на тридцатом этаже восьмидесятиэтажного здания. Куда ты антенну воткнёшь? С крыши не добьёт, другие мощности нужны, а это уже гослицензия, в общем, не наша епархия. В помещении тоже не поставишь - место дорого. Значит, на стену. Причём в простенок, чтобы ни одно окно не загораживала. А как? Строительную технику нанимать? У нас фирма маленькая, объёмы продаж небольшие. Невыгодно, прогорим. Вот мы и нанимаем верхолазов. Ищем обычно альпинистов, но с этим, честно говоря, некоторый облом: у нас на планете гор-то нормальных нет, откуда взяться профессиональным спортсменам? А любители, которые в парках по искусственным скалам лазают, наши задачи обычно не тянут. Другой уровень требований, понимаешь? Суть ведь не в том, чтобы залезть - нужно довольно тонкую и кропотливую работу спокойно делать на высоте.

- Я не технарь, - предупредил я сразу.

Потом вспомнил приёмо-передающие устройства леталки, которыми пользовался, как собственными органами, добавил:

- Но с антеннами справлюсь, пожалуй.

Дмитрий махнул рукой.

- Брали мы уже технарей. Технарей - море. И там ведь, в общем-то, ничего такого уж сложного, любому разумному человеку можно объяснить. Но, как я уже сказал, работа тонкая, кропотливая; если руки дрожат и живот подвело - ни за что нормально не сделаешь. Нет, ты не подумай, у нас с техникой безопасности всё в порядке, на этот счёт нас регулярно трясут. Так что риска тут меньше, чем когда ты без всяких страховок с крыши особнячка кувыркался. Но ты просто не представляешь, как мало людей могут спокойно и уравновешенно делать работу, зависая на тросах между небом и землёй.

Я спросил:

- У вас наверняка какой-нибудь тест предусмотрен для новичка?

- А размер зарплаты тебя не интересует?

- Пройду тест - тогда и поговорим.

Дмитрий хмыкнул.

- Умеешь торг вести. Ладно. Смотри сюда.

Он открыл окно.

Тест заключался в следующем. Пониже окна располагался довольно широкий - можно ногу нормально поставить - карниз. Следовало пройти по этому карнизу до вертикального выступа здания, обогнуть угол и попасть на внешнюю стену выступа. Там крепился блок антенн - демонстрационный блок самого "Интеркона". За стойку самой большой надо было зацепить карабин и, повиснув, отвинтить с задней стенки табличку с надписью "Добро пожаловать!". Потом теми же восемью болтиками прикрепить на её место выданную мне табличку с надписью "Счастливого пути!". Надпись была заключена в мрачноватого вида виньетку.

- Это Даша придумала, с табличками, - признался Дмитрий слегка смущенно. - Вроде как, что ты назад принесёшь, то и получишь. Детский сад, конечно. Вначале вообще хотела "скатертью дорожка" написать, да я запретил. Юмор у неё, видишь ли, такой.

- Интересно придумано, - сказал я. - А кто будет таблички обратно переставлять?

- Я, - ответил технический директор. - А чему ты удивляешься? Всё равно ведь надо будет проверить, как ты там что закрепил. А когда мы начинали, нас вообще трое было - я, Даша да ещё Кирилл, он сейчас коммерческий.

Я надел специальный пояс с кармашками - там уже лежали пара ключей и отвёртка, туда же сунул табличку. Потом Дмитрий сам застегнул и тщательно проверил на мне страховку.

И я полез.

До антенн добрался без проблем. А вот дальше начались подвохи. Во-первых, табличка обнаружилась вовсе не на задней стенке, как было сказано, а на козырьке над каким-то вынесенным наружу блоком, и чтобы её достать, пришлось залезать на хлипкую с виду, пружинящую стойку ногами, да ещё тянуться. Во-вторых, ключи к гайкам не подходили, а отвёртка просто проворачивала болты. Я задумался - в чем тут соль? Потом допёр. Оторвал от опоры обе руки и принялся, отвёрткой придерживая болт, свинчивать гайки пальцами. Они чуть-чуть прикипели, но сдвинулись, потом пошли легко. Труднее всего было эти гаечки-болтики-шайбочки, довольно мелкие, нечаянно не уронить. Особенно - когда ставил на место вторую табличку.

Кстати, слегка выцветшая надпись "Добро пожаловать!" была заключена в виньетку из розочек и отпечатков женских губ.

Возможно, эта легкомысленная деталь и подвигла меня на озорство. Но возвращаясь по карнизу, я потравил страховку, миновал директорский кабинет и остановился перед окном приёмной. Даша сидела к окну вполоборота и сосредоточенно набивала что-то на компьютере. Я негромко постучал в стекло пальцем.

Надо отдать должное "диспетчеру и делопроизводителю" - она не вздрогнула. Искоса бросила на меня взгляд, судя по движению губ и плеч, снова фыркнула - и, демонстративно отвернувшись, уткнулась в экран.

Тогда я чуть пригнулся, примерился - и, легко толкнувшись, соскочил с выступа, ухнул вниз, тут же, впрочем, поймав карниз пальцами и намертво вцепившись в шероховатую кромку. Спружинил руками, саданулся телом об стену и влип в неё, напрягся, останавливая раскачивание. Повис вертикально, под ногами - пустота. Нормально. Почти правильно рассчитал.

И был вознаграждён - одновременным восклицанием: "Ой!", стуком распахнувшегося окна и почти сразу - появлением над карнизом стриженой светлой головки.

Я посмотрел на Дашу снизу вверх и подмигнул. Головка тут же исчезла из поля зрения.

Когда я подтянулся на карниз, а потом влез в оставшийся открытым проем, девушка преспокойно стояла к окну спиной, а вышедший в приёмную Дмитрий обеспокоенно спрашивал у неё о чем-то; увидев меня, улыбнулся, хмыкнул. Даша была со мной подчёркнуто холодна - более даже, чем прежде. Отстранённо, двумя пальцами подержала за запястье, сказала с видом бывалой медсестры:

- Пульс нормальный. Дышит ровно. Но дурь зашкаливает.

- Как там наши таблички? - поинтересовался директор.

Я вытащил из кармашка "Добро пожаловать!".

- Принёс?

Вот тут они удивились оба. И я был почти счастлив, увидев взлетевшие вверх Дашины брови.

- Надо же, - сказал Дмитрий. - Ну ты молодец. Знаешь, я тебе сразу не говорил - иначе бы эксперимента не вышло - но мы для себя уже установили такую градацию. Если претендент возвращается и сообщает, что таблички не нашёл или не смог достать, мы его не берём. Если сумел обнаружить, что ключи к гайкам не подходят - берём на сделку, с испытательным сроком. А принёс табличку ты первый. А вторая где, кстати?

- На место поставил.

Дмитрий развёл руками.

- Выходит, нужно тебя сразу на ставку зачислять. Зарплата у нас, правда...

Вот тут я его перебил:

- Погоди. Пошли к тебе, поговорим.

Меня уже изрядное время беспокоил один очень неприятный вопрос. До сих пор, когда я приходил устраиваться на работу, у меня везде первым делом требовали документы и прогоняли их через компьютер; дальше... Дальше, собственно, и разговора-то, как правило, не было. Здесь как-то так вышло, что вначале возник разговор. И я мучительно решал для себя, когда, в какой момент всё это дойдёт до той точки, через которую нельзя будет переступить, не сказав Дмитрию о моём прошлом. Я страстно хотел оттянуть это событие - и в то же время понимал, что чем дальше, тем труднее мне будет начать.

Почему-то я был уверен, что, если просто суну этому симпатичному мне человеку паспорт, ни в какую базу данных он проверять меня не полезет. И вполне может быть, что все обойдётся, и он никогда так и не узнает то, что я от него скрыл. А может выйти некрасивая ситуация. Но не в том даже дело. Не мог я так - и всё. Вдвойне - именно потому, что эти ребята мне нравились.

Допускаю, если бы речь пошла о разовых заказах, о сдельной работе, о том же испытательном сроке - я сумел бы промолчать. Не трепался же я Петру. Оправдался бы перед собой - пусть узнают чуть позже, когда убедятся, что я надёжен, когда увидят, как я работаю...

Но отвечать неискренностью на доверие я не умел.

Однако решить - одно, начать говорить - другое, и пока я натужно подбирал слова, Дмитрий сказал:

- Посиди, раз уж такое дело, я схожу таблички переставлю. Болты посчитаю заодно.

Вернулся он очень быстро - или это мне так показалось. Отстегнув страховку, уселся в кресло, положил табличку перед собой.

- Надо же. Даже шайбы все на месте, - вздохнул. - Лучше я тебе сразу скажу, Данил. Много платить мы не можем. Ты для нас ценный кадр, но... Кредов девяносто - на данный момент наш потолок. Так что если у тебя запросы выше - ну что ж, тогда извини.

Я как-то очень легко выговорил:

- Дмитрий, я не об оплате. У меня судимость была. Я только недавно досрочно освободился.

- Вот так-так, - протянул он и откинулся в кресле, скрестив руки на груди. - Сюрприз. А я все думаю, почему это такой парень, как ты, рояли тягает. И серьёзная судимость?

- Серьёзная.

- Ну уж рассказывай, раз начал. За что влип?

- Казино ограбил.

- Угу. В карты, что ли, мухлевал?

Я разозлился.

- Слушай, у тебя компьютер на столе. Пробей по базе данных, там статья указана. Вооружённое ограбление, "в особо крупном размере". Десять лет строгого. Заменены на пять - рудников. Отбыл два с гаком в штрафбате. Освобождён подчистую, досрочно, по решению военной комиссии. Ещё вопросы?

- Погоди, не тарахти. - Дмитрий поднял руки. - Погоди. "Вооружённое", "в особо крупном"? А ты знаешь, я верю. - он прищурился. - Вот сейчас - верю. Мелочиться ты бы не стал.

Покусал губу и после паузы спросил:

- Крепко припёрло тогда, да?

Я кивнул:

- Было.

- Где, говоришь, отбывал?

- В штрафбате.

- Это что?

- Это Варвур. - помолчав, я добавил: - Нейродрайв.

- Так ты летун. Не берут из-за судимости?

- В лётное - из-за судимости. В нейродрайв - возрастной ценз.

Неожиданно для меня Дмитрий просто и очень естественно сказал:

- Круто тебе пришлось.

Без всяких ложных ноток - как констатировал факт.

Я даже не нашёлся, что ответить.

А он уже задумался, забарабанил по столу.

- Погоди-погоди. Казино? Около трёх лет назад, да? Я же помню! Такое громкое дело было! По видео показывали! Парень леталку угнал, и все менты Аресы за ним чуть не полдня гонялись, взять не могли! Вояки только и повязали! Точно! Круче всякого боевика - а потом репортаж из суда был, и мы удивлялись, что пацан совсем!

Дмитрий запнулся и покраснел. Проговорил уже серьёзно:

- Извини. Так это ты был? Извини, правда, просто вдруг вспомнилось - и вот... - он развёл руками.

Я фыркнул - совсем в стиле Даши.

- Ты ещё скажи, что я с тех пор подрос.

Дмитрий хмыкнул - и рассмеялся.

- М-да... Нет, правда, извини. Слушай, а ведь тогда, кажется, сообщали, что парень из Норы? Журналисты, я помню, обтрёпывали эту тему. А ты...

- Не похож? Ну и слава богу. Нет, я отсюда вообще-то. Но в Норе жил некоторое время. Недолго. Вышло так.

- М-да... - снова протянул Дмитрий.

Вот вроде уже и трепались по-свойски, а молчание получилось неловким. Я ощутил эту неловкость и поторопился сказать:

- Я пойду, наверное. Ты подумай. Я тебе номер комма оставлю - позвонишь, если...

- Погоди! - отозвался он резко. - Погоди, - и добавил решительно, будто рубя концы: - Я тебя беру.

- С испытательным сроком?

- Кой хрен мне этот срок, - ответил технический директор фирмы "Интеркон". - Если ты меня подведёшь, я тебя без всяких сроков уволю.

И улыбнулся.

6.

Помещение, которое в фирме все почему-то называли "цехом", располагалось в подвале того же здания и на цех совсем не походило. Скорей - на небольшой склад с элементами полукустарной мастерской.

В этой мастерской под руководством пожилого техника, мастера и по совместительству кладовщика Андреича я весь день постигал науку сборки-разборки, установки и механической отладки разнообразных антенн.

Начал свою лекцию Андреич с требования:

- Ну-ка быстренько посчитай мне, какую скорость приобретёт к моменту падения болтик, уроненный тобой, скажем, с тридцатого этажа.

Я добросовестно заскрипел мозгами.

- Ну, чего молчишь? - брюзгливо поинтересовался мастер. - Школьный курс забыл?

- Не знаю, как сопротивление воздуха считать.

- Ишь! - Андреич недовольно поджал губы. - Сопротивление... Умный сильно? Я тебе без всякого сопротивления скажу! Быстро полетит! Голову случайному прохожему запросто прошьёт! И тогда - что?

- Что?

- И тогда ты - за решёткой! - радостно сообщил мне этот добрый человек. - А значит - что?

- Что? - переспросил я устало. - Я не должен ронять болтики?

- Э-э, парень, - Андреич откровенно захихикал. - Если бы мы только на это рассчитывали, давно бы все небо в клеточку наблюдали. Нет. Сие означает, что, прежде чем любую работу начинать, ты обязан включить магнитную ловушку. Вот это я в тебя буду вбивать до автоматизма, пока не запомнишь лучше, чем то, что надо чистить зубы по утрам. Прежде всего - ловушку! Это основы! Дисциплина! И пока я не буду убеждён, что это вошло в твою плоть и кровь, я тебя на монтаж не выпущу! Даже не мечтай!

- А вот интересно. Тест этот, за табличками я лазил... Вроде, никакой ловушки...

- Болт потерял? - сразу растеряв пафос и съехав с лица, настороженно и серьёзно спросил мастер.

- Нет, я...

Он взялся за сердце.

- Ё-моё... Неужели ключ? Из полиции не приезжали ещё?

- Ничего не потерял, - разозлился я. - Но странно. Рискованно ведь.

- Ха! - сказал Андреич, неудержимо расплываясь в улыбке. - Купил тебя? Не сикай. Там у Димки стационарка стоит. Он её сам из кабинета включает. А что, проняло? Небось, уже кандалы на себя примерил? Ну-ну. Это полезно. Дисциплинирует.

Нет, мастер ничего не знал о моей судимости. Просто такая у него была манера обучать.

Весёлый, в общем, мужик попался.

Ничего сложного в этом деле действительно не оказалось, и уже назавтра я приступил к работе.

Работали мы в паре - техник по оборудованию и я. Техника звали Артур. Перед первым выездом он смерил меня оценивающим взглядом и сразу расставил точки над "i":

- Значит, так. Со страховками я тебе по-первости помогаю. Подсказываю, проверяю и тэ дэ. Лезть на стену меня даже не проси. Я классный специалист, но со стенами - это не ко мне, понял? Так что спрашивай по связи, если нужно, а не вникнешь - потащишь блок назад, усёк?

Я молча кивнул. Что тут было не усечь?

Справился я без проблем. Но закон подлости - наверное, самый исправно срабатывающий из законов мироздания - не мог не напакостить мне и тут. Вышло так, что свою первую антенну я устанавливал для конторы, в которой совсем недавно - не больше недели назад - побывал в поисках работы.

Дама, оседлавшая мягкое вертящееся кресло в кабинете, меня, конечно, узнала. В моем присутствии промолчала. Но пока я валандался на стене, видимо, наболтала что-то Артуру - всю обратную дорогу я ловил на себе его косые, брошенные украдкой взгляды.

Со вторым заказом возникли какие-то вопросы. Вроде бы, клиент в последний момент решил поменять один из блоков на более дорогой, а того в наличии сразу не оказалось, зато оказался ещё чуть дороже и ещё лучше; пока Артур с Андреичем утрясали все это по комму с начальством, а начальство, видимо, с клиентом, я вышел на улицу. Без какой-то особой цели - просто подышать воздухом. Солнышко светило по-весеннему... Возвращаясь, услышал обрывок фразы, сказанной Артуром:

- Да я теперь спиной к нему боюсь повернуться!

Может быть, я слишком мнителен. Но мне показалось - не нужно долго гадать, чтобы понять, к кому относилась фраза.

День я доработал нормально. Вернувшись с последнего на сегодня выезда, поднялся в офис.

Даша стрельнула в меня глазами, не поворачивая головы...

Дмитрию я сказал с порога:

- Возможно, ты совершил ошибку. У тебя будут из-за меня проблемы.

- Возможно, - ответил он просто.

Я плюхнулся в кресло, не дожидаясь приглашения. Не потому даже, что устал чертовски - хотя устал, конечно, целый день по стенам лазить. Безразлично стало всё. Очень уж хорошо я представлял, что сейчас услышу.

Жалко... Могло ведь выйти иначе. А вчера вечером мы с мамой только отпраздновали моё устройство на работу.

- Я так легко своих решений не меняю, - произнес Дмитрий. - Иначе грош была бы мне цена. Я их принимаю трудно, зато и не меняю легко.

Мне показалось поначалу, что я ослышался.

- Мужики - это ерунда, - сказал директор. - У Артурчика язык без костей, специалист он классный, но и сплетник отменный; ну да эти потреплются, узнают тебя получше да и думать забудут. Хуже другое - мне клиентка звонила. Закатила истерику - дескать, я к ней в офис уголовников посылаю, а нет бы мне пораскинуть умом - зачем эти самые уголовники по офисам ходят и что хотят там высмотреть?

Дмитрий бросил на меня быстрый взгляд, добавил:

- Это я тебе говорю как есть. Без скидок.

- Был я уже у неё в офисе. Неделю назад, работу искал. Ушёл несолоно хлебавши, - я хмыкнул. - Да, там действительно есть, что украсть. Два компьютера и шикарное кресло.

- Что, такое примечательное?

- А?

- Я о кресле. Действительно достойное внимания?

Я посмотрел на него недоверчиво. В уголках глаз технического директора лучились морщинки непрорезавшейся улыбки.

- Расслабься, - сказал он, выпуская улыбку на лицо. - Из-за всяких вздорных дур я работников не увольняю. Я ведь знал, что делал, когда тебя брал. Лучше припомни - много ты контор за последнее время посетил?

- Много.

- Все не вспомнишь, конечно.

- Смеёшься.

- Тогда жить с тобой мы будем так. Каждое утро поднимайся сюда, я скажу Даше, чтобы показывала тебе весь список заказов. Будешь сам выбирать. Бери либо частные - таких немало - либо те адреса, где ты точно уверен, что не был. Ошибёшься - не смертельно. Но лучше не ошибайся слишком часто. Договорились?

- Замётано.

- Кстати, Артурчик признался, что твоей работой доволен. Быстро, чётко, и вопросов мало задаёшь. Так что я, пожалуй, всё же правильный выбор сделал.

Я заметил серьёзно:

- Спасибо.

- Да на здоровье, - пробурчал он с непонятной мне интонацией.

***

Мужикам я проставился - прямо в цеху, в конце рабочего дня, когда все вернулись с заказов. Выпить никто не отказался. Правда, поначалу дело шло туго - пить-то они пили, но держались скованно, стандартно-обязательные фразы перемежались затяжными периодами молчания. Где-то после третьей я сказал:

- Мужики. Я ни от кого ничего не скрываю. Работать стараюсь на совесть, а что было в прошлом - то было, никуда от этого не денешься. Хотите что-то спросить - спрашивайте сейчас.

Коллеги переглянулись; прокашлявшись, выступил за всех Андреич.

- Дело твоё молодое, - начал он и грозно обвёл сидящих глазами - не найдётся ли кто жаждущий возразить.

Не найдя таковых, продолжил:

- Всякое по молодости бывает. Говорят, кто прошлое помянёт...

Снова задержался взглядом на каждом из присутствующих. И закончил неожиданно:

- Выпьем за то, чтоб тебе нормально работалось.

Выпили.

Игорь - один из верхолазов, бывший циркач, ушедший из цирка из-за травмы - влез с вопросом:

- А правда, что ты летуном был на Варвуре?

Я кивнул - и увидел заинтересованность на лицах. Заинтересованность, а не настороженность! Им и в самом деле было любопытно. Я понял, что простым подтверждением не отделаюсь.

Не то чтобы я любил об этом рассказывать. Но кое-что... особенно если слегка переставить акценты...

Стронувшись с места, пошёл, покатился, развернулся разговор.

Месяц спустя я уже и не вспоминал, что поначалу у меня были на этой работе какие-то проблемы. Будто вкалывал тут всегда.

В день мы с Артуром делали в среднем заказа по четыре - иногда меньше, если попадались сложные, иногда больше, если нужно было позарез. Несколько раз выезжали вечером на "сверхурочные" - это когда у клиента все горит огнём и требуется сделать непременно сегодня, и он готов платить за срочность. Артурчик ворчал в таких случаях, что ему ломают личную жизнь, но втихаря мурлыкал довольно, как сытый кот - денежки-то за это капали дополнительные. Однажды Димка позвонил мне чуть не в полночь и поинтересовался, как я отнесусь к вылазке в ночное время. Я ответил, что нормально, только подсветка нужна будет для монтажа. "Налобный фонарик устроит?" - "Вполне". - "Встречай машину". За этот суперэкстренный заказ мы с Артуром получили почти по половине месячной зарплаты просто в карман. В общем, жить было можно.

Я продолжал каждое утро подниматься в офис и смотреть у Даши список заказов. Честно говоря, можно было, наверное, этого и не делать - больше ни одного знакомого адреса я там не увидел. Будто невезение, так чётко подкараулившее меня в первый же день работы, смутилось собственной неудачей и решило на какое-то время отстать. Тем не менее, традицию "инспекции списков" я поддерживал тщательно и трепетно. Специально приходил почти на полчаса раньше - чтобы ни у кого не было повода поворчать, что я задерживаю выезд. Трудился над адресами долго и вдумчиво. Под внимательным Дашиным взглядом...

Светлело на душе от её взгляда.

Даже от нелюбезного.

А нелюбезным он бывал почти всегда - кроме, разве что, случаев, когда в приёмной появлялся технический директор. Вот тогда теплели и таяли льдинки колючих серо-голубых глаз.

Ну, что ж. Я всего лишь приходил читать список.

Но свою работу без этого ежедневного ритуала я уже не представлял.

Как-то в понедельник утром я поднялся наверх, как обычно. Было около половины восьмого; народ в лифте позёвывал и прикрывал зевки ладонями, со сложенных зонтиков лениво стекала вода - на улице накрапывал дождик. Я привалился в уголок, откинув с головы капюшон ветровки-всесезонки. Женщина в светлом плащике поставила кончик зонтика-трости прямо на мой ботинок, с опозданием заметила свою оплошность, принялась извиняться... Я улыбнулся ей дружелюбно. Право, из-за какой ерунды люди иногда портят себе настроение.

Всё так же улыбаясь, я вошёл в офис - и остановился в растерянности. Даши в приёмной не было. Вместо неё в секретарском кресле восседал Димка. Но в каком он был виде! Короткая, зализанная, так называемая "дипломатическая" стрижка. Строгий, тёмный - почти чёрный - костюм застегнут на все пуговицы. Полустоячий воротничок бледно-серой рубашки затянут галстуком-шнурком и аккуратно подпирает подбородок. Манжеты, выглядывающие из-под рукавов пиджака, скреплены запонками! Это у Димки, который вечно закатывал рукава по локоть, расхристывал ворот, пятерней причёсывал вихры и набрасывал пиджак только перед визитом клиента!

А теперь добавьте сюда поджатые губы и незнакомый, сурово-официальный взгляд.

Я испугался. Я испугался по-настоящему, сердце ухнуло куда-то в пятки, потому что первая моя мысль была - что-то с Дашей. Я не видел её два дня; мало ли что может произойти за целых два выходных! Я испугался прежде, чем успел поразмыслить и понять, что если бы вдруг стряслось плохое, вряд ли бы Димка первым делом побежал в парикмахерскую стричься.

Я испугался до головокружения и, наверное, побледнел как полотно, потому что Димка спросил озабоченно:

- Вам нехорошо?

И вот только услышав это официальное "вам", я вдруг понял, что вижу перед собой не Дмитрия.

Сходство было поразительным. Просто одно лицо. А человек - другой.

- Всё в порядке, - сказал я. - Спасибо. Просто я ожидал увидеть здесь Дашу. Она... у неё всё нормально?

- Не вполне, - суховато произнёс мой визави. - Она приболела. Я возьму на себя некоторые из её функций на эти два-три дня. Судя по вашей реакции, мы с вами прежде не встречались, но, по-видимому, вы имели дело с моим братом. Надо полагать, вы наш новый работник?

- Да... Джалис. Данил.

- Я Кирилл Олегович, коммерческий директор. В данный момент вы можете обращаться ко мне также по организационным вопросам. По техническим - естественно, к Дмитрию Олеговичу. Вы пришли по делу или, так сказать, полюбезничать?

Вот так я познакомился с нашим неуловимым и таинственным коммерческим директором.

Я всё же посмотрел список. Правда, это заняло у меня всего пару минут вместо обычных пятнадцати-двадцати. А потом заглянул к Димке.

Ему я сказал без церемоний:

- Предупреждать надо. Я чуть разрыв сердца не получил, гадая, с какой стати ты так вырядился.

- А-а, ты нарвался на Кирилла! - Димка рассмеялся так весело, словно это было лучшей шуткой сезона. - Получил удовольствие? Знаешь, с каждым из наших работников нечто подобное рано или поздно происходит. "Старики" специально новичков не просвещают - чтобы не лишаться развлечения. Самый часто задаваемый вопрос - как раз вот этот: чего ради я так вырядился. На втором месте - "что случилось". А ты что спросил?

- Ничего. Не успел. И не могу сказать, чтобы я получил удовольствие.

- Да ладно. Не злись, это же правда смешно. А в институте мы с ним экзамены пополам делили, представляешь? К одному он готовится, к другому - я. И ни разу нас не раскусили, даже не заподозрили. Правда, мне приходилось иногда быть серьёзным. Но на экзамене это естественно.

- Да, здорово. Димка, а что с Дашей, ты знаешь? Может, к ней съездить нужно? Навестить, ну там, вдруг купить что-нибудь или в аптеку...

- Брось, есть у неё всё.

- Ладно.

Я почувствовал себя неловко - словно вторгся по незнанию в сферу, касаться которой не был должен. Очень уж естественно, по-семейному он это сказал - "брось, есть у неё всё"... Как если бы сам заглядывал в холодильник не далее как утром.

- Ладно, пойду работать.

- Погоди-ка. А знаешь, сама мысль мне нравится. - Димка сощурился задумчиво. - Навестить, говоришь? От лица, так сказать, коллектива? Слушай, это идея. Почему мы раньше ничего подобного не практиковали? Денег выделим из кассы, купишь что-нибудь... Окажешь моральную поддержку. Мандарины обязательно купи и груши. Давай, съезди, если грипп не боишься подцепить. В обед успеешь обернуться.

- Я?

- А кто, я, что ли? Ты же предложил. А у меня дел полно, и без обеда я не собираюсь оставаться.

- Ладно.

Я ощущал себя слегка виноватым, выходя из его кабинета. Будто обманул в чём-то, а в чём - непонятно... Странное ощущение.

Даша жила в Ивице - одном из многочисленных коттеджных городков-спутников, опоясывавших разросшийся город со всех сторон. Обитатели центра порой называли их чуть презрительно "спальниками", но мне всегда пригороды нравились больше. Мы с мамой тоже жили в похожем: тихо, зелено, уютно.

Нам с Артуром удалось распределить заказы таким образом, чтобы выкроить на обед побольше времени. Напарник не возражал - у него вечно хватало дел в городе. Я подналёг на монтаж... В общем, вместо положенного обеденного часа у нас получилось больше двух. Я купил мандарины и груши; потом подумал и добавил туда же бананы, киви и салипасы. Уже с этим универсальным набором в пакете вскочил в вагон монорельса. Несколько минут - и я в Ивице.

На звонок в дверь в небольшом белостенном коттеджике долго никто не реагировал. Я уже успел подумать - может, человек лежит с температурой, спит, а я тут ломлюсь... Потом чуть скрипнул, открываясь, замок.

- Джалис? Ты здесь зачем?

На Даше было бледно-салатовое спортивное кимоно, подпоясанное сиреневым шёлковым поясом с длинными свисающими кистями; тонкие лодыжки как-то беспомощно торчали из непропорционально широких штанин, и босые ноги нетерпеливо переступали на мягком мохнатом коврике.

Я сказал:

- Ты с ума сошла. Простудишься ещё больше.

- Куда уж больше, - она зябко передёрнула плечами и добавила: - Ну, заходи, раз пришёл.

В гостиной Даша сразу направилась к диванчику, стоявшему напротив большого - на полстены - экрана; забралась на сиденье с ногами, сунула подушку под спину, натянула на колени бежевый пушистый плед.

- Вытащил меня из-под одеяла и ещё ворчишь. Тебя Димка прислал?

- Не совсем. Извини, я... - вот как ответить на такой вопрос? - Я... В общем...

- Ну, понятно, - отрезала она, не дожидаясь логического завершения моей содержательной речи. - Что у тебя в руках?

- Фрукты.

- Мне принёс?

- Да.

- Ну так выкладывай, чего ждёшь. Вон ваза на столике.

С этим делом я справился. Благо ваза оказалась большой - поместились все мои гостинцы. Перенести столик вместе с вазой к дивану я тоже догадался.

- Судя по наличию мандаринов и груш, идея всё же Димкина, - заключила Даша.

- Идея моя, - способность связывать слова прорезалась, наконец. - Мандарины и груши Димка посоветовал, это точно. А что, обманул?

- Да нет, в общем. Я их тоже люблю. Но у него это просто пунктик, будто кроме них других фруктов нет. Вот салипасы - действительно моя слабость, а Димка их на дух не переносит и не покупает никогда. Ты сам выбирал?

- Сам.

- Со знанием дела. Обычно все берут недозрелые.

Даша вытащила крупный темно-фиолетовый плод, с наслаждением впилась в него зубами.

- Ух, красота. Салипасы должны быть мягкими, тогда они имеют настоящий вкус. Джалис, за этот фрукт я прощаю тебе то, что ты оторвал меня от просмотра любимой комедии. Теперь говори - зачем приехал? Ведь не только меня фруктами кормить?

- Только. В смысле, навестить. От лица коллектива.

- Тогда уж от задницы. Джалис, не заливай мне, а? Коллективу на меня начхать с восемнадцатого этажа. Что, какой-нибудь документ надо срочно сделать? У Кирилла, бедняги, ручки отсохли?

Я отрицательно замотал головой.

- Ничего такого!

- А в рабочее время тебя кто отпустил?

- Вышло так. Заказы простые попались, вот и освободились раньше.

Даша прищурилась недоверчиво.

- Ну ладно. Навестил уже. Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя стану обедом кормить?

- Не думаю.

- Тогда свободен. Долг выполнен, можешь идти со спокойной совестью.

Вот же ёж колючий!

- Тебе нужно что-нибудь? Может, в магазин сходить или в аптеку?

- Джалис. Тебе приходилось слышать о службе доставки?

Наверное, следовало развернуться и уйти. И скорее всего, я бы так и поступил - не будь эта её агрессивность настолько наигранна. Меня зацепила и уколола - не сама манера обращения, пожалуй, а то, что она считает должным именно так со мной обращаться.

- Я предпочитаю, чтобы меня называли Данил, - сказал я. - Коль уж скоро мы с тобой не в рабочей обстановке и все равно на "ты", могла бы и запомнить моё имя. И кстати, вряд ли служба доставки смогла бы правильно выбрать для тебя фрукты - хотя бы просто потому, что это получается, только когда делаешь с душой. То же может относиться и к другим вещам. Мне искренне жаль, если ты этого не знаешь. Впрочем... извини, что помешал смотреть фильм.

Никогда бы я ничего подобного не озвучил, если бы не разозлился.

Вот теперь я действительно пошёл к дверям, но был остановлен окликом:

- Джалис!

Я обернулся.

Ей-богу, мне удалось её смутить.

- Ну ладно, - проговорила Даша тоном по-прежнему недовольным, хотя глаза она отвела и щёчки чуть порозовели. - Данил так Данил. Я просто привыкла уже, но... постараюсь запомнить. И спасибо, что пришёл.

- На здоровье.

- Данил... У тебя ведь ещё есть время? Ты не мог бы сварить мне чай?

- Конечно. - Кивнул я и подался на кухню.

Чай у Даши оказался нескольких видов; я по наитию выбрал зелёный - и, как выяснилось, не ошибся. Получилось удачно - как раз та концентрация, которая нужна для насыщенного вкуса, но без лишней терпкости. Даша пила без сахара; я положил себе ложечку чисто механически, а потом пожалел - зелёный чай действительно по-настоящему вкусен несладким.

- Ну вот и примолк, - неожиданно сказала Даша. - Таким смелым был, когда я тебя выгоняла. Теперь опять станешь мямлить что-нибудь невразумительное? Давай, развлекай меня разговором, раз на чай напросился.

Я вздёрнул голову - в Дашиных глазах плясали весёлые чертёнята.

Я спросил:

- Ты знаешь легенду о Каргоне?

- Никогда не слышала.

- На заре эры расселения, когда активно осваивались новые планеты, был такой звездолётчик. Он работал в свободном поиске - уходил в одиночку на небольшом корабле, координаты выбирал практически наугад... Потом возвращался - с данными о том, что удалось найти. Через несколько месяцев возвращался, иногда через год. Представляешь - месяцы, годы в полном одиночестве, без дальней связи, в пространстве, на утлом кораблике, на который сейчас ни один экипаж бы ногой не ступил? А надо сказать, межзвёздники были тогда очень ненадёжны. Световой искривитель только недавно изобрели, под него даже не строили специальных кораблей, а просто цепляли к обычным шаттлам. Никто не знал, что межзвёзднику нужна для стабильности масса - эту зависимость позже обнаружили. Вблизи пространственных аномалий искривитель сбоил - мог отшвырнуть судёнышко в неизвестном направлении, или бывало, что корабль находили совершенно исправным, но люди в нем погибли по непонятной причине. А самыми таинственными были случаи исчезновений. Идёт корабль, целый, всё работает нормально - а на борту никого. До сих пор никто не знает, как это объяснить. Придумали версию - будто у звездолётчиков просто психика не выдерживала необъятности пространств, и они выбрасывались в космос через шлюз. Но ведь пропадали, случалось, целыми экипажами - что ж у них, у всех одновременно крыша ехала? Ну вот. А Каргон летал долго, очень много планет открыл, и всегда возвращался. Стареть стал, все ещё летал... Он мог уйти на пенсию, жить в почёте и покое, только ему не это надо было. И вот однажды Каргон отправился на разведку в район чёрной дыры. Его отговаривали - опасно, более сильную пространственную аномалию даже представить трудно. Но там по расчётам должны были находиться несколько интересных систем, он давно хотел их исследовать. И полетел. Его не было четыре года...

Я остановился отхлебнуть чая. Даша про свой забыла, похоже, - слушала меня, широко раскрыв глаза. А ведь это ещё одна из самых известных баек.

- Через четыре года его корабль вошёл в обитаемую планетную систему, подал сигнал. Люди переполошились - понимаешь, они ведь его списали давно. Выслали на орбиту встречающие шаттлы... Но с корабля никто не отзывался - только шёл автоматический сигнал о возвращении. Наконец, решились войти внутрь...

- И что?

- На корабле никого не было. Но как только люди ступили на борт, везде зажегся свет. Включилась кофеварка в салоне. А по бортовой громкой связи раздался голос Каргона: "Добро пожаловать. Угощайтесь кофе и не забудьте просмотреть курсовые прокладки в главном компьютере. Вас ждёт приятный сюрприз. До встречи в пространстве!" И всё.

- Запись, - выдохнула Даша. - Автоматика.

- Возможно. Но никаких следов программы обнаружить не удалось - а ведь там настоящие специалисты искали. Даже если бы она самоуничтожилась, что-то бы да осталось. Ведь все данные сохранились. Курсовые прокладки показывали безопасный путь к трём взаимосвязанным системам, в двух из которых обнаружилось сразу по паре планет, годных к заселению, а в третьей - одна. Это была очень редкостная удача - даже систему с одной подходящей планетой найти нелегко, и обычно они разбросаны в чёртовой дали, а тут такое созвездие. Позже их заселили...

- Это Пента.

- Да, ты права. Другого такого места в обитаемом космосе нет. Пять планет, между которыми налажено бифлайное сообщение.

- Почему их не назвали в честь Каргона?

- Он сам дал им имена. В компьютере нашлось завещание - пять планет, пять женских имён. По легенде, это были женщины, оставившие след в жизни Каргона. А все вместе - Пента.

- Красивый подарок. А сам Каргон?

- Он ведь сказал тогда - "до встречи в пространстве". Никто не знает, что с ним стало. Но с кораблями, которые шли к Пенте, стали происходить странные вещи. В ключевых точках маршрута, где отклонение могло бы быть опасным, словно включался автопилот. Однажды на транспорте, перевозившем колонистов, возникла довольно сложная неполадка, дежурная смена решила разобраться своими силами и чуть не запорола дело - но непонятно отчего сработал тревожный сигнал, разбудивший капитана. Попавший в облако пыли корабль остался без капли энергии - а спасатели услышали его "SOS". Были и ещё случаи...

- И как это объясняют?

- По-разному. Кто-то считает, что Каргон просто тронулся умом за эти четыре года и в конце концов покончил с собой, а всё остальное - натяжки и совпадения. Но звездолётчики верят, что он нашёл что-то особенное там, в окрестностях чёрной дыры. Может быть, способ продолжить своё существование в каком-то энергетическом виде. Недаром же его последними словами были "до встречи в пространстве". Знаешь, можно смеяться над суеверностью пилотов, но на всех межзвёздниках до сих пор в кают-компании всегда ставят чашечку свежесваренного кофе - для Каргона. И бывает, этот кофе непонятным образом испаряется.

- Здорово... - Даша помолчала. - И много ты таких легенд знаешь?

- Много. Космос большой.

- Данил. Как так вышло, что ты влип в ту историю с ограблением?

Я пожал плечами.

- Летать очень хотел. Нормальным путём не получалось, вот я и... выбрал. Глупый был.

- Жалеешь теперь.

- Нет. - Я покачал головой. - Ничего нет глупее, чем жалеть о сделанном. Это был мой выбор. И знаешь, всё не так уж плохо сложилось в конце концов. Помнишь детскую сказку про Буратино? Он ведь никогда не нашёл бы золотого ключика, если бы был примерным мальчиком и все время слушался папу Карло.

- А ты нашёл его? Свой золотой ключик?

- Время покажет, - я улыбнулся. - Главное, что я чётко знаю, где находится дверь.

- Странный ты парень, Данил Джалис, - сказала Даша.

Я потом долго размышлял над этой фразой. Так и не понял, что она имела в виду.

***

Димка появился в доме в разгар обеденного времени. Я вздрогнул, когда он вошёл. Первым делом стукнуло в голову, что он решил именно таким образом продемонстрировать мне свои с ней взаимоотношения. Чтобы, так сказать, не осталось никаких недомолвок.

Что ж. Спрашивать я не рискнул, но многие приметы свидетельствовали о том, что Даша живёт не одна. А с кем - легко предположить. Раз так - его право.

И какие уж тут недомолвки.

Обидно только, что оказывается, я очень надеялся ошибиться.

- Всем привет! - бодро бросил директор прямо с порога. - Данил, хорошо, что ты здесь. Даша, золотце, тебя уже подкормили витаминами? Вижу-вижу. Отлично. Слушай, заяц, позарез нужно сегодня сделать договор с "Рогнедой". Напрягись, а? Хотя бы вчерне. Ты же знаешь, лучше тебя такой документ никто не составит.

Даша хмыкнула, подарила мне укоризненный и, пожалуй, несколько разочарованный взгляд.

Я поднялся.

- Значит, говоришь, оказать моральную поддержку? Ну и свин же ты, господин технический директор.

- Ты чего это? - растерялся Димка.

А я добавил в сердцах:

- Знаешь, был у нас тут разговор насчёт задницы коллектива. Так я теперь точно знаю, кто эта задница!

- Ты что, Данил? - уже вслед мне воззвал Димка. - Да постой ты, черт заводной! Подожди, вместе поедем, я ж на каре, подброшу тебя!

- Сам доберусь, - пробурчал я себе под нос, выходя.

За моей спиной технический директор с напускной строгостью спросил у диспетчера и делопроизводителя:

- Это ты довела до белого каления нашего лучшего работника?

Что ему ответила Даша - я уже не услышал.

7.

Подниматься в офис смотреть списки я вскоре перестал. Не сразу после визита, чтобы это не выглядело нарочито, но - вскоре. Реальной необходимости уже, пожалуй, не было; иные мотивы... Да что там. Не хотел я маячить возле Даши мрачной тенью, когда все ясно и так.

Нет, вру. Вот именно что - хотел. И именно потому нельзя было этого делать.

А в мае...

В мае у меня был день рождения.

Я задумался как-то - сколько это я его не отмечал? Последний раз дома я встретил своё шестнадцатилетие. Тот день не стал праздником, несмотря на робкие попытки его организовать - давило слишком много нерешённых проблем. Потом... Семнадцать мне стукнуло в Тихушке - я тогда об этом и не вспомнил. Что не удивительно, впрочем. Варвур... Два года почти постоянной мечты о сне. Взведенные, как пружина, нервы. Не до того там было. Это - восемнадцать и девятнадцать.

Теперь мне исполнялось двадцать. Возраст, однако.

Честно говоря, сначала я думал - ничего не хочу. Разве что забиться в какую-нибудь щель и нарезаться в одиночку. Нарезаться до свинячьего визга, четыре года собственной жизни самому с собой помянуть... А свидетели для этого не нужны.

Но день пришёлся на субботу. И я понял, что так просто не отделаюсь. Семейство - а теперь я с лёгкостью относил сюда и Каминского - было твёрдо настроено встретить мой день рождения всерьёз.

Я не стал спорить. В основном из-за мамы - пожалуй, именно ей такой праздник был по-настоящему нужен.

Так что торжество состоялось.

Мы не приглашали никого лишнего - только семья. Включая Романа, которого Каминский привёз на побывку из лечебницы. И у нас был стол, рассчитанный, наверное, на десятерых при наличии четырёх едоков. Я растрогался, обнаружив на нем свои самые любимые деликатесы. Были шутливые поздравления в конвертиках. Были подарки: мама преподнесла мне мягкий, как пух, тёплый свитер из газарской шерсти, Каминский - шикарную автоматическую бритву (я, правда, слабо представлял себе, что с ней надо делать: привык в штрафбате к специальной пасте, один раз намазался - месяц ничего ненужного не растёт; однако был в этом предмете какой-то особый шик, сугубо гражданский такой, неспешный и оттого приятный). И я чуть не прослезился, когда Роман протянул мне модельку бифлая, собственноручно слепленную им из пластиформа.

Я расслабился и раскрылся чуть раньше, чем следовало, потому что самое трудное было ещё впереди.

Слова...

Слова, сказанные из самых лучших чувств и побуждений. Преследующие только благие цели. Вовсе не предназначенные ранить.

Хорошие слова и, наверное, правильные. Слишком много правильных слов.

Это я такой неправильный попался.

Не сразу, но я вдруг обнаружил, что перенести всё это намного сложней, чем мне казалось. Не знаю, почему. Я ведь приготовился находиться весь вечер в центре внимания и выслушивать многочисленные тосты и пожелания, приготовился отвечать спокойно и вежливо на больные, бередящие душу вопросы и шутить о том, о чем хочется плакать, вцепившись бессильно зубами в подушку. Приготовился улыбаться - и радоваться, радоваться тому, что я дома, что рядом близкие люди, радоваться, несмотря ни на что... Ведь для того он и праздник, чтобы радоваться.

Я не сумел.

Я не ожидал, что это будет ощущаться вот так - будто наждаком без конца, снова и снова по незажившим ещё ранам.

Почему именно ведомый любовью человек способен причинить иногда такую боль, какой не доставит и лютый враг?

Я терпел, пока мог. И сорвался из-за стола на середине очередной маминой фразы - просто последней каплей стала - что-то высокопарное о годах, которые следует вычеркнуть и забыть, и о высотах, ожидающих впереди... Едва сдержался, чтобы не заорать.

Почему "вычеркнуть"?! Это моя жизнь! У меня ничего другого нет пока!

И эти "высоты"... Какие такие "высоты"... Как издёвка - неужели она не понимает? Что в её представлении "высоты"? Залезу я, что ли, завтра на стоэтажный небоскрёб?

Но особенно резануло "вычеркнуть", конечно...

Вот эти - эти мои четыре года - вот так, одним росчерком пера?

Как скомкать неудачный черновик?

Роман смотрел на меня непонимающе и сочувственно.

Я вылетел из дома пулей. Молча - на это выдержки хватило. А вот на то, чтобы хоть как-то объяснить свой уход, уже не достало...

И только промерив ногами несколько кварталов, я задумался, что же мне теперь делать. Вернуться, объясняться - не было пока сил. Выполнить свой первый план и надраться в зюзю? Уже не то настроение.

Мама расстроилась наверняка.

Все люди как люди. Встречают дни рождения, веселятся. Да что за заноза такая сидит в груди и мне жить нормально не даёт?

На углу я купил с лотка несколько салипасов - и поехал к Даше.

Просто так. Увидеть. А там придумаю, что соврать.

***

К моему изумлению, дверь мне открыл Кирилл. Похоже, он удивился не меньше; правда, мне от этого легче не стало, так что он нашёлся первым. Спросил сосредоточенно и чуть брюзгливо:

- Джалис? Вы по какому вопросу?

- Могу я увидеть Дашу?

Коротенькая фраза исчерпала весь мой запас вежливости. Потом уже, с опозданием, я подумал, что следовало бы для начала поздороваться. И наверное, если бы Кирилл спросил ещё хоть что-то, я бы просто развернулся и ушёл.

Но он только пожал плечами и, обернувшись в дом, позвал раздражённо:

- Даша! Тут к тебе!

И исчез в проёме.

Я постоял у оставшейся открытой двери. Входить не хотелось - зачем? Да, в общем-то, и не приглашали.

Как некстати оказался тут Кирилл.

Может, я вообще зря сюда пришёл?

Наверняка зря. Ещё пожалею об этом порыве.

- Данил?

Я посмотрел на Дашу - тонкую, нежную, такую домашнюю в мягких черных брючках и великоватом голубом пуловере, и опять босиком, слегка взъерошенную, будто нахохлившийся воробей - и подумал: нет, не пожалею.

- Данил, ты что тут? У тебя же день рождения сегодня, или я ошибаюсь? Ты что, пьян?

Она присмотрелась и ответила сама себе, приподняв домиком брови:

- Нет, не пьян. Случилось что-то?

- Ничего.

Моя деликатность в этот день явно отправилась на покой, и я выдал первое пришедшее в голову:

- Кирилл тут что, у вас в гостях?

- Почему в гостях? - удивилась Даша. - Живёт он здесь.

- А Димка?

- И Димка. Ты специально приехал об этом спросить?

- Нет. - Я помотал головой. - Я...

- Салипасы мне привёз?

Действительно, я ведь чуть не забыл про эти нежные фрукты. Спохватившись, протянул Даше яркий пакет.

Она наморщила лоб.

- Я же пошутила. Неужели правда салипасы? Ну ты даёшь. А в честь чего? Данил, да что с тобой сегодня? Какой-то ты... Слушай, что мы с тобой у порога топчемся? Зайди, а?

- Не стоит, - я снова мотнул головой. - Пора мне.

- А приходил зачем? Салипасы отдать?

- Угу.

- В честь своего дня рождения?

Даша смерила меня взглядом вприщурку. Под этим взглядом я развернулся и пошёл по дорожке от дома, и чем дальше я отходил, тем острее ощущал её взгляд - спиной, плечами, как неимоверную тяжесть, которую выносить оказалось почему-то совершенно невозможно.

- Постой!

Даша догнала меня на дорожке - прямо, как была, босиком. Проговорила негромко:

- Ну что ты молчишь, как пень. Я же вижу, тебе плохо. Не молчи. Когда плохо, нельзя молчать.

- А что делать?

- Кричи. Или ругайся. Плачь. Расскажи всё кому-нибудь. Неважно. Только не молчи.

- Я так не привык.

- Попробуй.

Я поднял глаза - Даша была серьёзна, как никогда; я подумал, что ей - именно ей - мог бы, хотел бы рассказать многое, если бы...

Если бы.

Выговорил хрипло:

- Не могу.

- Почему?

- Даша. Как так вышло, что Кирилл живёт с вами?

- С нами? - она передёрнула плечами. - Ты странно спрашиваешь. Почему именно Кирилл? Мы живём втроём. Старомодно, я понимаю; но, видишь ли, это родительский дом, мы все привязаны к нему. И городские квартиры никто из нас не любит, а коттедж для одного - нонсенс, знаешь ли. Вот если кто из братьев вдруг женится, придётся что-то решать. А Кирилл совсем не такой сухарь и брюзга, как тебе, может быть, показалось. Просто выпендривается слегка; у него пунктик - не быть похожим на Димку.

- Кто-то из братьев женится, - повторил я эхом.

- Что? Ты о чем?

- Твоих братьев?

Я имел, наверное, глупейший вид - ошарашенный внезапным озарением. И Даша почувствовала; остановилась, брови снова поползли вверх, и выражение лица сделалось такое - не то рассмеяться собирается, не то заплакать.

- Ты не знал?

У меня пропал, потерялся дар речи, а она добавила:

- Так ты подумал, что...

- У вас фамилии разные, - выдал я первое пришедшее в пустую, звонкую голову - просто чтобы остановить поток её догадок.

- У нас и отчества разные. Так что же? Такое редкое дело? - она пожала плечами. - Данил, ты будто в вакууме живёшь. Вся фирма в курсе, что у нас семейное предприятие. Мы его начинали втроём - братья и я. Родители уехали в Зиргу, отец мой там хорошую работу получил. А я из-за "Интеркона" с братьями осталась. Интересней мне было тут. Техникум заочно закончила, а теперь всё решить не могу - идти учиться дальше, или наплевать уже на это. На фирме неплохо, но... Нужна все же перспектива.

- Да, - согласился я. - Перспектива - это вещь. Даша, я пойду. У меня там мать, небось, извелась - я их так оставил... Резко.

- Легче стало?

- Да. Спасибо. Это... глупостью, в общем-то, всё было. Завёлся вдруг.

- Бывает. Особенно в дни рожденья почему-то. Такой уж праздник.

- У тебя тоже?

Даша улыбнулась.

- А ты думал, ты один такой?

Улыбка у неё была... необычайная. Словно крылья за спиной выросли от этой улыбки. Я расхрабрился и сказал:

- Поехали со мной.

- Куда?

- Ко мне домой. С семьёй моей познакомишься. Я тебя приглашаю на день рождения.

- Вот так сюрприз. Данил, меня там не ждут.

- Все будут рады, правда. У нас только свои - мама, брат и Каминский, он мамин хороший друг и человек интересный. И куча всего вкусного на столе пропадает. Поехали.

- Данил. Обычно за девушкой сначала ухаживают, а потом уже знакомят с мамой.

Озорные искорки так и плясали в её глазах.

Я улыбнулся и кивнул.

- Я рад, что ты согласна.

У бедной Даши, убеждённой, что ей удалось меня смутить, аж рот раскрылся от такой моей наглости; наш дружный смех наверняка был слышен в доме - ну и пусть. Теперь это меня не волновало. Пасмурный майский день расцвёл новыми красками, и я уже искренне не понимал, отчего так хреново чувствовал себя всего каких-нибудь пятнадцать минут назад.

- Даша! - позвали из дома.

- Сейчас! - откликнулась она и добавила для меня:

- Раз так - жди. Надо же мне переодеться.

Я хотел было возразить, что это совсем необязательно, но подумал и промолчал. Выбор одежды - явно не моя епархия. Хотя по-моему, выглядела Даша просто очаровательно. Пронзительно-свежий голубой цвет изумительно ей шёл.

- Даша! - на пороге появился Кирилл, как всегда, чуть раздражённый и чем-то недовольный; в руках он держал Дашин комм, чирикающий наподобие воробья. - Тебе тут трезвонят, обзвонились уже. Я кричу-кричу...

- Ой, спасибо.

- С собой надо носить такие вещи, - буркнул Кирилл, подарил мне подозрительный взгляд и снова скрылся в доме.

- Да? - сказала Даша в трубку. - Да. Вы говорите с диспетчером фирмы "Интеркон"... Да. Да, конечно, - она глянула на меня заинтересованно. - Да, случайно знаю. Рядом со мной в данный момент. Хотите с ним поговорить? Да, пожалуйста.

И протянула мне комм:

- Тебя.

Я уже понял, что происходит. Свой комм я оставил дома. Активным модулем там стоял рабочий, и переадресация пошла сразу на номер диспетчера.

В свою очередь я спросил:

- Да?

Конечно, это был Каминский.

- Данил, выслушай меня, пожалуйста, - говорил он быстро, частил, будто боялся, что я в любой момент дам отбой. - Мать плачет. Она отчего-то вбила себе в голову, что ты ушёл снова, как тогда, и я не могу её переубедить. Заперлась у себя в комнате и плачет. Я прошу тебя, приезжай. Я понимаю, тебе нелегко, но я очень тебя прошу.

Я сказал:

- Еду.

Услышал в ответ "спасибо" прежде, чем сработал отбой. Посмотрел растерянно на Дашу.

- Надо торопиться? - сообразила она.

- Мать плачет, - повторил я слова Каминского.

- Момент.

Надо отдать должное Даше - она не потратила этот момент на переодевание. Выскочила из дома не более минуты спустя, в той же одежде, только обувшись, потрясая с победным видом ключом на красивой витой цепочке, украшенной фирменным брелоком.

- Мы на колёсах! Чур, я за рулём. Домчу вмиг!

Сначала я подумал, что она выцыганила кар у Димки. Оказалось - нет. Димка был в отъезде, а машину - красивую серо-перламутровую "Солею" - не пикнув, дал Кирилл. Вот тебе и брюзга.

Монорельс, конечно, движется намного быстрее колёсного кара. Но прямой линии между Дашиным домом и моим пока не протянули - пришлось бы ехать через центр, а учитывая пеший путь до станции и от станции, да ещё пересадки... Машина дала нам изрядное преимущество по времени. И надо было видеть, как Даша вела! Несколько раз я испытывал искушение подключиться и подстраховать её - но так и не сделал этого. По двум причинам: во-первых, она, похоже, уверенно контролировала ситуацию. А во-вторых, явно получала от езды удовольствие.

- Тебе бы летать, - не удержавшись, сказал я в какой-то момент.

- Ага, - довольно отозвалась Даша. - Я как-то пробовала. У одного знакомого есть флайкар, и он пустил меня за руль. Здорово! Управление почти такое же, только надо ещё высотный режим переключать на пульте. Ух, как я разогналась под конец! Красота! Разбогатею - обязательно себе летающую машинку куплю.

В моем мозгу вдруг возникла картинка: мы с Дашей, оба уже в возрасте, оба работаем в расширившемся и разросшемся с нынешних пор "Интерконе"; у нас на двоих один семейный флайкар с автоматической регулировкой высотного режима, и мы управляем им по очереди. А в ясные ночи я втихаря вывожу машинку из гаража, отключаю всю автоматику и занимаюсь воздушным хулиганством, любуясь звездами...

Напугала меня эта картинка - что было странно, поскольку в ней присутствовала Даша. Напугала и тут же исчезла, оставив неприятный осадок - как ощущение забывшегося к утру нехорошего сна; впрочем, и осадок не продержался долго, испарился, стоило бросить взгляд на счастливую Дашу, небрежно, с видом заправского гонщика придерживающую руль одной рукой. Я потряс головой - и от картинки не осталось ни следа, ни воспоминанья.

- Почему твоя мама так расстроилась? - неожиданно спросила Даша. - Ты ей нахамил?

- Нет. Просто, видишь ли... Когда мне было шестнадцать лет, мы с ней крупно поругались, и я ушёл из дома. А вернулся только этой зимой.

Даша приподняла брови, обернувшись ко мне, и я сказал:

- Так уж вышло. Ты на дорогу смотри.

- Ладно. И что, причина ссоры того стоила?

- Дело было не в ссоре, - проговорил я неохотно. - Совсем не в ссоре.

- Не любишь об этом, да?

- Не люблю.

- Хорошо, я не буду спрашивать. Если захочешь - сам расскажешь, ладно?

- Как-нибудь - обязательно, - пообещал я больше себе, чем ей.

Не так это просто.

Я снова поймал на себе Дашин взгляд - пристальный и изучающий, повторил:

- Смотри на дорогу.

- Не волнуйся. - Она помолчала и вдруг заключила негромко: - Ты просто дикий кот, Данил.

- Почему? - не понял я. - Почему дикий кот?

- Это уже моё личное. - Даша улыбнулась. - Ладно, расскажу. Когда я была ребёнком - не помню, сколько мне тогда сравнялось, может, лет двенадцать или тринадцать - к нам приблудился дикий кот. Произошло это в конце ноября, а зима в том году была холодная необычайно. Кот просто пришёл - уверенно, как к себе домой - и остался, и ничего с этим поделать было нельзя. Тощий, серо-полосатый, весь в шрамах, ухо надорвано и половины хвоста не хватает, но исполненный такого достоинства - просто робеешь перед ним. И привязался он ко мне. Мама испугалась, хотела в санитарную службу звонить - мало ли, вдруг зараза какая... Как я её уболтала-упросила - сама удивляюсь. Сошлись на том, что, если кот позволит себя вымыть - пусть остаётся, а если нет - мама поступит по своему усмотрению. Я, конечно, коту об этом тихонько рассказала... Знаешь, до сих пор уверена, что он меня понял. Чуть ли не кивнул в ответ. И надо было видеть, как он вёл себя в ванной! Железное спокойствие, море терпения - и только на меня глазами: смотри, мол, все ради тебя. Таких выразительных глаз у кошки я больше не встречала - а ведь обычные были, жёлтые. Всю зиму он спал у меня под одеялом, урча, как трактор; ходил за ногами, как привязанный, и встречал, когда я возвращалась из школы. Охранял меня, как пёс - даже братья уже боялись дёргать. И ещё - слушал. Я поверяла ему свои девчоночьи горести, а он слушал, оценивая все с высоты своего опыта. - Даша вздохнула. - А весной он пропал. Ушёл - и всё. Я долго надеялась - вернётся. Переживала страшно. И до сих пор думаю - случилось с ним что-то, иначе бы он пришёл рано или поздно. А потом мама подарила мне котёнка. Тоже серого и полосатого.

- И что?

- Это было совсем не то. Живая мягкая игрушка. Весёлая, смешная - и без признака того интеллекта. Бессмысленные голубые глазки. Кукла. Он меня раздражал. Мама все удивлялась: "Ну неужели тебе не нравится, посмотри же, какая пусечка!" И в конце концов забрала его к себе, а позже и в Зиргу с собой увезла. А я была рада избавиться. Все ему умилялись, а у меня ну ни капельки тёплого чувства не было к этому коту - а ведь и чёрствой показаться тоже не хотелось, понимаешь? А потом, - Даша усмехнулась, - в пору, как говорится, юношеского максимализма, я подметила как-то, что среди людей тоже бывают дикие коты и домашние. Дикие, правда, реже встречаются. Тем не менее, я стала для себя вести классификацию. Теперь, конечно, скорее в шутку. Но ты - точно дикий кот, определённо. Обиделся?

Я пожал плечами.

- Определение мне нравится. Но возможно, ты ошиблась.

- Вряд ли.

- Всё очень просто, Даша. Выкинь того котёнка на улицу - и если он не погибнет, он станет диким котом.

- Нет, - возразила она очень серьёзно. - Вот это - нет. Или ты просто не понял, о чем я говорю. Это качество - оно врождённое, не приобретённое. Не способность выживать, нет, а... Стремление к свободе, что ли? К абстрактной свободе ценой конкретных потерь. Я плохо объясняю, да?

- Очень непрактичное качество.

- Непрактичное, верно. Не о теплом гнёздышке мечтать... Иным и не объяснишь.

Даша замолчала. Смотрела перед собой, хмурила брови, я понял - сердится. А ведь началось всё вроде бы с шутки.

Куда-то не туда завёл нас этот разговор.

Я спросил осторожно:

- А себя ты к кому относишь?

- Я? А я кошка. - Даша улыбнулась, разом стряхивая хмурость. - А это совсем другое дело, знаешь ли. Кошка может быть и домашней, но она всегда сама по себе.

- Дискриминация по половому признаку.

- Ага. Показывай, куда ехать, умник - мы уже в твоём районе, если ты не заметил.

- Заметил. Пока прямо. И сбавь скорость, тут ограничение. Знаешь, мне ты всегда казалась больше похожей на воробья.

- Почему на воробья? - опешила Даша.

- На дорогу смотри. Здесь направо. Потому что взъерошенная, непоседливая и недоверчивая, и комм у тебя чирикает. Вон к тому дому подъезжай.

- Таких комплиментов мне ещё не говорили, - протянула Даша обескураженно, останавливая машину перед домом.

- Ты похожа на воробья, - пояснил я негромко, - потому что тебя очень хочется взять в руки - и очень боязно спугнуть. А по комплиментам я не специалист, боюсь, соскучишься и упорхнёшь. Пошли лучше с мамой знакомиться.

- Подожди, - Даша решительным движением повернула к себе стебелёк салонного оптического датчика, уставилась на экран. - Я что, и впрямь такая встрёпанная?

Ну вот. Разве я хоть слово сказал о её причёске?

***

Мама встретила нас уже в гостиной, и признаки недавних слез на её лице мог бы заметить только очень внимательный человек. Поджатые губы свидетельствовали о том, что для меня был приготовлен холодноватый приём - но при виде Даши в маминых глазах заиграли огоньки, лицо расцвело улыбкой. Церемонию знакомства вкупе со взаимным обменом комплиментами можно было смело заносить в любой учебник светского этикета. Да, мама всегда умела не ударить в грязь лицом; Даша тоже не сплоховала. Подсыпал каких-то словесных реверансов Каминский; Роман обошёлся приветствием, зато украдкой из-под стола показал мне оттопыренный большой палец. Я даже почувствовал себя неловко в какой-то момент - будто обманул семейство, с таким радостным и однозначным энтузиазмом было всеми воспринято Дашино появление. Впрочем, сама девушка, похоже, против такой реакции не возражала - и наверное, это стоило считать добрым признаком.

Мы замечательно провели время. Даша откровенно наслаждалась всеобщим вниманием, я - тем, что не попал в фокус этого внимания. Мне было просто хорошо: хорошо смотреть на Дашу, радостно хохочущую над шутками Каминского, на маму, разрумянившуюся и помолодевшую от смеха, на в кои-то веки улыбающегося до ушей Романа. Давно я не чувствовал себя так беззаботно хорошо. Я даже подумал в какой-то момент - может быть, вот это-то и есть счастье, и ничего другого человеку, по большому счёту, не надо?

Content

Хожевец Ольга Аркадьевна
Псих: часть 3. Глиссада

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.