Жан-Клод Мурлева

Старые друзья

Jean-Claude Mourlevat

Mes amis devenus

Published originally under the title «Mes amis devenus» © 2016, Fleuve Éditions, un départment d’Univers Poche

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2019

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019.

1

Кот в одеяле. Идея Жана. Ожидание парома

На пароме, курсирующем между Ле-Конке и островом Уэссан, было от силы два десятка пассажиров, и большинство, несмотря на хорошую погоду, дремали в каютах. Была суббота, середина дня. Я стоял у борта и смотрел на спокойное, поблескивающее под октябрьским солнцем море. Поездка на остров, пусть короткая, наполняла меня ощущением легкости – наверное, потому, что я – дитя суши и в шуме корабельного мотора, дыхании морского ветра и криках чаек мне чудится настоящая экзотика и обещание свободы. Судя по равнодушию, с каким остальные пассажиры воспринимали путешествие, на этом пароме я был единственным, кто не жил постоянно на острове.

В порту Стиффа я сел в такси и спросил у водителя, знает ли он месье Пака. «Ну конечно, я знаю Жозефа, – ответил он. – Вы насчет ключей? Сняли соседний дом?» Он не ошибся. Агентство по выходным не работало, и старый месье Пак брал на себя любезность передавать постояльцам ключи – он жил совсем рядом.

Его обшарпанный домишко был кое-как выкрашен зелеными, красными и желтыми полосами, причем давно – краска успела облупиться. «Следуйте за провожатым!» – бросил он мне, и я понял, что это дежурная шутка, какой он встречает всех вновь прибывших. Он толкнул скособоченную калитку, и мы пошли через его двор, заваленный железным ломом и всякой рухлядью: мотками полуистлевшей веревки, резиновыми шлангами всех диаметров, кубометрами досок.

– Парижане? – спросил он, и я не стал его разубеждать, хотя никто из нас пятерых не ехал из Парижа.

– Для чего вам все это? – в свою очередь поинтересовался я, показав на груды хлама.

– А, это… – Он неопределенно взмахнул длинной рукой, тут же снова ее уронив. Он шагал впереди, и ветер доносил до меня запах пота и давно не мытого тела.

– Это вы, что ль, писатель? – опять спросил он.

Догадаться, какой смысл он вкладывает в слово «писатель», было невозможно, и не факт, что уважительный – тем же самым тоном он мог бы сказать: «Все дурака валяете?» Я не стал уточнять и просто кивнул.

Таксист, дожидавшийся у калитки, отвез меня вместе с чемоданом за двести метров дальше, к дому, в котором нам предстояло провести вместе пять дней. Нам, то есть Жану, Лурсу, Люс, Маре и мне.

Я снял его через интернет на сайте местной туристической конторы. При ближайшем рассмотрении дом всеми силами старался походить на собственное фото на сайте, словно пытался убедить меня: все по-честному, никакого мошенничества. Это ему в полной мере удалось. Беленые стены, синие ставни, облака над крышей. Пять спален: две на первом этаже, три на втором. Две ванные комнаты: одна внизу, другая наверху. Я выбирал дом средней ценовой категории, поскольку понятия не имел о финансовом положении своих друзей, в первую очередь Люс.

Внутри дом был обставлен не очень новой и скорее дешевой мебелью, зато было чисто. Гостиную отделяла от кухни стойка темного дерева, довольно высокая, рядом с которой стояло четыре табурета; на одном из них красовалась огромная гипсовая пепельница в виде жабы. Диван и три кресла выглядели уродливо, но оказались вполне удобными. Я решил, что именно здесь мы будем сидеть, пить, курить (мы с Жаном не курим, но остальные?) и разговаривать. Где сядет Мара? Во что она будет одета? Какую спальню займет? При мыслях о ней у меня защемило под ложечкой, и я с иронией подумал: неужели я никогда не излечусь?

Идею собрать нас всех родил Жан. Он позвонил мне в июне – в то грустное утро, когда я похоронил своего кота.

Нам говорили, что кошки живут не дольше пятнадцати лет, но наш дожил до восемнадцати – исключительный случай. Конечно, летом он больше не притаскивал нам лесных мышей, птиц и ящериц, но в принципе держался очень даже неплохо. В последние дни он ничего не ел; если нам удавалось заставить его проглотить ложку отварной рыбы, без костей и размятой в пюре, его тут же рвало. Он отощал так, что выпирали ребра. Потом его начало трясти, и он замяукал – хотя вообще почти никогда не мяукал, – и мы поняли, что он страдает: от боли или от сознания близкой смерти. Смотреть на это было невыносимо; я позвонил в ветлечебницу и записался на то же утро. Он охотно позволил взять себя на руки – он мне доверял. Я завернул его в старое одеяло. Переноску я даже не стал с собой брать, зная, что он никуда не убежит. Медсестра – молодая женщина в лиловом фартуке – встретила меня с деликатной торжественностью, достойной похоронного бюро; видимо, ее предупредили. Она отозвала меня в сторонку, предложила сесть и спросила, не жалею ли я о своем решении. Я ответил, что очень жалею, но мы с женой убеждены, что так будет лучше. Она быстро осмотрела кота, по-прежнему лежавшего у меня на коленях, и по его печальному состоянию сделала вывод, что мы приняли верное решение. Хочу ли я присутствовать при процедуре? Ему сделают два укола: первый его усыпит, второй, летальный, позволит покинуть этот мир. Я ответил, что подожду в приемной. Пять минут спустя она вернулась, неся на руках нашего мертвого кота, завернутого в одеяло. Увидев у меня на глазах подступающие слезы, она сказала: «Да, к ним привязываешься, как к детям…» Я кивнул, оплатил счет и поехал домой.

Я вырыл яму в дальнем углу сада, и около полудня мы его похоронили. Жена смеялась и плакала одновременно. За восемнадцать лет, заметила она, он не сказал нам ни единого слова. Ей будет очень его не хватать, особенно по вечерам, когда она дома одна. Днем она позвонила детям и сообщила им печальную весть. Они расстроились.

Я как раз убирал в сарай лопату, когда у меня зазвонил мобильный. Звонил Жан со своим странным предложением. Он говорил с таким воодушевлением, что я не смог отказаться. «Снимем где-нибудь домик, дня на три-четыре, и каждый приедет один. Без супругов. Погуляем. Сходим в хороший ресторан. Что ты об этом думаешь?» Сначала я спросил, почему без супругов, и он ответил, что нам и так будет о чем поговорить, все-таки не виделись… Сколько же лет мы не виделись? Ого, больше сорока. Он думал, что так мы будем чувствовать себя свободнее. Но почему именно сейчас? Какая муха его укусила? Никакая. Он ни одной мухе не позволит себя кусать. Просто вдруг захотелось. Я возразил, что это может оказаться не так уж весело, и вообще я не большой любитель сентиментальных вечеров встреч и всяких там «а помнишь, как?…» Я, как, впрочем, и он, всегда всеми хитростями избегал сборищ бывших одноклассников, считая их парадом уродов, и намерен помереть, не меняя веры. Раз в десять лет смотреть на одни и те же рожи, отмечая, у кого еще отрос живот, расширилась лысина, появились красные прожилки, кто надел очки, а кто явился со слуховым аппаратом, и понимать, что сам наверняка выглядишь не лучше, – нет уж, спасибо. Мы двое, то есть Жан и я, нисколько не постарели, во всяком случае душой, и не утратили чувства юмора, но трое остальных? Откуда нам знать, во что они превратились? Он в ответ только засмеялся и сказал, что Лурс работает кинезитерапевтом, а Люс снимает документальное кино, что звучит совсем недурно, правда? Я не понял, что он имеет в виду. Разве профессия кинезитерапевта или кинодокументалиста может служить гарантией высоких человеческих качеств? Он ответил, что люди не меняются, но, поскольку я продолжал упираться, пустил в ход секретное оружие:

– Неужели тебе не хочется увидеться с Марой?

Жан взял на себя труд связаться с Лурсом и Марой и в тот же вечер передал мне их ответ: оба нашли идею восхитительной и согласились приехать. С этого момента затея перестала казаться мне такой уж дурацкой, и я даже попытался дозвониться до Люс. Ее номер я нашел в справочнике департамента Юра, где она значилась под девичьей фамилией – Люс Маллар. Целую неделю никто не подходил к телефону, но потом я все же дозвонился. Люс извинилась – она только что вернулась домой из командировки. Мы не разговаривали сорок лет, но ее голос ничуть не изменился и был все таким же молодым и решительным. «Сильвер! Поверить не могу! Как здорово, что ты позвонил! Ты хоть знаешь, что я часто о тебе думаю? Постоянно вспоминаю то утро, когда мы все вместе отправились путешествовать автостопом. Ты не забыл? Господи, у меня прямо слезы на глаза навернулись…» Я сказал, что тоже часто думал о ней. Я не лгал. Предложение Жана удивительным образом ее взволновало. Она несколько раз повторила, что это грандиозная, да-да, грандиозная идея. С общего согласия мы обошли молчанием вопросы, касавшиеся ее и моей личной жизни, которые интересовали нас больше всего. Оставили их до того времени, когда увидимся. Перед тем как повесить трубку, она все же спросила: «Ты еще играешь на гитаре?» Я не брал в руки гитару с тех пор, как мне исполнилось двадцать два года, и мне стало ясно, что нам предстоит узнать друг о друге очень много нового – так много, что мне и не снилось.

Остров Уэссан выбрал я. Дата – начало октября – всех устроила. Я прибыл на место чуть раньше, чтобы получить ключи и подготовить дом к появлению остальных. Они договорились, что приедут одним паромом, в воскресенье, то есть назавтра. Я буду встречать их на пристани в 18:10.

Из окон каждой комнаты на втором этаже открывался вид на океан. Но я устроился в спальне на первом – самой маленькой и темной из двух – и свои вещи отнес туда. Меня грела мысль, что ребята оценят мое благородство. В гараже нашлось три велосипеда в рабочем состоянии, надо было только подкачать шины. Оседлав самый из них приличный, я покатил в Ламполь – небольшой городок по соседству. На улице уже стемнело, и тихий шорох динамо-втулки на колесе приятно грел мне ухо. Я поужинал в первой попавшейся блинной, где был единственным посетителем. Я ждал, пока меня обслужат, и думал о своих четырех друзьях; о тех немногих годах, которые мы провели вместе, – это было давно, но они навсегда сохранились в моей памяти. С собой я прихватил детектив, но он так и остался лежать нераскрытым возле моей тарелки. Закладка манила меня: ну, давай же, читай, но я уже перенесся в другое место и другое время, и единственный сюжет, занимавший меня в ту минуту, был сюжет о нас – история Жана, Мары, Лурса и Люс. И моя собственная.

Перспектива вскоре увидеть их всех чудесным образом оживила мою память. Хозяйка заведения, должно быть, приняла меня за чокнутого – я сидел с отсутствующим видом, глядя в одну точку. А может, она решила, что я кого-то убил и сейчас воскрешаю в воображении картину преступления. Или что я намерен покончить с собой, и это мой последний в жизни блинчик (интересно, она по этому случаю положит мне побольше начинки?) – во всяком случае, со мной явно что-то не так. «Вам нехорошо, месье?» – обеспокоенно спросила она. «Все нормально», – успокоил я ее. Со мной и правда все было в полном порядке, просто меня затопило воспоминаниями. Открылась какая-то брешь, и в нее хлынуло прошлое. Это продолжалось, пока я ел, пока ехал обратно на велосипеде, пока сидел в тишине на диване, закутавшись в плед и изучая рисунок обоев. Это продолжалось всю ночь, которую я провел в полусне.

Память помимо воли снова и снова возвращала меня к одной и той же сцене, участниками которой были Мара и я и после которой я чувствовал себя примерно как после автомобильной аварии.

Я работаю в курятнике. На мне заляпанные шорты и резиновые сапоги. Мне семнадцать лет. Я голый до пояса. У меня узкая грудь и тощие руки и ноги. По лицу и спине у меня стекает пот, на который налипает сероватая пыль. Эта пыль везде – у меня на ресницах, в глазах, в ноздрях, на губах. Волосы приклеились ко лбу. От резкой вони помета трудно дышать. Отец попросил меня почистить курятник, и я скрепя сердце согласился, взял большую лопату и метлу и бодро принялся за дело, чтобы поскорее с ним покончить. Потом я приму душ, надену свежую рубашку, побрызгаюсь одеколоном, сяду на мопед и поеду в город, на свидание с Марой. Она и не догадается, на кого я был похож какой-нибудь час назад, потому что я изничтожу все следы грязи и дурного запаха. Но мой план рухнул в ту секунду, когда она неожиданно появилась в дверях курятника, застав меня в ситуации, ужасней которой и представить себе было нельзя. С черными вьющимися волосами, в коротком красном платье, открывавшем загорелые ноги, с голыми руками и плечами, она была красива до умопомрачения и абсолютно не на месте посреди всего этого мусора и смрада. Я чуть не умер от стыда. Лучше бы она увидела меня нагишом. Она отступила на шаг, чтобы не наглотаться пыли, споткнулась о тачку, помахала перед лицом рукой, присвистнула и сказала: «Привет, Сильвер! Вау!» Она улыбнулась, но было слишком поздно: я успел заметить, как ее прелестный ротик на миг скривился в гримасе; чуть дернувшаяся верхняя губа без слов говорила: «Фу, какая гадость!» Кроме того, я уловил в ее глазах удивление, означавшее: «Так вот где ты живешь! Вот чем занимаешься!»

Что касается Люс, то с ней меня связывали гораздо более приятные воспоминания. Раннее летнее утро… Мы вдвоем стоим на обочине деревенской дороги, возле ног – рюкзаки. Мы впервые отправляемся в дальнее путешествие. Автостопом. Мы свободны. Свобода нас пьянит. «Скажи, классно?» – спрашивает она, и я отвечаю, что да, конечно классно. Я знал, что завтра с безоблачной радостью встречу ее на пристани, и порукой тому – ее голос в телефонной трубке.

Лурс… Думая о нем, я неизменно вспоминал кошмарный эпизод, свидетелем которого не был, узнав о нем от самого Лурса («Имей в виду, Сильвер, об этом слышали всего четыре человека»): он лежал в классе на полу и держал руками мертвую женщину. Я не представлял себе, какой он сейчас, насколько успешно его крупное тело справляется со временем, до какой степени он изменился.

Трех из своих друзей я помню семнадцати-восемнадцатилетними, потому что с тех пор с ними не виделся. Их образы навечно застыли в этом возрасте. Жан – другое дело. С Жаном мы никогда не теряли друг друга из виду, никогда не переставали дружить и даже стариться начали вместе.

Рассвет в пустом доме застал меня в том же полугипнотическом состоянии. Я как будто все глубже погружался в прошлое и уже дошел до поры, которую привык называть «эпохой цесарок» – когда был молод отец и жива мать, когда мы спорили с сестрой, когда у нас была собака и я был ребенком. Я шагал по тропинке вдоль океана, покупал в местной лавке продукты к ужину, а в памяти всплывали лица и голоса. Пакеты и бутылки – рыбу, рис, приправы, помидоры, сливочное и оливковое масло, оливки, хлеб, сыр, белое вино, виски, минеральную воду – я уложил в корзинку на багажнике. Что ест Жан, я знал, но о вкусах остальных не имел понятия – слишком давно мы не виделись. Хотел было заняться стряпней, но решил, что лучше дождусь остальных и мы приготовим ужин все вместе, иначе получится, что они у меня в гостях. Кроме того, если между нами возникнет неловкость, будет очень кстати занять чем-то руки.

Еще я купил открытку для отца и старательно, самым разборчивым почерком написал текст, закончив, как всегда, словами: «С горячим приветом, твой сын Сильвер». Я знал, что он будет читать и перечитывать ее за кухонным столом, через лупу, не пропуская ни одной буквы; изучит даже почтовый штемпель, а потом уберет открытку в коробку из-под обуви, к десяткам других. Я никогда не удалялся от дома дальше чем на триста километров, не важно, уезжая в Ангулем или в Токио, чтобы не послать отцу открытку, по возможности самого банального вида: если это был Париж, на открытке была Эйфелева башня, если Марсель – Старый порт, если Лондон – Биг-Бен.

Жан позвонил мне в четыре часа дня, чтобы сообщить, что все, как и договаривались, встретились в Бресте, что сейчас они садятся на паром и жаждут меня лицезреть. Люс и Мара приехали вместе, на машине, Жан и Лурс добирались поездом. «Как они?» – спросил я и услышал, как он озвучил мой вопрос остальным: «Он спрашивает, как вы». Веселый женский голос воскликнул: «Передай ему, что мы отлично!» – и раздался смех. Я спросил, кто это сказал – Люс? «Нет, – ответил он, – Мара».

К пяти часам вечера я больше не мог сидеть дома, оседлал велосипед и покатил к порту. Приехал я слишком рано и стал ждать под таким же, как вчера, осенним солнцем, на таком же холодке. Чтобы убить время, я разъезжал по парковке, рисуя передним колесом на асфальте ленивые восьмерки. Потом прислонил велосипед к стене и начал ходить туда-сюда. Наконец приблизился к пристани, облокотился о балюстраду и стал смотреть на море, в ту точку, откуда должен был прийти паром.

Какими они будут? Я помимо воли воображал их себе молодыми, не тронутыми временем, такими, какими они были раньше, беспечно хохочущими над минувшими сволочными годами, которым они оказались не по зубам. Я представлял себе Люс стройной и смешливой, с коротко стриженными волосами, как в семнадцать лет; Лурса – высоким и сильным, с черной курчавой шевелюрой, как в семнадцать лет. Я надеялся, что Мара возникнет из прошлого точно такой, какой она была в тот день, когда попросила у меня ластик, в тот самый первый день, когда она меня околдовала.

Да, какими же они будут? И каким они увидят меня? Особенно Мара… Уезжая из дома, я посмотрелся в зеркало в ванной и не испытал страха. Я не растолстел и не облысел. Правда, у меня появились морщины, больше всего на шее, на плечах и вокруг локтей. Но я-то успел привыкнуть к себе нынешнему, а вот они – нет.

В шесть часов вдали показалось дрожащее в дымке пятно. Паром. Очень долго он как будто не двигался с места, но вдруг нарисовался возле самого входа в бухту. Море поблескивало в косых лучах солнца. Я уже слышал надрывный гул мотора. Паром вроде бы развернулся в обратную сторону, но нет, он шел прямо на меня, сверкая синим корпусом. Он вез мне Жана, Лурса, Люс и Мару. Я глядел на него, и сердце у меня колотилось.

2

Пожар. Дверь. Фокус-покус

Мой рассказ посвящен людям, тем не менее я уже упомянул двух животных – кота и собаку. История кота – совсем свежая; я восемнадцать лет гладил его, а он молча терся о мои ноги и завершил свои дни завернутым в старое одеяло. Мир его усам; про него я говорить больше не буду. Собака – другое дело. Она была у меня в детстве, здоровенная шальная и добрая псина, которой я обязан в том числе тем, что научился прямохождению, что очень пригодилось мне в дальнейшем.

Это было давным-давно. На нашей ферме.

Чтобы найти наш дом – тот дом, в котором я провел первые годы своей жизни, – приходилось несколько раз спросить у встречных дорогу, несколько раз сбиться с пути и подвергнуться нападению нескольких кусачих собак. В награду вы выбирались на узкую тропку, которая вела во двор, летом – пыльный, зимой – утопавший в грязи. Дом представлял собой традиционную маленькую ферму из почерневшего камня с крохотными окошками. За домом располагались курятники и теплицы. Когда меня спрашивают: «Это ведь недалеко от Лувера?» – я отвечаю: «Нет, это далеко от Лувера». Это отовсюду далеко.

В день моего появления на свет половина нашего департамента горела. Последние два месяца стояла страшная жара, и все пересохло: трава, кусты, деревья. Дышать было нечем. Все понимали: достаточно зажженной спички и дурака, способного ее бросить, чтобы начался пожар. Дурак нашелся: это был старший сын папаши Перу, некто Ролан, про которого давно говорили, что у него не все дома. Спалить весь департамент не входило в его намерения – ему просто хотелось посмотреть на большой огонь. Именно это он повторял, прижимая к пузу берет и утирая слезы, когда его хорошенько прижали и вынудили сознаться. Он набрал хвороста и сложил небольшой костерок, не забыв вооружиться веткой дрока – на всякий случай. Но пламя, едва вспыхнув, мгновенно перекинулось на траву вокруг костра и побежало дальше, к зарослям кустарника и к лесу. Он колотил окрест своей несчастной веткой дрока, пока не вывихнул плечо, но в этой битве у него не было шансов на победу. Выдохшись, он помчался домой, вопя во все горло: «Пожар! Пожар!» Как ни странно, его даже не наказали, разве что папаша вломил ему по первое число, но этим все и кончилось. Употребляя слово «вломил», я не имею в виду, что его отругали или отшлепали: отец отлупил его так, что бедняга чуть не отдал богу душу.

Его младшая сестра Полька, моя ровесница, тоже была с приветом. Про таких говорят, что у них в голове не хватает клепок. Мне всегда нравилось это выражение. Я представлял себе Полькину голову, в которой разболтанные винтики ходят как хотят, туда-сюда – со всеми вытекающими из этого последствиями. Может, если бы кто-нибудь их подкрутил, моя одноклассница стала бы нормальной, но такого умельца не нашлось, и она продолжала жить с помойкой в башке, хохотала невпопад и чуть что дурашливо восклицала: «О-ля-ля!», что, впрочем, не помешало ей четырнадцать лет спустя приобщить меня у них в амбаре к некоторым женским тайнам, до тех пор мне неведомым, и позволить мне за несколько минут совершить гигантский скачок в развитии. Я вспомнил ее не просто так. Полька сыграла решающую роль в моей жизни, во всяком случае, в первой ее части, и не только благодаря амбару, но к этому я еще вернусь.

Итак, по всему департаменту бушевали пожары. Несмотря на подкрепления, прибывшие со всей области, пожарным не удавалось усмирить огонь. Про нас писали в газетах и даже говорили по телевизору, безжалостно перевирая имена местных начальников. Возникли проблемы с водой. Наша речка превратилась в ручеек. Горгулья с песьей головой, служившая фонтаном и главным украшением деревенской площади, понапрасну разевала пасть – вместо бодрой струи из нее сочились жалкие капли.

Жара не спадала, окрестности горели. Уже погибли четыре человека, в том числе один футболист, что особенно взволновало округу: футболисты быстро бегают, тем более крайние нападающие, а этот, выходит, не успел убежать. Пылали сосны, росшие в нескольких десятках метров от роддома. Южный ветер нес запах дыма и треск пожираемых огнем веток. Больничный персонал, не получивший никаких особых инструкций, продолжал делать свое дело: медсестры ставили уколы, врачи назначали лечение. Пациенты терпели. В двенадцатой палате – а может, в четырнадцатой или девятнадцатой, но это не важно – лежала и стонала моя мать, с огромным, как шар, животом. Это были ее первые роды, и она только сейчас поняла, насколько это больно. Время от времени в дверном проеме показывалась чья-нибудь голова, произносившая: «Сейчас, мадам, сейчас к вам подойдут». – «Да уж подойдите, – отвечала мать, – потому что он точно на подходе». «Он» – это был я. Температура в палате достигала не меньше сорока градусов, и моя бедная мамочка истекала потом. Худенькая, в белой больничной сорочке, со сжатыми в кулаки пальцами и изможденным лицом, она вся представляла собой один сплошной живот и одно сплошное страдание.

Потом произошло следующее. К матери наконец подошла акушерка, а вскоре к ней присоединился врач – доктор Миссонье. В 1930-е годы его подозревали в убийстве жены, но доказать ничего не смогли, и суд его оправдал. Через пару минут оба за чем-то вышли – очевидно, за каким-то инструментом, – и тут вдруг под порывом ветра металлическая дверь родильной палаты с оглушительным шумом захлопнулась. От удара обе ручки – и внешняя, и внутренняя – отвалились, так что попасть в палату стало невозможно (будь я американским писателем, написал бы: «в эту чертову палату»). Мать осталась одна. У нее начались потуги. По ту сторону двери росла паника. Врач и сестра понапрасну пытались взломать замочную скважину, осыпали друг друга проклятиями и сваливали друг на друга вину за случившееся. Вызвали рабочего; он побежал за лестницей, которую пристроил с улицы, под окном палаты, находившейся на втором этаже. Он быстро взобрался наверх, разбил окно обмотанной тряпкой рукой, впрыгнул в палату и увидел, что ребенок уже родился. Он вернулся к окну и на местном диалекте объявил собравшимся внизу медикам: «Готово дело!»

Отец отвез мать в роддом тем же утром на своем грузовичке с брезентовым верхом и сейчас же уехал: ему надо было доставить три десятка цесарок в мясную лавку, что располагалась севернее, в районе, еще не охваченном пожарами. Мой отец выращивал цесарок. Ему сказали, что роды будут долгими – все-таки первый ребенок, – поэтому нечего ему болтаться без дела во дворе роддома. Тогда он поцеловал мать, еще раз спросил, не обидится ли она, если он ее оставит, услышал в ответ, что нет, не обидится, что все будет хорошо и что ему не о чем беспокоиться, пообещал обернуться поскорее, сел в грузовик и укатил. В следующие часы он встретился со своим клиентом, и они выпили по стаканчику, потом он заехал в гараж, чтобы посмотрели коробку передач, а то что-то ручка стала сильно трястись, короче говоря, он не торопился и даже нашел время перекусить, но, когда в середине дня вернулся в больницу, сразу понял: что-то произошло.

Врач пригласил его к себе в кабинет, усадил на стул, закрыл дверь, чтобы их никто не беспокоил, и, через каждые десять секунд повторяя «месье Бенуа», объяснил ему, правда в других выражениях, что если он, месье Бенуа, приехал в больницу с самым любимым на свете человеком, то уедет тоже с самым любимым, хотя в результате удивительного фокус-покуса это будет совсем другой человек. Отец не сразу понял, о чем ему толкуют, пока после слов о «неостановимом кровотечении, несовместимом с жизненными функциями», ему не сообщили, что мадам Бенуа скончалась. Как только он снова обрел дар речи (и перестал как заведенный твердить: «Нет, нет, нет, нет!»), на несколько секунд прекратил плакать и стонать, уткнувшись лицом в колени, его отвели в другое помещение и показали сначала мертвое тело жены, а потом живого младенца. Медсестра спросила, как он его назовет. Он ответил, что не знает. Они с женой договорились, что, если родится мальчик, имя ему даст она, а если девочка, то он, и оба до конца сохранили тайну, несмотря на взаимные попытки ее выведать (порой дело доходило чуть ли не до рукоприкладства). Если бы родилась девочка, он назвал бы ее Розиной, но как быть с мальчиком, не имел ни малейшего представления. Сестра сказала, что он еще может подумать, потому что по закону у него есть несколько дней до официальной регистрации ребенка, но он не захотел ждать. У нас сегодня святой кто? Она достала из кармана халата записную книжку и быстро ее пролистала. «Сегодня день святого Сильвера». – «Ну, пусть будет Сильвер», – кивнул он.

Когда я родился, моему отцу было двадцать два года. Матери недавно исполнилось девятнадцать. Они поженились в начале зимы – из-за меня, потому что она уже носила меня в утробе.

3

Бобе. Два брата. Черные глаза

В последующие дни пожар удалось потушить. После гибели быстроногого крайнего нападающего других жертв больше не было. Не думаю, что когда-либо раньше или позже в наших местах бывало хоть что-нибудь подобное (я имею в виду пожары, а не крайних нападающих). Все-таки мы жили не на юге. Все эти события произошли практически в одно время, сменяя одно другое с головокружительной быстротой: буйство огня, захлопнувшаяся дверь, мое рождение, смерть матери.

Отец поклялся, что вырастит меня сам, и не жалея сил принялся за дело. Но приглядывать за шестью с половиной сотнями цесарок и новорожденным младенцем – задача не из легких. Акушерка, зная, чем он занимается, посоветовала ему обратить особое внимание на гигиену, и он взял за правило тщательно мыть руки с марсельским мылом каждый раз, когда от одних (цесарок) переходил к другому (то есть ко мне). В стене дома был укреплен водопроводный кран, и отец старательно тер под ним ногти специально купленной щеткой. Кроме того, он обязательно снимал запачканные птичьим пометом сапоги, когда входил в отведенную мне большую комнату, где я целый день лежал под присмотром Бобе (названного так в честь Луизона Бобе, тогдашнего трехкратного победителя гонки «Тур де Франс»). Строго говоря, отец провел полтора года, без конца намывая руки с марсельским мылом, вычищая щеткой грязь из-под ногтей, а также снимая и снова обувая сапоги.

Поначалу ко мне приходила кормилица, но скоро отец ее выставил. Его смущало, что она дает мне грудь в его присутствии, даже если она прикрывалась носовым платком (хотя никогда не читала «Тартюфа» Мольера). Он боялся взглянуть в ее сторону и только спрашивал издалека: «Ну как он? Хорошо сосет?» Но еще больше его смущало, что после каждой кормежки она начинала плакать и, всхлипывая, причитала: «Бедная Жанна, бедная, бедная Жанна!» (Мою мать звали Жанной.) «На моем месте должна была быть ты! Это ты должна была его кормить!» В общем, он довольно быстро отказался от услуг кормилицы и решил, что будет кормить меня из бутылочки, чего бы это ему ни стоило. Как только я начинал орать, пес Бобе – здоровая пегая дворняга с жесткой шерстью, висячими ушами и карими глазами – бежал к отцу, который или чинил загородку в курятнике, или налаживал отопление в отсеке для недавно приобретенных цыплят, и бил тревогу. «Хорошо, Бобе, вижу, – отвечал отец. – Сейчас иду». Он шаркающей походкой шел к дому, снимал сапоги, мыл под краном руки, чистил щеткой ногти и заглядывал ко мне. Чаще всего я орал от голода. Тогда он подогревал на водяной бане молоко, капал его себе на руку, пробуя, не слишком ли горячо (а иногда просто отпивал глоток из кастрюльки), клал меня на колени и смотрел, как я высасываю всю бутылочку. Потом он прижимал меня к груди и гладил мне спинку, чтобы я отрыгнул воздух, после чего снова клал меня в кровать, обувал сапоги и все той же шаркающей походкой шел дальше работать. Примерно через полчаса я снова начинал орать – потому, что испачкал пеленки, или потому, что мне в глаза било солнце, или потому, что над ухом у меня зудел комар, или еще почему-нибудь. Отец как ни в чем не бывало снова шел меня проведать, никогда не выказывая ни малейших признаков раздражения.

Если ему нужно было уехать больше чем на два часа, он заранее меня кормил, переодевал в сухое и оставлял на попечение Бобе: «Смотри тут за ним, ладно?» Пес садился возле моей кроватки и не сходил с места. Эту деревянную кроватку смастерил своими руками мой дед, и она в общих чертах напоминала вагон поезда (решетка была сделана в виде узких окошек, а ножки – в виде половинок колес). Я был в полной безопасности. Никто кроме отца не смел приблизиться ко мне, не рискуя попасть в зубы Бобе. В общем веселый и дружелюбный, Бобе, облеченный священной миссией моей охраны, напрочь терял чувство юмора.

Близких родственников у нас не было, не считая деда с бабкой, но они… ладно, про них как-нибудь потом. Друзей у отца тоже почти не было. К нему приходили покупатели, но их отец в дом не пускал – наливал им по стаканчику красного на перевернутом ящике в сарае. Интересно, за первые полтора года своей жизни я видел хоть одно человеческое лицо, кроме отцовского? Думаю, что нет.

Считается, что дети учатся говорить, подражая взрослым. Если это действительно так, то моим первым словом было, скорее всего, не «папа» и, разумеется, не «мама», а «гав-гав».

Конечно, был еще дядя Марсель – старший брат отца, но они люто ненавидели друг друга. Годом раньше у них чуть не дошло до смертоубийства. Это случилось во время деревенского праздника. Они подрались – ни дать ни взять два оленя, сцепившиеся рогами из-за лани, – и наверняка покалечили бы друг друга, если бы их не растащили. Они стояли в окружении десятка подвыпивших парней, которые их подзуживали, и махали кулаками. Возможно, тем бы дело и кончилось, но тут Марсель схватил за горлышко пустую бутылку, разбил ее о стену и двинулся на брата, бормоча сквозь зубы: «Щас ты у меня получишь! Ну все, щас ты у меня получишь!» Вместо того чтобы его утихомирить, идиоты-зрители бросили моему отцу вторую бутылку: чтобы драка продолжалась на равных. Он тоже шарахнул ею о стену – разбитое стекло ощерилось острыми краями – и выставил вперед. Братья жгли друг друга полными бешеной ярости взорами. Между двумя родными по крови созданиями разыгрывалась настоящая античная трагедия, и даже полуграмотные деревенские оболтусы это почувствовали. Хорошо, что одна девчонка – не такая глупая, как остальные, – догадалась сбегать к дому, где жил полицейский, и разбудила его. Он высунулся в окно, и она крикнула: «Идите скорее, там братья Бенуа друг дружку убивают!» Он пришел с охотничьим ружьем, которое наставил на Марселя как настроенного наиболее злобно, и заставил того выпустить из рук разбитую бутылку. С тех пор братья так и не помирились.

Наверное, моя мать была настоящая красавица, раз довела обоих до такой дикости. Насколько мне известно, от нее осталось всего две фотографии. Первая – черно-белая, свадебная. На ней человек двадцать, все принаряженные, стоят и смотрят в объектив со странно серьезными, учитывая обстоятельства, лицами. Можно подумать, они пришли не на свадьбу, а на похороны. Марселя на снимке нет. Детей тоже нет. У жениха, то есть моего отца, над губой жесткая щеточка усов, которые ему совершенно не идут; вообще в строгом костюме он сам на себя не похож. Мать держит в руках, затянутых в белые перчатки, букет цветов. Вид у нее слишком неестественный, чтобы понять, правда ли она так красива. Я пытался исследовать ее лицо на этой фотографии с помощью лупы, но оно так и осталось для меня загадкой. Единственное, что мне удалось прочитать в ее глазах, это немой вопрос: «Что со мной стало бы, проживи я дольше?» И еще один, самый главный: «Кто ты такой и почему разглядываешь меня через лупу?»

На второй фотографии она чуть моложе, ей лет пятнадцать или шестнадцать; она снята не совсем в полный рост, примерно по колено, и, глядя на это фото, лучше понимаешь, почему два оленя из-за нее передрались. У нее точеная фигурка и плавный изгиб бедер. Голову она слегка наклонила, и темные распущенные волосы рассыпались по плечам. Но больше всего притягивает взгляд ее черных глаз – они смотрят чуть лукаво и сулят неземные наслаждения. Мне нравится думать, что братьев пленили именно эти черные глаза; они-то и заставили их потерять голову.

Надобно сказать, что поначалу юную красотку Жанну соблазнил мой дядя Марсель. Было это в июне, в год, предшествовавший ее кончине. Она только что приехала в нашу деревню и устроилась домработницей к нотариусу. У нее был городской выговор, но ни капли городской спеси. Марсель был красивым парнем, он учился на страховщика и лучше всех танцевал ча-ча-ча. Никто не сомневался, что он вскружит ей голову, – да так оно и произошло. Они не теряли времени даром и уже в сентябре, хотя не были женаты, поселились вместе в небольшой квартирке в Лувера, плата за которую съедала половину жалованья Жанны, но ей было на это плевать. Все шло прекрасно, если бы не Марсель, вернее, не его ревность. Стоило ей только взглянуть на кого-нибудь своими черными глазами, как он приходил в неистовство. И словами он не ограничивался. Мог влепить ей затрещину, а если она пыталась дать сдачи, совсем сатанел и избивал ее уже по-настоящему. Пару месяцев она молча сносила его побои, но однажды вечером, после очередной трепки, убежала к его младшему брату Жаку, который тогда жил на родительской ферме. Она бросила в окно его спальни камешек, он открыл ей заднюю дверь и впустил в дом.

Она прижалась к Жаку своим хрупким тельцем, и он понял, что пропал. Он ощутил прикосновение ее изящной груди и аромат ее волос. Потом она заговорила, а каждый знает, как могут кружить голову слова. Заливаясь слезами, она сказала: «Ты добрый, ты не такой, как твой брат» – и попросила: «Обними меня, мне страшно». Дальше последовало: «Какая у тебя гладкая кожа» – и, почти без перехода: «Можно я останусь у тебя на ночь?» В результате на другое утро Жак, безобидный младший брат, пылая страстью, охватившей душу и тело, поклялся ей, что защитит ее от любых невзгод и ей больше нечего бояться. Они не стали прятаться и в обнимку прошлись на виду у Марселя, который сначала изумился их отваге, а потом впал в ярость. Два месяца спустя, когда она сказала своему новому возлюбленному: «Я жду от тебя ребенка», Жак почувствовал себя настоящим мужчиной и страшно этим возгордился. Его не волновало, что старший брат был на восемь сантиметров выше его, считался пройдохой и мечтал вернуть Жанну; он решил, что никогда ему ее не отдаст. Лучше смерть. Он объявил брату мировую войну.

Но существует и другая версия этой истории, к сожалению, не такая красивая. Согласно этой версии, Жанна забеременела, когда еще была с Марселем, хотя переспала с ним всего шесть раз. Подумать только, как у некоторых все легко получается! Она ничего ему не сказала. Она никому ничего не сказала. Проплакав неделю, она поняла, что связала свою жизнь с человеком, привыкшим по любому поводу давать волю кулакам. Выйти за него замуж? И ближайшие шестьдесят лет – если ей суждено дожить до восьмидесяти – терпеть его побои? Нет. Ни за что. Найти фабрикантшу ангелов, которая избавит ее от ребенка, а заодно, вполне вероятно, так покалечит, что у нее больше никогда не будет детей? Нет, ни за что. И тогда она обратила свой взор на Жака – младшего брата, конечно, не такого красавчика, как старший, и, пожалуй, чуток простоватого. Он был ниже ростом и краснел, как девушка, если она при нем слишком пылко целовала Марселя. Она давно заметила, что он на нее запал, и невольно строила ему глазки – просто так, из невинного удовольствия. Но вообще-то он ей и правда нравился, он был хороший парень, этот Жак. Она знала, что достаточно ей щелкнуть пальцами, и он будет у ее ног. Ну так вот же оно, решение проблемы! Она не долго раздумывала. Поболтала с одним парнем, улыбнулась другому, одним словом, слегка спровоцировала Марселя. Он ее ударил, она возмутилась, он назвал ее шлюхой и ударил еще раз, а потом еще и еще, она убежала, хотя на дворе уже стемнело, заставила себя заплакать, порвала на себе платье, как в грошовой мелодраме, бросила в окно камешек и кинулась в объятия остолбеневшему Жаку. «Твой брат меня избил. Мне страшно». Вот и вся история.

Так кто же мой отец? Единственная, кто знал это наверняка, унесла тайну с собой в могилу, скромную могилу на кладбище городка, из которого она приехала и в котором ее похоронили. На могиле написано: «Жанна Бенуа, урожденная Рош, 1933–1952». Я предполагаю, что люди, проходя мимо, видят надпись, подсчитывают в уме разницу в датах и вздыхают: «Надо же, какая молодая». Действительно, она умерла совсем молодой.

Драка на битых бутылках состоялась несколько дней спустя после того, как Жанна перешла от одного брата к другому. В дальнейшем ни одна их встреча не обходилась без очередной стычки. Они дрались на кулаках, на вилах, на лопатах, на дубинах, кидались друг в друга булыжниками. Каждый пытался проткнуть, удавить, задушить, изуродовать, порезать другого, переломать ему руки-ноги и выпустить кишки.

Как-то днем Марсель без предупреждения заявился к брату и, не найдя его ни во дворе, ни в курятнике, подошел к дому, толкнул дверь и крикнул: «Кто-нибудь есть?» Бобе нес стражу возле моей кровати. При виде гостя он даже не шелохнулся, но, когда тот попытался приблизиться ко мне, оскалился – шерсть поднялась у него на загривке дыбом – и испустил глухое, но грозное рычание. Дядя замер на месте. «Хорошая собака, добрая собака…» – забормотал он, но Бобе зарычал снова, еще более грозно. Марсель сделал шаг к двери, но Бобе поднялся и перекрыл ему путь к отступлению. Пришлось дяде так и стоять там, молча и не двигаясь. Стоило ему пошевелиться, Бобе издавал предупредительный рык. Смотреть в глаза псу Марсель не осмеливался. Вместо этого он озирал пол, стол, буфет, окно, а потом снова пол, стол, буфет и окно, и так два часа, пока не вернулся отец. О том, какие черные мысли бродили у него в голове, можно только догадываться.

Во дворе они в очередной раз сцепились.

– Усыпи свою псину, пока она кого-нибудь не загрызла!

– Это тебя надо усыпить, придурок!

– Это я-то придурок? Да у тебя самого мозгов не больше, чем у твоих курей!

– А ну повтори, что ты сказал!

– А то, что ты тупее своих курей!

– Зато поумнее тебя! И вообще вали отсюда!

– Я хочу посмотреть на малого!

– Нечего тебе на него смотреть!

– Очень даже есть чего!

– Да ну? Это почему же?

– Сам подумай! Может, сообразишь!

– Катись отсюда!

– А-а, не нравится правду слушать?

– Катись, кому сказал!

Они налетели друг на друга как два петуха, и оба упали в грязь. Марсель был крепче, но верх взял младший брат, наверняка потому, что дрался с большей яростью – ведь он защищал свою честь, честь своей жены, а кроме того, свою территорию.

Вот так это все и было. Младенец надрывался от крика в своей кроватке, похожей на вагон поезда, а во дворе мутузили друг друга два мужика. Умей мальчик говорить, ему было бы трудно подбодрить дерущихся криком «Наподдай ему, пап!» или «Наподдай ему, дядь!» – потому что он не знал бы, кто есть кто. Ну а пес Бобе, вместо того чтобы броситься на помощь хозяину, хранил олимпийское спокойствие – по той простой причине, что лично мне ничто не угрожало. Пока Жак с Марселем в энный раз колошматили друг друга, Бобе положил лапы на край моей кровати и ласково лизнул меня в лицо.

4

Почтальонша. Ниукасл. Почтальонша

Почтальон, который по утрам приносил нам газету, обычно давал знать о своем приходе легким стуком в окно, после чего засовывал нашу корреспонденцию за железную решетку. Но в декабре того года он, поскользнувшись на льду, упал с велосипеда и сломал себе лопатку. На следующее утро к нам в дверь постучала миленькая девушка с почтовой сумкой через плечо. Отец открыл ей – он как раз пил кофе и вышел с чашкой в руке. Она протянула ему газету:

– Здравствуйте, я теперь вместо вашего почтальона.

– А-а… – ответил отец. – Хорошо, спасибо.

Она показала на мою кроватку:

– А сколько вашему малышу?

– Семнадцать месяцев.

– О, наверное, уже носится как угорелый?

– Носится, да еще как!

Нашим единственным рождественским украшением служила гирлянда пеленок, вывешенных для просушки над плитой.

– Представляю, сколько с ним хлопот!

– Да, хлопот хватает, – подтвердил отец.

Девушка вежливо попрощалась и отправилась дальше, разносить свою почту.

Отец обеспокоенно склонился над моей кроваткой. Я не только не «носился»; я, если и вставал на ноги, с трудом мог удержаться на них без опоры. Было очевидно, что я отстаю в развитии по меньшей мере на полгода. Если бы при этом я хотя бы бойко болтал – какая-никакая компенсация! – но какое там! Издаваемые мной звуки сводились к двум вариациям: «грр-р» и «гав». Никто не объяснил отцу, что с ребенком надо разговаривать, иначе ему не овладеть даром речи. Он же, я думаю, довольствовался тем, что просто на меня смотрел. Он вытащил меня из кроватки, поставил на ноги и отпустил. Я тут же шлепнулся на попу. Он поднял меня, но я снова упал. Он чуть ли не половину утра провозился со мной, пытаясь добиться, чтобы я удержался на ногах, но я вел себя не лучше одного из мешков с зерном, которые он покупал, чтобы кормить своих цесарок. В конце концов у него затекла спина и он махнул на меня рукой. Бобе с мрачным видом наблюдал за этой сценой. И тогда отца осенила гениальная идея: он подозвал пса и поставил меня рядом с ним. Я уцепился за длинную серо-бурую шерсть и больше не падал.

Когда на следующее утро к нам опять зашла почтальонша, она увидела меня ковыляющим рядом с собакой и поняла, что я вовсе не такой шустрик, как утверждал отец, но ей хватило деликатности обойти эту тему молчанием. Зато она с каждым днем все больше нахваливала меня, потому что в моем двигательном развитии наметился явный прогресс.

А отец с каждым днем проникался все большим восхищением перед почтальоншей.

Она была довольно-таки упитанная, и темно-синяя форменная куртка ее совсем не красила. Зато из-под строгой форменной фуражки у нее выбивался водопад темных кудрей, и она улыбалась невероятно щедрой улыбкой, озарявшей все ее лицо, так что каждому, кто ее видел, невольно хотелось улыбнуться в ответ. Отец воспринимал ее ежеутренние приходы как подарок; они давали ему мужество продержаться еще один беспросветный день. Он и правда нуждался в поддержке. Даже если забыть о постоянных выматывающих стычках с братом, оставался еще курятник, работа в котором не кончалась никогда, оставался я, требовавший внимания и забот, и оставались его одинокие ночи. Вряд ли он чувствовал себя таким уж счастливым, и даже победа Луизона Бобе в гонке «Тур де Франс» служила ему слабым утешением. Последние полтора года он практически не покидал дома, и его шансы познакомиться с какой-нибудь симпатичной женщиной стремились к нулю. Действительно, имея малого ребенка на руках, не больно-то побегаешь по вечеринкам. Но даже если бы он с ней познакомился и уговорил зайти к нему на огонек, что он мог бы ей сказать? «Не шуми, а то разбудишь моего сынишку»? Одним словом, мой добрый папа Жак страдал от отсутствия человеческого тепла.

Вот почему он так привязался к молоденькой почтальонше. Он старался выглядеть перед ней получше: с утра одевался в чистое, причесывался, прибирал в доме и даже во дворе. Ему хотелось сказать ей что-нибудь умное или смешное, но у него было слишком мало опыта. Зато он неизменно предлагал ей выпить кофе, а она неизменно отказывалась: «Что вы, совсем нет времени. И потом, представьте себе, что я в каждом доме буду пить кофе!»

Однажды, когда мне удалось пересечь комнату без поддержки Бобе – руки я держал на весу и имел вид триумфатора, – почтальонша присела на корточки и приняла меня в свои объятия. Я прижался к ней, заливаясь радостным смехом. Она подняла меня и расцеловала в обе щеки, а потом сказала, что я прелестный мальчик. От этих невинных поцелуев, полученных мною как бы по доверенности от отца, он залился краской. Но не успел произнести ни слова, как она вдруг сказала:

– А завтра я уже не приду. Мой муж поправился.

– Ваш муж?

– Ну да, мой муж, почтальон. Лопатка у него срослась, и завтра он выходит на работу.

Отец бросил чуть слышное: «А-а…» – вроде бы ничего не выражающее, – но секунду спустя его лицо исказила гримаса глубочайшего разочарования.

И, поскольку беда никогда не приходит одна, в тот же день, работая в курятнике, он заметил, что несколько цесарок выписывают какие-то странные круги и при этом судорожно трясут головами. Он поймал одну и осмотрел: из носа у нее текло, крылья бессильно висели, глаза заволокло пленкой; она выворачивала назад шею, как будто ей что-то мешало. Жак посадил ее в клетку, клетку отнес в грузовик, велел Бобе приглядывать за мной и поехал в Лувера, к ветеринару Моно.

Толстяку Моно не понадобилось много времени, чтобы поставить диагноз.

– Ньюкасл… – вздохнул он, бегло осмотрев птицу.

– Что еще за ниукасл? – не понял отец.

– У твоей цесарки болезнь Ньюкасла, – пояснил ветеринар.

– Это серьезно?

– К сожалению, да.

– И что мне делать?

– Поскорее отдели заболевших особей от здоровых, забей и закопай как можно глубже. Но, боюсь, падеж будет большой. Они у тебя привиты?

– Нет, я их сроду не прививал.

«Чертовы англичане!» – ругался отец, долбя за домом мерзлую землю, чтобы похоронить в ней погибших цесарок. Он потерял больше половины поголовья – и это накануне Рождества! Представляю, что он при этом чувствовал. Не знаю, что послужило последней каплей: мои крики по ночам – у меня резались зубы – или очередной счет, доставленный выздоровевшим почтальоном, но только он сказал себе: «Все, больше не могу». Он сложил в сумку мои вещи, одел меня потеплее, погрузил в грузовик мою кроватку-вагон и сел за руль. Про ехав три или четыре километра, он повернул назад и свистом подозвал Бобе: «Эй ты, давай, запрыгивай. Не разлучать же вас».

Его родители жили на другой ферме, примерно посередине между нашей деревней и Лувера. Ферма походила на нашу, только без курятника. Бабушке в ту пору было лет шестьдесят, но она уже считалась старухой – нормально для того времени. На сохранившихся фотографиях она всегда одета в черное и выглядит лет на семьдесят пять. Сидеть со мной постоянно она не собиралась, но как-то, чуть ли не через силу, сказала сыну, что в самом-самом крайнем случае согласна приглядеть за мной пару дней. Он вспомнил эти ее слова и отвез нас с Бобе к ней. Она притворилась, что никогда не давала подобного обещания:

– Да что ты, Жак, когда это я тебе такое говорила?

Но тут нам на помощь пришел дед:

– Говорила, Жермена, говорила. Я хорошо помню, что говорила. Я, может, старый дурак, но память у меня еще не отшибло.

Отец дал им все необходимые инструкции: бутылочки, кашки, пеленки, зубы и так далее. Бабушка косилась на меня, не скрывая недовольства. Материнский инстинкт в ней был развит примерно как у терки для сыра. Дед был почеловечней, но – раз уж он сам за собой это признавал, я повторю за ним, впрочем без всякой злости и даже с долей запоздалой нежности, – что он и правда был старым дураком.

Отец потрепал по башке Бобе, поцеловал меня в лоб и сказал:

– Приеду, когда дела пойдут лучше.

И уехал.

Три часа. Мой отец продержался ровно три часа, в сочельник 1953 года, без Бобе и меня, но с мертвыми цесарками и кучей счетов на покрытом клеенкой столе. Он сварил себе суп из луковицы, картофелины и кусочка сала. Сел за стол и с минуту сидел с поднятой над тарелкой ложкой, а потом сказал вслух: «Что я натворил?» Встал из-за стола и через десять минут уже был на родительской ферме. Старики устроили меня в задней комнате, в которой раньше жил Жак. Там стоял зверский холод.

– Простите меня, – сказал Жак, – но это глупая затея. Я забираю его обратно.

– Вот еще! – запротестовал дед. – Пусть малец побудет у нас! Мы, конечно, не знаем, твой он или твоего брата, но…

Бабка больно пнула его под столом ногой:

– Да помолчи ты, балаболка!

Она помогла сыну перетащить в грузовик кроватку и прочее барахлишко, и степень ее усердия без слов говорила о том, что у нее гора свалилась с плеч. Обратный путь мы проделали, все трое устроившись в кабине: отец за рулем, я – в картонной коробке, втиснутой между сиденьем и рычагом управления коробкой передач, Бобе – высунув морду в приоткрытое окно. Отец тихо смеялся себе под нос и даже напевал «Олененок с красным носом». Пел он фальшиво.

Во дворе его ждал сюрприз. Перед дверью маячила чья-то фигура, сжимая под мышкой объемистый сверток. Отец развернулся, чтобы припарковать грузовик, осветив фигуру желтыми фарами, и узнал нашу почтальоншу. На сей раз она была не в форме, без своей кошмарной куртки и фуражки, что явно пошло ей на пользу.

– Я принесла вам календари, – сказала она.

Вообще-то раньше работники почты никогда не предлагали нам купить их календари – мы жили на отшибе, и никому не хотелось к нам тащиться. Отец пригласил почтальоншу в дом.

– Вы пешком пришли?

– Да, пешком.

Он взял из стопки первый календарь с фотографией неизменных трех котят в корзинке.

– А остальные не посмотрите?

– Нет, спасибо. Я прямо обожаю котят в корзинке.

Она засмеялась – в нашем доме впервые за последнее столетие раздался женский смех. От него задребезжала крышка плиты, подпрыгнула ложка на столе, а с потолка сорвалась сетка паутины. Отец протянул почтальонше купюру.

– Значит, завтра не придете?

– Нет, не приду. Если только почтальон не упадет с велосипеда.

– В смысле, ваш муж?

Она опять рассмеялась. Я – меня успели поставить в кроватку-вагон – засмеялся с ней за компанию. Бобе залаял. Ящик буфета, который заклинило три месяца назад, выдвинулся сам собой.

– Муж? Да никакой он мне не муж!

– Но вы же сами сказали…

– Ну да, сказала! А может, мне хотелось посмотреть, как вы воспримете эту новость? И я не разочарована…

Отец покраснел – его лицо приобрело оттенок гребешка цесарки.

Она добавила уже серьезным тоном:

– Неужели вы думаете, что я могла бы выйти замуж за этого типа?

Что подразумевало: за такого типа, как он, – никогда, а вот за такого, как вы…

Она приняла предложение выпить кофе, от которого прежде отказывалась четырнадцать раз. Расставаясь, оба были так взволнованы, что она унесла с собой только что проданный нам календарь. Ее звали Сюзанна, ей было двадцать пять лет – столько же, сколько моему отцу, – и у нее была пышная грудь. Лично меня последнее обстоятельство заставило испытать запоздалые сожаления: появись Сюзанна на полтора года раньше, не только мой отец, но и я тоже мог бы извлечь выгоду из особенностей ее конституции.

5

Тихий призрак. Бритье героев. Пан или пропал

Не знаю, кого из друзей отец пригласил в качестве свидетеля на бракосочетание с Сюзанной, но в любом случае этот человек исполнял чисто формальные функции. Настоящим свидетелем была, разумеется, моя мать Жанна. Потому что никто не может жениться на любимой женщине, потерять ее одновременно с рождением сына, всего два года спустя жениться снова и на свадьбе делать вид, что первой жены никогда не существовало. Скорее всего, она дала бы ему свое благословение, но все же забыть ее так скоро…

Мне ничего не стоит представить себе, как она бестелесным призраком сопровождает небольшой свадебный кортеж, двигавшийся пешком от нашей фермы к деревенской мэрии. Безмолвная и доброжелательная, она то скользила, почти прижимаясь к земле, то воспаряла над кустарниками. Новобрачные, вне сомнения, не имели ничего против ее присутствия – при одном условии: она должна была оставаться невидимой. Во время венчания в церкви она уселась на самой дальней от входа скамье; в мэрии, пока молодожены произносили все полагающиеся случаю слова, она пристроилась в дверях; была она и на свадебном пиру: то с немой печалью стояла в сторонке, то со всеми вместе пускалась в пляс. Дождавшись, когда стемнеет и молодожены отправятся домой, она тоже вернулась к себе: на кладбище соседнего городка, в свою скромную могилу с надписью «Жанна Бенуа, урожденная Рош, 1933–1952».

Таким образом, у меня две матери: одна – существующая в эфемерном образе наподобие шаловливой Пресвятой Девы, выносившая меня и родившая на свет, и вторая – вполне телесная, преисполненная доброты и до содрогания реальная. На мой взгляд, на пару они составили отличную упряжку.

Фотография, запечатлевшая память об этом прекрасном дне, выглядит гораздо веселее, чем снимок с предыдущей свадьбы. Сюзанна сияет от счастья – как всегда или почти всегда – и в белом платье, с диадемой в волосах, смотрится очень современно. Отец сбрил усы, но костюм на нем тот же, что и два года назад, – правда, выглядит он в нем не так ужасно. На мне короткие штаны на лямках, и я сижу на руках у своего малость придурочного деда, который улыбается в тридцать три зуба. Впрочем, улыбаются все, кроме моей бабки – она стоит, всем своим видом без слов говоря: «Чему радуетесь? И вообще, долго еще вы собираетесь таскать меня по свадьбам сына?» Марселя на фото нет. Как нет и призрака.

Едва появившись в медвежьей берлоге, в какую за минувшие месяцы превратилось наше жилище, Сюзанна внесла в нее существенные изменения. На окна она повесила кружевные занавески; между гостиной и тем, что сегодня принято называть кухонным уголком, поставила складную ширму, отделив таким образом плиту от обеденного стола; сняла с гвоздя и убрала в дальний ящик трех котят с почтового календаря, который сама же нам и продала; сменила посуду и скатерть; закрыла свисавшую с потолка лампочку абажуром. У нас уже был здоровенный радиоприемник фирмы «Дюкретэ-Томпсон» – он стоял на полке, но слушали мы его мало. Она добавила к нему проигрыватель фирмы «Шнайдер», который теперь работал по нескольку часов каждый день. У Сюзанны было больше полусотни пластинок на 45 и 33 оборота, в основном с записями арий из опер и оперетт. Больше всего она любила «Парижскую жизнь» и «Прекрасную Елену» Оффенбаха, отрывки из которых постоянно мурлыкала. «А я храбрей всех героев, брей всех героев, брей всех героев», – вдохновенно пела она, а я до взрослого возраста недоумевал, почему героев надо обязательно брить, как каких-нибудь уголовников.

Если передвигаться на своих двоих – сначала по дому, потом по двору – я научился благодаря служившему мне живыми ходунками Бобе, за которым с умилением наблюдали соседи (огромная псина безропотно тащит за собой вцепившегося в ее шерсть карапуза), то говорить я начал благодаря моей маме Сюзанне. Она была болтушка, но при этом очень внимательно следила за своей речью. Своего мужа Жака она шлепала по руке или по заднице каждый раз, когда слышала от него «транвай», или «с Парижа», или «по радиву». Она без устали исправляла все его ошибки, в том числе диалектизмы, настаивая, что говорить надо на правильном французском. «Тебе бы учительницей быть!» – с восхищением отвечал ей Жак, а в те времена это был изысканный комплимент. Он, бесспорно, был прав, потому что к пяти годам, когда я пошел в школу, я говорил гораздо лучше своих товарищей и знал наизусть дюжину басен Лафонтена, в том числе «Волю и неволю», которую рассказывал на сверхзвуковой скорости. К концу декламации у меня вокруг рта выступала пена, потому что я позволял себе перевести дыхание всего дважды: первый раз после слов «Ведь посмотреть, так в чем душа-то, право, в вас», а второй – после слов «Что с шеи шерсть у ней сошла»[1].

Радиоприемник весил больше шести кило. У него был деревянный лакированный корпус, две зубчатые ручки (левая для усиления или уменьшения звука, правая – для поиска нужной станции) и золоченая решетка, за которой виднелись надписи: Би-би-си, Лиссабон, Москва, Швейцария… Мать слушала «Радио Люксембурга», в частности передачу «Пан или пропал», которую транслировали в 20:30. Отец быстро понял, что жена у него – настоящий эрудит. Если игрок выбирал тему «Музыка», а это случалось часто, она давала правильный ответ вплоть до седьмого, а то и до восьмого вопроса. Вопросы чем дальше, тем становились сложнее. За первый ответ игроку полагалось 250 франков, но с каждым новым раундом сумма выигрыша удваивалась, и после шестого достигала восьми тысяч франков – для нас тогда очень приличные деньги. «Если ты когда-нибудь там окажешься, остановись после шестого», – говорил ей отец. Дело в том, что игрок, давший неправильный ответ, разумеется, терял все. Аббат Пьер, принимавший участие в этой игре, сумел ответить на одиннадцать вопросов и заработал 256 тысяч франков. Мы на такое не претендовали.

Самое поразительное, что Сюзанна сыграла-таки в «Пан или пропал». Она триумфально победила в отборочных состязаниях, и в назначенный день отец отвез ее на вокзал Лувера и посадил в поезд до Клермон-Феррана. Остановилась она у двоюродной сестры. Накануне отъезда мать с отцом проговорили до глубокой ночи, не в состоянии заснуть.

– После шестого! Обещай!

– Обещаю!

– Это ты сейчас так думаешь. Они же будут тебя подзуживать, чтобы ты играла дальше. А если они не будут, ты сама загоришься, потому что поддашься эйфории…

Хотя нет, слова «эйфория» мой отец употребить не мог.

– …потому что поддашься азарту.

– Да говорю же тебе, не поддамся!

Стоя на перроне и глядя в окно тронувшегося поезда, он еще раз крикнул:

– После шестого, слышишь?!

Она немного раздраженно кивнула.

– В категории «Музыка» нашей следующей участницей станет очаровательная Сюзанна Бенуа, двадцать восемь лет, приехавшая к нам из?…

– Из Лувера, – ответила мать и добавила: – Я передаю привет своему мужу Жаку и сыну Сильверу.

Глаза у отца заблестели. Он сказал, что это точно она, хотя по радио ее голос звучит совершенно не похоже. Возле радиоприемника нас собралось восемь человек: дед с бабкой, за которыми отец специально смотался еще днем, наши соседи-фермеры с дочкой, нарядившиеся как на праздник, сослуживица матери по почтовой службе и мы с отцом. Девятым был Бобе.

«В любом случае хотя бы привезу вам шампунь!» – заявила мать, прощаясь с нами. Спонсором игры выступала фирма «Доп», рекомендовавшая французам мыть голову хотя бы один раз в неделю. На первые два вопроса Сюзанна ответила быстро, практически не задумываясь, – они были легкими. На третьем она заставила нас поволноваться.

– В каком городе родился знаменитый тенор Энрико Карузо?

Мать довольно долго молчала, почуяв – не без оснований – ловушку. Секунды тикали, а она чуть слышно бормотала себе под нос: «Милан? Рим? Турин? Генуя?»

– Нет-нет-нет-нет, – опечаленно произнес ведущий, Заппи Макс.

– Ну и ничего такого, – плохо скрывая досаду, сказал отец. – Все-таки попробовала! Но до чего глупо! Дома-то она на все вопросы отвечает…

Зазвучал сигнал, означающий, что время истекло, когда мать неуверенно шепнула:

– Неаполь?

– Что вы сказали? – спросил Заппи Макс.

– Я сказала: «Неаполь!» – повторила мать уже громче.

– Сюзанна сказала: «Неаполь», – удрученно вздохнул Заппи Макс, сделал паузу и вдруг торжественно провозгласил: – И правильно сделала, потому что верный ответ – Неаполь!

Публика зааплодировала, а казначей назвал сумму выигрыша: одна тысяча франков. Пуля просвистела буквально у виска. С четвертым вопросом проблем не возникло. Пятым был вопрос: «Как зовут пажа графа Альмавивы в „Свадьбе Фигаро“?» Для отца это была китайская грамота, если не хуже, и он возмущенно буркнул: «Да что они там, с ума посходили?» Пес Бобе заворчал, и отец стукнул его кепкой по морде. Но Сюзанна ничуть не смутилась и бодро ответила:

– Керубино!

И даже добавила, что невесту Фигаро зовут Сюзанна, как и ее.

– Четыре тысячи франков! – объявил казначей.

Заппи Макс заметил, что Сюзанна отвечает даже на те вопросы, которых ей не задают, и спросил:

– Ну так что? Пан или пропал? Остановимся или продолжим?

– Еще один, Сюзанна! – взмолился отец. – Последний!

Настала тишина, и вдруг, к нашему изумлению, она сказала:

– Остановимся.

Не дойдя даже до шестого вопроса! Заппи Макс похвалил ее за осторожность и предложил публике проводить участницу аплодисментами. Прощаясь, он сказал, что она – прелесть и он никогда не забудет ее улыбку. Отец от волнения чуть не плакал. «Молодец, Сюзанна! – причитал он. – Правильно сделала!» Сослуживица по почтовой службе тоже плакала, как и наши соседи-фермеры и их дочка. Только бабка сидела с постной миной. Дед, увидев, что все вокруг сморкаются и утирают слезы, всполошился: «Проиграла? Она проиграла?»

Домой мать вернулась с большим бумажным пакетом, битком набитым прямоугольными пластиковыми флаконами желтого цвета. Мы всей семьей вплоть до 1958 года мыли голову раз в неделю, черпая из этого запаса. Четыре тысячи франков растаяли мгновенно: надо было возместить расходы на билеты до Клермона, на подарок двоюродной сестре, на пошитое ради такого случая приталенное платье в горошек (последняя трата была бесполезной: в павильоне, где записывалась передача, стоял собачий холод, и мать осталась в пальто и косынке). Такой она и запечатлена на сохранившейся фотографии – на сцене перед микрофоном на высоком штативе, рядом с ведущим. У них за спиной натянут светлый задник с надписью «Пан или пропал. ДОП». Она выглядит девочкой-паинькой, руки целомудренно сложены на груди, но мне нетрудно вообразить, какая буря бушевала в это время у нее в душе. Я возил эту фотографию с собой повсюду, куда бы ни ездил, и еще сегодня она лежит у меня в ящике письменного стола. Что касается пресловутого шестого вопроса, то она объяснила свой поступок так. В решающий момент, когда ей, согласно плану, следовало ответить: «Продолжаем», ее вдруг охватило предчувствие, что она проиграет. Она представила себе, как возвращается домой побежденной, хуже того – понапрасну потратившей кучу денег. «Все ты правильно сделала, Сюзанна», – твердил ей отец. Он искренне восхищался ею – ее знаниями, ее неунывающим нравом и ее пышными формами.

Когда передача закончилась, она упросила Заппи Макса задать ей этот чертов шестой вопрос. Сначала он отнекивался: дескать, это не принято, и вообще ни к чему понапрасну расстраиваться – что прошло, того не вернешь. Но в конце концов уступил ее настойчивости, вернее, ее обезоруживающей улыбке, и сделал ради нее исключение. «И как? – спросил ее отец. – Ты ответила?» Она рассмеялась, как всегда, когда попадала в неловкое положение. «Не спрашивай. Я никогда никому этого не скажу. Ни тебе, ни кому другому». Все знакомые решили, что она как пить дать знала ответ на шестой вопрос и ей было стыдно признаться в том, что она нарушила первоначальный план и лишила нас четырех тысяч франков. Минуло тридцать три года, прежде чем я узнал правду.

6

Палец. Суп из порея

Появление в нашем доме Сюзанны оказало благоприятное воздействие на всех. Даже цесарки пошли на поправку и драли глотки как оглашенные. Надо сказать, что цесарки вообще чрезвычайно крикливые птицы. Они издают такие истошные вопли, словно их режут, – даже когда никто их не режет. А если у вас их шесть с половиной сотен, они устраивают такой концерт, что можно рехнуться. «Сколько я себя помню, я всегда слышал море» – сказал поэт[2]. Лично я, сколько себя помню, всегда слышал, как орут цесарки. На этом шумовом фоне, разбавленном звуками арий из оперетт и лаем Бобе, прошло все мое детство.

Моя сестра Розина родилась, когда мне исполнилось три года. На сей раз не было ни пожаров, ни хлопанья дверями, ни умирающей мамы. Розина – человек, целиком посвятивший себя другим. Началось с животных. Она спасала майских жуков, воробьев, дождевых червей и ящериц. Повзрослев, переключилась на людей и поступила работать медсестрой в больницу Лувера, откуда перевелась в областную клинику. В детстве она всегда смотрела на меня снизу вверх и продолжала делать это, даже когда мы выросли, хотя я не видел к тому никаких причин, – наверное, просто так привыкла.

Я уже два года учился в деревенской школе, когда она пошла в первый класс. Мне хотелось бы сказать, что Бобе как верный страж каждое утро провожал меня до школьных ворот и там же поджидал по окончании уроков, но это было бы неправдой. В действительности он бежал со мной до пересечения нашей улицы с шоссе, садился на перекрестке и, подвывая, смотрел, как я ухожу, после чего возвращался домой и смиренно ложился возле своей конуры. Зато как он встречал меня по вечерам! Он наскакивал на меня, лизал меня в лицо, носился вокруг меня как сумасшедший и оглушительно лаял. Чтобы прийти в себя, ему требовалось немало времени.

В школу я ходил вместе с другими деревенскими ребятами, и старшие всегда приглядывали за младшими. В числе тех, кто не относился ни к первым, ни ко вторым, была Полька, которая постоянно восклицала: «О-ля-ля!» Она говорила «О-ля-ля!», если нам навстречу ехал трактор; она говорила «О-ля-ля!», если видела, что в канаве валяется яблоко; если ничего не происходило, она все равно говорила «О-ля-ля!». Она была последней в нашей школе девочкой, которая носила сабо.

Еще у нас был очкастый заика Эррье. Он объяснял нам теорию Большого взрыва, выбрасывая в воздух горсти подобранной с земли пыли, и строение Солнечной системы, располагая в нужном порядке козьи орешки разного диаметра. «Д-д-допустим, это С-с-с-сатурн…» Сейчас он инженер на «Ситроене», крупный специалист. Из моего тогдашнего немногочисленного окружения вышли два министра, один префект области и одна знаменитая журналистка. Остальные если и не были полные дебилы, то мало чем от них отличались. Странная штука – как будто в нашем медвежьем углу действовало правило: все или ничего. Или деревенский дурак, или гений. Без промежуточных стадий. По-моему, единственными, кто мог претендовать на звание обыкновенного среднего человека, были мы с Розиной.

Но главным для нас авторитетом оставался Ро-бер. «С Робером детей можно отпускать куда угодно», – говорили наши родители. Действительно, Робер мог защитить нас от любой угрозы, голыми руками сразившись с медведем или с полчищами Аттилы. В свои двенадцать лет он выглядел на шестнадцать. У него пробивались усы и ломался голос. С ним мы и правда находились под защитой, но не только. Он значительно обогащал наш словарь. Я до сих пор как наяву слышу его рокочущий бас, изрыгавший: «Пусть в жопу себе засунет, да поглубже!», «Полька, отсосешь у меня?» – или распевавший похабные песенки. Свои слова он для пущей убедительности сопровождал соответствующими жестами. В деревне болтали, что однажды его ужалила гадюка, и он, чтобы остановить распространение яда, ножом отрубил себе на ноге большой палец. Он никогда не показывал нам покалеченную ногу, как мы ни просили. Но как-то раз ни с того ни с сего вдруг сказал: «Эй, кто хочет посмотреть на мою культю?» Не знаю, что ему тогда взбрело в голову, но мы – с десяток ребят – сгрудились вокруг него и затаили дыхание. Он сел на камень и скинул правый башмак. Полька воскликнула: «О-ля-ля!» – хотя еще ничего не было видно. Робер схватился за мысок носка, на всякий случай переспросил: «Девчонки, не дрейфите?» – и медленно стянул его с ноги. Большой палец был у него на месте, зато не хватало двух самых маленьких. Ну, и нога была жутко грязная.

Я обязан Роберу тем, что именно он с присущей ему деликатностью сообщил мне о смерти моего деда. Из дома, где лежал умирающий старик, меня отослали и на день отправили к другу отца, столяру. Я смотрел, как он обстругивал рубанком доску. В тишине мастерской с верстака падали на пол золотистые кудрявые стружки. Мне было скучно и почему-то немного грустно. Но тут распахнулась наборная застекленная дверь, и в нее просунулась голова Робера.

– Слышь, у тебя дед помер! – гаркнул он.

Родители забрали деда к себе несколько месяцев тому назад, подозревая, что жадная бабка его не кормит. Когда его к нам привезли, он весил не больше 40 килограммов. Конечно, он уже сильно болел, но все же.

«Он сам ничего не ест», – огрызалась старая мегера, но стоило ему переселиться к нам, как случилось чудо – он начал с аппетитом уплетать и мясо, и овощи, и сыр и выдувал в день по литру красного вина. Однажды Сюзанна спросила его:

– А жена вас чем-нибудь вкусненьким кормила?

– Кормила, кормила! – откликнулся он. – Суп давала из порея.

– А что-нибудь еще?

– Нет, больше ничего. Но про это никому нельзя говорить.

Вот скотина. Впрочем, жизнерадостности деда это не убавило. За три месяца он набрал пятнадцать кило, которые затем постепенно потерял. Перед кончиной от него осталась кожа да кости, зато он пребывал в приподнятом настроении. Утром того дня, когда его не стало, он позвал меня к себе. Мы с отцом поднялись в комнатку на втором этаже, где стояла его кровать. Я увидел его глаза, казавшиеся на исхудавшем лице огромными и глядевшие на меня сурово; его лысая голова покоилась на перовой подушке. Жестом он велел мне приблизиться, бескровной рукой обхватил кончики моих пальцев и улыбнулся.

– Попрощайся с дедушкой, – шепнул мне отец.

Я сказал:

– До свиданья, дедушка.

И мы ушли.

Первым из супругов всегда умирает тот, кто добрее. Бабка пережила деда на тридцать один год, неподвластная разрушению, как замаринованный в уксусе огурец.

Иногда отец вдруг мрачнел. Я спрашивал у матери, почему он такой сердитый, и она отвечала: «Не обращай внимания. Просто твой дядя совершил очередную глупость». Братья больше не дрались, но лишь потому, что не имели такой возможности – их пути нигде не пересекались, – иначе, я уверен, они еще не раз намяли бы друг другу бока. Марсель так и не стал страховым агентом, и никто не знал, на что он живет. Под «очередной глупостью» могло подразумеваться что угодно: что он обрюхатил подружку, или завел интрижку с замужней женщиной, или попал в мотоциклетную аварию, или устроил в городе потасовку. В 1959 году его забрали в армию и отправили в Алжир. Там ему наверняка было где развернуться, и можно только догадываться, какими сомнительными подвигами он прославился, но главное, что назад он не вернулся. Сведения о его гибели разнились в части подробностей, но все источники сходились в одном: феллахи захватили его в плен и казнили.

Из статуса дяди Марселя он мгновенно перешел в статус бедняжки Марселя; любое упоминание о нем обычно сопровождалось репликой, что «уж такого-то он точно не заслужил».

В общем, за короткое время я потерял сразу двух родственников, но что значили эти две смерти для моих беззаботных восьми лет? Со мной были мой папа Жак, моя мама Сюзанна, моя сестра Розина и мой пес Бобе – волшебный, обожаемый квартет. Следующий круг составляли друзья, с которыми я ходил в школу. За пределами моей личной вселенной люди могли умирать и резать друг друга, в том числе самыми зверскими способами, – меня это не касалось.

В этом мягком коконе невинности я дожил до одиннадцати лет, когда перешел в шестой класс и меня отправили в интернат Лувера. Там я с изумлением, вгонявшим в ступор, обнаружил, что взрослые бывают жестокими и тупыми.

Ни Робер, ни Полька не составили мне компанию. Обоих перевели в другую школу, больше соответствовавшую их не вполне стандартному профилю.

7

Жан. Забор. Жареная картошка. «Дофин»

Я до сих пор с содроганием вспоминаю своих школьных учителей. Это был настоящий паноптикум – сплошь психи, извращенцы и откровенные садисты. Можно подумать, все они прошли строжайший отбор, в результате которого только лучшие – в смысле худшие – получили право измываться над детьми.

Самым ненавистным из них был старший воспитатель Мазен. Любой справедливый суд только за четвертую часть совершенных им преступлений приговорил бы его к 35 годам тюрьмы.

Выжил я в этом кошмарном месте благодаря тому, что знал: в субботу днем меня отпустят домой. Эта перспектива позволяла мне не впасть в полное отчаяние. Пока на горизонте маячила возможность в конце недели услышать смех моей сестры и радостный лай Бобе и окунуться в тепло нашего дома, я кое-как справлялся.

Я выжил еще и потому, что понимал: меня забросило в какой-то удивительный театр, полный шума и ярости, подлости и мстительности, бунтарства и покорности.

Но главным образом я выжил потому, что рядом со мной был мальчик по имени Жан Монтеле.

Он стал первым, с кем я заговорил в тот воскресный сентябрьский вечер, когда отец оставил меня, совершенно растерянного, во дворе интерната. Напрасно я озирался, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо, хоть кого-нибудь из наших, деревенских. Я чувствовал себя брошенным и жалким. Жан сидел на ступеньках крыльца, на всякий случай высоко подняв воротник школьной блузы. Мне показалось, что он тех же лет, что и я, и так же одинок. Я подошел к нему, и между нами произошел следующий выразительный диалог:

– Привет.

– Привет.

– Ты в шестом?

– Ага. А ты?

– Тоже в шестом.

– Хорошо.

– Как тебя зовут?

– Жан. А тебя?

– Сильвер.

– Хорошо.

Потом он переместился сантиметров на тридцать, как говорится, сдвинул задницу, освобождая мне место на каменной ступеньке лестницы. Это произошло как будто само собой и заняло всего пару секунд, но оба наших взаимодополняющих телодвижения – то, каким он пригласил меня сесть рядом, и то, каким я принял его предложение, – заложили фундамент нашей дружбы. Мы распознали друг друга. Он угадал родственную душу во мне, а я – в нем. Это стало очевидно по прошествии всего нескольких дней, так что в субботу, когда мать спросила меня, завел ли я себе в школе друзей, я ответил, что да, у меня появился друг.

– Как его зовут?

– Его зовут Жан.

Это была дружба с первого взгляда. Она покончила с одиночеством моей жизни, и пятьдесят лет спустя я стоял, облокотившись о металлический поручень дебаркадера в порту острова Уэссан, и ждал того самого Жана.

Поднятый воротник стоил ему жутких неприятностей, но Жан ни разу не поддался давлению. Мы носили в школе обязательную блузу – длинный серый полотняный балахон чудовищно уродского вида. «Опусти воротник!» – велели Жану воспитатели, учителя, завуч и все остальные. Он слегка теребил его пальцами, притворяясь, что выполняет приказ, но пару минут спустя воротник снова был поднят. Позже он признался мне, что поднимал воротник не потому, что хотел бросить вызов школьному начальству, а потому, что считал, что у него слишком длинная шея. На самом деле длинным у него было все, что располагалось выше плеч: и шея, и нос, и подбородок. Это делало его похожим на птицу, но на особенную птицу – с добрым и мягким взглядом.

Однажды Мазен вызвал нас к себе в кабинет. Это воспоминание остается одним из кошмаров моей жизни. Мы рука об руку шагали по коридору, ведущему в пыточную камеру: Жан Монтеле, шестой класс, четвертая группа, и Сильвер Бенуа, шестой класс, четвертая группа.

– Чего ему от нас надо?

– Не знаю.

Эти пройденные рядом страшные метры сплотили нас не хуже боевого крещения. В тот день мы поклялись, что будем рядом всегда, до гробовой доски, что бы ни произошло. Мы сдержали клятву.

Мазен был тощим долговязым типом с костлявыми руками, выпирающей вперед челюстью и дурным запахом изо рта, маниакально озабоченным тем, чтобы подловить того или иного ученика и подвергнуть наказанию, например отлупить. Я постучал в дверь.

– Войдите, – проскрипел Мазен.

Он сидел за столом, уткнувшись носом – это мы сразу поняли – в классный журнал. В руке он держал линейку. Не подняв головы, он велел нам подойти поближе. То, что мы услышали от него потом, ввергло нас своей почти неправдоподобной глупостью в оторопь. Не разжимая губ, он спросил:

– Кто из вас у кого списывает?

Мы потрясенно молчали. Тогда он положил линейку на верхнюю часть журнала и прочитал:

– «История. Бенуа. Четырнадцать»[3]. – Затем опустил линейку на середину страницы. – «Монтеле. Четырнадцать». – Тут он поднял на нас глаза и развел руками, словно хотел сказать, что пока не видит ничего особенного. Но игра далеко не закончилась. Он перелистнул страницу и снова зачитал: – «Математика. Бенуа. Одиннадцать». – Линейка скользнула ниже. – «Монтеле. Одиннадцать. Естественные науки. Бенуа. Пятнадцать». – Скольжение линейки. – «Монтеле. Пятнадцать». Ну надо же.

Самое отвратительное, что он едва не заставил нас усомниться в себе. Рационального объяснения этому чувству не существует; нечто подобное испытываешь на таможенном контроле или в общественном транспорте, когда входит контролер. Даже если у тебя есть билет, а в багаже, напротив, нет ничего запрещенного, тебе становится неуютно и ты волей-неволей впадаешь в беспокойство: а что, если бы?…

– «Французский язык. Сочинение. Бенуа. Шестнадцать. Монтеле. Шестнадцать».

Этому идиоту даже не пришло в голову, что списать сочинение невозможно. Он встал, обогнул стол и встал перед нами:

– Кто из вас у кого списывает? – Он повернулся к Жану: – Опусти воротник!

Жан не заартачился, не сказал: «Нет», не замотал головой. Он вообще ничего не сделал – даже не притворился, что поправляет воротник. Тогда Мазен замахнулся, чтобы влепить ему пощечину. Защищая друга, я успел подставить свою руку, и удар свалил меня на пол. Дома меня никогда не били, и я понятия не имел, что это такое. Вот бы сейчас здесь оказался Бобе! Он вцепился бы Мазену в сонную артерию и держал бы, пока тот не сдохнет. Потом пришла бы уборщица с ведром и тряпкой и вытерла бы кровавое пятно (холодной водой, иначе пол останется липким, – это подтвердит вам любой серьезный убийца).

Как-то ближе к вечеру, когда мы сидели в классной комнате за домашними заданиями, Жан передал мне вчетверо сложенный листок бумаги, на котором было написано: «Я собираюсь за забор. Пойдешь со мной?» Из-за того что мы постоянно болтали, нас рассадили, и теперь нас с Жаном разделяло несколько парт. Я передал ему ответную записку, нацарапав на ней три вопросительных знака. Вылазки за забор считались прерогативой старшеклассников – малышня никогда не занималась этим опасным делом. Даже для старших оно приравнивалось к преступлениям особой тяжести и было сопряжено с крупными неприятностями. Из школы они в основном удирали на свидания с девушками, а то и взрослыми женщинами. Иначе говоря, от всей этой авантюры отчетливо пахло серой, и я искренне не понимал, что нам там делать. Моя записка вернулась ко мне с дополнением: «В последний раз спрашиваю: да или нет?» Я не стал отвечать и разорвал ее. Но все последующие дни провел в страхе: вдруг он предложит то же самое кому-нибудь еще и этот кто-то согласится. И в лоб спросил его:

– Что это за фигня с забором?

– Это не фигня, – ответил он. – И я не собираюсь делать ничего плохого.

– А что ты собираешься делать? Можешь сказать?

– Нет, это секрет. Но если пойдешь со мной, будешь вспоминать об этом всю свою жизнь, это я тебе обещаю.

– А когда ты идешь?

– Во вторник. В ночь со вторника на среду. У тебя еще четыре дня на раздумье.

– А если я откажусь, ты возьмешь кого-нибудь еще?

– Нет. Или пойду с тобой, или один.

Ну вот скажите, можно перед таким устоять? На одной чаше весов оказались: страх перед нашей затеей, неизбежное жестокое наказание в случае поимки, временное или окончательное исключение из интерната, огорчение и растерянность родителей. На другой – единственный, зато более чем увесистый вопрос: осмелюсь я или нет? Его смысл выходил далеко за рамки этого конкретного эпизода, и ставка была велика. Кем я стану в будущем: человеком, который отважно встречает трудности, или жалким трусом? Смогу ли я сделать из своей жизни что-то путное или не смогу?

Я размышлял все воскресенье. Обратиться за поддержкой я мог только к своей собаке, что и сделал, спросив Бобе, как он поступил бы на моем месте. Ответ я прочитал в его глазах: «Если ты пойдешь, я тоже пойду; если ты останешься, я тоже останусь. Если ты останешься, а мне скажешь идти, а пойду. Если ты пойдешь, а мне скажешь остаться, я останусь и буду тебя ждать. Я твоя собака. Я всегда буду тебя слушаться». Спасибо, Бобе. Помог, называется.

В понедельник я передал Жану записку с одним словом: «Да». Я мог бы сказать ему об этом лично, но мне казалось, что обязательство, данное в письменной форме, выглядит солиднее. Он прислал мне ответ: «Хорошо. Оденься потеплее».

Таким образом, в ночь с 9 на 10 февраля 1965 года, когда все ученики спали крепким сном, из дортуара выскользнули две тени, до смерти перепуганные собственной дерзостью, прокрались вдоль северо-восточной стены забора и… перебрались через него, вскарабкавшись на стоящие тут же мусорные баки.

Мы молча шагали по пустынным холодным улицам Лувера. Примерно через километр мы достигли шоссе департаментального значения и добрались до парковки возле автомобильной мастерской «Дежорж».

– Пришли, – сказал Жан.

– А что тут?

– Подожди. Сейчас увидишь.

Ждать пришлось долго, да еще прятаться за угол здания каждый раз, когда мимо проезжала редкая в этот час машина. Я послушался Жана и оделся тепло, но колючий февральский холод проникал под пальто, просачивался сквозь петли вязаного шерстяного свитера и пробирал до костей. Жан то и дело смотрел на часы и ругался сквозь зубы: «Черт, да что ж это такое, черт-черт-черт!» По-моему, он здорово нервничал. Но вот в конце прямой подъездной дороги показался свет желтых фар, и вскоре перед нами остановился гигантский грузовик.

– Приехал! – торжествующе крикнул Жан.

Я в тот момент ни о чем не думал: мозг у меня успел превратиться в бесполезный ком мороженого, занявший всю черепную коробку.

Грузовик – красный «берлиэ» – поражал своими размерами. Чтобы забраться в кабину, надо было высоко задрать ногу, поставить ее на подножку, ухватиться за металлический поручень и, рискуя опрокинуться назад, в пустоту, подтянуться на руках.

Отец Жана сказал нам:

– Молодцы! Залазьте!

Он поцеловал сына, а заодно и меня. Мы, все трое, ликовали, как будто осуществили невероятно сложную стыковку ракеты с кораблем-маткой где-нибудь в просторах космоса, между Сатурном и Юпитером. Отец с сыном ни капли не походили друг на друга. Казалось немыслимым, чтобы у такого мастодонта мог родиться такой хлюпик. Жизнерадостный великан был лыс; на его лице в красноватых прожилках, лишенном растительности, включая брови и ресницы, выделялся огромный нос; крупные кисти могучих рук были усеяны веснушками. В кабине было тепло и пахло кожей, шерстью и табаком.

– Так это ты и есть знаменитый Сильвер? – спросил он меня.

Поскольку в эту ночь мы не спали ни одной минуты, он отправил нас на лежанку позади сидений. Как были, в уличной одежде, мы зарылись в одеяла, и через пару мгновений я провалился в сон.

Лишь по пробуждении я узнал, что мы едем в Брюссель. До тех пор я не бывал нигде дальше Клермон-Феррана, и от одной мысли, что я выберусь за пределы Франции, у меня перехватило дыхание. Только тут я понял, что наше приключение не сводится к ночной вылазке за забор интерната. Мы ушли в самоволку минимум на два дня. «Ты будешь вспоминать об этом всю свою жизнь», – говорил мне Жан. Теперь до меня начинало доходить, что именно он имел в виду.

Мы остановились возле придорожного кафе, напились горячего какао и досыта наелись хлеба с маслом и вареньем. Отец Жана позвонил в интернат, сказал, что забрал нас, но скоро доставит обратно, так что беспокоиться не о чем. Позже Жан объяснил мне, что он сделал так специально, предпочитая поставить руководство школы перед свершившимся фактом.

Любимой фразой его отца было: «Ну что, мальцы, довольны? Нравится вам?» Еще бы нам не нравилось! Грузовик катил по дороге, ласково урчал мотор, мимо проплывали платаны. В те времена во Франции не было автомобильных магистралей – ни единого километра. Мы говорили о футболе, обсуждая шансы французской команды на участие в чемпионате мира в Англии. Еще мы слушали радио. Помню, что песня «Twist and Shout» в исполнении «Битлз» погрузила нас в состояние, близкое к трансу. Жан попросил меня рассказать, как моя мать выиграла четыре тысячи франков в радиоигре «Пан или пропал». Я так часто слышал эту историю, что мне не составило никакого труда воспроизвести практически каждый заданный ей вопрос, равно как и ее ответы. Я не упустил возможности поднять градус напряжения, перед тем как мать выдала пресловутое: «Остановимся».

– Ну и правильно сделала! – одобрил отец Жана, слово в слово повторив то, что говорил мой собственный отец, из чего я вывел, что мать и в самом деле поступила в высшей степени разумно. Родители Жана развелись, и он жил с матерью, но отлично ладил с ними обоими.

В полдень мы сделали еще одну остановку близ города Шалон-сюр-Марн. На обед мы ели курицу с рисом, обильно политым потрясающе вкусным соусом. На десерт нам дали грушевый пирог. Я отлично помню все, что ел в те дни. Самое большое впечатление на меня произвела тарелка жаренной во фритюре картошки под майонезом, которой мы лакомились в Брюсселе. Хрустящая, золотистая, она таяла во рту и навсегда осталась для меня образцом кулинарного искусства, воплощением идеала, с той поры недостижимого. Это было концептуальное картофельное совершенство.

На самом деле Брюсселя я не видел. Мы не продвинулись дальше промышленной зоны города. В числе рабочих, разгружавших грузовик, был один без ушей – вместо них у него по бокам головы зияли две дырки; это обнаружилось, когда он на минуту снял шапку, чтобы носовым платком вытереть со лба пот.

Если бы не опасение наскучить читателю, я мог бы долгими часами рассказывать об этом нашем путешествии, настолько прочно врезались мне в память его мельчайшие подробности: как я прятался за картонными ящиками в глубине грузовика при пересечении границы (у меня не было с собой никаких документов); как отец Жана, уступивший нам лежанку, спал на водительском кресле, подложив под голову сложенную куртку; как наутро мы умывались в туалете придорожного кафе; как мы выпили на двоих один стакан пива, от которого я совершенно опьянел. Но я не могу обойти молчанием инцидент, произошедший с нами на обратном пути, уже во Франции, недалеко от Лиона.

Стоял густой туман, и мы катили медленно. В полдень мы в последний раз остановились перекусить в очередной забегаловке. Трогаясь с места со стоянки перед кафе, месье Монтеле подал машину на метр или два назад, и мы услышали ужасающий звук сминаемого металла. Он резко затормозил и чуть продвинулся вперед – раздался тот же хруст, почти такой же громкий. Он выскочил из кабины, мы – за ним, но он загнал нас обратно со словами:

– Сидите где сидели! Ничего не случилось!

Все, что я успел увидеть, была маленькая синяя машинка марки «дофин», буквально раздавленная в лепешку нашим «берлиэ». Напрасно ее владелец припарковал ее за нашим грузовиком, да еще и вкривь-вкось, и в непроглядном тумане! Бампер нашего чудища на колесах практически ее сплющил.

Отец Жана не бросился в кафе, чтобы узнать, кому принадлежит машина. Записки со своими координатами на ветровом стекле «дофина» он тоже не оставил. Мы просто снялись с места и уехали. В кабине повисло нешуточное напряжение. По образу нашего героя был нанесен сокрушительный удар. Он что, так торопился? Или у него не было страховки? Или он боялся, что ему влетит от начальства? Все возможно. Чтобы разрядить обстановку, мы включили радио, и, к счастью, попали на Фернана Рено с его юмореской про сантехника, которая нас развеселила. Каждый раз, когда актер произносил: «Кто та-а-а-м?» – изображая попугая, нам казалось, что мы еще на шаг отдалились от кошмарного хруста и своего злодеяния.

Отец Жана привел нас в интернат и объяснил руководству, что наш побег организовал лично он, а потому наказывать нас не следует. Я как наяву вижу, как он стоит перед заместителем директора – маленьким, болезненного вида человечком, ровно вполовину ниже и тщедушнее его.

– Не наказывайте их, хорошо?

– Но, месье, это мы решаем, кого надо, а кого не надо…

– Нет-нет, не наказывайте их ни в коем случае. Я на вас рассчитываю. Не заставляйте меня еще раз сюда возвращаться.

– Понимаю, месье, но наши правила…

– Отлично. Я вижу, что вы человек разумный. И как два разумных человека, мы с вами…

Он пожал ему руку. Наверное, коротышка решил, что попал в страшную сказку и только что чудом спасся от великана. Как бы то ни было, никто нас не наказал, а мои родители даже не узнали о нашем побеге.

Мы с Жаном тысячу раз вспоминали свое восхитительное бельгийское приключение, но о раздавленном в лепешку «дофине» никогда не упоминали ни словом. Я мог говорить с ним на любые, самые интимные и болезненные темы, обсуждать любые, самые скабрезные предметы, но на раздавленном «дофине» всякая свобода обмена мнениями заканчивалась – еще бы, ведь речь шла о чести его отца. По общему согласию мы загнали этот эпизод в самый дальний угол памяти, надеясь, что там он покроется ржавчиной забвения и сам собой рассыплется. Что касается меня, со мной этого не произошло. Думаю, и с ним тоже.

Однажды утром июньского понедельника 1967 года – мы сидели в автобусе, который вез нас в интернат, – Жан без лишних предисловий сказал мне:

– Мать нашла работу в Эндр-и-Луаре. Мы переезжаем. В сентябре я пойду в другую школу.

Мы дружили уже четыре года, даже не осознавая, насколько крепко спаяны друг с другом, когда нам открылась суровая правда жизни: людям приходится разлучаться в силу обстоятельств.

Летом мы виделись каждый день без исключения. Чаще всего я ездил к нему на мопеде, и мы шли купаться на речку или просто бродили по Лувера. Но как-то днем он сам явился ко мне. Он был явно не в себе, и я сразу спросил, что случилось.

– Я пришел попрощаться. Завтра мы уезжаем.

Моя мать накормила нас полдником. Мы разговаривали в шутливом тоне, клялись, что будем каждый день писать друг другу письма, и дурачились, изображая, что выжимаем мокрые от слез носовые платки и сморкаемся в шторы. Когда настало время действительно прощаться, – привычки обниматься у нас не было, – мы просто пожали друг другу руки, и я поднял ему воротник.

Потом я поднялся к себе в комнату и долго сидел на кровати, не зная, что думать. Мать, постучав, просунула голову в приоткрытую дверь и спросила:

– Очень расстроился, да?

– Ничего, все нормально, – ответил я. – Мы же еще увидимся.

Вот тогда на меня и навалилась тоска. Не успела мать закрыть дверь, как я разревелся. У меня на душе скребли угорелые кошки, как выражалась моя сестра Розина, когда была маленькой. Она обладала даром скрещивать идиомы и устойчивые выражения, например, хвалилась нам, что поймала «майскую коровку» (гибрид божьей коровки и майского жука), а сахарную вату называла не иначе, как леденцовой.

8

Сортировка яблок. Письма. Гамлет

Прежде чем продолжить свой рассказ, я должен вспомнить Польку, амбар и событие, положившее конец моему детству. Признаюсь честно, романтики здесь будет мало. Хотя как посмотреть…

Мы с Полькой были ровесниками, но благодаря телосложению и раннему созреванию выглядела она гораздо старше. Зато нашему учителю никак не удавалось вбить ей в голову, что марку к конверту «приклеивают», а не «прихреначивают». Наверное, ей казалось, что если марку как следует не «прихреначить», то она отклеится и письмо не дойдет до адресата. Впрочем, в семействе Перу все так разговаривали, и Полька защищала родную речь со всем пылом души.

В интернат, как я уже говорил, она не попала, и мы почти перестали видеться – разве что в выходные или в каникулы. «А помнишь, как мы вместе в школу ходили? – спрашивала она. – Здоровско было, скажи?» – И заливалась веселым смехом.

Как-то раз – дело было тем самым летом, когда уехал Жан, – отец послал меня к Перу забрать косу, которую отдавал править деду Польки. У того был точильный камень, а плюс к нему – необходимая для такой работы сноровка. Их ферма располагалась на склоне холма, километрах в двух от нашего дома. Я отправился к ним пешком. Карабкаясь по узким тропинкам, я взмок от пота. Помню деревенскую тишину того знойного дня, неподвижный воздух и назойливый комариный звон. Когда я проходил мимо ручья, между ног у меня скользнул уж. Я долго стучал в дверь жилой части дома, но мне никто не открывал. Тогда я пошел к хлеву, в котором стояли две коровы, хвостами отмахиваясь от мух, – время от времени по их блестящим шкурам пробегала дрожь. Я пересек двор и крикнул:

– Есть кто-нибудь дома?

И уже собирался ни с чем возвращаться домой, когда услышал из амбара голос Польки:

– Это ты, Сильвер?

– Да, я. А ты где?

– Я здесь. Заходи.

Я вошел в амбар, но вокруг было только сено.

– Ты где?

– Наверху.

Она оказалась совсем близко, но я с того места, где стоял, ее не видел. Я поднялся по лестнице с расшатанными перекладинами и ступил на неровный настил, над которым низко нависали потолочные балки. Там было устроено что-то вроде склада и хранились куски брезента, ремни и мотки веревки. На расстеленных газетах лежали сморщенные яблоки. Через щели в дранке проникали солнечные лучи, и в них плясали пылинки. Там было очень жарко. Полька – босая, в шортах и майке – сидела на дощатом настиле.

– Я пришел забрать косу… – начал я, но тотчас понял, что вопрос заточки сельскохозяйственного инструмента волновал мою бывшую одноклассницу меньше всего. Ее лицо и шею вдруг залил яркий румянец. Она одним движением задрала на себе майку, заодно прихватив и лифчик, и обнажила передо мной белую женскую грудь.

– Видишь? – спросила она.

Еще бы не видеть, я же был не слепой. Меня поразило непривычно серьезное выражение ее лица. Я привык, что она постоянно смеется, но сейчас она глядела на меня с какой-то озабоченностью.

– Хочешь потрогать?

Да, я очень хотел потрогать. Она попыталась хихикнуть, возвращаясь в свое обычное состояние, но это ей не удалось, – вместо смеха ее горло издало какой-то стон. Я опустился на колени и впервые в своей жизни погладил женскую грудь. Мое сердце отметило это событие, заколотившись о грудную клетку.

– А это?

Она чуть раздвинула ноги и сунула мою руку себе в шорты. Мои пальцы заблудились на незнакомой влажной и кустистой территории. Что дальше-то? Никакой инструкции на этот счет не существовало – или мне она была неизвестна. Наверное, Полька решила, что мне недостаточно хорошо видно.

– Хочешь посмотреть?

Еще как! Она спустила шорты и трусы, и моему взору открылись белый живот, черный треугольник и розовая щель.

– А теперь ты покажи!

Свойственное мне чувство справедливости в четырнадцать лет уже проявлялось в полной мере: если кто-то мне что-то показал, значит, и я, в свою очередь, должен этому человеку что-то показать. Я снял шорты, и Полька сказала: «О-ля-ля!» Уж не знаю, насколько заслуженным был этот отзыв, но в любом случае я сделал все, что мог. Она схватила меня, как хватаются за ручку корзины, или как за велосипедный руль, или как за собачий ошейник, или – да простит меня читатель – как хватают мужчину за член. Прижавшись ко мне, она начала об меня тереться и терлась до тех пор, пока я не… Помню легкое головокружение и мелькнувшую в голове мысль: «Так вот что это такое…»

Спустившись во двор, мы столкнулись с дедом.

– Ничего не говори! – шепнула мне Полька, хотя я не сомневался, что следы нашего преступления написаны на нас как черным по белому: два взъерошенных расхристанных подростка с блуждающими взорами выходят жарким днем из амбара. Даже если воспоминания обо всех этих штуках уже частично стерлись из памяти старика, он наверняка заподозрил, что вряд ли мы занимались там сортировкой яблок. Он попытался хлестнуть Польку, но она увернулась. Мне старикан крикнул:

– Все твоему отцу скажу!

Я забрал косу и бегом пустился прочь – весь липкий и торжествующий, в полном смятении чувств. В спину мне неслось:

– Хорошенькое дело! Нет, скажите на милость, хорошенькое дело!

Так или иначе, но путь был открыт. Моему отцу старик ничего не сказал. В последующие месяцы и годы я на опыте убедился, насколько полезно всегда иметь при себе, не боясь сломать, потерять или где-нибудь забыть, замечательную игрушку, которая стоила всех на свете футбольных мячей и с которой любой матч неизменно завершался победой.

В упражнениях подобного рода огромную роль играет воображение, особенно если дать ему пищу. Накрывшись с головой одеялом, я прижимал к уху транзистор и слушал жаркий шепот Жюльет Греко: «Раздень меня… Только не сразу… Только не быстро…» Мне оставалось разобраться, какой из двух подходов – изысканный, как в песне, или прямой и темпераментный, как у Польки, – больше годится для понимания этих странных созданий, о которых я пока так мало знал.

Без Жана Монтеле учебный год начался далеко не так печально, как я опасался, в том числе и потому, что мы сдержали в шутку данную друг другу клятву и регулярно обменивались письмами. Разумеется, мы не писали друг другу каждый день, но раз в неделю – обязательно. Это были смешные письма, с дурацкими каламбурами, исковерканными словечками и прочей белибердой, не способной развеселить никого, кроме нас двоих. Например, он мог написать мне: «Дорогой Сильвер! Здесь, в Туре (они переехали в Тур), люди ужасающе грубы. Меня от их манер блевать тянет, ты же знаешь, как я ненавижу невоспитанность. Эти засранцы вульгарны до омерзения, чтоб мне сдохнуть!» Я отвечал ему так: «Дорогой Жан! Прекрасно понимаю твое возмущение. Рекомендую облить это хамье пиризрением и наплювать на них с кысокой волокольни». Ну и так далее в том же духе. До переписки с Жаном я никогда не получал адресованных лично мне писем, и они доставляли мне огромное удовольствие. Второй причиной, по которой начало нового учебного года оказалось для меня не таким мрачным, было то, что в интернат поступила Розина и мне приходилось перед ней делать вид, что у меня все нормально. Наконец, признаюсь, что меня в то время занимали не столько воспоминания о Жане, сколько мысли о девочках, на которых я беззастенчиво пялился, надеясь найти замену Польке, – кого-нибудь с менее пышными телесами и чуть более богатым словарем.

Вот в примерно таком состоянии духа я пребывал, когда на меня обрушился удар, серьезно омрачивший мое существование.

Однажды в четверг утром к нам в класс вошла Черепаха (так мы прозвали нашу консьержку, которая постоянно ходила в корсете, похожем на негнущийся панцирь) с пачкой корреспонденции. «Бенуа!» – провозгласила она, помахивая последним конвертом. Я обрадовался: чем еще новеньким меня развеселит неистощимый на выдумку Жан? Но я тут же заметил, что адрес на конверте написан не почерком Жана. За три года в интернате родители никогда не писали мне писем. Зачем? Я вернусь домой раньше, чем до меня дойдет их письмо.

Писала мне мать. «Мой милый Сильвер! Знаю, что ты очень огорчишься, я и сама расстроена. Наш славный Бобе нас покинул. Во вторник вечером на пересечении нашей улицы с шоссе его сбила машина. Сбила не насмерть, но мы попросили месье Моно его усыпить, потому что он сказал, что надежды нет и надо избавить его от страданий. Он скончался тихо. Папа держал его голову у себя на коленях. Даже говорить не буду, как нам было тяжело и как тяжело мне писать тебе это письмо. Но мы подумали, что лучше тебе узнать об этом сейчас, а не в субботу, когда ты приедешь домой. Рассказывать сестре о том, что случилось, или нет, решать тебе. Мы похоронили Бобе за домом. Без тебя не стали ничего ставить ему на могилу, подождем до субботы. Целуем тебя крепко-крепко. Мама».

Я весь день проходил как пыльным мешком ударенный. Для меня Бобе, несмотря на свой солидный возраст, всегда был существом бессмертным. Мысль о том, что я лишился своего защитника, друга и товарища по играм, просто не укладывалась у меня в голове. Как будто в мозгу сама собой воздвиг лась плотина, еще на несколько часов задержавшая готовый хлынуть на меня поток горя. Только поздно вечером, когда я лег в постель и в спальне потушили свет, у меня в груди возник и начал быстро расти гигантский ком тоски, и мне стоило неимоверного труда не заорать в голос.

Сообщить новость Розине я смог только в субботу, в автобусе, который вез нас домой. Она так громко расплакалась, что всполошила весь автобус. Я уже упоминал, что она страшно переживала из-за смерти каждого живого существа, что уж говорить о Бобе… Половина пассажиров повскакали со своих мест:

– Что случилось? Почему девочка плачет?

Шофер остановил автобус, вышел в салон и тоже спросил:

– Что с девочкой?

Один парень сказал ему:

– У нее собака умерла.

Водитель успокоился, вернулся за руль, и мы поехали дальше.

От родителей я узнал некоторые подробности кончины Бобе. На машине, которая сбила его и не останавливаясь покатила дальше, были номерные знаки департамента Алье – наши соседи успели это заметить. С тех пор прошло почти пятьдесят лет, но еще и сегодня, видя автомобиль с номерным знаком, начинающимся на «03», я смотрю на него с подозрением: вдруг именно его владелец убил моего пса. Еще я узнал, что в грузовичке, на котором отец вез раненого Бобе домой, тот попытался встать на ноги, и, хотя у него был полностью раздроблен таз, это ему удалось. Потом он потерял сознание. Для меня эта деталь имеет большое значение.

Мы с сестрой долго ломали голову, что написать на его могиле. Она сочинила длинную слезливую поэму, отвергнутую мной за излишнюю сентиментальность. Я предложил лаконичный вариант: «Бобе. 1951–1967», отвергнутый ею за излишнюю сухость. В результате бурного обсуждения мы пришли к компромиссу. Так на его кресте появилась надпись: «Нашему доброму и верному Бобе. 1951–1967».

Ночей десять после этого он приходил ко мне в спальню и, невидимый для остальных, вставал возле моей кровати, по привычке чуть склонив голову набок. Так продолжалось, пока моя боль немного не утихла. Когда она начала рассеиваться, он постепенно растворился в туманной дымке, как призрак отца Гамлета над сумрачным замком Эльсинор.

9

Мара. Революция. Небесный вид

Паром, синий корпус которого в окружении крикливых чаек уже показался близ причала, вез не только Жана, но и Мару. Мне все еще не верилось, что сейчас я ее увижу. В тот далекий год, когда я ее потерял, она исчезла из моей жизни, чтобы остаться в моем воображении на правах почти вымышленного персонажа. И вот сейчас я ее увижу – в буквальном смысле слова. От волнения я не мог стоять на месте и то и дело отрывал руки от перил балюстрады, отходил метров на пятьдесят, возвращался и снова отходил.

Здравый смысл диктует нам, что, прежде чем влюбиться в человека, следует внимательно его изучить: выяснить, к какому социальному слою он принадлежит, насколько умен, отзывчив и наделен чувством юмора. Если речь идет о женщине, необходимо также убедиться, что она лишена неисправимых недостатков, например, не живет в Австралии и не является строгой вегетарианкой. Только собрав самую полную информацию и тщательно взвесив все за и против, можно дать себе сигнал: вперед.

Я никогда не придерживался этих разумных правил.

Все случилось на уроке геометрии, сразу после осенних каникул. К нам в класс пришла новенькая, и по воле случая ее красивая спина и красивые плечи оказались у меня перед глазами. Она попросила у соседки ластик; ластика у той не было, и новенькая обернулась ко мне: «Слушай, извини, у тебя есть ластик?» Ее темные, чуть прищуренные глаза, смотревшие на меня под определенным углом и в определенном освещении, не оставили мне ни единого шанса. Через два дня, в том же классе и на том же уроке, я уже сам постучал ей по плечу, чтобы она ко мне обернулась, и на сей раз окончательно растаял.

Констатирую это как факт: взгляд ее глаз что-то менял в химии моего организма. Он производил на меня тройной эффект – обжигал, ласкал и затапливал собой. Таким он остался в моей памяти, и не исключено, что воспоминание о нем я унесу с собой в могилу.

Помимо всего прочего я отметил две крохотные вертикальные полоски у нее на губах – одну на верхней, другую на нижней. Возникало впечатление, что эти складочки образовались потому, что ее пухлые губы просто не могли вместить в себя изобильную полноту плоти. «Ластик нужен?» – спросил я ее. Она в ответ показала мне свой. На следующий день я снова тронул ее за плечо: «Ластик нужен?» Это была рискованная игра, ведь я не знал, как у нее обстоит с чувством юмора. Но она засмеялась – я видел, как у нее мелко затряслись плечи. Мой сосед по парте, парень по имени Фред, шепнул мне на ухо:

– Ты что, втюрился?

В выходные я время от времени думал о ней – всего примерно 82 раза, а в понедельник первым делом стать искать ее глазами на школьном дворе. Найдя, обнаружил, что она на меня смотрит, из чего я вывел, что и она думала обо мне в выходные. Она улыбнулась мне и направилась в мою сторону. Хорошо помню, что в те десять или двенадцать секунд, пока она приближалась ко мне – именно ко мне, а не к кому-нибудь из десятков мальчишек, запрудивших школьный двор, – я испытал невероятную гордость, но одновременно и изумление: почему она выбрала меня? Чуть позже, когда папаша Пифагор открывал перед нами дверь кабинета математики, она тихонько сказала: «Ластик у меня есть, но ты на всякий случай спроси, ладно?»

У нее был тихий и чистый голос, отчетливо произносивший каждое слово. Впоследствии я часто размышлял над этой фразой – по существу, первой, адресованной лично мне, – и поражался, с каким изяществом и находчивостью она была построена. В ней было все – и юмор, и остроумие, но главное – интерес к моей скромной персоне. Ее скрытый смысл означал: говори со мной; болтай любую ерунду, но обязательно говори, потому что мне нравится, когда ты со мной говоришь. Если учесть, что это послание исходило от самой красивой девочки, какую я когда-либо встречал, нетрудно понять мое состояние. Как бы то ни было, именно в тот момент она защелкнула на моем сердце наручники: раз-два, и готово! Месье, вы арестованы. Ни один захват в мире не проходил так стремительно и так успешно. Раньше со мной никто никогда так не обращался. Что происходило?

Пытаясь описать красоту, мы часто впадаем в косноязычие. Насколько легче набросать портрет урода: нос сливой, тройной подбородок… Но попробуй объяснить, почему тот или иной человек кажется тебе прекрасным и какие чувства ты испытываешь, глядя на него. В ней меня волновало буквально все: и взгляд ее темных глаз, производивший на меня тот самый тройной эффект (ожог, ласка, затопление); и ее черные волосы, в которые мне хотелось зарыться; и ее нежная кожа; и пухлые губы с теми самыми продольными ложбинками, словно намекающими на существование других ложбинок. Я практически моментально осознал, что не будет мне покоя, пока я не поцелую эти губы. Проблема заключалась в том, что, когда несколько месяцев спустя я осуществил свою мечту, мне стало ясно, что на покой надеяться нечего, потому что я жаждал целовать их вновь и вновь. Но об этой банальной драме я расскажу чуть ниже.

В тот же вечер, стоя в одних трусах перед зеркалом, висевшим над умывальником у нас в спальне, я задавался вопросом: может ли такой хмырь, как я, крутить любовь с такой девчонкой, как она? И сам себе отвечал: нет, не может. У меня была слишком бледная кожа, слишком тощий торс с выпирающими ребрами и слишком длинный нос. Сам себе я казался похожим на высунувшегося из норы суриката, с тревогой озирающего окрестности, – не видать ли вблизи прожорливых хищников? Второй занимавший меня вопрос, на который я до сих пор не нашел ответа, сводился к следующему: почему в нее не влюблены все поголовно?

Наши дома – она жила на восстановленной ферме на выезде из Лувера – разделяло девять километров, если мерить по прямой, и четырнадцать с половиной, если ехать по дороге. Расстояние между нами составляло: четыре с половиной метра на уроках английского, шесть метров на истории и географии и восемьдесят сантиметров на геометрии. Она сидела достаточно близко, чтобы я мог ощутить запах ее волос, и только ценой героических усилий мне удавалось побороть искушение, не схватить их в горсть и не зарыться в них лицом.

Испытание зеркалом погрузило меня в тягостные раздумья. Я был не красавец и не урод – так, серединка на половинку, что, на мой взгляд, свидетельствовало не в мою пользу – никто и ничто, человек из толпы. Какими другими козырями я располагал? Разумеется, я был далеко не дурак, но что-то я ни разу не слышал, чтобы девочка говорила: «У этого парня средний балл 16,75, поэтому я сгораю от желания с ним целоваться; за 16 баллов – в губы, а за дополнительные 0,75, которые получить труднее всего, – в губы с языком». Нет, на это рассчитывать не приходилось – у девчонок своя логика. Жан советовал мне почаще ее смешить. В принципе это хорошая стратегия, если бы не одно но: крайне трудно шутить, когда тобой владеет жуткое напряжение. Прикалываться можно, только если ты совершенно расслаблен. На меня же, стоило расстоянию между нами сократиться до семи метров и меньше, нападал настоящий ступор.

Она была метиска и родилась в Казамансе, в Сенегале. Отсюда и ее чудесное имя – Мара. Приемные родители привезли ее во Францию в возрасте шести месяцев. Вне всякого сомнения, очарование экзотикой сыграло свою роль в том, что я мгновенно воспылал к ней всепожирающей страстью. Не знаю уж, в результате смешения каких ближневосточных, европейских и африканских кровей она родилась на свет, но достаточно было на нее посмотреть, чтобы немедленно вступить в ряды сторонников межрасовых браков. Никогда раньше меня с такой силой не влекло стремление прикоснуться кончиками пальцев к коже другого человека. Это была настоящая пытка: понимать, что ее щека или плечо – а в лучшие дни еще и колено или бедро – совсем рядом, только руку протяни, и не иметь возможности до них дотронуться.

За всю зиму я не предпринял ровным счетом ничего, наверное, потому, что боялся все испортить. Я понятия не имел, почему она проявляет ко мне благосклонность, и опасался при попытке перескочить через ступеньку-другую просто-напросто сверзиться с лестницы. Только весной, когда настал май 1968-го с его восхитительным сумбуром, дело сдвинулось с мертвой точки. Должен отметить, что в ту пору мои политические убеждения пребывали в эмбриональном состоянии, и персоной, которую мне не терпелось опрокинуть, был вовсе не генерал де Голль. Эта самая персона была намного ниже ростом, гораздо красивее и не имела таких огромных ушей.

Лицей и интернат в том виде, в каком мы с Жаном застали его в первые три-четыре года учебы, прекратил свое существование. Большинство придурков, издевавшихся над учениками, либо погибли насильственной смертью, либо попали за решетку, либо были с позором уволены из системы образования, либо очутились в психушке. Я горько об этом жалел – очень уж мне хотелось увидеть голову Мазена насаженной на пику. Я мечтал посмотреть на его унижение и на унижение всех мелких провинциальных тиранов, от которых мы столько натерпелись. Раньше мы их боялись – пусть теперь они боятся нас.

Конечно, у нас был не Латинский квартал, но и мы устраивали шумные собрания и спорили до хрипоты; и у нас откуда ни возьмись появлялись лидеры, но главное – мы внезапно получили свободу передвижения. Отныне мы могли когда вздумается выходить за ворота – как экстерны – и литрами поглощать фанту, пепси-колу, пиво и кофе. Мы курили сигареты с ментолом. Мы играли в барах в настольный футбол.

Наш любимый бар назывался «Глобус». Однажды в субботу мы собрались там – Мара, я и небольшая группа революционеров. Я сидел напротив Мары и изо всех сил старался не пялиться на ее глаза и губы. Зато когда она сказала, что домой ей придется топать пешком, потому что у нее сломался велосипед, я оказался самым шустрым; мне повезло, потому что в бар я приехал на мопеде марки «Пежо».

– Хочешь, я тебя подброшу?

– Правда? Тебе правда нетрудно?

О нет, это было мне совсем не трудно; это давало мне шанс побыть с ней наедине – впервые за те полгода, что она появилась в наших краях.

Она уселась на багажнике (Розина сказала бы: «на бугагашнике») и обхватила меня за плечи. Я был в футболке, и от прикосновения к тонкой материи ее рук, которые то и дело соскальзывали, дотрагиваясь до моей кожи, меня пробивала самая настоящая дрожь. Я внутренне проклинал себя за то, что бросил качаться, поднимая и опуская в спальне свою кровать, а в интернате – толстенный франко-латинский словарь.

Хинцы жили на ферме, где не было ни одной цесарки. Во дворе, на вымощенной гравием площадке, стоял большой пикап «шевроле». Когда я зашел в гостиную, то испытал культурный шок: растения в горшках величиной с небольшие деревца, пианино, торшеры, статуэтки, африканские маски, а на журнальных столиках и в книжном шкафу – десятки иллюстрированных книг по живописи, архитектуре, фотоискусству… На подоконнике дремал огромный, свернувшийся клубком рыжий кот. Родители были дома – обоим лет по пятьдесят. Отец был в шортах и видом напоминал археолога, только сегодня утром откопавшего могилу Тутанхамона; мать – в заляпанном красками халате, с седыми волосами до плеч и с сигаретой во рту – явно принадлежала к племени художников. Они вежливо поздоровались со мной, и Мара увела меня к себе в комнату, размерами примерно с половину футбольного поля в Лувера. Мы сели на ковер и больше трех часов болтали и слушали музыку. Тогдашним шлягером был «A Whiter Shade of Pale» группы Procol Harum, который начинался знаменитым: «We skipped the light fandango-o-o». Мне еще и сегодня достаточно услышать три первых такта этой песни, чтобы ощутить себя сидящим на ковре и сгорающим от любви шестнадцатилетним пацаном с бешено колотящимся сердцем.

Она проводила меня до двора, где я оставил свой мопед.

– Спасибо, что подвез.

– Не за что. Ну пока. Завтра в «Глобусе»?

– Договорились.

– Ну пока.

– Пока.

Так могло продолжаться до бесконечности, и тогда я наклонился и легонько поцеловал ее в губы. Она очень удивилась, но не отпрянула и тоже меня поцеловала.

– Пока.

– Пока.

– До завтра.

– До завтра.

На обратном пути я гнал во всю мочь, иначе говоря, на скорости 35 километров в час. Я с грохотом пролетел через Лувера, даже не притормозив на светофоре (единственном в городке), и возле испещренного охотничьей дробью дорожного щита, за которым начиналась деревня, взлетел в воздух.

Раньше я еще никогда не летал, и это было потрясающее чувство. В свете закатного солнца я смотрел сверху на желтые черепичные крыши, ручей, в котором учился плавать, прямую дорогу, обсаженную платанами, деревню в окружении пастельной мозаики полей, холм и лес и орал во всю глотку: «We skipped the light fandango-o-o». Будущее представлялось мне лучезарным: наша революция явно побеждала; скоро к власти придут люди, наделенные воображением, – лично меня это устраивало на все сто; мы покончили с банкирами, милитаристами и занудами всех мастей, мешающими нам жить; наступала эра свободы; народы мира вот-вот со мкнутся в братском объятии, невзирая на расы и цвет кожи, примером чему – восхитительно юным примером – служили мы с Марой, потому что наш поцелуй знаменовал лишь начало, за ним последуют другие, более страстные; я буду раздевать ее, прижиматься к ней всем телом, сколько угодно любить ее и ласкать; у нас родятся прелестные дети, которые будут цепляться нам за ноги и походить на нас как две капли воды.

Когда мы с мопедом вновь обрели контакт с земной твердью – на пересечении нашей дороги с шоссе, в том самом месте, где под колесами убийцы из Алье погиб Бобе, – мой восторг нисколько не угас, но к нему примешалось легкое чувство страха. А что, если я окажусь не на высоте того, что со мной происходит?

Мара Хинц. Это имя, столь разительно отличавшееся от привычных местных имен, звучало завораживающе. В нем экзотика и темная чувственная глубина – Мара – сливались с современным немецким прагматизмом ее приемных родителей – Хинц. Само это удивительное сочетание доказывало, что Мара Хинц – создание во всех смыслах необыкновенное. Чтобы дотянуться до нее, мне, Сильверу Бенуа, родившемуся в Лувера и никогда не выбиравшемуся из этой дыры, следовало сделать многое: освободиться от своих корней, забыть о них, замести под ковер, которого у нас отродясь не водилось, ферму, цесарок и манеры моих родителей. Манеры матери, которая, несмотря на свою покладистость, доброту и странный вкус к опере, все же оставалась до ужаса здешней, но главное – манеры отца, выдававшие в нем заскорузлого деревенщину. Непростая задача.

10

Дверь. Курятник. Письма

Поцелуи – да, поцелуи были. Мы целовались, стоило нам остаться наедине, пока не начинали неметь губы и язык. Еще мы обнимались. Я трогал ее под майкой или рубашкой, оглаживал ее бедра, но доступ к другим частям ее тела был мне запрещен: с севера его перекрывал ремень ее брюк, с юга – если на ней была юбка – мои атаки натыкались на тесно сжатые колени. Ключевым словом наших разговоров в те полтора летних месяца оставалось короткое «нет». Это не было жесткое приказное «нет», исполненное скрытого упрека; это было нежное и пропитанное сожалением «нет», в котором мне слышалось: «Не сейчас». Словарь «Робер», со свойственной ему прямотой, сказал бы мне: «Балда! Если девчонка говорит „нет“, это означает „да“! Не будь дураком!» Но я-то знал, что ее тихое и робкое «нет» на самом деле означает «нет», и даже мой любимый суровый наставник не смог бы его проигнорировать. Опыт с Полькой в данном случае был совершенно бесполезен, поскольку я быстро понял, до какой степени она уникальна – то, что прокатывало с ней, с нормальными людьми не работало.

Когда мне – очень редко – удавалось избавиться от своего наваждения, мы проводили восхитительно долгие часы в ее комнате, дверь которой она оставляла приоткрытой, чтобы кто-нибудь из родителей мог в любой момент к нам войти. Никогда и ни с кем – за исключением Жана – я не получал такого удовольствия от разговоров. До переезда к нам она жила неподалеку от Парижа; она признавалась мне, что мечтает о младшей сестренке, как у меня, или о младшем братишке, потому что одной очень скучно. Она предлагала встречаться и у меня дома тоже, уверенная, что моя сестра – прелесть, мои родители – замечательные, а цесарки – потешные. Но я не спешил приглашать ее к нам. Профессия моего отца вовсе не казалась мне престижной, особенно по сравнению с ее родителем, который был инженером-геологом. Еще ей хотелось познакомиться с моей бабкой, но тут у меня включился сигнал тревоги, и я ответил, что это подождет. Будь жив дед, способный ляпнуть что угодно, он без всякой злобы отпустил бы какую-нибудь шуточку насчет цвета кожи моей подруги, но бабка наверняка разразилась бы чудовищной расистской тирадой, настоятельно советуя Маре убираться назад, в свой Казаманс.

С каждой новой встречей нам все больше открывалось, до чего сходно мы мыслим. Я никогда не поверил бы, что такое возможно с кем-нибудь, кроме Жана, и вот – о, чудо! – это случилось, и с кем! С самой красивой в мире девчонкой! Мы соглашались по любому вопросу, от самых важных, как, например, убийство в апреле того года Мартина Лютера Кинга, до самых пустяковых.

– А с тобой такое бывает? Вроде бы уже засыпаешь, и как будто краем сознания понимаешь, что вот сейчас вырубишься…

– Точно! Что-то вроде головокружения…

– Именно.

– Ну да. А у тебя не бывает, что посреди дня ни с того ни с сего вдруг слезы подступают? Хотя все нормально?

– Бывает…

– А как ты думаешь, к животному можно привязаться как к человеку?

– Не знаю.

– А я думаю, что можно. У меня был пес, Бобе… Эти взаимные признания приводили меня в невероятное чувственное волнение; мы как будто обнажались друг перед другом, и каждый раз, когда между нами возникало это ощущение близости, в котором перемешивались нежность и желание, я, не в силах сдержаться, набрасывался на нее. Она позволяла целовать себя и гладить, но потом звучало фатальное «нет», означавшее, что я должен убрать руки и не пытаться закрыть дверь.

Я пересказывал Жану свои эротические сны, героиней которых была Мара. Они снились мне всю жизнь, и часто начинались с того, что она наконец решалась закрыть эту дверь. Будь я американским писателем, я бы написал: «эту чертову дверь».

Жан в своих письмах издевался и надо мной, и над дверью. «Но Мара хотя бы кипит?» – спрашивал он. Я отвечал, что нет, зато киплю я и сам себе напоминаю скороварку.

В этих играх мы дожили до лета. В конце июля Мара уезжала на океан с родителями и кучей двоюродных братьев. Я знать их не знал, но немедленно наделил всеми мыслимыми пороками. Моя ревность превратила их всех в полуграмотных тупиц и уродов. Ничего, думал я, пусть с ними покрутится, поймет, кого она в моем лице потеряла!

День накануне ее отъезда стал кошмаром моей жизни. К моему изумлению, она прикатила на велосипеде к нам, чтобы со мной попрощаться. Отец подрядил меня чистить курятник, где она меня и нашла – в сапогах, покрытого потом, окутанного смрадным облаком птичьего помета.

Я был до того грязен, что мы даже не прикоснулись друг к другу. Я просто вышел с ней поговорить. Разумеется, ветер дул в нужную сторону – иначе говоря, принося с собой густую вонь с соседней навозной кучи; на мой взгляд, символ деревенского быта и моего личного позора.

– Ты зачем пришла? Мы же договаривались встретиться в Лувера.

– Ну, договаривались. Но я решила прийти. Ты что, недоволен?

– Нет, но я предпочел бы, чтобы ты меня предупредила.

На самом деле я был не просто недоволен – я был смертельно оскорблен. К ней подбежал палевого окраса щенок, заместивший Бобе, но она не оценила его дружелюбия и даже замахала на него руками. Улыбка исчезла с ее лица.

– Ладно, если ты мне не рад, я пошла.

Поскольку я не делал попытки ее удержать, она развернулась и бросила мне через плечо:

– Но хоть вечером-то увидимся? В «Глобусе»?

До сих пор не знаю, что на меня нашло, но я ляпнул:

– Нет, я не приду. Мне надо помочь отцу.

– Тогда до конца каникул?

– Угу. До конца каникул.

Она села на велосипед, послала мне вежливый воздушный поцелуй и укатила, ни разу не оглянувшись. Щенок бежал за ней до самого перекрестка.

Вечером я лежал в постели и ревел в подушку. Я вспоминал книги по искусству, которые видел у нее дома, и пианино с нотами на подставке и никак не мог понять, что меня больше мучит – гнев или стыд. Но, наверное, самым сильным чувством был страх – страх потерять ее. Мне хотелось вскочить на мопед и прямо сейчас, среди ночи, мчаться к ней; я брошу ей в окно камешек; она тайком спустится ко мне, и мы обо всем поговорим; мы исправим то, что напортили, и все опять станет как прежде. Но я утратил веру в себя. Допустим, я вымоюсь, переоденусь, надушусь и внешне буду выглядеть прилично, но в глазах Мары мне суждено навсегда остаться деревенским парнем из курятника.

В своей первой открытке (вид на остров Груа сверху и синий крестик, отмечающий расположение их дома) она писала: «Добрались нормально. Дом большой, до пляжа 200 метров. Кузены симпатичные ребята, и их местные друзья тоже, но… скучаю по тебе».

Чем я занимался в те августовские дни и ночи без нее? Про ночи более или менее понятно, а про дни – не помню. Наверное, написал ей с дюжину писем, каждое на нескольких страницах, в стихах и в прозе, наверное, плавал в речке, ловил пескарей, катался на мопеде и играл с двумя-тремя приятелями в футбол, благо поле в Лувера пустовало. Водил Розину смотреть «Оскара» с Луи де Фюнесом – к нам в деревню на один вечер приезжала кинопередвижка. Как-то ночью, опять-таки с приятелями, мы пошли на кладбище и попытались (тщетно) войти в контакт с мертвецами; правда, должен добавить, что я категорически запретил ребятам курить на могиле моего деда.

Перед началом учебного года меня ждала абсолютно неожиданная и радостная весть: я узнал, что Жан Монтеле возвращается! Сам он не намекнул мне об этом ни словом. Его мать так и не сумела привыкнуть к жизни в департаменте Эндр-и-Луара, постоянно ныла и в итоге решила вернуться в наши края. Я увидел Жана из глубины двора; он изобразил передо мной глубокий театральный поклон, выпрямился, постоял немного, повернулся сначала одним профилем, потом другим и, наконец, весело рассмеялся. Он здорово вырос, уже брился (я еще нет) и по-прежнему высоко поднимал воротник. Наша встреча прошла легко и гладко; у обоих было ощущение, что мы и не расставались. А вот встреча с Марой, напротив, обернулась крайне печальным сюрпризом.

Она не то чтобы меня избегала, но явно не спешила со мной увидеться. Неужели кто-то другой трогал ее во время отдыха на острове Груа? Если так, они за это дорого заплатят. Я по одному разыщу их, отрублю им пальцы, которыми они смели ее касаться, и засуну им в задницу. Я выколю им глаза, которыми они на нее пялились, и с корнем вырву язык, который они совали ей в рот.

Как-то днем я подкараулил ее после окончания основных уроков, когда из школы уходили домой экстерны и те, кто учился на полупансионе. Мы стояли в гуще двигавшейся толпы, нас толкали и пихали и слева, и справа, но молчать я больше не м о г.

– Что случилось? Ты больше не хочешь меня видеть?

Она молчала.

– У тебя появился кто-то другой? Да?

– Нет. Никто у меня не появился.

– Тогда в чем дело?

– Какое дело?

– Почему ты больше не хочешь со мной встречаться?

Молчание.

– Я тебя обидел?

– Нет. Ты меня не обижал. Просто…

– Что просто?

– Мне кажется, мы с тобой по-разному воспринимаем друг друга.

– В каком смысле?

– Извини, мне надо идти…

Она не лгала. Никто меня не оттеснял. Просто моя подружка была влюблена в меня не так, как я в нее, во всяком случае, не так страстно. Мне понадобилась не одна неделя, чтобы примириться с этой обескураживающей истиной: она относилась ко мне с большой теплотой и даже нежностью и видела во мне брата, которого у нее никогда не было, или доверенного друга. Вот только в братьев и доверенных друзей не влюбляются.

Майские события успели кануть в историю, а вместе с ними – и та пьянящая свобода передвижения, которой мы пользовались весной. Теперь наступила осень. В четыре часа пополудни Мара уходила домой, а я оставался в лицее. Видел я ее редко, и только в толпе других школьников; даже когда у нас появлялась возможность хоть мгновение побыть наедине, она ухитрялась сделать так, чтобы этого избежать. Я пытался встретиться с ней в выходные, но у меня ничего не получалось. Я перестал спать по ночам, курил одну за другой ментоловые сигареты и сочинял изумительно депрессивные стихи. Меня постоянно грызла изнутри тоска, смягчить которую не смог бы никто – и ничто. Единственный человек, с которым я делился своей болью, – Жан – сказал мне: «Не бери в голову. Знаешь, надо дойти до дна, чтобы потом подняться». На что я ему возразил: «Когда дойдешь до дна, не исключено, что оно под тобой провалится».

Однажды днем мне удалось поговорить с Марой с глазу на глаз. Я подкараулил ее после уроков возле школы. Я точно знал, что собираюсь ей сказать, и готовился сделать это, не теряя достоинства и не выставляя себя в глупом виде.

– Мара!

– Привет, Сильвер.

– Мне хотелось бы знать, почему ты меня избегаешь.

Она заколебалась, не желая меня обидеть, но затем все же решилась:

– Да, я тебя избегаю, потому что ты меня пугаешь.

– Я тебя пугаю? Я?

– Да… Вернее, нет. Это довольно сложно. Понимаешь, ты слишком на меня давишь… Письма, которые ты писал мне летом… Они, конечно, очень трогательные, но все это как-то слишком… Я плохо себе представляю, как на них ответить. За три с половиной недели ты прислал мне двадцать шесть писем! Двадцать шесть! Надо мной все потешались. Как-то утром мне принесли сразу четыре твоих письма! Ты хоть понимаешь, Сильвер, каково мне пришлось? Да, я испугалась. Я хочу, чтобы мы остались друзьями. Если ты на это согласен, я больше не буду тебя избегать.

Что мне оставалось? Признать, что моя любовная горячка способна внушать страх. У меня не было выбора, и я сказал:

– Хорошо, я постараюсь.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она меня поцеловала:

– Сильвер, я тебя обожаю.

Уходя, она обернулась и посмотрела на меня из-за плеча: ожог, ласка, затопление.

Со следующего дня я начал изо всех сил стараться сдержать свое обещание. Я прилагал героические усилия, чтобы не подходить к ней слишком близко и поменьше на нее смотреть. У меня созрел план: я завоюю ее, действуя постепенно и продвигаясь мелкими шажками. Жан дал мне совет: «Притворись, что она тебя больше не интересует. Если надо, приударь за другой девчонкой. Вот увидишь, через две недели она сама к тебе на коленях приползет и будет умолять, чтобы ты к ней вернулся». Ничего подобного не случилось. Хуже того: ее вполне устраивало, что я так страдаю.

11

Лурс. Дождь и слезы. Задница

Наш предвыпускной класс обогатился двумя новичками. Первым из них был полупансионер по имени Лурсе, которого все моментально перекрестили в Лурса. Здоровяк ростом выше метра восьмидесяти, с курчавыми волосами и невозмутимым характером, он хоть и был наш ровесник, но выглядел старше. На латыни мы сидели с ним за одной партой, и я хорошо помню свои ощущения от этого соседства: он спокойно, как нечто само собой разумеющееся, заполнял собой весь свободный объем пространства. Он прибыл к нам с запада, точнее говоря, из Нанта. Его отца назначили директором расположенного в соседнем городке частного лицея, в котором его мать работала преподавателем, но сына они предпочли отдать в нашу школу.

Одним октябрьским днем мы с Розиной шли по Лувера, направляясь к автобусу, чтобы ехать домой. Мы шагали с рюкзаками за спиной вдоль решетки городского парка, в котором я до лета часто гулял с Марой. Иногда она приносила с собой транзистор. У нас была там своя скамейка, и как-то раз я на ней даже заснул, положив голову ей на колени.

Розина на ходу горячо жаловалась мне, до чего ей противно на уроке биологии резать лягушек.

– Ты только подумай! У нее же сердце бьется! Прямо бьется! Вот скажи мне: какое мы имеем право их убивать? Почему считается, что моя жизнь стоит дороже, чем ее? Представь себе, что тебя распластали на столе, пришпилили тебе руки и ноги булавками, а вокруг толпятся гигантские лягушки в белых халатах, о чем-то между собой переговариваются и явно собираются вскрыть тебе брюхо! А ты даже закричать не можешь!

Я молчал, давая ей излить свое негодование. Откровенно говоря, судьба лягушек занимала меня меньше всего.

Тогда-то я через парковую решетку их и увидел – Лурса и Мару. Они стояли под кленом, в нескольких метрах от нашей скамейки, лицом друг к другу, и не двигались. Она уткнулась лбом ему в грудь и обеими руками держалась за воротник его куртки. Потом она подняла на него глаза, привстала на цыпочки, и они начали целоваться. Я видел, что они влюблены друг в друга. Я видел, как бьются их сердца, и это потрясло меня в сто раз больше, чем рассказ Розины о лягушках. Я сразу заметил разницу между Лурсом и мной. Мара никогда не тянулась ко мне так, как сейчас потянулась к нему, никогда не вела себя так требовательно. Со своей стороны, я никогда не обладал такой статью, как Лурс, и никогда не держался с ней так же уверенно, как он. У меня никогда не было ни его силы, ни его умения внушать окружающим ощущение надежности.

Больше, чем ревность, меня терзало чувство, что меня предали, – в особенности из-за того, что они выбрали для свидания место, которое я считал нашим с Марой. И вот спустя почти полвека я не нашел ничего лучше, чем снять дом в Уэссане и пригласить туда и его, и ее – людей, которые разбили мне сердце. Что, если они прямо у меня на глазах бросятся друг другу в объятия? Неужели я затеял все это только ради того, чтобы заново пережить былой кошмар?

Отменить встречу я был уже не в силах, зато от меня зависело, как именно она пройдет. Может, стоит раз в жизни плюнуть на самоконтроль и поддаться примитивному инстинкту? Я подожду, пока Лурс сойдет с парома, улыбнусь ему как ни в чем не бывало, а когда он ко мне приблизится, сделаю резкий выпад и головой разобью ему нос. И пусть Мара его утешает.

– Вы что, – крикну я, – думали, что каких-то жалких сорока лет достаточно, чтобы унять такую боль? Вы поверили, что я все забыл? На что вы надеялись? Что я отпущу вам ваши грехи? Так вот же вам! Ты, Лурс, свое уже получил! А ты, Мара, радуйся тому, что ты женщина! Ладно, Жан, Люс, пошли, ребята. Будем есть блинчики, запивать их сидром и вспоминать старое доброе время. А вы, Лурс и Мара, катитесь отсюда. Паром отходит через десять минут, так что поспешите. И можете на обратном пути лизаться сколько влезет – если, конечно, у Лурса не слишком опухнет нос.

Да, на какой-то миг мне захотелось превратиться в грубое животное, способное на подлое нападение, но себя не переделаешь. Если я не набил Лурсу морду сорок лет назад, когда моя рана еще кровоточила, с какой стати мне набрасываться на него теперь?

После выходных, прошедших в обстановке взаимной любви и крайнего оптимизма (отец поинтересовался, намерен ли я и дальше продолжать в том же духе или все-таки одумаюсь), в понедельник утром я подловил Мару в школьном коридоре.

– По-моему, нам надо поговорить.

– Хорошо. Только не здесь и не сейчас. Вообще на этой неделе я не могу.

– А когда?

– В будущую субботу? Вечером?

– Годится.

– Может, в «Глобусе»?

– Нет, в «Глобусе» слишком много народу. Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз.

– Ладно. Тогда, может, «У Танлетты»?

– Договорились.

«У Танлетты» – так называлось маленькое и ничем не примечательное бистро, расположенное на окраине Лувера, которым заправляла сварливая старуха. Зато в нем стоял музыкальный автомат, и можно было надеяться, что нам никто не помешает. В субботу я приехал из школы на автобусе, а ближе к вечеру оседлал мопед и покатил назад, в городок. Сердце у меня колотилось с такой силой, что становилось ясно: я влюблен в нее так же, как накануне наших первых свиданий. Разница состояла в том, что она меня больше не любила.

Перед входом в бистро я увидел велосипед Мары. Она меня уже ждала.

Мы оказались единственными посетителями. Заказали кофе и включили музыку, чтобы Танлетта нас не подслушала. Разумеется, я постарался сделать так, чтобы автомат не заиграл «A Whiter Shade of Pale».

– Я видел тебя с Лурсом.

– Да? И где?

– В парке, на прошлой неделе. Мы шли мимо с Розиной.

– Мне очень жаль тебя, Сильвер.

– Чем я тебя обидел?

– Ничем. Ты самый лучший парень из всех, кого я знаю.

– Да? Приятно слышать. Но все же, наверное, самый лучший после Лурса.

– Ничего подобного.

– То есть?

– Понимаешь…

Затем были сказаны ненужные, бесполезные слова, единственное предназначение которых – рвать на части душу и приносить лишние страдания.

– Ты что же, раньше притворялась?

– С ума сошел! Никогда я не притворялась. Я была с тобой потому, что так хотела. И потому что мне это нравилось.

– Но до определенной степени.

– Да. Если я чего-то не хотела, то не из-за тебя.

– Ах вон оно что. Значит, с Лурсом ты тоже не собираешься?…

– Я этого не говорила. И вообще, ты все смешиваешь в одну кучу.

– Ничего я не смешиваю.

Музыка стихла. Мы с минуту сидели молча. Танлетта торчала за стойкой – явно специально. Она видела, что мешает нам, но нарочно никуда не уходила. Тогда я подошел к музыкальному автомату и наугад поставил композицию номер 103. Это оказалась «Rain and Tears» группы Aphrodite’s Child. «Дождь и слезы»… Фатальный промах с моей стороны. Виниловый диск скользнул на проигрыватель, сверху на него аккуратно опустилась игла. Зазвучала музыка – инструментальное вступление сопровождало меня, пока я возвращался к нашему с Марой столику. Но стоило мне сесть напротив нее – девушки, которая была моей первой любовью, – как раздался душераздирающий голос Демиса Руссоса: «Rain and tea-ea-ea-rs…» Этот голос проник мне в душу, пробуравил сердце, и с того мгновения я больше не произнес ни слова, боясь, что сейчас они прольются, эти самые слезы, допустить чего я ни в коем случае не мог. Я сунул руку в карман и протянул Маре приготовленный для нее подарок. Она разорвала клейкую ленту, развернула упаковочную бумагу и достала ластик. Это ее развеселило. Она положила ластик рядом со своей чашкой и своими гибкими пальцами взяла меня за руки.

– Я хочу, чтобы мы остались друзьями, Сильвер. Не знаю, что у меня получится с Лурсом. Может, ничего. Но я не хочу тебя терять. Прошу тебя. Очень прошу.

У меня в горле как будто застрял булыжник.

– Я тоже этого хочу, – наконец с трудом выговорил я, – но, понимаешь… Я в тебя влюблен. Как ненормальный…

Я чувствовал, что мои слова звучат сентиментально и нелепо, но других в ту минуту не нашел; к тому же они выражали истинную правду. Теперь уже она заплакала и только повторяла:

– Прошу тебя. Ну, пожалуйста. Скажи, что ты согласен.

Она еще раз напомнила, как много я для нее значу и как она мной восхищается. Чтобы ей отказать, надо было иметь каменное сердце, а мое больше напоминало сердцевину артишока. Я кивнул и выдавил нечто похожее на «да».

– А все-таки жалко, – сказала она. – Ужас как жалко.

– Ты считаешь… – пробормотал я.

Тем временем Демис Руссос затянул еще проникновеннее: «Rain and tea-es-ea-rs / A-are the same…» Да что он, нарочно, что ли? Он, гад, своего добился: плотину прорвало.

Теперь слезы текли по щекам у нас обоих. Они заполнили наши чашки и блюдца, пролились нам на руки, на пластиковый стол, на наши колени и на пол. «When you cry / In winter time / You can pretend / It’s nothing but the rain», – продолжал петь Демис, и против него не устояла даже Танлетта, чего мы никак от нее не ожидали. Видимо, наша печаль оказалась заразной. Она начала слегка шмыгать носом и наконец разревелась. Всхлипнув, она вышла из-за стойки и направилась в кладовку за ведром и тряпкой, но, пока она ходила, наводнение успело затопить ее бар и вода поднялась до середины стен. Она бросила бесполезную тряпку и крикнула: «Я не умею плавать!» Мы с Марой без всякого стеснения разделись – ее тело было золотистым, мое – белым – и нырнули. В слезах плавать легче, чем в воде, – благодаря соли. «But in the sun / You’ve got to play the ga-a-a-ame», – настаивал Демис Руссос. Дверь поддалась под напором воды, и поток вырвался наружу, унося с собой столы, стулья, стаканы, соломинки, бутылки мятного сиропа и музыкальный автомат. «Rain and glop… you cry… glop… pretend…» – пробулькал Демис.

Настала тишина. Слышался только тяжелый плеск волн да звуки нашего дыхания. Мы долго плавали в плотной, теплой и соленой влаге наших слез, в сумерках отливавшей серовато-ртутным цветом. Почти с головой погруженные в нее, мы миновали церковь и здание мэрии. Мы были единственными человеческими существами посреди предметов мебели и других вещей, плававших вокруг, как после кораблекрушения. Когда Мара вырывалась вперед, моему взору открывалась ее хорошенькая задница, нырявшая туда-сюда, и темневшая внизу расщелина. Я то и дело догонял ее, чтобы сказать, какая у нее красивая попа. Она меня благодарила. Потом за нашими спинами раздался чей-то голос. Мы оглянулись и увидели Танлетту, барахтавшуюся в волнах. Она что-то нам кричала. «Что она говорит?» – спросила Мара, продолжая грести руками. Я точно не расслышал, вроде бы что-то, оканчивающееся на «-итки». «Верните мне мои пожитки?» Или нет? Или: «Что вы ползете как улитки?» В конце концов я разобрал: «Вы не заплатили за напитки!»

На самом деле мы заплатили за все, что выпили. И наша любовь, судя по всему, тоже была выпита до дна. Мы вышли на улицу. Она села на оставленный возле бистро велосипед. Я смотрел, как она уезжает, и думал, что она едет на свидание с Лурсом.

Разумеется, мой мопед сломался как последняя сволочь, когда я поднимался на холм, примерно в трех километрах от дома. В баке еще оставался бензин. Напрасно я откручивал и продувал свечи, кончиком ножа разводил электроды, пытался, развернув мопед в обратном направлении, скатиться под горку, – ничего не помогало. Мотор не желал заводиться. Он утонул и промок. Тогда я поднатужился и в кромешной тьме принялся толкать мопед вверх по холму, одновременно размышляя о своем положении. Если бы Мара с самого начала не захотела со мной знаться, я бы, конечно, расстроился, но как-нибудь с этим справился бы. Сейчас все обстояло куда хуже. Сначала она вроде бы захотела, но потом вдруг расхотела, что с очевидностью доказывало мою незначительность и ничтожность. Перспектива больше никогда не поймать на себе ее влюбленный взгляд, никогда не поцеловать складочку на ее губах и не прикоснуться к ее груди под блузкой; мысль о том, что именно это – если не что-нибудь похуже – делает с ней сейчас кто-то другой, пока я напрягаю руки и ноги, толкая в гору тяжелый, как дохлый осел, мопед, а также уверенность, что в ближайшие пятьдесят лет у меня нет ни единого шанса разлюбить эту девушку, – все это не прибавляло мне оптимизма.

Короче говоря, я пришел к выводу, что самое разумное в моем положении – покончить с собой.

12

Тот мост. Отсутствие предосторожностей

Идею стреляться, сунув в рот дуло ружья, я отмел с порога, понимая, что взорам тех, кто меня найдет, предстанет крайне неприятная и очень грязная картина. Самоубийство через повешение я тоже исключил, посчитав, что этот способ больше подходит какому-нибудь фермеру-холостяку. Я отказался травиться газом, опасаясь ненароком взорвать дом со всеми его обитателями, – они-то собирались жить дальше. Оставался прыжок с высоты, имевший в моих глазах сразу четыре преимущества: во-первых, он практически сводил к нулю риск неудачи – главное, выбрать подходящую площадку; во-вторых, он выглядел красиво и торжественно, даже если не изображать из себя парящего ангела (в отсутствие зрителей это было бессмысленно); в-третьих, для осуществления замысла не требовалось никакого снаряжения; в-четвертых, можно было не бояться, что твое хладное тело первым обнаружит кто-нибудь из родных.

Я вспомнил про мост над речкой, с которого давным-давно, еще до моего рождения, сиганул один парень, который в самый день свадьбы узнал, что невеста ему изменила. Эту историю любили пересказывать у нас в деревне, и меня она всегда притягивала; всякий раз, приближаясь к мосту, я про нее думал. Мать была в курсе всех ее подробностей и охотно делилась ими со мной; что изумило меня больше всего, так это то, что новобрачная сбежала из-под венца не с кем иным, как с отцом жениха. Обманутый новобрачный неделю просидел взаперти, не показывая носу, а потом дождался ночи, пошел к мосту и прыгнул вниз, решив таким образом смыть с себя бесчестье.

Прежде чем перейти к осуществлению своего плана, я хотел съездить в Клермон, на могилу мамы Жанны, но побоялся, что моя инициатива вызовет у домашних подозрения. Поэтому я удовлетворился тем, что долго рассматривал ее фотографию, которую хранил у себя в комнате, в ящике письменного стола, – ту, где она снята по колени. Я попросил ее не ругать меня за то, что присоединюсь к ней раньше положенного. «Сильвер, тебе всего семнадцать! – возразила она. – Не рановато? Ты уверен, что другого выхода нет?» Я объяснил ей, что меня гложет тоска и жить мне больше не хочется. «Ладно, – вздохнула она, – делай как знаешь. Только не рассчитывай ни на какие чудеса. Здесь, честно говоря, скука смертная. Вообще ничего не происходит». Я сказал, что как раз это меня и устраивает.

Теперь надо было написать записку родным. Тут я столкнулся с той же трудностью, что и после гибели Бобе. У меня ничего не выходило: записка получалась то слишком длинной, то слишком короткой, то слишком легковесной, то чересчур драматичной. И даже с сестрой не посоветуешься! В конце концов я нацарапал на тетрадном листке в клетку следующее: «Папа, мама, Розина! Я вас люблю, но мне не хватает мужества дальше жить. Простите меня. Сильвер». Листок я спрятал под подушку.

Днем в воскресенье отец починил мне мопед. Дело было не в свече – просто забился жиклер, как это часто случается с моделями «пежо». Достаточно хорошенько его продуть, но делать это надо умеючи, не то надуешь в мотор лишнего. Ладно, не важно. Главное, что я вновь обрел свободу передвижения, а значит, тем же вечером мог отправиться туда, где собирался проститься с жизнью. Я запланировал прыжок в пустоту сразу после ужина, сочтя, что вечерний сумрак как нельзя лучше соответствует мрачным обстоятельствам моей судьбы. Последнее семейное застолье показалось мне таким обыденным и нормальным, что я даже засомневался: неужели через несколько часов мне и правда предстоит умереть? Мать приготовила крок-месье – горячие бутерброды с ветчиной и сыром, – не пожалев соуса бешамель, как любили мы с сестрой, и я слопал аж три штуки. Тем не менее я каждую секунду твердил себе: «Ты в последний раз смотришь, как смеется твоя сестра; в последний раз ловишь на лету салфетку, которую тебе с улыбкой бросает мать; в последний раз слышишь щелчок, с каким отец после ужина складывает свой нож; для тебя все – в последний раз».

Дождавшись полуночи, когда все уснули, я выскользнул из дома. Докатил мопед до перекрестка, до того самого места, где Бобе… – ну, это вы уже знаете. Оседлал машину и поехал к безымянному мосту. Его называли просто «тот мост» и махали рукой в нужную сторону, так что все сразу понимали, о чем идет речь. Река под мостом прорыла себе углубление, так что высота от парапета до поверхности воды составляла не меньше восьми метров – вполне достаточно, чтобы тело в свободном падении набрало необходимую скорость, прежде чем ударится о дно; откровенно говоря, в нашей речушке камней было больше, чем воды.

Я поставил мопед на боковую подставку и огляделся. Стояла почти полная луна, и пейзаж, выдержанный в серо-белых холодных тонах, полностью соответствовал моему настроению. Правда, меня немного задело абсолютное безразличие окружающей природы, которой явно было плевать на то, что я затеял. Я понимал, что нельзя требовать особого сочувствия от шеренги ясеней или овечьей загородки, но все же…

Усевшись на металлический парапет, я сказал себе, что медлить нечего и нечего давать себе время на раздумья. Надо действовать быстро и технично. Я широко раскрыл руки, завел их за спину и наклонился вперед, чтобы избежать приземления на ноги, что помешало бы реализации моего замысла. Я намеревался превратиться в труп, а не в паралитика. У меня в ушах раздался оглушительный звук, как будто рядом ударили в гонг с такой силой, что завибрировал, скручиваясь вихрем, воздух. Пока я летел, – удивительно долго – мне хотелось вспомнить на прощание улыбку Мары, но вместо нее передо мной всплыли лица родных – отца, матери, сестры. От ужаса они только беззвучно разевали рты, и лишь Розина нашла в себе силы крикнуть: «Сильвер, нет!» Прибежал даже Бобе; он стоял, свесив набок башку, и таращился на меня с недоумением, словно никак не мог понять, за каким чертом я поднялся в воздух на восемь метров над землей, хотя я вроде не муха и не птица. В последний миг я успел подумать: «Зря я это сделал. Может, все еще как-нибудь устроилось бы».

Удар тела о камни, как ни странно, не имел ничего общего с самим падением – во всяком случае, в моем сознании. Как будто этот удар произошел с кем-то другим, а не со мной. Я не почувствовал никакой боли. Просто не успел.

Что было потом? Ничего. Даже понимания того, что ничего нет. Я всегда подозревал, что после смерти не бывает ничего, но чтобы до такой степени!

Нет, конечно, никуда я не прыгнул.

Мне помешало донесшееся издалека настойчивое дребезжанье другого мопеда. На слух я определил: едет мопед на пятьдесят кубов, в точности как мой, то есть способный не столько быстро мчаться, сколько громко тарахтеть. Короче говоря, звук намного опережал картинку. Я шустро перекинул ноги назад через парапет и стал ждать. Водитель изо всех сил жал на газ, но прошла целая вечность, прежде чем он добрался до моста и затормозил около меня. Когда он снял шлем, выяснилось, что это Полька.

– Привет, Сильвер.

– Полька, ты? Откуда ты здесь?

– Еду с работы.

– Ты что, работаешь по воскресеньям?

– Ага, мою посуду в Шармиле.

– В Шармиле? А как ты тут оказалась? Ты же должна была ехать по другой дороге.

– Ну да. Но там дорогу ремонтируют, вот я и свернула. О-ля-ля!

Она здорово изменилась. Похудела. В ней прибавилось женственности. Она пригладила волосы, разлохматившиеся под шлемом, и сказала:

– А помнишь, там, в амбаре? Хорошо было, а?

Еще бы я не помнил! С тех пор прошло больше двух лет, но разве такое забудешь?

На сей раз мы нашли себе укрытие под мостом. Похоже, мы с Полькой были обречены на встречи в экстремальных условиях: то под раскаленной крышей амбара, пропахшего перезрелыми яблоками, и вот теперь, октябрьской ночью, – на ледяном каменистом берегу речки, – но что остановит влюбленную парочку? Кстати сказать, мы не предприняли никаких мер предосторожности, что было особенно глупо потому, что я последние несколько месяцев таскал с собой совершенно бесполезный презерватив, купленный вместе с Фредом еще в мае. Прежде чем заполучить требуемое, мы обошли в Лувера три аптеки. В первую я сунулся один, обнаружил, что за прилавком стоит молоденькая блондинка с короткой стрижкой (вижу ее, как сейчас), застеснялся и купил упаковку аспирина. Фред поднял меня на смех, но его посещение второй аптеки завершилось приобретением отхаркивающей микстуры от сухого кашля. Зато в третьей я добился успеха. В пачке было шесть презервативов, и мы честно поделили их на двоих – по три штуки каждому. Две из них я потратил на эксперименты, помня совет многомудрого Робера: «Резинка – она как колесная цепь для машины. Когда тебя застанет пурга, поздно учиться ее ставить. Так что запрись в гараже и потренируйся. Скажи, Полька?» Я тогда ничего не понял, но в том и состоит талант великих педагогов, что они просвещают нас незаметно: поначалу их слова кажутся мутными и лишенными логики, и лишь позже до тебя доходит их глубокий смысл.

Короче говоря, мы не предохранялись, но, согласитесь, странно ожидать от человека, собирающегося совершить акт самоубийства, чтобы он прихватил с собой презерватив. Этот аксессуар не входит в обязательный набор отчаявшейся души. На протяжении нескольких следующих недель я без конца размышлял о том, каким может быть ребенок, родившийся от меня, Сильвера Бенуа, и Полы Перу: какими будут его внешность и интеллект. Я не исключал, что он вырастет здоровяком, беспрестанно повторяющим «О-ля-ля!» и заманивающим легковерных простушек в амбар. С другой стороны, это вполне могла быть хрупкая нежная девочка, правда появившаяся на свет с мотоциклетным шлемом на голове. Я со дня на день ждал, что к нам домой заявится вся семья Польки – она впереди, с уже округлившимся животом, – и ее дед возмущенно воскликнет: «Хорошенькое дело! Нет, скажите на милость, хорошенькое дело!» Но ничего похожего не случилось.

На сей раз мы не торопились и после всего даже выкурили по сигарете, как в кино. Разговаривать с Полькой мне было особенно не о чем, но сразу расходиться нам не хотелось. И тут я сдуру спросил у нее, не приходилось ли ей когда-нибудь заниматься этим с Робером. Все последние годы он без конца ее подкалывал и отпускал в ее адрес такие прозрачные намеки, что мое предположение казалось мне более чем правдоподобным. Как же я просчитался! Она жутко оскорбилась и, стукнув меня по руке, крикнула: «С Робером? Ты что, никогда! Я никогда не была в него влюблена!» Поинтересоваться, влюблена ли она в меня, я не посмел. Вскоре холод и сырость прогнали нас из-под моста.

Вернувшись, я заметил, что на кухне горит свет. Я заглушил мотор мопеда и, толкая его перед собой, постарался бесшумно загнать во двор. Но эти драндулеты обладают особенностью издавать сипы даже с неработающим двигателем. Мать их услышала и вышла мне навстречу. Часы показывали без чего-то два.

– Что ты делал на улице, Сильвер?

– Не мог заснуть. Вот, вышел прогуляться.

– С тобой все в порядке?

– Конечно. А ты почему не спишь?

– Да я спала. Встала попить, слышу, твой мопед тарахтит. С тобой точно все в порядке? Ты ведь меня не обманываешь?

Я повторил, что со мной все в полном порядке. Вряд ли имело смысл объяснять ей, что я решил покончить с собой, но случайно встретил Полу Перу, и мы трахались под тем мостом.

13

Люс. Английский нож. Битва при Маренго

Я упоминал, что той послереволюционной осенью у нас в классе появилось двое новичков. Про Лурса я уже рассказал: без него я, разумеется, легко обошелся бы – ведь именно он увел у меня девушку, в которую я был безумно влюблен. Вторым, вернее, второй была Люс, переведенная к нам из параллельного класса – школьное начальство решило, что ее следует разлучить с двумя закадычными подружками. Столь суровое наказание было на них наложено, так сказать, по совокупности «заслуг»; последней каплей стала акция, в рамках которой все три девчонки явились в школу обритыми наголо. Они сделали это вовсе не потому, что жаждали покарать сами себя за коллаборационизм с неведомым врагом, а потому, что им хотелось разозлить взрослых и обратить на себя внимание. Своей цели они достигли – еще как! На дворе стоял июнь 1968 года, и после событий весны мир в достаточной мере свихнулся, чтобы уже ничему – или почти ничему – не удивляться. Тем не менее вид трех белых черепов, превративших знакомые лица в совершенно чужие, потряс воображение и учеников, и учителей. К началу следующего учебного года одну из бунтарок перевели в другую школу, возможно надеясь, что в новой обстановке волосы у нее отрастут быстрее. Второй родители категорически запретили даже здороваться с Люс. Ну а третьей была сама Люс.

Признаюсь, что ее репутация возмутительницы спокойствия произвела на нас сильное впечатление. Даже разлученная с подельницами, она внушала нам некоторый страх, так что ей далеко не сразу удалось стать в классе своей. Волосы у нее немного отросли, превратившись в короткий ежик, благодаря чему на лице особенно ярко выделялись глаза. Именно они больше всего в ней и поражали, вернее, их взгляд, пристальный и как будто пронизывающий тебя насквозь. Разумеется, обрив голову, она выставила себя напоказ, но мы довольно скоро сообразили, что мнение о ней других людей интересует ее гораздо меньше, чем сами люди.

Следующие несколько недель она к нам присматривалась и наконец сблизилась с четырьмя одноклассниками: двое из них – Клод Лурсе, он же Лурс, и Мара Хинц – учились на так называемом полупансионе, а еще двое – Жан Монтеле и Сильвер Бенуа, то есть я, – жили в интернате.

В первый раз я побывал у нее в конце октября, вскоре после своего неудачного прыжка с моста и удачной встречи под мостом. Она рассказала обо мне родителям, назвав меня гением, потому что я получал отличные оценки по французскому; в результате они стали просить, чтобы я занялся с ней этим и другими предметами, которые вызывали у нее трудности. Платить мне как настоящему репетитору они не могли и предложили треть обычной ставки, но мои мать с отцом сказали, чтобы я не смел брать у них ни гроша. «Если захотят сделать тебе скромный подарок, пусть, но никаких денег!» Они рассудили совершенно правильно, во-первых, потому, что я вовсе не был гением, а во-вторых, потому, что Люс оказалась гораздо способнее, чем об этом говорили ее бесконечные двойки. На самом деле из всех наших одноклассников именно Люс отличалась самым богатым воображением и самым быстрым умом, но она наотрез отказывалась подчиняться требованиям учителей и следовала только собственным правилам. Например, когда я попытался объяснить ей, что сочинение по французскому надо писать по плану: вступление, основная часть, заключение, – она ответила, что это невозможно, так как она дала своим подругам клятву. «Какую клятву?» – спросил я. «Никогда не писать сочинение по плану, вплоть до выпускного экзамена». На самом экзамене они выпендриваться не собирались, потому что самоубийцами не были, но до того намеревались твердо держать слово. Они не просто поклялись друг другу – они заключили нечто вроде священного пакта, по существу бессмысленного, но для них настолько важного, что они не отступились бы от своего ни за что на свете, даже когда судьба их разлучила. И спорить с ними было бесполезно. Еще пример. Английское слово knife – нож – они упорно писали «найф», а произносили «книф». Короче говоря, учить ее мне было особенно нечему, и очень скоро мы перестали даже делать вид, что занимаемся. При этом я до самого Рождества продолжал по субботам ходить к ней; мы болтали и слушали музыку. После Нового года эти регулярные визиты прекратились, но наша дружба не прервалась.

Если дома у Мары я испытал культурный шок, то дома у Люс меня ждало еще одно потрясение, хоть и совсем другого рода. Она жила в дешевом многоквартирном доме в Лувера вместе с родителями, братом и двумя сестрами. Семейство Маллар существовало, если можно так выразиться, в зоне высокого напряжения. Разговаривая между собой, они выдавали реплики типа: «Заткнись!», «Отвали!», «Пошел в жопу, засранец!» – но буквально через минуту раздавалось: «Ты моя прелесть!», «Я тебя обожаю!», «Иди сюда, я тебя поцелую!». Все это напомнило мне одну тетку, над которой мы с Розиной немало потешались: она, не меняя интонации, говорила своему псу: «Дай лапку, пшел вон, дай лапку, пшел вон…» Если честно, потешался в основном я, потому что Розина переживала за бедную собаку, обреченную на тяжелый невроз. Отец Люс работал на заводе, и я видел его всего один раз, когда он болел; он сидел в кресле, обложившись книгами по истории Наполеоновской эпохи, в которой считал себя экспертом. Мать суетилась вокруг без заметных результатов. Младшие сестры или плакали, или хохотали; лично я ни разу не застал их в промежуточном состоянии. Лексикон младшего братишки, за развитием которого я следил на протяжении двух лет, в основном сводился к ору; при желании в его воплях можно было разобрать нечто похожее на «чего-чего?». «Не „чего“, а „что“!» – поправляла его одна сестра. «Не „что“, а „пожалуйста!“» – не соглашалась вторая. «А ну заткнитесь!» – подводила итог спорам мать. И помещение вновь оглашал ослиный рев младшего члена семейства.

Каким образом Люс удалось стать в этом дурдоме тем, кем она стала, для меня оставалось загадкой. Во всяком случае, за одно это она заслуживала всеобщего восхищения. Кроме того, мне нравилось, что в наших с ней отношениях не было и следа двусмысленности. Тощая и плоская, она совершенно меня не привлекала, как и я ее, что вполне меня устраивало. Как я узнал гораздо позже, если она и могла испытывать нежные чувства к кому-то из нашей компании, то это был не один из трех парней, а… Мара. В общем, в Мару влюбились трое из нас – и это не считая посторонних. Только Жан не попал в ее мягкие коготки – то есть я долго в это верил, пока он – ему тогда уже стукнуло сорок – не признался мне, что тоже поддался ее чарам.

Мы встретились промозглым ноябрьским днем, на похоронах его матери. После кремации мы зашли в деревенское кафе выпить горячего грога, и он ни с того ни с сего выложил мне все, наверное под влиянием эмоционального потрясения: «А ты знаешь, что я тоже был влюблен в Мару? Не так, как ты, но все же…» Потом он спросил, почему я смеюсь, и я ответил, что это просто невероятно: столько лет скрывать от меня такую важную вещь! В тот же самый день я встретился с его отцом – героем нашего бельгийского приключения, грозой «дофинов». Он показался мне печальным, постаревшим, озябшим; вообще он как-то уменьшился в размерах. Но при виде меня он оживился и, пожимая мне руку, приговаривал: «Сильвер! Ну надо же, Сильвер! Я бы тебя не узнал!»

Но вернемся к Люс. Как-то в ноябре, в очередную субботу, я собирался прощаться, когда ее мать задержала меня чуть ли не на пороге:

– Ты куда, Сильвер? Оставайся с нами ужинать!

Я попытался отвертеться, дескать, меня ждут дома, да и вообще, не хотелось возвращаться в темноте – фары у моего мопеда включались через раз. Но она не дала мне ни малейшего шанса:

– Нет-нет! Ты остаешься, и точка!

И тут же позвонила моим родителям – предупредить, что я ужинаю у них. По всей вероятности, это и был тот подарок, которым меня следовало отблагодарить за занятия с их дочкой.

В своей жизни я побывал на многих свадьбах и банкетах, но ни одно из этих шумных мероприятий не шло ни в какое сравнение с гамом и суетой, царившими за столом семейства Люс. Сама она молчала, но остальные пятеро домочадцев самовыражались кто во что горазд. Все они говорили одновременно, неуклонно наращивая громкость звука, и не существовало кнопки, нажав на которую можно было хоть чуть-чуть ее понизить. Временами интенсивность ора достигала степени истерических воплей.

– У нас что, макароны с сыром?

– Да, макароны с сыром! Ты что, ослепла?

– Иди в жопу!

– Макароны с сыром! Ура! Обожаю!

– Спасибо!

– Кому «спасибо»?

– Передай хлеб!

– Чего?

– Хлеб передай, балда!

– А вы знаете, что Наполеон очень любил раков, и после битвы при Маренго…

– Да насрать!

– Как ты разговариваешь с отцом?

– Задолбал уже со своим Наполеоном!

– Так кому «спасибо»? Собаке, что ли?

– Ага, собаке! Тяв-тяв!

– Она у меня пластинку сперла, зараза!

– Чего?

– Ты у меня пластинку сперла!

– Ничего я у тебя не перла!

– Нет, сперла!

– Нет, не сперла!

– Это ты сперла пластинку, Пат?

– Чего-чего?

– Я спрашиваю, это ты сперла мою пластинку?

– Сильвер, а как по-английски будет «вилка»?

– Чего? Да заткнитесь вы, ничего же не слышно! Как-как, Сильвер?

– Еще раз скажи слово «насрать», и вылетишь из-за стола!

– Эй, посмотри на кота! Кажись, он сейчас блеванет!

– Точно, щас блеванет!

– Ты мне передашь хлеб, черт тебя дери?

– Нужна мне твоя пластинка!

– После битвы при Маренго он…

– Вот тебе твой хлеб!

– А я больше не хочу!

– Кому еще макарон? Сильвер! Ты такой тощий, возьми добавки!

– Отвяжись от него!

– От кого?

– От Сильвера, блин, от кого еще?

– Чего-чего?

– Мам, не наступи смотри!

– А ты возьми лучше да убери, чем советы давать!

– Сильвер, а как по-английски будет «форк»?

– Ну ты дубина! Надо говорить: «Как по-английски будет „вилка“, а никакой не „форк“»!

– Чего?

– Да заткнитесь вы все, чтоб вам!

– Ха, а я тебя предупреждала! Смотреть надо было!

– Куда смотреть?

– «Слова, слова, опять слова, одни слова-а…»

– Сколько раз тебе повторять, что за столом не поют?

– Чего-чего?

– Вроде горелым воняет?

– Точно.

– Да нет!

– Да!

– Нет!

– Да!

– А ну заткнитесь! Из-за вас я не слышу, пахнет или нет!

– А сыр еще есть?

– Кстати, о сыре. Наполеон…

– Хватит!!!

После йогурта Люс проводила меня в прихожую, и там я увидел, что она чуть не плачет.

– Извини. Зря я позволила тебе остаться.

Я вспомнил тот день, когда Мара застала меня в курятнике, вспомнил, какой стыд испытал, и мне стало жалко Люс. Я сказал ей, что не стоит брать в голову, что я прекрасно ее понимаю, и даже попытался сказать пару слов в защиту ее семейки. Но она не дала мне договорить:

– Перестань. Они полные уроды. Я жду не дождусь, когда свалю отсюда.

14

Лурс. Погремушка. Безрадостная улица

Нетрудно догадаться, что Лурса я ненавидел. Все его хорошие черты – скромность, доброта, благожелательность – вызывали во мне отторжение. На самом деле он не уводил у меня Мару, которая бросила меня раньше, но для меня это ничего не меняло: в моем сознании засело, что он занял мое место. Но я ненавидел бы его еще сильнее, если бы он не вел себя со мной с дружелюбием, которое никогда ему не изменяло. Он отнял у меня даже это – возможность ненавидеть его всеми печенками.

Еще меня смущал его вечно хмурый вид. Я в его положении – имея в виду его отношения с Марой – прыгал бы от счастья, заражая им окружающих, и в душе у меня пел и танцевал бы карнавал, достойный Рио. Меня так и подмывало подойти к нему и сказать: «Ты имеешь право целовать и обнимать Мару, а может, даже, заниматься с ней любовью. Так почему же ты ходишь с такой постной рожей? Интересно посмотреть на тебя, когда ты идешь к зубному».

Я частично понял причину его печали в тот день, когда случайно оказался у него дома. Он пропустил в школе несколько дней, и классный руководитель попросил меня зайти к нему, отнести уроки. Я скрепя сердце согласился, злясь и досадуя на себя за излишнюю сговорчивость. Он жил не в Лувера, а в городке по соседству, в пятнадцати километрах дальше. Его отец работал там директором лицея, расположенного в каменном здании XVIII века; семья занимала служебную квартиру в его крыле – по моим представлениям, в ней могли разместиться еще как минимум две. Мать Лурса преподавала в том же лицее историю и географию. Он встретил меня внизу, бледный, закутанный в огромный шарф.

– Ты на мопеде?

– Ну да. Вот, держи. Здесь все задания.

Я собрался развернуться и уйти, но Лурс сказал, что мать просила меня зайти; вроде бы она хотела меня поблагодарить. Чтобы добраться до комнаты Лурса (мать называла его Клодом, и это звучало чудно), мы поднялись по лестнице и двинулись коридором, шириной напоминавшим главную улицу Лувера, – правда, далеко не такую оживленную. Что до его длины, то я пожалел, что не прихватил с собой чем закусить – устроил бы пикник. Высота потолков вполне позволяла запускать здесь воздушных змеев.

– А в Нанте вы жили в такой же квартире? – спросил я, пока мы шли.

– Да, – ответил он, – только та была больше.

Он даже не улыбнулся, так что я не понял, шутит он или говорит правду. Приглашая нас к полднику, мать Лурса нам позвонила – вернее сказать, тренькнула, – потому что у него над дверью висел бубенчик, шнуром соединенный с кухней, отдаленной от его комнаты на двадцать пять метров. Они разработали эту систему оповещения, чтобы не приходилось каждый раз, когда будет готова еда, отправляться в пеший поход.

Я рассказал об этом Люс и поинтересовался, хотела бы она завести такой же у себя дома. Она сказала, что нет, но, когда я описал ей библиотеку семейства Лурсе – застекленные шкафы со многими сотнями книг, особенно книг по истории, в роскошных переплетах, – она вздохнула: «Вот бы моему отцу такую». Я не меньше дюжины раз сглотнул слюну, но потом все же рискнул: «Кстати, о твоем отце. Ты знаешь, что в битве при Маренго Наполеон…» Я не успел договорить – Люс размахнулась и влепила мне звонкую пощечину, крикнув: «Не смей так говорить!» Она отреагировала на мою шутку импульсивно, не раздумывая. Я извинился, признав, что получил по заслугам. Она замотала головой и запричитала, что сама просит у меня прощения за несдержанность. Она даже предложила мне дать ей сдачи, от чего я отказался – не хватало еще бить женщину.

Полдничали мы с Лурсом на кухне. Его мать – апатичная бледная кобыла – подала нам рис на молоке, подгоревший и совершенно несъедобный. Тем не менее Лурс поблагодарил ее за вкусный полдник. Когда мы вернулись к нему в комнату, он признался мне, что у его матери глубокая депрессия и приготовление этого самого риса на молоке потребовало от нее неимоверных усилий. Чуть позже я узнал, что его сестра – она была старше на двенадцать лет – тоже страдала депрессией. Что до отца, то это был крайне суровый мужчина с явно садистскими наклонностями, от которого в лицее рыдали все учителя. В общем, Лурс, слывший у нас меланхоликом, на фоне своего семейства выглядел отчаянным весельчаком.

Я без труда представлял себе, как в доме Лурсе проходят вечерние трапезы. За столом висит напряженная тишина, нарушаемая только скрипом челюстей. Лурс время от времени нарочно стукает вилкой о тарелку и шумно режет мясо, а наливая себе в стакан воды, поднимает бутылку повыше. Наконец отец не выдерживает:

– Расскажи нам что-нибудь, Клод.

И Клод покорно пересказывает какой-нибудь мелкий эпизод из школьной жизни, по необходимости изобретая его на ходу, лишь бы, до того как в 20:15 все разойдутся по своим комнатам, за столом прозвучало чуть больше трех десятков слов.

Интересно, приглашал ли он к себе Мару? Наблюдала ли она все эти картины? У каждого из нас был свой скелет в шкафу: у меня – мой курятник, у Люс – домашний дурдом, у Лурса – домашнее кладбище.

Мой визит к нему и знакомство с его мрачной семейкой уже слегка поколебали его образ, но весной, когда Мара его бросила, мы стали свидетелями полной его метаморфозы. Нашим глазам предстал совершенно иной Лурс – растерянный, смущенный, расстроенный. Он не скрывал, что они расстались, объясняя причину разрыва в двух словах: «Она расхотела». Хм, мне это кое-что напомнило, и мгновенно возникло желание его утешить. В конце концов, я переболел той же болезнью и хорошо помнил этапы ее протекания: заражение (прелестным микробом), период инкубации, появление симптомов, горячка, приступ нестерпимой боли и почти агония. К сожалению, способа лечения я не знал, поскольку сам далеко еще не исцелился.

Признаюсь, что я на краткий миг воспылал надеждой, что сработает принцип сообщающихся сосудов и Мара вернется ко мне, но любовь не подчиняется законам физики, и мои надежды угасли так же, как загорелись.

Затем случилось это ужасное событие, которое окончательно уравняло нас с Лурсом и положило начало нашей дружбе.

После пасхальных каникул он не пришел в школу. Разнесся слух, что его мать отравилась. Как бы глупо и некрасиво это ни звучало, но я первым делом подумал: уж не рисом ли на молоке? Меня довольно часто посещают мысли, от которых мне делается стыдно, – хорошо еще, что я не позволяю им вырваться наружу. Короче говоря, она воспользовалась отъездом мужа в Нант и отлучкой сына и проглотила две упаковки антидепрессантов. Это вовсе не было мольбой о помощи, потому что она не оставила себе ни единого шанса. Когда Лурс вернулся домой, ему пришлось искать ее по всему дому (воображаю, как много времени это у него заняло!) и тщетно ее звать. Потом ему позвонил из Нанта отец. «Посмотри в классной комнате, – посоветовал он сыну. – В двадцать четвертой аудитории, на третьем этаже». Там он ее и нашел. Слишком поздно.

Мне не составило труда представить себе, как здоровяк Лурс – единственное живое существо в пустынном здании лицея – обходит комнату за комнатой, и его шаги гулко отдаются в каменных коридорах. Вот он заходит в двадцать четвертую аудиторию и обнаруживает безжизненное тело матери. Не менее ясно я видел и дальнейшее: как по вечерам он ужинает в обществе своего бесчувственного отца, произносящего все ту же фразу, ввиду новых обстоятельств лишь слегка измененную, и вместо «Расскажи нам что-нибудь, Клод» говорит: «Расскажи мне что-нибудь, Клод». И колокольчик, оповещающий о том, что пора за стол, больше не звенит.

После похорон, состоявшихся в Нанте, он вернулся в ореоле скорби, ввергая нас в смущение своими опухшими покрасневшими глазами. При первой же возможности я подошел к нему и сказал, как ему сочувствую, вспомнив про рис на молоке, которым меня угощала его мать, – разумеется, не упомянув о том, что он был несъедобным, – и в порыве откровенности добавил, что моя родная мать умерла при моем рождении. Он сказал, что знает об этом от Мары, что они с ней часто говорили обо мне и что она меня обожает. Но только летом, во время нашего путешествия в Германию, в тот вечер, когда мы выпили слишком много пива, он подробно рассказал мне, как нашел тело матери.

– Я стоял перед дверью двадцать четвертой аудитории, – говорил он, – и не мог набраться смелости, чтобы ее открыть. Зубы у меня стучали – от жуткого холода в коридоре и от страха. Если я говорю, что они у меня стучали, не думай, что это фигура речи – они у меня реально выбивали дробь. Я стоял и твердил про себя: «Господи, я же тут один, совсем один, что я смогу сделать, я же, блин, просто мальчишка!» Но когда я вошел и увидел ее, я понял, что именно я, и никто другой, должен быть здесь, что это мое место. Она лежала в углу, скорчившись и прижав руки к животу. На ее лице в кои-то веки застыл покой. Я не стал ее поднимать, оставил на полу и сам лег рядом с ней, обнял ее и начал с ней говорить. Она была уже холодная. Я не сразу поднял тревогу. Мне казалось, я должен был воспользоваться моментом, понимаешь? Когда я встал, то увидел, что на доске, в самом низу, она крошечными буковками написала мелом: «простите». Отец догадался, где ее искать, потому, что однажды она сказала ему, что единственное место, где она чувствует себя хорошо, – это та самая аудитория.

Летнее тепло оголяло девичьи руки, плечи и коленки, а иногда – и ножки: то с помощью ветра, то по инициативе их владелицы, если она, присаживаясь, их скрещивала, и эта картина возбуждала нас в наши шестнадцать-семнадцать лет гораздо сильнее, нежели избрание Жоржа Помпиду президентом республики. Шоколадная кожа Мары, прикрытая легкими одежками зеленого или ярко-желтого цвета, напомнила мне, что я потерял право до нее дотрагиваться, и осознание этой утраты едва не заставило меня снова отправиться на тот мост и на сей раз окончательно и бесповоротно с него прыгнуть. Каждое утро я чмокал ее в щеку, понимая, что больше не могу спуститься на пару сантиметров и коснуться губами ее губ, и это было для меня настоящей пыткой.

Как-то в воскресенье мы с Жаном отправились автостопом в Клермон. Мы долго бродили по улицам под нещадно палившим солнцем, в грязной забегаловке позади вокзала съели по кошмарному сэндвичу, а с наступлением темноты оказались на печально известной улочке, которая и была целью нашей экспедиции, хотя ни он, ни я вслух об этом не заикались. Время нашего возвращения давно миновало, и мы позвонили домой, чтобы предупредить родных, что задержимся. Мой отец жутко разозлился, что случалось с ним редко, и сказал, что приедет за нами на грузовике.

– Где вы? Посмотри, как называется улица! Я выезжаю!

– Не надо, пап. Мы сами доберемся.

Не мог же я сказать ему: «Да, папа, мы стоим на улице Шеваль-Блан, неподалеку от вокзала. Знаешь ее?» И он ответил бы мне: «Ну конечно, знаю. Я сам там бывал, когда служил в армии. А та рыженькая со стеклянным глазом у них все еще работает?» – «Работает, еще как! Она шлет тебе привет и говорит, что в память о ваших встречах сделает мне скидку».

Женщин там было две – и нас тоже было двое, так что мы решили, что это знак судьбы. Сначала мы прошли мимо них, похожие на тех, кем, в сущности, и были, – парой здоровенных сопляков, июньским воскресным вечером робко косящихся на двух усталых профессионалок. Первая – на вид лет сорока – сказала:

– Пошли со мной, мальчики? Со мной не соскучитесь, обещаю!

Мы молчали, и тогда вступила вторая, блондинка чуть постарше первой:

– Можно сразу вдвоем. В компании веселее.

Добредя до угла улицы, мы пришли к согласию, решив, что должны попробовать – просто ради эксперимента. Но, разумеется, не сразу вдвоем – об этом не могло идти и речи.

– Тебе какая больше нравится?

– Темненькая. Как, думаю, и тебе.

– Ну да, она намного лучше. Подбросим монетку.

Мне досталась темненькая. Расставаясь, мы договорились, что будем запоминать все детали происходящего, чтобы потом обменяться впечатлениями. Что лишний раз подтверждало единство наших намерений: нас в первую очередь волновало расширение нашего культурного горизонта. А вы что подумали?

Четверть часа спустя я уже сидел в той самой забегаловке, где днем нас накормили отвратными сэн двичами.

– А второй где? – спросил хозяин заведения.

«Так я тебе и сказал», – вздрогнул я про себя и заказал пепси с большим стаканом воды, потому что умирал от жажды. Примерно через полчаса в дверях возникла сияющая физиономия Жана.

– Черт, где ты пропадал?

– Ну, я не торопился…

– Да? А я наоборот. Она не разрешила себя целовать и даже гладить – только за дополнительную плату. А твоя?

– Ну, как тебе сказать… Но, говорю же, я не стал торопиться.

– И правильно сделал. Молодец.

На самом деле «эксперимент» показался мне омерзительным, и я не раз вспомнил Польку с ее неподдельным желанием. Мне было жалко двадцати франков, составлявших половину моего месячного запаса карманных денег и так бездарно потраченных на сомнительное удовольствие. В тот день я дал себе клятву никогда не заниматься этим с женщиной, не испытывающей ко мне искреннего влечения. Кроме того, мне было досадно видеть, как доволен Жан: его хватило на целых полчаса, а меня – всего на десять минут. Я чувствовал себя униженным – ровно до того момента, когда (мы в полной тьме стояли на обочине шоссе в надежде поймать попутку) он сделал мне признание:

– Она сказала, что сперва сама меня помоет, и… Короче, все кончилось раньше, чем началось. Ее это очень развеселило – в отличие от меня. Но она оказалась довольно симпатичная и предложила – за небольшую дополнительную плату – подождать, пока я снова не буду в форме. Мы поболтали. Она рассказала, что у нее есть собака, которая обожает шоколад.

– Сколько она с тебя взяла?

– Она сказала, что обожает Италию, потому что там самое вкусное мороженое. Во Франции такого нет…

– Сколько она с тебя взяла?

– Еще у нее есть сын, наш ровесник, он учится на строителя мостов и дорог, и, представь себе…

– Жан, сколько она с тебя взяла?

– Шестьдесят франков.

Учебный год завершился громким триумфом Люс, которая на выпускном экзамене по французскому получила за сочинение 19 баллов, хотя раньше ей никогда не ставили больше десяти. На наш вопрос, как ей удалось добиться такого фантастического результата, она ответила: «Вступление, основная часть, заключение. Это беспроигрышная формула. Главное – строго следовать правильному методу, братцы». Мы с Жаном получили по 15 баллов, что было очень и очень неплохо (привет нашему ненаглядному Мазену!); Лурс и Мара справились чуть хуже.

15

Шины. Летнее утро. Драка

Итак, тем летом мы, то есть Жан, Лурс, Люс и я, решили автостопом съездить в Германию. Весь июль мы вкалывали, чтобы заработать деньги на путешествие. Лурс нанялся вожатым в летний лагерь где-то на берегу Атлантического океана; Люс устроилась кладовщицей на завод к своему отцу; Жан мыл посуду в ресторане в Лувера; я нашел место в автомастерской, предлагавшей услуги шиномонтажа.

Мне выдали синий комбинезон, специальную обувь и перчатки. Я снимал шины, демонтировал шины, перетаскивал шины, складировал шины, драил шины, грузил шины, но за весь месяц ни разу не поставил и не накачал ни одной шины, потому что хозяин мастерской полагал, что для выполнения этой работы моих компетенций недостаточно. Кроме того, я подметал полы, убирал инструменты и мыл туалет. Все поручения я выполнял не морщась, вовсе не считая это ниже своего достоинства. Тому, кто хоть раз чистил курятник с цесарками, бояться нечего. Труднее всего было терпеть идиота, который, несмотря на многочисленные поправки, до последнего дня упорно звал меня Сильвестром и разговаривал со мной подчеркнуто недовольным тоном; в каждой его реплике слышалось подспудное: «Господи, что ты опять натворил?» Это был тип, напрочь лишенный воображения; 22 июля 1969 года, узнав о подвиге Нила Армстронга, он ограничился следующим комментарием: «Я заметил, что у лунного модуля нет шин».

Накануне отъезда мы собрались у Жана, чтобы произвести инвентаризацию и проверку походного снаряжения, а заодно решить, каким образом разделимся на две группы: вряд ли стоило ожидать, что какой-нибудь водитель посадит к себе в машину сразу четырех автостопщиков. Мы бросили жребий, и по воле случая я попал в компанию с Люс, что вполне меня устраивало: во-первых, потому, что я испытывал к ней искреннюю симпатию, а во-вторых, потому, что надеялся использовать ее как приманку в ловле попутных машин.

На следующий день, рано утром, отец отвез меня в Лувера, к Люс, и я еще раз убедился, что в семействе Маллар дурдом вступает в свои права с первыми лучами зари. Родичи Люс не нуждались в разминке и брали с места в карьер: «Береги себя, моя сладкая!», «Передавай привет бошам!», «Не забудь привезти мне пивную кружку!», «Поцелуй меня сейчас же!», «Сильвер, не вздумай лапать мою сестру!», «Чего-чего?», «Пришлите открытку!», «Только не присылайте открытки!», «Нет, пришлите!», «Люс, мы все тебя любим!», «Валите уже отсюда!».

На рассвете отец высадил нас на департаментальном шоссе. Мы с Люс остались одни. Мы сняли и поставили на землю свои рюкзаки. Деревня искрилась в каплях росы. Щебетали ранние птицы, за холмом вставало солнце. Нас охватило одно и то же восхитительно-пьянящее чувство счастья. Мы оба, особенно она, впервые в жизни по-настоящему вырвались из клетки. Мы посмотрели друг на друга:

– Скажи, классно?

– Ага, классно.

В тот незабываемый миг наша с Люс дружба обрела законченную форму, и, по-моему, это было здорово. Мы были молоды, полны сил и веры в себя. Но главное, мы были свободны. Свободны.

Мысль о том, что через несколько минут я увижу Лурса и Мару, увижу, как они спускаются с парома и шагают ко мне, меня и воодушевляла, и тревожила, – я не знал, чего от них ждать. Зато перспектива встречи с Люс будила во мне чистую, беспримесную радость и заранее заставляла расплываться в улыбке. Я не сомневался, что мы оба снова испытаем то самое счастливое чувство единения, которое распирало нам грудь, пока мы стояли на обочине шоссе. С того дня прошло сорок лет, но это ничего не меняло.

Между прочим, там, в Германии, мы едва не погибли, и виновата в этом была она, Люс.

Случилось это на берегу озера в горном массиве Шварцвальд. Ее в буквальном смысле слова похитили три мотоциклиста, как и мы, приехавшие из-за границы, но старше нас. Мы не видели, как это произошло, просто в какой-то момент обнаружили, что ее с нами нет. Один взрослый дядька, которого звали Альфонс (в других обстоятельствах это имя сильно нас повеселило бы), усадил нас в свой «жук», подбросил к окрестностям шале и сказал: «Она там». Чуть поодаль стояли, опираясь на подставки, три мотоцикла.

Мы решили штурмовать шале. На крыльце Лурс получил от волосатого типа в зеленых шортах удар шлемом в висок, упал без сознания и больше не двигался. Из дома выскочили еще два неандертальца – по пояс голые, оба с мохнатой мускулистой грудью, в сапогах. У нас с Жаном был выбор – бежать или сражаться. Без малейших колебаний мы бросились в бой. В конце концов, мы же сами решили посвятить лето приобретению нового опыта. Если первый поставленный нами эксперимент отвечал на вопрос: «Как меньше чем за полчаса позволить ободрать себя на 80 франков», то темой второго стало: «Как меньше чем за полминуты позволить расквасить себе физиономию».

Ничто на свете не могло нас остановить. Мы кинулись в атаку, заранее уверенные, что проиграем, но полные энтузиазма и сознающие свой героизм. В тот вечер ради спасения Люс мы не задумываясь отдали бы наши жизни.

Они отпихнули нас и начали лупить.

Мы упали на землю и откатились в траву. Они дубасили нас ногами. Но больше всего досталось Лурсу, который не успел даже принять участие в драке и с большим трудом приходил в себя после полученного нокаута.

На обратном пути нам ужасно не хотелось снова разделяться, но выхода не было. На сей раз судьба определила мне в напарники Лурса, и он признался мне, что хочет пойти учиться карате. Так он и сделал, скорее всего, в тайной надежде еще раз встретиться на крыльце шале с тем доисторическим чудовищем, ловко увернуться от удара шлемом и долбануть противника так, чтобы запомнил на всю оставшуюся жизнь. В действительности ничего подобного не произошло: вспоминать прошлое мы можем сколько угодно, но пережить его заново нам не дано.

Тогда же, по пути домой, – в тот вечер, когда мы выпили слишком много пива, – он и рассказал мне, как нашел тело матери в двадцать четвертой аудитории лицея.

– Я просто вытер ей рот, испачканный рвотой, выбросил носовой платок в мусорную корзину и лег рядом с ней. Я обнимал ее, но не касался ее кожи, потому что она была уже холодная, и это было неприятно. Я хочу сказать, что обнимал ее через одежду, понимаешь? Не помню, что я ей говорил, – слова лились из меня бессвязным потоком… Кажется, я все повторял: «Спи, мама, отдыхай». Я слишком часто видел ее усталой и измученной. Еще я говорил: «Все кончилось, вот и хорошо». Ее лицо разгладилось, и это меня радовало. Исчезла даже ее вечная складка на лбу. Я довольно долго пролежал рядом с ней, наверное, с полчаса, разговаривал с ней и плакал. Я знал, что, как только подниму тревогу, ситуация перестанет от меня зависеть и все пойдет наперекосяк. Взрослые перехватят у меня эстафету, и я больше ничего не смогу для нее сделать. Отец ждал моего звонка. Он так никогда и не понял, в чем была причина этой получасовой задержки. Он и не мог бы понять, что для меня это был самый ужасный момент моей жизни, но в то же время и самый прекрасный. Будешь еще пиво, Сильвер?

16

Мальчик-с-пальчик. Маваши-гери

Мара, которая провела довольно скучное лето с близкими и дальними родственниками, несколько дней дулась на нас, но, когда мы перестали без конца обсуждать наши приключения на Рейне, сменила гнев на милость и вернулась в нашу компанию, так что из четверки мы снова превратились в пятерку. Из статуса девушки одного из нас она перешла в статус нашей подруги, что нисколько не мешало мне по-прежнему тайком о ней мечтать. Каждый день видеть ее, касаться ее доставляло мне столько же счастья, сколько и страдания. Весь год я не спускал с нее глаз, отмечал малейшие изменения в ее прическе и одежде, молча ликовал, когда она смеялась моим шуткам, и радовался, если удавалось урвать возможность и хоть на минуту остаться с ней наедине. В эти редкие (думаю, она прикладывала особые старания к тому, чтобы они были редкими) мгновения между нами вновь возникала – только без поцелуев – та же близость, какую мы несколькими месяцами раньше переживали, сидя у нее в комнате. Мне так и хотелось крикнуть ей: «Господи, ну ты же видишь, что мы созданы друг для друга!» В ответ на мою немую мольбу она лишь улыбалась подстрекательской и чуть огорченной улыбкой. И мне становился ясным масштаб моей потери.

Коротко говоря, мы трое – Лурс, она и я – соблюдали негласный уговор, согласно которому наши отношения не выходили за рамки дружеских. Что до двух других, то и они участвовали в игре скрытых желаний, хоть я об этом и не догадывался. Лишь со временем я понял – ну не комедия? – что наша компания состояла из одной девушки и четырех влюбленных в нее поклонников (в том числе одной поклонницы), не имевших права ни говорить ей о своей любви, ни даже думать об этом. Вместе с тем я точно знаю, что в этой любовной пирамиде существовала своя иерархия и я находился на ее вершине.

В тот год мы были неразлучны. Мы вместе ходили на вечеринки – удачные («Алло, мам, я сегодня здесь заночую») и неудачные («Смотаемся по-тихому?»); вместе изредка напивались, вместе затевали дурацкие игры (кто выше забросит башмак на дерево). Мы делили все – зимний холод и горячий шоколад в «Глобусе», пепси и сигареты. Нам случалось спать впятером в одной комнате – у Жана, на брошенных на пол матрасах. Мы колесили по округе автостопом и дремали, положив голову соседу на колени или на плечо. Мы вместе томились от скуки и вместе хохотали как безумные. Мы вместе зубрили математику, историю и философию. Вместе пекли блинчики. Мы обнимались и иногда делали друг другу признания. Наши девочки порой плакали у нас на глазах – мы перед ними никогда.

Однажды в октябре у нас отменили последний урок, и я ушел домой раньше. Ждать автобуса я не стал, решив вернуться автостопом. Водитель высадил меня на перекрестке, где несчастный Бобе – ну, дальше вы знаете. Оставшуюся часть пути я проделал пешком. Возле калитки я услышал голоса. «Только не начинай снова!» – это говорила мать. Мне не хотелось застигнуть родителей в разгар ссоры (это почти то же самое, что ворваться к ним в спальню), и вместо того, чтобы войти во двор, я спрятался в примыкавшем к дому гараже, где стоял мой мопед. Дождусь затишья, подумал я, выскользну назад, за калитку, и сделаю вид, что только что пришел. Но из своего укрытия я прекрасно слышал их разговор. Они были уверены, что рядом никого нет, и не стеснялись в выражениях. «Ты сам видишь, что мы не в состоянии прокормить собственных детей! Не могу же я просто смотреть, как они умирают от голода! Мне что, завтра свести их в лес и там бросить?» Ого! Это же «Мальчик-с-пальчик»! Каждый раз, когда мне случается нечаянно подслушать чужой разговор, воображение немедленно подсказывает мне образы дровосека и его жены. Это сильнее меня. На сей раз инициатором ссоры выступил не дровосек, а его жена, хотя причина разногласий была той же, что и в сказке, – деньги.

– Ты хочешь сказать, что я полный дебил? Как мой папаша? – Голос моего отца дрожал.

– Никогда я такого не говорила! – В голосе матери отчетливо слышались злобные ноты.

– Ну и что, что не говорила? Зато ты так думаешь!

– Ничего подобного! Я думаю, что ты лодырь!

– Лодырь? Я – лодырь?

– Да, ты. Ты не любишь напрягать мозги. Вкалываешь с утра до ночи, но ленишься задать себе простой вопрос.

– Какой еще вопрос?

– Очень простой. Почему я вкалываю с утра до вечера и ничего не могу заработать?

– Это я ничего не зарабатываю?

– Ты зарабатываешь, но слишком мало. По сравнению с тем, сколько ты работаешь.

Наступила тишина. Затем раздался звук льющейся воды и стук кастрюли, поставленной на газовую плиту.

– Конечно, тебе легко говорить. Тебе на твоей почте зарплату платят регулярно!

– А ты недоволен? Ну ты и нахал! Да что бы мы делали без моей зарплаты?

Снова настала тишина, прерываемая топотом шагов и скрипом передвигаемых стульев.

– Я на свою зарплату могла бы съездить в отпуск, хоть раз в год…

– Вот и катись в свой отпуск! Что ж не едешь?

– Прекрати! Ты сам знаешь, почему я никуда не могу уехать. На кого мы бросим цесарок? С собой на пляж потащим, что ли?

– Так поезжай одна, а я здесь останусь.

– Я об этом подумаю.

– Ты об этом подумаешь? Так вот в чем дело? Я тебе надоел? Скажи честно, надоел?

– Я этого не говорила, Жак!

Мать заплакала. На сей раз тишина длилась долго. Потом я услышал, как кто-то сморкается. Наверняка мать.

– Господи, – наконец пробормотала она. – Если б я только знала, что этим кончится.

Что значит – этим кончится? Что кончится? С какой стати? Я предпочел бы, чтобы события развивались как в сказке про Мальчика-с-пальчика. «Пока они будут собирать хворост, мы убежим, и они нас не увидят. – Ах нет! – вскричала жена дровосека. – Неужели ты сам отведешь на смерть своих детей?» Что ж, я был ребенком, но совершенно точно предпочел бы, чтобы, вместо того чтобы ссориться, они и правда отвели нас в чащу леса. Я представил себе, как мы с Розиной бредем по тропинке, за неимением белых камешков разбрасывая за собой содержимое своих ранцев: ластики, шариковые ручки, циркуль, дневник… Во второй раз – в сказке родители Мальчика-с-пальчика, не добившись успеха сразу, предпринимают вторую попытку, – да, во второй раз я стану бросать окурки ментоловых сигарет, и их докурят птицы. В своем воображении я видел, как Розина стоит в чаще леса и, жалея голодных волков, кричит им в темноте: «Идите сюда, не бойтесь! Я не сделаю вам ничего плохого! Я даже не кусаюсь!» Потом она попробует вразумить людоеда: «Послушайте, месье! Вы ведете чрезвычайно нездоровый образ жизни. Вы потребляете слишком много белковой пищи. Я заметила, что у вашей жены за домом есть небольшой огород, и вам следовало бы…» Потом я надену семимильные сапоги и понесусь над горами над долами, распевая во все горло: «We skipped the light fandango-o-o!» В общем, я был согласен на все, лишь бы не видеть слез мамы Сюзанны и не слышать, как она восклицает: «Если б я только знала, что этим кончится».

Снова раздались голоса. Теперь родители говорили почти одновременно, перебивая друг друга:

– Ты меня не слушаешь!

– Нет, я тебя слушаю!

– Тебе плевать на то, что я говорю!

– И что такого ты хочешь мне сказать?

– Я хочу сказать тебе, что мне надоело все это дерьмо! Вот, услышал? Дерьмо!

Опять стало тихо. Потом до меня донеслись всхлипывания. Потом – голос отца, более спокойный:

– Мне не плевать на то, что ты говоришь. Я внимательно тебя слушаю.

Заговорила мать. Ее речь прерывали рыдания.

– Сильвер хорошо учится. Ему надо учиться дальше. Розине тоже. Я в этом уверена, Жак. На это нужны деньги. Мы должны дать им шанс на лучшую жизнь. Конечно, мы сможем им помочь, но какой ценой? Нам придется отказывать себе во всем, а я на это не готова! Понимаешь? Не о таком я мечтала!

Она громко всхлипнула.

– Понимаю! – это заговорил отец – зло и сердито. – Ты мечтала о другом! Об опере, об отпуске! Но когда мы решили жить вместе, ты же знала, что я…

– Знала, знала! Но я думала, что ты… Как бы тебе объяснить… Что ты способен к трансформации!

– К чему, к чему?

– К трансформации! В том-то все и дело! У тебя словарный запас – четыреста слов, и ты не желаешь добавлять к нему ни одного нового!

– Прекрати! – заорал отец. – Прекрати сейчас же!

– Хорошо, если тебе не нравится, я больше ничего не скажу.

– Да делай что хочешь, только без меня! Ты меня достала со своими словечками, Моцартом и прочей фигней! Я делом занят!

– Жак, прости меня…

– Не нужны мне твои извинения! Ты меня достала! Вы все меня достали!

Вот так в один миг земля уходит у тебя из-под ног, и происходит это, когда ты меньше всего этого ждешь. Вот так рушится твой мир, исчезает все, во что ты верил, и за каких-нибудь пять минут сорок секунд ты из мальчишки становишься взрослым. Поскольку я стоял возле мопеда, держась за руль, чтобы меня не снесло ураганом, то я уронил его на пол, а потом поднял и изо всех сил швырнул в штабель картонных коробок с приготовленными на выброс пустыми бутылками. Мной двигала ярость. И еще – желание положить конец этому кошмарному спектаклю с его невыносимыми диалогами. Раздался ужасающий грохот, на пороге гаража появился отец, и между нами состоялся обмен следующими насквозь лживыми репликами:

– Это ты, Сильвер?

– Да, я добрался на попутке. Нас сегодня раньше отпустили.

– Хорошо. В школе все нормально?

– Ага. Все отлично.

– А что ты делаешь в гараже?

– Да услышал грохот… Оказалось, мопед упал.

– Так ты идешь домой?

– Конечно.

Мы вдвоем подняли мопед.

– Надо будет починить тебе подставку. Она совсем хлипкая.

Больше он ничего не сказал.

В полдень вернулась Розина, и мы вчетвером как ни в чем не бывало сели обедать. Мы даже смеялись, когда она изображала одного из своих учителей, у которого был нервный тик. Я заставлял себя смеяться вместе со всеми, хотя меня так и подмывало встать и зааплодировать двум великим артистам – Жаку и Сюзанне Бенуа, способным на мгновенный переход от драмы к комедии. Впрочем, может, они и не ломали комедию. Не исключено, что веселое настроение дочери отвлекло их от собственных горестей, и они испытывали к ней искреннюю благодарность.

Как бы там ни было, они не развелись, и мой отец по-прежнему занимался разведением цесарок. Предполагаю, что мать в меру сил приспособилась к ситуации и убедила себя, что как-нибудь проживет и без отпуска на море. Другое дело я. Невольный свидетель их ссоры, теперь я знал, что между ними пробежала кошка. Это было мучительное открытие: выяснилось, что люди, призванные заботиться обо мне, не в состоянии поладить друг с другом.

Что я мог для них сделать? Разве что разделить с ними их боль. Но им это вряд ли помогло бы. И я понял, что мне пора покинуть родной дом.

Я сдал выпускные экзамены и уехал.

Мы с Жаном поступили в один университет в Клермоне и поселились в одной комнате. Мы прожили там три года. Потом он перебрался в Рен, а я – в Лилль. Но связь мы сохранили на всю жизнь, как родные братья.

За это время я пару раз встречался с Люс, пока не потерял ее из виду.

То же самое с Лурсом. Он навестил нас в Клермоне, а мы съездили к нему в Нант, поддержать друга на его первых соревнованиях по карате. Ночевали мы у него в общежитии, в крохотной комнатушке, и спали на полу, на матрасах. Вечером он подробно излагал нам тонкости своего боевого искусства. Каратисты носят не кимоно, а костюм под названием каратэги. Он показал нам различные стойки и объяснил особенности наступательной и оборонительной техники. Он выглядел очень внушительно, и мы не сомневались, что назавтра он, как минимум, выйдет в финал. Соревнования проходили в спортзале местной школы. Мы с Жаном явились пораньше, заняли места на скамьях для болельщиков и, жуя бутерброды, стали ждать первого боя с участием Лурса. Ждать пришлось довольно долго. Наконец он вышел на татами в красивом белом каратэги.

– Давай, Лурс! – заорали мы.

Он помахал нам рукой. Его противник был с него ростом, но более костлявый; его воинственный вид не сулил нам ничего хорошего. В начале схватки они вроде бы держались на равных, но потом соперник Лурса вдруг крутанулся вокруг себя, высоко поднял ногу и нанес ему удар в висок, точнехонько в то место, куда его стукнули в Германии шлемом. Наш чемпион упал на пол как подкошенный и, бездыханный, остался лежать на боку.

– Нет! – одновременно выдохнули мы.

Первый этап соревнований для Лурса оказался последним. Над ним склонились какие-то люди, в том числе его соперник. Наконец появился врач; поднял Лурса и повел его, шатающегося, в раздевалку. Вечером Лурс, глотая аспирин, поведал нам, что стал жертвой мастерски проведенного приема маваши-гери, что все же выглядело менее унизительно, чем банальный удар ногой по башке.

Той же осенью Мара переехала в Ниццу. Я написал ей пять писем. Сегодня, порывшись на чердаке, я мог бы найти в одной из картонных коробок пять ее ответных посланий. В последнем из них она довольно прозрачно намекала, что у нее кто-то есть. Случилось это вскоре после Рождества. Больше я ей не писал. Мы вообще больше не виделись.

В Лилле я познакомился с девушкой. Мы встречались два года. В то первое утро, когда мы проснулись в одной постели, я спросил ее:

– А сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – ответила она, и тут до меня дошло, что ровно столько было моей матери, когда она меня родила.

17

Бах. Отсутствие Жерома. Косуля

С возрастом мы все чаще теряем родственников и других близких людей – такова непреложная истина. Тем не менее, если отвлечься от горестных переживаний, я, рискуя шокировать читателя, признаюсь, что больше люблю бывать на похоронах, чем на свадьбах. Это моя маленькая слабость. Свадьбы, как и другие по определению радостные мероприятия, погружают меня в меланхолию. Запрограммированное веселье заранее лишает воодушевления. Трястись на танцполе, делая вид, что это доставляет тебе удовольствие, – нет уж, спасибо. Все всегда кончается одинаково: ближе к полуночи, раздраженный до предела, я выхожу на улицу, сажусь в свою машину, включаю радио, нахожу музыкальный канал и, развалившись в кресле, наслаждаюсь покоем и одиночеством, пока кто-нибудь не постучит мне в окно и не поинтересуется, какого черта я здесь торчу. Я отговариваюсь усталостью и со смертью в душе снова отправляюсь на поле боя.

Зато на похоронах всегда царит атмосфера глубокого умиротворения. К шести часам вечера ты уже дома, и голова наутро не болит. Присутствие на похоронах обходится без лишнего напряжения: даже если приличия требуют выражать печаль, ничто не заставляет нас испытывать ее на самом деле. Притвориться огорченным легко – тогда как изображать веселье, когда тебе не до смеха, напротив, очень трудно. Еще один аргумент против свадеб состоит в следующем. По статистике, каждый второй брак заканчивается разводом, и не исключено, что ты припрешься на торжество совершенно напрасно и окажешься участником пошлого маскарада. Короче говоря, никогда нельзя быть уверенным, что тебя не дурят, тогда как на похоронах все по-честному. К тому же на похоронах обычно играет музыка гораздо более высокого качества – на протяжении нескольких веков у Баха так и не появилось серьезных конкурентов.

Странность моего характера заключается в том, что – если уж мы заговорили о смерти – мне как будто не хватает реальных потерь и я выдумываю себе несуществующие.

К осени 1989 года, когда умерла моя мама Сюзанна, я уже столько раз заранее ее оплакал, столько раз проиграл в воображении ее уход – чаще всего за рулем машины, если ехал куда-нибудь один, – что ее кончина потрясла меня намного меньше, чем должна была потрясти. Я успел потренироваться. В каком-то смысле я приручил ее смерть. От регулярного употребления острые иглы горя притупились и уже не причиняли такой боли. Я предпочитаю заниматься подобными штуками именно в машине. Слез, которые я пролил в салоне, хватило бы, чтобы я в них утонул.

Нет ничего нездорового или извращенного в том, чтобы воображать себе смерть знакомых людей. Наоборот, вспомнив, что они живы-здоровы, испытываешь ни с чем не сравнимое чувство счастья. Мои близкие частенько удивлялись, с каким пылом я при встрече бросаюсь их обнимать. Они понятия не имели, что я только что вернулся с кладбища или из крематория и ликовал в душе, найдя их крепкими и полными сил – лучше, чем до фальшивой кончины.

Помимо всех прочих я понарошку похоронил и четырех своих школьных друзей, причем при самых разных обстоятельствах. Так, на погребении Лурса присутствовали остальные четверо, а вот Люс провожали в последний путь только мы с Жаном; когда «умер» Жан, проститься с ним снова явилась вся четверка.

По случаю похорон Лурса мы встречаемся на месте, перед началом церемонии. Дело происходит где-то на западе страны, в городе, куда он вернулся и где провел свою жизнь. Разумеется, идет дождь, и каждый из нас выступает под зонтом: у меня большой черный, со сломанной спицей; у Жана – маленький складной; у девочек – один на двоих, слишком яркой, учитывая печальный повод, расцветки. Нам лет по сорок. Лурс погиб в дорожной аварии – разбился на мотоцикле. Мы никого вокруг не знаем и держимся в глубине церкви особняком. Присутствующие вспоминают Клода, и для нас это звучит дико, – кто такой этот Клод? Здесь полно друзей Лурса – каратистов, они и несут гроб. Я стою рядом с Марой. Она касается меня локтем, и по моему телу пробегает дрожь, потому что это ее локоть, а я с шестнадцати лет дрожу от любого ее прикосновения. Самый волнующий момент наступает, когда здоровяки-каратисты проносят мимо нас гроб. «Прощай, Лурс!» – шепчет Люс, и мы хором повторяем: «Прощай, Лурс!» – теснее жмемся друг к другу и плачем. На кладбище мы не идем – туда допускают только родственников. Мы заходим в кафе выпить по стаканчику. На прощание Жан говорит: «Ладно, братцы, до следующего раза» – и получает кулаком в бок от Мары, которой не нравится черный юмор. «Если это буду я, – смеется Люс, – дайте слово, что прольете больше слез, чем сегодня!» Жан клянется, что выжмет из себя все, что возможно, и получает второй тычок кулаком.

Да, следующая в списке – Люс. От чего она умирает, не важно; мой сценарий не предусматривает точных подробностей. Мы с Жаном стоим перед входом в церковь. Церемония прощания отчетливо отдает балаганом. Маллары явились в полном составе, усиленном присутствием дядюшек, тетушек, кузенов и кузин, плюющих на формальные приличия и привыкших разговаривать – много – на повышенных тонах. Они искренне скорбят: «Бедняжка Люс! Бедняжка Люс!», «У тебя есть носовые платки?», «Есть, матерчатый», «А бумажных нет?», «Нет, только матерчатый», «А где Жером?», «Какой козел поставил свою тачку прямо перед церковью? Весь проход перекрыл! Как гроб-то выносить?», «А сестры здесь?», «Трындец, как есть трындец!», «Блин, Сильвер, это ты? Дай я тебя обниму!», «Чего-чего?», «Поплачь, Пат, поплачь, тебе легче будет», «Спорим, она смотрит на нас сверху? Вот засранка!», «Не смей сегодня так про нее говорить, сама ты засранка!», «Сколько ей было?», «Сорок пять», «Нет, сорок шесть, она же в феврале родилась!», «Не в феврале, а в марте!», «Нет, в феврале!», «А ты, свинюк, растолстел!», «В марте!», «В феврале!», «А где Жером?», «Хороший священник! Только говорит слишком тихо, ничего не слышно!», «Бедняжка Люс! Такая молодая!», «Прикинь, а я начал играть в сквош! Уж е два раза в соревнованиях участвовал!», «Гроб несут! Говорил же, ни фига не пройдет!», «У меня есть бумажные платки! Кому надо?», «Я ехал через Монлюсон», «Ну и дурак, лишний час потратил», «В феврале!», «В марте!», «А где Жером?».

Ради похорон Жана все воскресли. Мы вчетвером входим в траурный зал, где выставлено для прощания его тело. Нас встречает его отец. Он теперь едва ли не меньше меня ростом. С годами гигант как будто усох. Наверное, процесс усыхания начался в тот день, когда он смял в лепешку «дофин» и удрал с места происшествия. После этого случая у него разладился метаболизм и он перестал походить на самого себя. Мы по очереди вспоминаем Жана. Нас не покидает ощущение, что он нас слышит и усмехается – мы явственно видим, как у него дергается уголок рта. Каждый из нас обращается к нему с небольшой речью. Лурс благодарит его за скромность, Люс – за внимательное отношение к другим, Мара – за прямоту. Я благодарен ему за то, что он был мне верным другом. Мы выходим на улицу. Светит солнце. Я говорю остальным, что должен на минутку вернуться, потому что забыл кое-что сказать Жану. И вот я снова возле него. Я прижимаюсь лбом к его лбу и шепчу ему: «Спасибо» – за то, что был мне братом, которого меня лишила судьба. «Что я буду без тебя делать?» – это мои последние слова. И впервые в жизни он в ответ молчит.

Перед тем как уйти, я поднимаю ему воротник рубашки.

Самая грустная и одновременно самая красивая история – это похороны Мары, которые организую лично я. Нет никого – ни родственников, ни друзей, способных ее у меня похитить. Есть только я, и это совершенно нормально, потому что я – любовь всей ее жизни, она призналась мне в этом перед тем, как испустить последний вздох. Мы с ней были одни в ее спальне в родительском доме в Лувера, и она наконец закрыла эту чертову дверь, но не для того, чтобы мы могли спокойно заняться любовью, а чтобы никто из родителей не мог сунуться в комнату и спросить: «У тебя все в порядке, милая? Ты хорошо умираешь?» Она ничем не больна, – это выглядело бы слишком вульгарно – она просто угасает, просто покидает этот мир самым естественным образом, и с этим ничего нельзя поделать. Ее душа выскользнула из губ, на которых больше не выделялись две складочки, потому что их испещрило множество мелких морщинок. На ночном столике у нее лежат очки – старушечьи очки, и стоит стакан с водой. Больше там ничего нет. Она просит меня выдвинуть ящик. Я повинуюсь, но она говорит: «Нет, не этот, нижний». Я открываю его и вижу свой ластик, в той же самой обертке, закрепленной полоской скотча. Она кладет руку мне на плечо и говорит: «Зря я тебя бросила. Никто никогда не понимал меня так, как ты. Никто меня так не любил. Помнишь, как мы плавали в море слез? Как моя попа то ныряла вниз, то появлялась снова, и ты сказал, что она очень красивая? Почему я не догадалась тогда, что ты…» Она еще раз подтвердила, что все мужчины, которые были в ее жизни, ничего для нее не значили, и ей очень жаль, что она поняла это слишком поздно. Я ее утешаю, говорю, что мы и правда напрасно расстались полвека назад, но это не страшно, потому что мы снова вместе. Она со мной согласна.

Она умирает у меня на руках. Я три дня и три ночи сижу возле нее, не ем, не пью и не сплю, хотя порой меня клонит в сон. Я поставил вокруг ее постели зажженные свечи, попшикал духами с ароматом пачулей, завел пластинку с нашей старой музыкой – само собой, группой Procol Harum и Aphrodite’s Child, – убавив звук до минимума, одним словом, сделал все, чтобы обстановка в комнате была не слишком мрачной, но не выглядела непристойной. Когда она становится совсем прозрачной, я заворачиваю ее в простыню и несу, как спящего ребенка, одной рукой подхватив под колени, а второй – обняв за плечи, хрупкие, прекрасно вылепленные плечи, первыми представшие моему взору на уроке геометрии. Сгибаясь под тяжестью своей ноши, я взбираюсь на холм близ Лувера. Там я лопатой выкапываю довольно глубокую яму и укладываю в нее завернутую в простыню Мару. Я не забываю сунуть в ее холодную руку ластик. Наступают сумерки. Рядом с нами, метрах в ста, на лесной опушке, поросшей пробковыми дубами, появляется косуля. Она наблюдает за нами. В темноте на ее подрагивающей мордочке ясно различимо белое пятно.

Я опускаюсь на колени и приподнимаю простыню, чтобы в последний раз взглянуть на ее лицо, и произношу надгробное слово: «Прощай, Мара! Прощай, любовь моя. Спасибо тебе за все. Спасибо, что одарила меня своей нежностью и красотой. Спасибо, что наполнила мою юную душу возвышенными чувствами, а тело – неистребимым желанием. Спасибо, что стала светлым фоном для моих мыслей и обогатила мою память своим вечным образом (даже на расстоянии в десять тысяч километров и даже через десятилетия), что защитила от мерзостей этого мира, встав между ними и мной, спасибо, что наполнила меня восторгом, что ласкала мой слух своим прелестным голосом, спасибо, что никогда и ничем мне не навредила и допустила меня на свою дивную планету…»

Я засыпаю землей ее лицо, накрытое простыней. Я делаю это руками, очень осторожно, и без конца спрашиваю, не больно ли ей. «Нет, – отвечает она, – все просто отлично». Я забрасываю яму лопатой и раскидываю сверху горсть осенних листьев и немного белых цветочков, которые растут тут же и названия которых я не знаю. Косуля убежала. Я спускаюсь с холма.

18

Секрет. Дождь. Секрет

Главной героиней этой игры – если ее можно назвать игрой – долгое время была моя мама Сюзанна. До того весеннего дня 1989 года, когда она сыграла свою роль с такой убедительностью и таким правдоподобием, что игра стала реальностью. Она умерла не старой – в шестьдесят один год. Судя по всему, месье Бенуа так и не научился беречь своих жен, как месье Сеген не научился беречь своих коз. Но рассказать я хочу не о том, как она умерла и как ее хоронили, а о том, что случилось за несколько дней до этого. Спать в одной постели со своим мужем Жаком она уже не могла, и мы поставили в их спальне еще одну кровать. По ночам мы с Розиной по очереди дежурили возле нее, освободив от этой обязанности отца, который быстро уставал. Под действием морфия и снотворных, призванных снять боли и страхи, большую часть времени она дремала, но в результате каких-то неведомых химических процессов ее природная фантазия разыгралась с особой силой; признаюсь, что чуть ли не до последнего вздоха ей удавалось нас веселить.

В ту ночь я сидел на краю ее постели, держал ее за руку и гладил по голове. Розина, которая, как и я, специально приехала к родителям, спала в соседней комнате – в своей бывшей спальне, отец – внизу, в своей. В горле у меня стоял ком.

– Мам?

– Да?

– Спасибо тебе. Спасибо, что заботилась обо мне, когда я был маленький…

Я давно хотел сказать ей эти слова, с тех пор, как мы узнали о ее болезни, но я боялся, что они прозвучат для нее предвестием скорой кончины. Или что она продолжит мою речь по-своему: «…хоть ты мне и не родная мать». Но теперь время поджимало – я не собирался потом всю жизнь упрекать себя, что так и не сказал ей этих слов. Я так волновался, что мне стоило немалого труда выговорить до конца: «Спасибо, что заботилась обо мне, когда я был маленький». Но я справился и теперь ждал, что она ответит. Если ответит. Она молчала. В комнате, во всем доме, на всей ферме стояла полная, абсолютная тишина. Ни собаки, ни цесарок уже не было, а люди – все, кроме нас двоих, – спали. Даже ветер не шумел. Наконец она мне ответила, и это был самый простой, самый неожиданный и самый остроумный ответ. Она сказала:

– Не за что.

И тут меня озарила одна идея. Клянусь, заранее я ничего не планировал. Мне вообще не свойственно вынуждать людей нарушать данные обещания, особенно людей слабых, а в нашем случае речь шла не о слабости, а о приближающейся смерти. Но в комнате царили такой покой и умиротворение, что у меня вырвалось само собой:

– Мам?

– Что?

– Скажи, пожалуйста, а тот шестой вопрос в викторине «Пан или пропал»… Ты знала на него ответ?

– Ох, Сильвер, прошу тебя, не надо…

Я притворился, что выкручиваю ей большой палец на руке:

– Давай, мам!

Она засмеялась:

– Да он мне сейчас палец сломает!

– Сломаю! – подтвердил я и сделал зверское лицо.

– Ну ладно. Отец спит?

– Спит.

– А Розина?

– И Розина спит.

– Закрой дверь.

Я закрыл дверь и вернулся к ней. Меня переполняли эмоции – сейчас я узнаю секрет тридцатитрехлетней давности. Она лежала на боку, прижавшись щекой к подушке. Голос ее звучал тихо и слабо, но оставался твердым и не дрожал.

– Ты дверь плотно закрыл?

– Да.

– А собачку застопорил?

– Да.

– А задвижку не забыл? – Она сама засмеялась своим придиркам. – Ну хорошо. Вопрос был такой: «Кто управлял Берлинским филармоническим оркестром до Караяна?»

– Ты знала кто?

– Знала. Челибидаке. Румынский дирижер.

– Я и не сомневался. Если бы ты не знала, ты бы нам сказала.

Насколько я помнил, она выиграла четыре тысячи франков. Решись она продолжить игру, получила бы восемь тысяч – примерно треть своей тогдашней месячной зарплаты. Представляю, как она была на себя сердита.

– Сильвер?

– Да?

– Хочешь, еще кое-что расскажу?

Я удивился. Что еще она может мне рассказать? На миг у меня даже мелькнуло: а вдруг она переспала с Заппи Максом? Будь это так, я порадовался бы за нее, но одновременно почувствовал бы себя оскорбленным. Но все оказалось совсем не так.

– А седьмой… Седьмой вопрос был про месяц и год рождения Каллас…

– Что? Заппи Макс сообщил тебе седьмой вопрос?

– Да. Сначала он не хотел, но я так ему улыбнулась… С помощью такой же точно улыбки я захомутала твоего отца… И потом, все уже ушли. Мы остались одни в зале. Сидели в первом ряду…

– И?…

– Что – и?

– Ты знала?

– …

– Мама, ты знала?

Она уснула. Я выпустил ее руку из своей и прилег рядом с ней. Примерно через час – а может, прошла всего одна минута; время в те ночи странным образом растягивалось, – меня разбудил ее голос. Я вскочил, встал перед кроватью на колени и снова взял ее за руку.

– Да, я знала… Она родилась в декабре тысяча девятьсот двадцать третьего года… Второго декабря… В Нью-Йорке.

– А… восьмой? Мам, восьмой вопрос он тебе тоже задал?

– Ну, это был самый легкий! Сколько актов в «Прекрасной Елене»?

– В «Прекрасной Елене»?

Она принялась напевать, отбивая ритм указательным пальцем. Ее губы едва шевелились: «А я храбрей всех героев, брей всех героев, брей всех героев»… А мне подумалось, что она и правда храбрей всех героев. Она ведь знала, что вступила в решающую схватку со смертью и что у нее нет ни единого шанса на победу.

– «Прекрасная Елена»… – вновь заговорила она и засмеялась своим лукавым смехом. – Ну, конечно, я знала ответ. Не такая уж я дурочка… Хотя как раз наоборот. Ужасная дурочка… Хи-хи-хи… А потом он задал мне девятый вопрос. Он уже сам не мог остановиться. Бедный Заппи…

– Мама, ты знала ответ на девятый вопрос!

– Поклянись, что не скажешь отцу!

– Клянусь!

– Это было… Нет, не помню. Забыла. Зато точно помню, что ответила правильно. Потом он задал мне десятый вопрос, а за ним – одиннадцатый.

Она снова впала в забытье. Я потряс ее за руку – довольно сильно:

– Мам, и ты ответила?

Она слегка качнула головой и медленно прошептала, словно повторяя за Заппи Максом: «Сюзанна, вы можете сказать, кто из пианистов аккомпанировал Кэтлин Ферриер при записи на радио ее концерта в феврале 1951 года в Милане?»

– Ты знала, мама?

– Знала… Джорджио Фаваретто… Конечно, я знала.

Ну конечно! Какой дурак не знает, кто аккомпанировал Кэтлин Ферриер при записи концерта на радио в феврале 1951 года в Милане?

Я представил себе, как Заппи Макс и моя мама Сюзанна сидят рядышком и шепотом, как под гипнозом, обмениваются вопросами и ответами. Оба не заметили, как втянулись в эту жестокую игру, призванную наказать за излишнее любопытство «вечными сожжжалениями», как написал бы Жан.

– Он перевернул последнюю, двенадцатую карточку. Но я накрыла ее своей рукой. Я больше не хотела… Он встал… Застегнул пальто и обнял меня… Он сказал: «Я не должен был, Сюзанна…» – «Не должны были», – согласилась я. На том мы и расстались. На улице меня ждала кузина. Она спросила, почему я так долго… Вот и все.

Она замолчала. Мы все – папа Жак, Розина и я – часто обсуждали эту легендарную историю с викториной «Пан или пропал», но ни одному из нас и в голову не приходило заглянуть дальше пресловутого шестого вопроса. Мы были не в состоянии выбраться за пределы ментальной ограды, которую сами вокруг себя соорудили. Мы и предположить не могли, как на самом деле развивались события. Но теперь я знал: она всю жизнь прожила, храня про себя эту страшную тайну, тайну ее триумфа и ее провала.

– Мама! Ты смогла ответить на одиннадцать вопросов!

Должно быть, в этот миг химические реакции в ее бедном мозгу полностью вышли из-под контроля.

– Да, Сильвер… На одиннадцать вопросов… Как аббат Пьер… ite missa est… dominum vobiscum[4]… цок-цок… я могла бы выиграть двести пятьдесят шесть тысяч франков… добрый день, мадам… а привезла домой четыре тысячи… и сумку шампуня… мыть не реже раза в неделю… двести пятьдесят шесть миллионов… на эти деньги мы могли бы… dominum vobiscum…

По лицу у нее текли слезы, сбегая по крыльям носа и губам и орошая подушку.

– Мы могли бы кормить цесарок черной икрой… шоколадом… плавленым сыром… Да нет, мы могли бы послать их ко всем чертям… переехать в Бордо… в Тимбукту… ходить в оперу… я знала ответы… на все вопросы… и ни разу… ни единого разу не была в о… о… опере…

Она уснула с открытым ртом. Я впервые в жизни видел, как у человека текут слезы из закрытых глаз.

Рассказывая о похоронах моей мамы Сюзанны, я не могу не упомянуть о последней грандиозной шутке, которую она сыграла с нами в тот день. Траурный кортеж двигался по кладбищенской аллее. Светило весеннее солнце. На небе – ни облачка: ни высоко, ни низко, ни на западе, ни на востоке. Вероятность дождя стремилась к нулю, и для понимания этого не требовался прогноз погоды. Я шагал рядом с Розиной; отец, поддерживаемый внуками, шел за гробом. И вдруг на нас пролилась, вернее сказать, нас окропила легкая, сверкающая, волшебная и почти нематериальная влага неожиданно сказочного дождика. Длился он секунд тридцать. Не успели мы изумиться, как все кончилось. «Очередная проделка Сюзанны», – сказал отец, и все засмеялись.

Моя бабка умерла два года спустя, в 1991 году, в возрасте 99 лет. Еще бы пара месяцев, и она могла бы заявить, что добилась выдающегося и редкостного достижения: целый век отравляла окружающим существование. В наследство от нее отцу достался дом с провалившейся крышей и сбережения на банковском счете в сумме 16 600 франков, которых не хватило даже на оплату похорон. Но вот чего отец не узнал – и не знает до сих пор, – так это того, что она чуть ли не на смертном одре успела совершить последнюю подлость, сообщив мне нечто такое, в знании чего я нисколько не нуждался и единственным следствием чего стало то, что в моей душе поселилось ужасное сомнение, мучившее меня долгие годы.

Я был дома проездом и повез ее в Лувера к врачу, обновить рецепты. На обратном пути мы заехали в аптеку, и я доставил ее домой. Несмотря на преклонный возраст, она по-прежнему жила одна, неувядаемая, злая на весь мир и без конца проклинающая этих уродов – соседей и этого мудака – почтальона. Она по обыкновению пригласила меня выпить рюмку сиропа, и я не смог отвертеться. Мы сидели на кухне, за столом, покрытым клеенкой, на котором стояла бутылка самого дешевого клубничного сиропа; старая скряга даже не предложила крекеров, чтобы макать их в это пойло. Я смотрел на нее и думал, что хотел бы любить ее, свою бабушку, что мне в жизни не хватало этой любви, но она не дала мне ни единого шанса. И вот тогда она – как бы между прочим – спросила:

– Ты ведь знаешь про Марселя? Отец тебе говорил?

Я недоуменно молчал: какую еще пакость она задумала?

– Значит, не знаешь, – продолжила она. – Твой отец – Марсель, а не Жак! Разве он тебе не сказал? Вот хитрюга!

Ее плотно сжатые губы под отвратительного вида усиками двигались вхолостую, словно пережевывали незримый пирог.

– Ну да, они оба с ней спали, с Жанной-то. Вот так тебя и заделали…

Она ликовала. Честное слово, она ликовала. Некоторые критики называют меня писателем-гуманистом. Им неизвестно, что в тот день я был на волосок от того, чтобы схватить старую ведьму за космы и долбануть башкой об стол.

Мой отец, слепленный из того же теста, что и бабка (правда, не такого крутого), до сих пор живет у себя на ферме. Ему стукнуло восемьдесят шесть лет, и он ничем не болеет. Он ничего ни у кого не просит, никому не надоедает, большую часть дня читает с лупой газеты, прогуливается до перекрестка – посмотреть, не едет ли кто, готовит себе суп и ест его. Розина, которая живет в Лувера, навещает его каждый день и помогает ему. Я часто к ним приезжаю – на самом деле при первой возможности.

19

Премия жюри. Фотография. Фотография. Челюсти

В 18:00 вдали нарисовалось пятно парома. Довольно долго казалось, что оно не двигается, но потом вдруг обнаружилось, что паром уже заходит в залив. Море искрилось в косых лучах солнца. Я уже ясно различал настойчивый шум мотора. Паром вроде бы двигался как-то косо, но в действительности его синяя палуба шла прямо на меня. Он нес мне навстречу Жана, Лурса, Люс и Мару. Я смотрел, как он приближается, и сердце у меня колотилось.

Он причалил. Я видел его своими глазами, но не мог отделаться от ощущения, что все это мне снится, и только звуковой фон – глухой стук опущенной с палубы аппарели и звяканье якорных тросов – убеждал меня, что я не сплю.

На берег сошли несколько пассажиров. Один из них – пузатый лысый дядька – так пристально на меня уставился, что я вдруг засомневался: вдруг это Лурс. Я глупо ему улыбнулся, но он не обратил на мою улыбку никакого внимания и прошествовал мимо. Я испытал чувство облегчения – хорошо, что это не Лурс. Мои друзья спустились последними, тесной компанией.

Я стоял как пыльным мешком ударенный. Если бы все это происходило в кино, в фильме под банальным названием – скажем, «Встреча пяти друзей», – картина, бесспорно, получила бы первый приз в номинации «Старение персонажей», а критики, захлебываясь от восторга, написали бы: «Наконец-то постаревшие герои выглядят правдоподобно!», «Гримеры потрудились на славу!», «Потрясающая достоверность!».

Первым на сушу сошел не Лурс, а некий пожилой мужчина в шортах, с большой спортивной сумкой на плече, похожий на отца Лурса. Он приблизился ко мне, бросил свою сумку и распахнул мне объятия: «Сильвер! Как я рад тебя видеть!» Когда мы отстранились друг от друга, я заметил, что в глазах у него блестят слезы. Я не помнил, чтобы он был таким чувствительным. Он погрузнел, волосы у него поредели, мне даже показалось, что он стал меньше ростом; зато его лицо явно выиграло в выразительности.

Следом за ним появилась мать Люс с огромным старым рюкзаком за спиной. Она скинула его и обняла меня. Все такая же худенькая и энергичная, теперь она носила короткую стрижку с ярко-рыжей челкой, свисающей набок; она была в джинсах и пестрой шерстяной куртке. Она прижалась ко мне, засмеялась и сказала, что я красавчик. Я вернул ей комплимент, и сделал это с легким сердцем, потому что она и правда выглядела сногсшибательно.

Мара ждала своей очереди, опустив на землю две кожаные сумки. На ней было модное пальто и сапоги. Меня поразила пышность ее шевелюры. Когда мы с ней встретились взглядами, она едва заметно тряхнула головой, словно говоря: «Нет, не могу поверить», нахмурила брови и улыбнулась мягкой и немного принужденной улыбкой. Я подошел к ней, и мы обнялись. Она произнесла два слога, из которых состоит мое имя, я – два слога, из которых состоит ее. Мне пришлось сдержаться, чтобы не поцеловать ее в губы, форму которых я мгновенно узнал. Будь мы с ней одни, я бы не сдержался. Она поразительным образом сохранила всю свою красоту. И от нее хорошо пахло.

Дабы избежать разочарования, я заранее приготовился к худшему. Я беспрестанно твердил себе, что найду ее неузнаваемой: или растолстевшей, плюнувшей на себя и вульгарной, или, наоборот, усохшей и костлявой, но все равно отталкивающей. Я внушал себе, что с ней должно произойти то же, что происходит с нашими детьми, когда из прелестных крошек они превращаются черт знает во что. Обычно говорят, что в подростковом возрасте дети меняются, но это неправда; они не меняются, они исчезают, уступая место совершенно другим созданиям. Мягкие волосики, пухлые щечки, ручки и ножки в умильных перетяжечках, их слепая к нам любовь – все это куда-то уходит. Уходит безвозвратно. То же самое будет и с Марой, говорил я себе. Та, которую ты любил – и любишь до сих пор, – существует только в твоей памяти, признай это. Но сейчас передо мной оказалась самая настоящая Мара. Я обнимал ее – не в воображении, а в реальности, – но единственное, что я сумел ей сказать, было: «Как я рад тебя видеть». Она ответила, что тоже рада меня видеть.

На протяжении минувших сорока лет я сотни раз мечтал о ней, и мои фантазии развивались по одному и тому же сценарию. Она с другим, но она его не любит (как она может любить кого-то кроме меня?). Она украдкой бросает на меня взгляд, полный страстного желания. Менялись только декорации и обстоятельства.

Иногда мы встречались в окружении других людей, например на каком-нибудь коктейле. Нам приходилось делать вид, что мы не знакомы, но нас как магнитом тянуло друг к другу, и мы без конца незаметно косились друг на друга. Потом возникал некто, решивший представить нас друг другу. Мы пожимали друг другу руки как два чужака, и в этом заключался дополнительный комизм ситуации, действовавший на нас возбуждающе. Мы с тайным наслаждением разыгрывали перед публикой свое якобы первое знакомство.

Иногда мы сталкивались в парке. Она шла под руку с каким-то противным типом и, миновав меня, оборачивалась через плечо, чтобы бросить на меня беглый взгляд.

В другой раз я сидел на скамейке – все в том же парке, – а она шла мимо все с тем же типом. Они шагали медленно, как будто прогуливаясь, и она долго не смотрела в мою сторону, и я уже подумал, что она так меня и не увидит. Но в последний момент наши взгляды скрестились, и между нами как будто проскочила искра. Она ушла, а я остался сидеть словно оглушенный.

Довольно часто местом действия становился вокзал. Она заходила в вагон и прощалась с людьми, явившимися ее проводить. Я стоял в сторонке и наблюдал, как она машет им рукой, шлет воздушные поцелуи и дежурные улыбки. Но в тот миг, когда поезд трогался, она вдруг грустнела и упиралась взглядом в меня, продолжая машинально складывать пальцы для воздушного поцелуя.

Иногда ей удавалось обмануть своего стража, и тогда мы устраивали свидание в каком-нибудь случайном месте. Мы занимались запретной любовью (разумеется, она проверяла, тщательно ли закрыта дверь), после чего она быстро уходила. Порой у нее не получалось вырваться, и мы оба переживали жестокое разочарование. В нашей общей фрустрации было что-то лихорадочное, близкое к отчаянию.

И вот я смотрел на нее. Время смяло морщинами ее шею и понаставило пятен у нее на руках – против этого мы бессильны. Еще оно добавило ей немножко плоти – на щеках, в груди, в бедрах, на попе. Но оно не тронуло ее губы и глаза и ничуть не ослабило тройной эффект (ожог, ласка, затопление), который они всегда на меня производили. На меня накатило ощущение, что я перенесся в собственную мечту, – за тем исключением, что здесь не было того отвратительного мужика.

Жан все это время стоял позади, и я чуть было не забыл с ним поздороваться. В конце концов он сам ко мне подошел и насмешливо сказал: «Ты в норме? Смотри, не грохнись в обморок». После этого он меня стиснул.

Люс окликнула одного из пассажиров и попросила нас сфотографировать. Мы выстроились шеренгой перед паромом, полуобняв друг друга за плечи. Наши руки как будто двигались сами собой, норовя погладить соседа. Я стоял между Лурсом и Марой. Даже незнакомец, который нас снимал, не остался равнодушным и, возвращая Люс фотоаппарат, сказал:

– До чего приятно на вас смотреть!

– Ну что, двинули? – спросил Лурс. – Где там наше палаццо?

Они загрузили сумки и чемоданы в багажник и на крышу такси. Водитель завел мотор. Я сколько мог катил за ними на велосипеде, подбадриваемый их веселыми криками, но вскоре безнадежно отстал. Я крутил педали как ненормальный, словно вернулся в свои четырнадцать лет. На крутом повороте меня занесло, и я чуть не свалился с велосипеда. Старый месье Пак стоял возле своей калитки. Я радостно помахал ему рукой – он в ответ соизволил чуть заметно кивнуть головой. Полагаю, он лишний раз убедился, что парижские писатели только и умеют, что валять дурака.

Пока я ставил рыбу в духовку, они распределились, кто где будет спать, и вернулись в гостиную, но не с пустыми руками. На столе появились фуа-гра, дыня, испанский хамон… и, разумеется, выпивка, в основном хорошее вино. Ни тени неловкости или смущения, чего я так опасался, между нами не возникло, скорее наоборот. Мы шутили над животиком, который отрастил Лурс; над побелевшей шевелюрой Жана; над моими очками.

– А теперь больной вопрос! – провозгласила Люс. – Кто из вас успел стать дедом или бабкой?

Руки подняли все. Что еще способно объединить людей надежнее, чем разговор о внуках? Все полезли за бумажниками, чтобы продемонстрировать остальным фотографии своих Жюлей, Лол и прочих Матео; каждый настаивал, что его отпрыски – самые красивые. Внимательней всех к ним приглядывалась Люс, не намеренная спускать ничьи недостатки, даже крошечные.

– Он же косит одним глазом! – с веселым негодованием восклицала она. – Интересно, чем его родители кормят? Такой маленький, а уже такой жирный! – И тут же, без перехода, добавила: – Ну, у меня внуков нет, потому что нет детей, но своего мужа я вам покажу!

Все захлопали в ладоши. Мое виски и привезенное Лурсом из Шаранты пино подогрели атмосферу даже быстрее, чем предполагалось. Люс порылась у себя в сумочке и достала снимок. Мы дружно склонились над карточкой.

– Это у нас в саду, возле дома, – уточнила Люс.

Ее мужа звали Катрин. На фото она стояла в бикини и поливала себя из садового шланга.

– О! – не удержался Жан. – Лично мне твой муж очень нравится.

– Но-но! – одернула его Люс и пнула кулаком в живот.

Она хотела, чтобы между нами с самого начала установилась полная ясность, хотя для всех остальных время личных признаний придет позже. В тот первый вечер мы не задавались вопросами типа «Кем мы стали» или «Как мы распорядились своей жизнью». Мы интересовались друг у друга: «А что делает такой-то?» – и без конца спрашивали: «А ты помнишь, как мы?…» Никогда не думал, что подобная болтовня может принести столько радости. Мы не забыли никого и ничего: ни папашу Пифагора, ни нашу революцию, ни Германию, ни наши вечеринки – как неудачные, так и чересчур удачные. Мы перебивали друг друга, спорили по поводу самой точной версии давних событий и хохотали как безумные. К двум часам ночи у нас от смеха заболели челюсти, и мы разошлись по своим комнатам, опьяненные восторгом, воспоминаниями и вином.

Мара ночевала на первом этаже, как и я. Наши спальни разделял небольшой коридор и общая ванная комната. Я сознавал, что согласился спать внизу не столько ради того, чтобы оставить друзьям более удобные спальни второго этажа, сколько в надежде, что моей соседкой будет Мара и весь первый этаж окажется нашим.

– Я первая займу ванную, хорошо? – спросила она. – Потом я тебе постучу.

Я не возражал. Через десять минут она и правда постучала ко мне и сказала, что путь свободен. Я вышел из своей комнаты. Дверь ее спальни была закрыта. Из-за нее не доносилось ни единого звука. В ванной витал аромат ее духов.

Так завершился первый день нашей встречи.

20

Слишком медленная езда. Золототысячник. Теория руки. Сожаления

В восемь утра я вышел на кухню и обнаружил, что Люс и Лурс разгружают посудомоечную машину. Лурс был босиком и в шортах, как накануне, Люс – в пижаме. Лурс держал в руках две тарелки, Люс – чашки. Они стояли не двигаясь и разговаривали тихими голосами, как люди, чья непринужденная беседа неожиданно приняла серьезный оборот. Я пожал Лурсу руку и обнял Люс.

– Лурс только что сказал мне, – сообщила она, – что у него три дочери, но старшая покончила с собой. Ты про это знал?

Я не знал – ни про число дочерей, ни про самоубийство одной из них. Я вообще ничего не знал о жизни Лурса. Тот молча кивнул и повернулся к шкафу, чтобы убрать тарелки. Я сказал, что всей душой ему сочувствую.

– А можно я расскажу Сильверу про права? – спросила у него Люс.

Лурс снова кивнул. Она объяснила, что его дочери Валентине было всего восемнадцать и что у нее развилась депрессия из-за того, что она провалила экзамен на получение водительских прав.

Я предложил Лурсу съездить вместе со мной на велосипедах в Ламполь за хлебом, и он согласился. Я оделся потеплее – в этот час на улице еще свежо, а он как был, так и остался в шортах и рубашке. Такой уж у него организм – ему никогда не бывает холодно. Мы молча крутили педали, когда он вдруг заговорил о своей дочери:

– Он заявил ей, что она водит слишком медленно.

– Что, прости?

– Экзаменатор. Он отказал ей в правах только потому, что она ехала недостаточно быстро. Она не нарушила ни одного правила, не сделала ни одной ошибки. Просто ехала медленно.

Я не стал уточнять, как именно она свела счеты с жизнью: бросилась с какого-нибудь местного того моста или повесилась. Я не испытывал ни малейшего желания хранить в мозгу образ Лурса, держащего холодное тело своей дочери, пока кто-то другой перерезает веревку или развязывает узел. Я просто спросил, как он это пережил. Он ответил, что никак. Люди ошибаются, если думают, что подобные испытания делают тебя сильнее. Это неправда. Они делают тебя слабее. Тогда я спросил, не считает ли он, что это у них наследственное, ведь и его мать…

– Конечно, наследственное, – перебил он меня. – Мать, сестра, дочка…

– Сестра? – изумился я. – Разве она тоже?…

– Да. – И он еще раз повторил: – Мать, сестра, дочка…

У них в роду, поведал он, все женщины находятся под властью какого-то проклятия, лишающего их вкуса к жизни. С этим ничего не поделаешь – хорошо еще, две другие его дочери свободны от этого проклятия и с ними все в порядке. Одна из них – фармацевт, вторая работает в мэрии Нанта. Потом он спросил меня про моих детей. Чем они занимаются? Я ответил коротко и машинально, не вникая в собственные слова. У меня из головы не шла картинка, на которой Лурс вынимает из петли свою дочь. До самой булочной в Ламполе мы молчали. Когда мы слезали с велосипедов, я неожиданно для себя самого спросил:

– Как погибла твоя дочь?

– Она повесилась, – ответил он. – В гараже. Я ее нашел.

– Ты был один?

– Нет, жена сразу прибежала. Я держал Валентину, а она перерезала веревку. Но было уже слишком поздно. – Он грустно улыбнулся и добавил: – Вижу, к чему ты клонишь.

Я уставился на него непонимающе.

– Ты, наверное, думаешь, что я – настоящий эксперт по женским самоубийствам. Сначала мать, потом дочка…

Я так изумился, что не нашелся с ответом.

Когда мы возвратились с хлебом и круассанами, все уже встали. Мара была в ажурном бледно-зеленом свитере и узких джинсах; про остальных не знаю – не обратил на них внимания. Я тайком осмотрел ее и решил, что она выглядит очень соблазнительно.

По всей видимости, Люс рассказала им про дочку Лурса; во всяком случае, все казались слегка пришибленными. Впрочем, не исключено, что они просто не выспались. За завтраком к нам вернулось хорошее настроение; мы заговорили о Лурсе и карате. Он признался, что очень рассчитывал на свои первые соревнования в Нанте, чтобы – после оплеухи, полученной в Германии, – показать нам, на что он способен. В результате ему пришлось во второй раз перед нами опозориться, а ведь мы с Жаном проделали из Клермон-Феррана 500 километров в видавшей виды «симке», лишь бы стать свидетелями его триумфа.

– Знаете, сколько длился бой? – спросил он и сам же ответил на свой вопрос: – Семнадцать секунд!

Когда утих общий смех, он рассказал, что впоследствии все-таки получил свой черный пояс и выиграл несколько турниров, но больше не осмеливался нас приглашать, потому что боялся, что в нашем присутствии снова сработает его злой рок и он у нас на глазах продует в первом же раунде.

Ближе к полудню мы выбрались на долгую прогулку и побережьем добрались до маяка Креак, намереваясь вернуться по северной дороге. Сначала я шел рядом с Люс, и мы говорили о путешествиях. Они с подругой объездили полмира, выбирая не слишком популярные направления, например, побывали в Парагвае, Бутане и Черногории. Люс рассказала, что подготовкой очередного вояжа они занимаются не до, а после него, иначе говоря, вообще к нему не готовятся. И бывают вознаграждены всевозможными сюрпризами. Люс убеждена, что можно поехать в любую точку мира и обнаружить там массу прекрасных вещей и свести знакомство с множеством прекрасных людей. По ее мнению, успех или неудача путешествия зависят не от направления, а от путешественника. Я не стал с ней спорить, но заметил, что между Венецией и коммуной Вьерзон в департаменте Шер, как ни крути, есть некоторая разница… Люс борется за права женщин, и все ее документальные фильмы посвящены этой теме, но она не собиралась читать мне мораль. Вообще она была очень веселой и остроумно шутила. Еще она сказала, что в машине, по пути сюда, говорила с Марой и подозревает, что в ней есть непознанные слои.

– Непознанные слои?

– Да.

– Что ты имеешь в виду?

– Как бы это выразиться… Я никак не могу понять, то ли в ней слишком много невысказанного, то ли ей просто нечего сказать…

В эту секунду Мара, шагавшая впереди с Лурсом, остановилась, чтобы нас подождать. Когда мы приблизились, она наклонилась и показала нам на желтый цветок, который рос на обочине.

– Взгляните, это золототысячник, – сказала она и прикоснулась кончиками пальцев к лепесткам.

– Красивое название, – отозвался я, а про себя подумал, что по-настоящему красивой мне кажется общая картина: склоненный силуэт Мары, ее черные волосы, колеблемые ветром, бледно-зеленый ландшафт, бело-голубое небо, спокойная гладь лежащего внизу моря и царящая вокруг безмятежная тишина. Мы втроем начали по очереди называть самые красивые имена цветов и птиц. Мара вспомнила славку и пассифлору, Люс – пеночку и венерин башмачок. Я, как ни напрягался, смог выдать только сороку-белобоку. Шагая по острову Уэссан в окружении двух женщин, с улыбкой произносящих все новые удивительные названия, я вдруг ощутил несказанную благодать. Похоже, Люс посетило похожее чувство, потому что, дождавшись, когда мы догоним двух наших друзей, она, обращаясь к Жану, сказала, что находит его затею ге-ни-аль-ной. Мы встретили ее замечание дружными аплодисментами. Жан скромно потупился и признал, что да, затея неплоха.

Вечером Лурс предложил приготовить на всех налимьи щечки. Все необходимое он купил еще утром и пообещал, что сам почистит рыбу, сам ее запечет и сам нам подаст. Мы в это время можем – если нам угодно – пить аперитив. Нам было угодно. Мы плюхнулись, кто в кресла, кто на диван, и предоставили ему спокойно трудиться. Мне показалось, или Мара слишком часто прикладывалась к стакану? Сама себе она не подливала, но не отказывалась, если ей подливал кто-нибудь другой. Люс – единственная, кто в нашей компании курил, – время от времени выходила на крыльцо, куда она заранее отнесла пепельницу в виде жабы.

Жан, потягивая виски с колой, изложил нам свою теорию руки. Она осенила его прошлой ночью, и ему не терпелось с нами поделиться. Правда, он предупредил нас, чтобы мы не относились к его идее чересчур серьезно, и был готов выслушать возражения. Итак: Лурс, по мысли Жана, это средний палец. Большой и сильный, он занимает центральное место, возвышаясь над остальными, как дерево. Мне немедленно вспомнилась сцена в муниципальном парке Лувера, когда Мара, обеими руками держась за его воротник, прижималась головой к его груди, и я почувствовал укол ревности, от которого у меня, как сорок лет назад, судорогой свело внутренности. Люс – безымянный палец. Свободный электрон, своего рода элемент дестабилизации. Она громко рассмеялась, но спорить не стала. Мара – мизинец. Грациозный, гармоничный, находящийся под защитой остальных. Мара недоуменно покачала головой и скептически фыркнула. Себя Жан сравнил с указательным пальцем – почему, он сам не знал. Мне досталась роль большого пальца, который может выстраиваться в один ряд с остальными и с равным успехом противопоставлять себя им, чтобы за ними наблюдать. Лично мне эта метафора очень понравилась. Я обратил внимание друзей, что в последней позиции предстаю перед ними своей самой мягкой и уязвимой частью, лишенной ногтя, – очевидно, потому, что не считаю нужным их опасаться. Кроме того, мне понравилось, что Жан расположил нас с ним рядом.

Лурс накрывал на стол со старанием влюбленного, чем привел нас в умиление. Он полностью сосредоточился на своей роли кулинара и вложил в нее всю душу. Он не позволил нам ему помочь и сам наполнил наши тарелки налимьими щечками, которые полил коньяком и поджег. Блюдо получилось сногсшибательно вкусным, особенно в сопровождении мюскаде, бутылку которого он привез с собой и все это время держал в холодильнике.

Ужин протекал не так бурно, как накануне; мы говорили о своих пищевых пристрастиях и о здоровье; выяснилось, что каждый из нас придерживается относительно здорового образа жизни: Люс занимается плаванием, Жан – ходьбой, Мара, Лурс и я – велосипедным спортом. Потом мы перешли к обсуждению вопроса о том, где лучше жить – в большом городе или за городом. Мы поговорили о том, кто в какие театры ходит, какие фильмы смотрит, – при этом мы намеренно избегали упоминания о своих супругах. Еще в июне, созваниваясь по поводу предстоящей поездки, мы как будто заключили между собой негласное соглашение и твердо его соблюдали. Мне удалось узнать немногое: что жена Лурса работает секретарем большого начальника, подруга Люс преподает в учебном заведении для слепых, а муж Мары – государственный чиновник. Подробности меня не интересовали. Политику мы оставили в стороне и могли лишь догадываться, кто за кого голосует на выборах. Люс, несомненно, за левых – о том свидетельствовало все ее поведение; мы с Жаном – тоже, скорее по привычке и несмотря на многочисленные разочарования. Я вполне допускал, что Лурс и Мара склоняются к правым, но это нисколько меня не смущало.

Постепенно разговор выдохся, и каждый почувствовал скуку. Ради чего мы здесь собрались? Мы явно заслуживали большего. Как ни странно, возмутительницей спокойствия выступила не Люс, а Мара. Пока Люс с Лурсом негодовали из-за вечных опозданий скоростных поездов, которыми оба часто пользовались, Мара вдруг холодно произнесла:

– Вам что, больше не о чем поговорить?

Всем стало неловко.

Мы смотрели на нее растерянно, удивленные ее жестким тоном. До сих пор мы вели себя друг с другом предельно доброжелательно. Еще больше нас поразило, что она как будто сознательно противопоставила себя остальным. Но она и не думала сдаваться:

– Я так понимаю, еще чуть-чуть, и вы начнете сравнивать свои машины.

Общая неловкость стала прямо-таки осязаемой.

Первым отреагировал Жан.

– Ты права, – кивнул он. – О чем ты хотела бы поговорить?

Она подлила себе белого вина, залпом осушила полбокала, улыбнулась и невозмутимо сказала:

– О любви, конечно, о чем же еще? А ну поднимите руки, кто из вас влюблен!

Люс подняла руку, даже не дослушав Мару:

– Я влюблена! – И она изобразила свою подругу, поливающую себя из садового шланга.

Мы трое – Жан, Лурс и я – молчали.

Наконец Жан сказал:

– Я влюблен. Просто не успел поднять руку. Я влюблен в свою жену. Тебя это устраивает, Мара?

Лурс поставил на стол блюдо сыра.

– Я тоже, – бросил он.

Настала тишина. Люс предложила выпить за наших любимых. Мара сидела опустив глаза. Казалось, она еле сдерживает слезы.

– Простите меня, – пробормотала она. – Я идиотка. Я не имела права вас об этом спрашивать. Слишком много выпила. Вы вообще заметили, что я много пью?

– Ты имеешь право делать что хочешь, – успокоил ее Жан. – Мы не собираемся никого осуждать. Мы же друзья, правда?

Мы дружно закивали.

После этого эпизода мы некоторое время пребывали в замешательстве; никто не решался прервать молчание. Наконец я не выдержал и сказал, что лично у меня стиральная машина марки Brandt и что я ею чрезвычайно доволен. Моя плоская хозяйственно-бытовая шутка не имела большого успеха – засмеялся только Жан, наверняка из чувства солидарности.

– Вы о чем-нибудь жалеете? – спросила Мара. – Я имею в виду, о том, что сделали, и о том, чего не сделали? Сейчас вы и рады бы все изменить, но уже слишком поздно… – Ее голос не звучал насмешливо – скорее жалобно. Она повертела в руке бокал. Казалось, в ней что-то сломалось. Будь я посмелее, встал бы и обнял ее. Люс нисколько не ошибалась на ее счет. Из всей нашей пятерки именно Мара выглядела самой несчастной.

Мне не хотелось, чтобы ее вопрос повис в воздухе, и я заговорил первым:

– Я – да. Я жалею о двух вещах.

Все повернули ко мне головы, и мне волей-неволей пришлось продолжать:

– Я жалею, что так и не сводил свою мать в оперу. Она перед смертью призналась мне, что мечтала об этом всю жизнь. Я мог бы сделать это сто раз. У меня были деньги и свободное время. Нет мне прощения. А сейчас уже ничего не исправишь.

Я понял, что сам себя загнал в ловушку. Мне не следовало забывать, что с годами я становлюсь все более сентиментальным. Горло сдавило – еще чуть-чуть, и я разревусь.

– Точно! – Это Жан бросился мне на выручку. – Мать Сильвера была настоящим музыкальным экспертом. Про оперу – и про оперетту – она знала все! – И он принялся в деталях излагать эпопею викторины «Пан или пропал». Изредка он косился на меня, ища одобрения, но это было ни к чему: он знал эту историю не хуже меня, и в его устах она звучала даже забавнее, чем в моих. Он спросил, можно ли раскрыть тайну одиннадцати вопросов, и я разрешил. Он разыграл сцену в лицах, перепробовав все роли: Заппи Макса – очарованного и ошеломленного; мою маму Сюзанну, без запинки отвечающую на каждый новый вопрос; мою маму Сюзанну, перед смертью открывающую мне секрет, который хранила всю жизнь; меня – внимающего умирающей Сюзанне.

Он закончил рассказ, и тогда Люс, отличавшаяся хорошей памятью, спросила, о какой второй вещи я жалею. Я надеялся, что все уже забыли о моих предыдущих словах, но я ошибся. От меня ждали ответа. Тогда я сказал:

– На самом деле нет. Нет второй вещи. На самом деле я жалею только об этом.

Лурс жалел, что накануне самоубийства Валентины наорал на нее. Она вернулась домой поздно, и от нее пахло вином. Они жутко поругались. В какой-то момент он крикнул ей: «Замолчи!» Она пыталась ему что-то объяснить, но он еще раз крикнул: «Замолчи!» Очень грубо. И она замолчала. Да, она его рассердила; он устал и плохо себя чувствовал; он из-за нее перенервничал – все так, но…

– Ты правильно сказала, Мара. Это нельзя исправить. Я велел ей замолчать, понимаете? Это были последние слова, которые я сказал своей старшей дочери, последние слова, которые она услышала от своего отца, последние слова, с которыми она ушла из жизни. «Замолчи»…

Он провел кончиком ножа по дну тарелки, где собрались остатки соуса. Мы не пытались его утешить – это было невозможно, – но все-таки мы сказали: «Ты не виноват, Лурс». Он прижал ко лбу ладонь и заплакал. Вид всхлипывающего Лурса перевернул нам душу; у нас на глаза навернулись слезы. Люс встала, обошла Лурса сзади, обняла его за плечи и сказала:

– Все в порядке, Лурс, ты ни в чем не виноват.

Он вытер глаза салфеткой и спросил, готовы ли мы перейти к десерту. Сорбе он поставил в морозилку.

Жан жалел о том, что не стал врачом. Он слишком поздно понял, что в этом заключалось его истинное призвание, но поступать в медицинский в двадцать шесть лет, чтобы получить диплом в тридцать два года, – нет, он счел, что это невозможно. Сложись все иначе, из него мог бы выйти прекрасный деревенский доктор, а вместо этого он стал обычным городским учителем и потратил жизнь на исправление чужих ошибок. Еще он жалел, что у него всего один ребенок; ему казалось, что его сыну выпало скучное детство, особенно в подростковом возрасте. Про медицинский я знал и раньше, но про огорчение насчет единственного сына, которому приходился крестным, услышал в первый раз. Я даже немного на него рассердился: почему Жан скрыл от меня, что так себя винит?

Люс не жалела ни о чем. Она честно пыталась что-нибудь придумать, но на ум приходила всякая ерунда, например, тот факт, что она не выучилась музыке. Впрочем, это упущение вовсе не было необратимым – что ей мешало хоть завтра приступить к осуществлению своей мечты? Она тут же пообещала, что сразу по возвращении начнет брать уроки игры на аккордеоне. Правда, потом она вспомнила, что в ранней юности иногда испытывала одно сожаление: одно-единственное, зато какое! Она жалела, что родилась на свет. В тот год, когда она наголо обрила себе голову, она вполне могла сотворить с собой что-нибудь похуже.

– Я ненавидела себя. Я думала, что никогда не найду себе места в этом мире. Я могла сделать то же, что сделала твоя дочь, Лурс.

Мы доели сорбе и достали чашки – кто для кофе, кто для чая. Оставалась только Мара. О чем жалела она?

Она опустила глаза и тихим голосом сказала:

– Я жалею, что не вышла замуж за Сильвера Бенуа.

Так завершился второй день нашей встречи.

21

Дождь. Конверт. Баранина. Дождь

Погода испортилась. Ночью западный ветер принес с океана сырость. Сосед успокоил нас, что сегодня дождя не будет, и мы ему поверили: он же был местный. Поэтому мы взяли напрокат еще два велосипеда и решили проехаться до восточной части острова. Жан сказал, что останется дома, потому что у него болит коленка и вообще ему нехорошо. Он опустился на диван и мрачно простонал:

– Чертова батарейка села… Двигайте без меня, ребята… Из-за меня застрянете…

Я слышал от него подобные речи сотни раз, но остальные встретили их дружным хохотом. Лурс предложил ему посмотреть колено и сделать массаж, но Жан отказался.

Утро выдалось прекрасное. Мы катили то шеренгой, то цепочкой, и чувствовали себя свободными, счастливыми и еще полными сил, пока ближе к полудню вдруг не хлынул дождь. Прежде чем обнаружить открытое – о, чудо! – кафе возле Стиффа, мы вымокли до нитки. Судя по всему, месье Пак намеренно подшутил над парижанами. Меня так и подмывало поскорее вернуться домой, пойти к нему, выжать ему на голову свой свитер и сказать: «Ваш сад похож на помойку, вы конченый дебил, и от вас воняет!» Похоже, я начинал его ненавидеть.

Ночью мне удалось поспать всего пару часов, уже под утро. Признание Мары внесло раздор в нашу дружную компанию, а в моей душе поселило смятение. Разумеется, она попыталась сдать назад, воскликнув: «Я пошутила!» Разумеется, мы встретили ее слова смехом и продолжили игру, на ходу изобретая брачные союзы, в том числе между мужчинами. Но что сказано, то сказано. Если это шутка, почему ее объектом не стали Жан или Лурс? Почему она выбрала меня? Ни от кого из нас не укрылось, с каким чувством и с какой искренностью она произнесла эту фразу: «Я жалею, что не вышла замуж за Сильвера Бенуа». Мы все слышали, как звучал ее голос. Она как будто забыла, что она в комнате не одна; она как будто говорила сама с собой. Обо мне она говорила так, будто я умер или куда-то исчез. Но я был здесь, живой и здоровый, я сидел в двух метрах от нее, вооруженный парой глаз, чтобы на нее смотреть, и парой рук, чтобы до нее дотрагиваться. Всех нас посетила одна и та же мысль: либо она искусная притворщица, чего мы за ней не знали, либо она только что вывернула перед нами душу наизнанку. В обоих случаях, как выразилась бы Люс, в ней открылись непознанные слои.

Мне очень хотелось спросить у нее, что она думает на самом деле, но о том, чтобы сделать это у всех на виду, не могло идти и речи.

Хозяин кафе подал нам обжигающе горячий чай и оставил нас одних. Мы уселись за столиком, повесив на спинки стульев мокрую одежду. Разговаривать вчетвером было проще, чем впятером, – беседа не так уходила в сторону. Мы заговорили о Жане, раз уж его с нами не было, и пришли к общему мнению, что он – самый надежный товарищ, какого только можно себе вообразить, и с ним всегда приятно иметь дело. Я не собирался этого отрицать, поскольку тесно общался с ним на протяжении последних пятидесяти лет: мы вместе воевали против Мазена, вместе ездили в Клермон-Ферран для посещения злачных мест, делили одну комнату в студенческом общежитии, я был свидетелем у него на свадьбе, а он – свидетелем на моей, я крестил его сына, а он – мою старшую дочь, мы годами вместе ездили семьями в отпуск, я присутствовал на похоронах его матери, а он – на похоронах моей. Мы ни разу не ссорились. Я признался ребятам, что одним весенним днем он спас меня от серьезной опасности. Дело было в Монреале. Они захотели, чтобы я рассказал об этом подробнее. Особенно настаивала Люс, отличавшаяся повышенным уровнем любопытства.

Случилось это осенью 2001 года. Последние десять лет я жил с сознанием, отравленным сомнением, которое поселила во мне бабка: чей же я все-таки сын. Я поделился им с Розиной, и от изумления она чуть не хлопнулась в обморок. Неделю спустя она позвонила мне. Моя история ее потрясла, и она спросила меня, чего я хочу: узнать правду или продолжать жить в неведении. Я честно ответил, что меня бросает из крайности в крайность – то я сгораю от желания навести полную ясность, то даже боюсь об этом думать. Тогда она объяснила мне, что во Франции тест на отцовство посредством анализа ДНК проводится только по постановлению суда, зато в Канаде это очень простая процедура: достаточно представить в лабораторию образцы и заплатить нужную сумму. Так вышло, что я как раз собирался по делам в Монреаль. Розина взяла у нашего отца немного слюны (якобы по просьбе лечащего врача) и собрала у него с пиджака немного волос; я проделал то же самое со своей слюной и своими волосами. Мы отправили образцы бандеролью по почте, а на следующей неделе я вылетел в Америку.

В самолете, летящем над океаном, я сидел среди дремлющих пассажиров и думал не о предстоящей лекции и не об ответах на возможные вопросы читателей. Думал я совсем о другом. Вскоре я пересеку Атлантику и все-таки узнаю, кто именно сентябрьским днем 1951 года, то есть больше полувека тому назад, в постели или на заднем сиденье машины, на лугу или на лесной поляне, днем или глубокой ночью, нежно или грубо, торопливо или терпеливо, с разговором или молча, посеял в утробе восемнадцатилетней Жанны Рош семечко, которому предстояло стать мной. После откровений бабки я пытался прощупать на этот счет отца, но все мои усилия пошли прахом. Информацию из него приходилось выжимать по капле, да и та отличалась крайней неопределенностью. В конце концов моя назойливость ему надоедала и он говорил: «Прости, но твой дядька был не очень интересным человеком. Мы с ним плохо ладили». Когда в Монреале у меня выдался свободный день, вернее, полдня, я отправился в лабораторию, расположенную на улице Шербрук. Там тщательно проверили мою личность и вручили мне конверт с результатами теста. Я сунул конверт во внутренний карман пиджака, ближе к сердцу, и вернулся в отель.

Еще никогда я не переживал подобного смятения. Не меньше часа я просидел в кресле гостиничного номера, не в силах принять решение. Весь мой предыдущий опыт, все мои знания, весь мой ум оказались бесполезны перед поиском ответа на простой вопрос: должен ли я вскрыть конверт. Чем больше я взвешивал все за и против, тем ярче разгорались в моей душе сомнения. Что, если выяснится, что моим отцом был этот отвратительный тип, мой дядька? С другой стороны, оставался радужный шанс убедиться, что я – подлинный сын Жака Бенуа, человека, которого я глубоко любил, со всеми его достоинствами и недостатками. На меня навалилось чувство вселенского одиночества. И тогда меня осенило – надо позвонить Жану.

Я его разбудил. С учетом разницы во времени во Франции было два часа ночи. До меня донесся сонный голос его жены: «Кто это?» – «Сильвер, из Монреаля, – ответил он. – Спи». Мне пришлось подождать, пока он не перейдет в гостиную. Я объяснил ему, что происходит, и пожаловался, что не знаю, как поступить. Он спросил, вскрыл ли я конверт. Я его не вскрывал – он лежал передо мной на журнальном столике, словно начиненная динамитом шашка. Жан не раздумывал ни секунды: «Выкинь его немедленно! Ты меня понял, Сильвер?» Он говорил резко, даже грубо. Я еще ни разу не слышал, чтобы он разговаривал таким тоном. Я повесил трубку, спустился на улицу и двинулся вперед. Я шел, пока не наткнулся на мусорный контейнер достаточно большого размера, из которого ничего не смог бы достать – разве что нырнул бы в него с головой – и выбросил конверт, предварительно порвав его на восемь частей. Я испытал такое облегчение, что на обратном пути в отель заплакал. Меня охватило чувство, что я только что избежал страшного несчастья, которое навсегда сделало бы меня ушибленным страдальцем. Зато сейчас я освободился от тяжкого бремени, давившего на плечи и сжимавшего сердце. На следующий день я отправил отцу открытку с видами горы Мон-Руаяль во всем ее осеннем великолепии. Обычно в конце я ставил: «Целую, Сильвер». На сей раз я изменил формулировку на: «Целую, твой сын Сильвер». С тех пор я всегда подписываю свои послания ему только так.

Мара слушала меня с особенно пристальным вниманием.

– А я вот никогда не узнаю, кем были мои родители, – сказала она. – Но мне приятно думать, что человек, имеющий возможность получить такие сведения, сам от нее отказался. Спасибо тебе, Сильвер.

Мне подобные мысли не приходили в голову, но я признал, что в ее словах был свой резон.

Жан приготовил нам сюрприз, заказав фирменное местное блюдо – баранье рагу в горшке, запеченное на вересковых углях. Он накрыл на стол, в центре которого красовался закопченный чугунный горшок, словно извлеченный из-под обломков после пожара. После велосипедной прогулки мы здорово оголодали и выскребли горшок дочиста, обильно запивая его содержимое красным сухим вином. За столом царила та же атмосфера непринужденного веселья, что и в первый день. Люс была в ударе и устроила нам настоящий спектакль, показывая, как за ней ухлестывал безнадежно влюбленный поклонник. Жан подхватил ее тон и рассказал об одной мамаше ученика, преследовавшей его с упорством, достойным лучшего применения. Почему-то в его изложении эта история выглядела умопомрачительно смешной – возможно, потому, что Жан отнюдь не был писаным красавцем, и нам стоило немалого труда вообразить его в роли предмета страстного вожделения.

Конец вечера прошел более спокойно. Мы перешли в гостиную и, слово за слово, заговорили о наименее значительных периодах своей жизни – тех периодах, в которые не случается ровным счетом ничего, и ты сам не понимаешь, на что потратил целые недели, месяцы и годы, целые сотни и тысячи часов. Мы с искренним недоумением вспоминали забытые места, встречи с людьми, чьи имена стерлись из памяти, и собственные поступки, словно совершенные кем-то другим. Мара сидела в кресле, подобрав под себя ноги и опустив голову на полусогнутую руку, покоящуюся на подлокотнике. Иногда она закрывала глаза. На ней была черная юбка и розовый свитер. Как были одеты остальные, я не помню – не обратил внимания.

– Да… – тихим полусонным голосом произнесла она. – В этом есть какая-то бестактность… Как будто шпионишь за кем-то… Тайком подглядываешь… Пока не поймешь, что подглядываешь за собой…

Я вздрогнул – она сказала точно те слова, которые вертелись у меня на языке. В тот миг меня охватило то же чувство невероятного единения, которое я испытывал, когда мы с ней сидели у нее в комнате и нам было по шестнадцать лет. Ничего не изменилось.

Несмотря на усталость, мы снова засиделись допоздна. Все же мы не виделись сорок лет и не знали, когда увидимся в следующий раз, – да и будет ли он, этот следующий раз? Нам не хотелось расставаться друг с другом. Жан уснул на диване. Мы не стали его будить и просто накрыли пледом, рассудив, что если он проснется среди ночи, то переберется к себе в спальню.

Как и накануне, Мара первой воспользовалась ванной комнатой и вскоре постучала ко мне: «Путь свободен». Эта близость меня смущала. Я в свою очередь отправился умываться. Когда я выходил из ванной, из ее комнаты раздалось легкое постукивание. То ли она выдвигала ящик ночного столика, то ли переставляла на нем какие-то предметы. Я прислушался: не донесется ли до меня шорох сминаемой ткани или шелест книжных страниц. Но было тихо. Только дождь шлепал по окнам второго этажа, и каждое «кап-кап» эхом отдавалось у меня в сердце. Я с минуту постоял у нее под дверью в ожидании неизвестно чего, а потом пошел к себе.

Так завершился третий день нашей встречи.

22

Скорпион. радость сердца. Матрас на полу

Погода не улучшилась, и мы, одевшись потеплее, на сей раз отправились гулять пешком. Жозеф Пак помахал нам рукой со своего крыльца. Он выглядел точно так же, как в день моего приезда: те же сапоги, те же штаны, та же рубашка. И наверняка тот же запах. Должно быть, ему было скучно и он искал любую возможность поболтать, даже понимая, что ничего хорошего от нас не услышит. Я не стал его разочаровывать.

– Хорошенький совет вы вчера нам дали! Мы вымокли до нитки!

Не вынимая рук из карманов, он пробурчал, что его вины здесь нет – он слышал по радио, что дождя не будет, а сам он не синоптик. Я заметил, что он бесстыдно пялится на Мару, чуть ли не раздевая ее взглядом; наверняка старается запомнить каждую ее черту, чтобы одинокими ночами предаваться самым дерзким фантазиям. Не рекомендовал бы я нашей подруге идти к нему после десяти вечера попросить штопор или одолжить горчицы.

Мы шагали по тропинке вдоль побережья. Море было серым и спокойным. В воздухе – ни ветерка. Когда Жан звонил мне, чтобы соблазнить своей идеей, он предположил, что мы «просто расскажем друг другу, что с нами стало». Но он ошибся. На самом деле все оказалось сложнее и тоньше. Мы не излагали друг другу свои биографии; мы делились некоторыми подробностями, и из этих небольших штрихов постепенно складывалась общая картина.

Так, Мара рассказала мне, как в Атласских горах ее укусил скорпион. Ее три часа несли на спине до ближайшего врача, потому что после укуса скорпиона человеку нельзя шевелиться, чтобы яд не распространился по всей кровеносной системе. Кто ее нес? Муж. Ну, первый муж. Она прожила с ним в Марокко десять лет. Ее рассказ вызвал во мне противоречивые чувства. С одной стороны, ревность. Как кто-то еще, кроме меня, посмел спасать Мару, изображая Индиану Джонса! Это я – ее герой, зря, что ли, я об этом столько мечтал? Я, и больше никто, должен был карабкаться по горам, падать, обдирать руки и ноги, подниматься, выбиваться из сил, но делать для нее то, чего не сделал бы другой. С другой стороны, упоминание о «первом» муже доставило мне удовольствие: значит, этот мерзкий тип ей не подошел. Как и второй – я в этом не сомневался. Наверняка это какая-нибудь старая развалина, зануда и ханжа, помешанный на стрижке английского газона и кроссвордах повышенного уровня сложности. Но кем бы ни были мужчины ее жизни, все они – узурпаторы, бездарные статисты и самозванцы, такие же, как жалкие кузены и их дружки, с которыми она в юности проводила каникулы на Атлантике. И Мара сама отлично это понимает.

Еще я узнал, что Люс и Мара прочитали все – или почти все – написанные мной книги. Люс сделала это за три месяца, после того, как мы созвонились и договорились о встрече. Она сказала, что «наверстывала упущенное, чтобы не выглядеть дурой». Еще она сказала, что сразу узнала меня в моих персонажах, даже когда я заставлял их действовать в самых невероятных ситуациях; по ее выражению, это было записано у меня на «жестком диске». К моему величайшему удивлению, Мара внимательно следила за моими литературными успехами с самого начала. Она вспомнила одну страницу, которая особенно ее тронула: «В последнем романе, помнишь, там, где ты рассуждаешь о ветре?» Она призналась, что переписала эту страницу и выучила ее наизусть. «Хочешь, расскажу?» Я не хотел.

Лурс не читал ничего. Он вообще не читал романов, но пообещал, что исправится. С какого я советую ему начать?

Жан в этой игре не участвовал. Разумеется, он читал все, написанное мной, включая неопубликованные рукописи. С ним у меня одна проблема: ему нравится все, что я пишу, даже если написано плохо. Он всегда любил шутить по поводу моей двойной жизни – реальной и воображаемой. Пару раз он даже предостерегал меня, призывая не путать одну и другую, потому что я рискую не справиться с этой гремучей смесью.

Вечером мы отправились ужинать в ту же блинную, куда я ходил в первый вечер. Хозяйка узнала меня и одарила дружеской улыбкой. Наверное, испытала облегчение, увидев, что я не только жив-здоров, но еще и успел завести компанию.

Дома Люс сообщила нам, что поет в хоре. Она привезла с собой диск с записями. Не желаем ли мы потратить две минуты, чтобы послушать? Конечно, мы желали.

– Там кантаты Баха, – пояснила она. – Одна знакомая записала во время концерта в Безансоне. Не обращайте внимания на посторонние шумы: там то стулья двигают, то кашляют…

Мы устроились в гостиной, и она вставила в проигрыватель диск. Мы ожидали услышать скромное любительское пение, но – вот сюрприз! – были поражены красотой слаженных женских и мужских голосов, мелодичных и мощных. «Erfreut euch, ihr Herzen!» – выводили хористы, что означает: «Возрадуйтесь, сердца!» О да, мы возрадовались, еще как! Мы возрадовались тому, что сидим вместе, в кои-то веки молча, и наслаждаемся волшебной музыкой, возвышающей душу. Аллилуйя!

– Хватит? – спросила Люс, когда мы прослушали две кантаты.

– Нет! – воскликнули мы в четыре голоса. – Оставь! Это великолепно!

Мы дослушали запись до конца – она длилась почти час. Мы встречались взглядами, воспаряли в эмпиреи и возвращались на землю. Иногда мы улыбались. Жан уснул в кресле, и мы тихо посмеялись – он спал с открытым ртом. Мара сидела в той же позе, что накануне. Теперь она была в джинсах и молочно-белом свитере.

Это был наш последний вечер.

Среди ночи я проснулся и пошел в туалет. Я старался производить как можно меньше шума, но, когда вышел из ванной, увидел в коридорчике неподвижно стоящую Мару. Она была в пижаме – бежевых шортах и майке в тон. Черные волосы рассыпались у нее по плечам. Она походила на воительницу, готовую защищать родовое гнездо. Ноги у нее были по-прежнему очень красивые, разве что над коленками появились чуть заметные складочки.

– Это ты ко мне стучал? – спросила она.

– Нет, я к тебе не стучал.

Она нахмурила брови:

– Странно. Я слышала, как кто-то три раза постучал ко мне в дверь.

– Клянусь тебе, это не я.

Я был в трусах и футболке. Она покосилась на меня с подозрительностью – похоже, решила, что я вру, и вру крайне неубедительно.

– Ладно, спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я с полсекунды изучал ее босые ноги на кафельной плитке, после чего медленно поднял глаза на ее взлохмаченную шевелюру, по пути скользнув взглядом по слегка выпирающему животу и груди, угадывающейся под тканью пижамы.

– Не желаешь посмотреть, как я устроилась? – явно забавляясь моим смущением, спросила она.

– Посмотреть, как ты устроилась? С удовольствием.

Я пошел за ней в ее спальню.

– Вот шкаф, – голосом экскурсовода сказала она.

Я с подчеркнутым вниманием уставился на шкаф.

– А это стол.

Я воззрился на указанный ею предмет мебели: вот чудеса, это действительно стол. И признался, что это открытие заставило меня о-стол-бенеть. Я был горд собой: даже Жан не сказал бы лучше.

– А это стул.

Не найдя слов возражения, я просто кивнул.

– А это, полагаю, окно?

– Именно, – согласилась она. – Тонко подмечено.

Мы немного помолчали.

– А это что такое? Видимо, ночник?

– Он самый. Я накрыла его полотенцем, потому что в нем слишком яркая лампочка.

– Ловко, ловко… А это? Случайно, не кровать?

– Да, Сильвер, это кровать. Но она слишком мягкая, и я сняла матрас. Вот он, на полу.

Мы снова помолчали. Потом я сделал к ней два шага, обнял ее, но не слишком крепко, и вдохнул аромат ее волос. Она положила ладони мне на спину, на лопатки, и мы на какое-то время замерли в этой позе. Я старался сполна насладиться своими ощущениями, в первую очередь обонятельными и осязательными, сконцентрироваться на них, оставаясь спокойным. Она прижалась ко мне грудью.

Я слегка отстранился и поцеловал ее в губы, в вертикальные складочки, делящие их пополам.

– Я не поцеловал тебя там, на пристани. Из-за ребят.

Она засмеялась.

– Ты не изменилась, – сказал я.

– Перестань, – сказала она, опустила голову мне на плечо и тоже меня поцеловала. И тут произошло событие, про которое я всегда думал, что оно принадлежит сфере воображаемого, чистой фантазии; я не сомневался, что умру, но этого никогда не случится, а именно: я, Сильвер Бенуа, мужского пола, нахожусь в спальне Мары Хинц, женского пола (и еще какого!); мы только что обменялись поцелуем; она нежно отстранилась от меня и… закрыла дверь. Она закрыла эту чертову дверь!

Законные супруги занимаются любовью попросту, в своей постели, в отличие от любовников, готовых уединяться в поезде, в лесу, под мостом, в любом месте, включая брошенный на пол матрас. Мы опустились на него – постель еще хранила ее тепло, – и я спросил Мару, уверена ли она, что мы поступаем правильно. Она ответила, что не знает.

– Подожди, – добавила она. – Я приготовила для тебя маленький подарок.

Она встала и достала что-то из одной из двух своих сумок. Это был диск в простом конверте без всякой надписи. Она сунула его в проигрыватель, стоящий тут же, на полу. Снова легла рядом со мной, протянула руку и нажала кнопку. Некоторое время было тихо, но вскоре раздались звуки фортепиано, вслед за которым вступили ударные и голос Гари Брукера запел: «We skipped the light fandango-o-o…» Как будто невидимая рука сжала мне внутренности. Я понял, что машина времени существует: нескольких аккордов хватило, чтобы перенести нас на сорок лет назад. Это не было просто воспоминанием – мы на самом деле вернулись в то давнее состояние. Мы снова очутились в комнате Мары в доме Хинцев в Лувера, на их большой ферме без единой цесарки. Нам по шестнадцать лет, мы – две неприкаянных души, мы ищем и находим друг друга. Наши тела сражаются с собой между да и нет. Впоследствии я часто слушал эту песню и каждый раз испытывал ровно те же чувства, но сейчас, когда Мара была рядом и я держал ее руки в своих руках, сожаления усилились десятикратно. Мы тихо подпевали – слова мы знали наизусть: «…turned cartwheels ‘cross the floor… I was feeling kind of seasick…» – пока песня не кончилась. В глазах у нас стояли слезы.

– Если бы остальные нас видели!

– Остальные спят. Забудь о них.

На том же диске у нее были записаны и другие композиции: «Nights in White Satin» группы Moody Blues, битловская «All You Need Is Love», «Days of Pearly Spenser» Дэвида Макуильямса и кое-что еще. Они сменяли одна другую, и мы пели вместе с исполнителями. Мы помнили все тексты, каждую ноту каждой мелодии, каждую паузу. В нашей памяти ожило все – почти каждое слово, сказанное друг другу в тот или иной день, в том или ином месте, в тех или иных обстоятельствах: в школьном коридоре, во дворе, в «Глобусе»… Мы заново переживали все, что тогда делали и что чувствовали.

– Помнишь, ты как-то приехала ко мне на велосипеде…

– Ты работал в курятнике.

– Да. Ты застала меня врасплох, и мне было ужасно стыдно.

– Знаю. Я поняла.

– Ты ведь из-за этого перестала со мной встречаться?

Она помотала головой:

– Нет, Сильвер. Я перестала с тобой встречаться потому, что я тебя боялась. Я тогда сказала тебе правду. Я от тебя сбежала.

– А Лурс? Его ты не боялась?

– Нет. По сравнению с тобой он был совсем не страшный.

Она засмеялась. Я заставил себя улыбнуться. Часы показывали четыре утра. Из-под прикрытого полотенцем ночника на нас падал слабый свет. Мне стало холодно, и я пошел к себе взять свитер.

Когда я вернулся, меня встретил исполненный отчаяния стон Демиса Руссоса: «Rain and tea-ea-ea-rs». Мы с Марой расхохотались. Я огляделся – нет ли поблизости барной стойки, за которой торчит вечная Танлетта. Нет, мы были одни. «I need an answer of love oooohhh…» Мы продолжали смеяться, но нас захлестнуло волной ностальгии.

– Если б ты только знала, Мара, как я тебя любил.

– Я знала, Сильвер. Ты же мне говорил. В тот последний день ты сказал мне: «Я влюблен в тебя как ненормальный». Я этого не забыла. И должна признаться, что…

Она заплакала. Ее прекрасное лицо исказила гримаса, и она спрятала его в ладонях. Я нежно их погладил. Прошло несколько минут, и она отняла руки от лица и улыбнулась мне:

– Прости. – Глаза у нее припухли и покраснели. Сейчас они не столько обжигали, сколько грозили затоплением. – Я должна тебе признаться… – она подхватила собственную незаконченную фразу, – что потом никто и никогда не говорил мне ничего подобного. Тогда я этого не понимала. Я думала, что это – обычное дело, чтобы тебе говорили такие вещи. Но это совсем не обычное дело. Я слишком поздно это поняла. Никто никогда не говорил мне: «Я влюблен в тебя как ненормальный». Это самые лучшие слова, какие я слышала в своей жизни, Сильвер. Я всю жизнь ждала, что кто-нибудь мне их скажет. Мне многое говорили, но никогда ничего подобного. Никогда и никто не говорил, что влюблен в меня как ненормальный. Никогда.

– А Лурс?

– Лурс вообще ничего не говорил. Лурс – это гора. А горы не умеют разговаривать. Когда я его бросила, он сказал только, что «немного расстроен».

Мы засмеялись. Она сунула руку под подушку, достала носовой платок, высморкалась и еще всплакнула. Я спросил ее, счастлива ли она. Она сказала, что не понимает вопроса.

– А то, что ты сказала позавчера? Ты просто так это ляпнула? На самом деле ты не жалеешь, что не вышла замуж на меня?

– Ну да, просто ляпнула. Вернее, отчасти ляпнула. Возможно, мне действительно надо было выйти замуж за тебя. Я не знаю. Откуда мне знать? Мы понятия не имеем, как сложилась бы наша жизнь. Зато сейчас все хорошо. Все прекрасно. Ты согласен?

Я не слишком убедительно кивнул и попросил еще раз поставить «Rain and Tears».

– Но ты хоть немножко меня любила?

– Да. Но по сравнению с тобой… В тебе бушевала настоящая буря. Не представляю себе, что ты во мне находил.

– Что нахожу.

– Что?

– Не «находил», а «нахожу».

– Перестань, Сильвер. Мне шестьдесят два года.

– Мадам, вам ни за что не дашь ваших лет.

– Перестань, ну пожалуйста.

Я объяснил ей, что причиной всему были ее глаза, и напомнил ей тот день, когда она попросила у меня ластик, смертельно ранив меня своим прямым взглядом. У меня в жизни, сказал я, было два события: первое случилось, когда я родился, а второе – когда на уроке математики она повернулась ко мне и пронзила меня взглядом своих черных глаз. В этом я ей поклялся. И добавил, что любил ее безумной любовью. Она снова заплакала, а потом выключила лампу и сказала: «Иди ко мне».

Я прикасался к ее сегодняшней коже, ища в ней память о том, какой она была раньше; я прислушивался к ее сегодняшнему дыханию, угадывая в нем ее прежнее дыхание; я находил ее и снова терял… То же самое происходило с ней. Мы исследовали друг друга, ласкали друг друга, сливались друг с другом, и нас почти не смущало, что наши тела стали немного дряблыми и кое-где покрылись складками и морщинами. Наши руки не чувствовали никаких ограничений – мы вообще не чувствовали никаких ограничений. Иногда на несколько волшебных мгновений мы становились собой прежними, наше прошлое оживало в настоящем, и время теряло над нами власть.

Я вернулся к себе незадолго до рассвета. Мне меньше всего хотелось, чтобы остальные увидели, как я выхожу из комнаты Мары. Дом спал. В узком коридорчике между двумя нашими спальнями стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь стуком дождевых капель по оконным карнизам второго этажа, но и он звучал все глуше, пока не смолк совсем.

Так завершился четвертый день нашей встречи.

23

Плакат. Трубный глас. Жан. Диетический ужин

Восхитительная неловкость: вы сидите за завтраком в компании, и среди ваших сотрапезников есть женщина, с которой вы провели последнюю ночь, но это должно остаться тайной.

Меня не покидало ощущение, что, несмотря на все наши усилия, мы с Марой выглядим так, словно держим перед собой шестиметровый плакат с надписью «Мы только что переспали». Стоило нам встретиться взглядом, и у нас над головами как будто раздавался трубный глас. Как только остальные ничего не замечали?

Лурс, Люс и Мара уезжали сегодня, на пятичасовом пароме. Жан согласился остаться со мной до завтра. Я собирался задержаться еще на день, до субботы.

Трое отъезжающих навели порядок у себя в спальнях, сложили вещи и для очистки совести даже приняли участие в уборке на кухне и в гостиной. Потом мы сели на велосипеды и покатили в Ламполь, сдать два велика, взятые напрокат. Вернулись мы пешком. Во время этой долгой прогулки мы чувствовали себя как наутро после бурной вечеринки: что-то вроде похмелья, хотя пьянки не было. Что-то неуловимо изменилось: возбуждение утихло, появилась усталость, окрашенная легкой грустью. В разговорах все чаще повисали паузы. Мара шла впереди рядом с Лурсом; они толкали один велосипед. Я видел их только со спины. О чем они болтали? Я шагал сзади, между Жаном и Люс – единственной из нас, кто сохранил живость и компанейский дух. Она рассказывала нам, как они с подругой ремонтировали свою ферму, когда у них прохудилась крыша. Она с таким правдоподобием изобразила симфонию капель и струек воды, падавших в пустые и в полные ведра сначала звонко, а потом со все более глухим и низким звуком, что мы как будто перенеслись в их дом и вместе с ними слушали эту ночную музыку. Мне очень понравилась эта история, и я испытал к Люс теплую благодарность, потому что самому мне сказать было нечего. Мне вообще не терпелось остаться наедине с Жаном – я знал, что с ним можно молчать часами, не чувствуя ни малейшей неловкости.

В полдень мы доели остатки, выпили последнюю бутылку красного вина и в последний раз сварили себе кофе. Люс с Марой вышли на террасу покурить. В два часа приехало такси. Мы загрузили в машину багаж, пристроив сверху велосипед, на котором я намеревался вернуться домой. Жан сказал, что не поедет провожать ребят в порт, потому что не любит прощаний. Он по очереди коротко обнял Мару и Люс и чуть дольше сжимал в объятиях Лурса. Все наперебой говорили, что надо снова увидеться – раньше, чем через еще сорок лет. Мы сели в такси. Длинноногий Лурс занял место рядом с водителем, я устроился сзади вместе с Люс и Марой. Мы обернулись, чтобы помахать Жану, и обнаружили, что он уже ушел в дом.

Я вернулся час спустя. Жан, накрывшись пледом, спал на том самом диване, на котором я в первый вечер мысленно путешествовал в прошлое и пытался вообразить, как пройдет наша встреча. Вот она и прошла – или почти прошла. Я принялся убирать со стола, стараясь не шуметь, когда раздался голос Жана:

– Уехали?

– Я думал, ты спишь.

– Я дремал.

– Да, уехали. Просили еще раз сказать тебе спасибо. Люс расплакалась. Видел бы ты, какое представление они мне устроили! Выстроились на палубе, Лурс посередке, девочки по бокам, и долго-долго мне махали…

Я прошел в гостиную, чтобы показать ему, как они мне махали. Он, не поднимая головы, взглянул на меня и через силу улыбнулся. Я вернулся на кухню.

– Я тоже хочу сказать тебе спасибо, Жан. Надо было намного раньше это организовать. Хотя… Может, как раз наоборот… Может, оно и к лучшему, что мы встретились только сейчас. Особенно хорошо, что ни один из них меня не разочаровал. Честно говоря, я побаивался, что кто-нибудь все испортит.

– Кто именно?

– Не знаю. Вдруг Лурс стал бы слишком респектабельным? Вдруг оказалось бы, что Мара омещанилась, а Люс окончательно свихнулась? Но все они были на высоте. Они превзошли самые смелые мои ожидания. Красивая история! Все герои положительные, никаких предательств, никакого сведения счетов, никаких конфликтов! В романе такой сюжет не прокатил бы. Ты меня слушаешь?

– Слушаю, слушаю.

– Мне кажется, что Лурс больше всех изменился к лучшему. Не такой неуязвимый, не такой неприступный… Наверное, в юности я воспринимал его слишком серьезно. А Люс вообще супер! Я думаю, она доживет до ста лет и умрет молодой. И какая веселая! Мне страшно понравилось, как она изображала, как вода капает в ведро.

– А Мара?

– Что – Мара?

– Как она тебе показалась?

– Она показалась мне прекрасной.

– Подойди.

– Что?

– Подойди ко мне.

Я вытер руки кухонным полотенцем и приблизился к нему. Я был уверен, что ночью он видел нас – или слышал, – и приготовился защищаться. Разумеется, то, что мы сделали, было не совсем по-товарищески по отношению к остальным, это я признавал – и радовался, что все случилось в последнюю ночь, иначе наша встреча обернулась бы полным провалом.

– Сядь.

Я плюхнулся в кресло – то самое, в котором по вечерам сидела Мара.

– Можешь поставить диск, который оставила Люс? Он должен быть в проигрывателе.

Я встал, включил музыку, убавил звук и вернулся в кресло. Я собирался объяснить ему, что у нас с Марой все произошло неожиданно, что ночью мы случайно столкнулись в коридоре и дальнейшее от нас уже не зависело. Мы повели себя как два юнца на каникулах за границей. Понимаешь, Жан? Как два юнца, которые встретились в три часа ночи, опьяненные сознанием полной свободы. Кто способен побороть в себе это чувство? Еще я собирался сказать ему, что мечтал об этом больше сорока лет. Не две недели, а сорок с лишним лет! Если бы мне пришлось ждать еще сорок лет, я стал бы столетним старцем. Конечно, я выгляжу моложаво и вообще в хорошей форме, но…

– Я болен.

– Что?

– Я болен.

Стоило ему произнести эти два слова, как я испытал секундное головокружение, нечто вроде легкого помутнения сознания, какое возникает при получении некоторых известий. За всю жизнь мы получаем их всего три или четыре раза, но забыть их невозможно. Мы помним, кто их нам принес, где, при каких обстоятельствах, в котором часу. Мы помним звуки голоса, сообщившего нам: «С вашим сыном случилось несчастье», «Я от тебя ухожу», «Ваша мать скончалась»… Я с первого дня знал, что Жан болен. Не заметить этого было нельзя. Он похудел, стал быстро уставать, его волосы потеряли блеск, а в лице появилась землистая бледность. Я ни о чем его не спрашивал, потому что боялся, что мой вопрос столкнет меня с реальностью. Трое остальных не видели Жана много лет и не могли заметить разницы. Если подумать, его плохое состояние бросалось в глаза: он пять раз засыпал на диване в гостиной, дважды отказался идти с нами на прогулку, хотя никакое колено у него не болело. Наверняка в ящике ночного столика у него припрятано с килограмм таблеток, которые он глотал втихаря, чтобы нас не тревожить.

– Что за болезнь?

– Серьезная болезнь. Гадская.

– То есть?

– У меня рак поджелудочной.

– Давно?

– Неизвестно. Но это он и есть.

– Будет операция?

– Нет. Резать поздно. Мне назначили химиотерапию. Сейчас как раз перерыв между двумя курсами. Вот я и решил воспользоваться моментом. – Он показал мне на небольшой бугорок у себя под рубашкой. – Я хожу с катетером под ключицей.

– А в июле, когда ты мне звонил, ты уже знал?

– Знал. Мне захотелось со всеми повидаться. Прощальное турне. Последний выход…

– Жан, черт тебя дери, прекрати!

У меня из глаз хлынули слезы, чего я никак не ожидал. Ночью я спал не больше двух часов, потом провожал друзей в порт – вот нервишки и сдали. К тому же в памяти всплыла картина: вот мы с Жаном сидим на ступеньках школьного крыльца, это наш первый день в интернате, мы оба в серых блузах, оба растеряны, одиноки и несчастны, нам страшно и очень хочется, чтобы рядом оказался друг. Я словно наяву увидел, как он подвигается, освобождая мне место. Я его занял – на всю оставшуюся жизнь. Проклятье, нам же было по одиннадцать лет! А сейчас он лежит передо мной на диване и говорит, что у него рак. Я вытер глаза рукавом и попросил у него прощения. Он и бровью не шевельнул. Наверное, за последние месяцы он успел закалиться, свыкнуться с этой ужасной мыслью, и его так просто не выведешь из себя.

– Почему ты ничего не сказал остальным?

– А зачем? Отравить им праздник? Нет, хорошо, что все так вышло. Все равно они скоро узнают. Кстати, у вас будет повод еще раз встретиться. На моих похоронах.

– Жан, прекрати!

Он меня разозлил. Кто дал ему право испортить то, что так хорошо началось? Когда я говорил, что свадьбам предпочитаю похороны, я валял дурака, неужели не понятно? Изысканная шутка интеллектуала! А истина заключается в том, что с большей частью смертей смириться невозможно, особенно если умирают дети или люди, которых ты любишь. Это горе безутешно, оно заставляет нас вспомнить о собственной судьбе. Кого бы ты ни хоронил, ты в каком-то смысле хоронишь и себя. Зато свадьбы, даже провальные, даже пошлые, даже ужасные, прославляют жизнь – или, во всяком случае, делают такую попытку. Как бы то ни было, американские горки – это замечательно, пока не стукнешься и не разобьешь себе нос. Одним словом, Жан меня разозлил. Я еще раз повторил: «Прекрати!» Мне хотелось сказать ему, что он совершает непростительную глупость, что он не имеет права вот так нас бросать. Но, в конце концов, чего еще ждать от парня, чей отец способен расплющить чужой «дофин» и удрать с места преступления? Меня так и подмывало хорошенько двинуть ему, заставить взять свои слова обратно, освободить меня от кошмара, с которым я не желал мириться.

У меня опять потекли слезы. Я плакал и не мог остановиться. Пошарив по карманам в поисках носового платка и ничего не найдя, я встал, пошел на кухню и принес рулон бумажных полотенец, вызвав у Жана приступ смеха. Я отрывал от рулона лоскут за лоскутом, потому что они мгновенно намокали. Сквозь слезы я потребовал от Жана, чтобы он рассказал мне все с самого начала, во всех подробностях: как и в каких выражениях врач сообщил ему диагноз, с кем он в тот момент был, что они сделали потом, каких еще специалистов он посетил, какое лечение ему назначили, каковы побочные эффекты химиотерапии. Я выпытывал, хорошо ли он спит по ночам или вынужден принимать снотворное, как восприняли страшную весть его жена и сын, знают ли о происходящем его внуки. Потом я спросил, сколько ему дают врачи, и сам поразился тому, с какой легкостью задал этот бестактный вопрос.

– Несколько месяцев. Максимум полгода. Но это вряд ли.

– Черт, Жан!

Диск с записями Люс доиграл до конца. Жан сказал, что немного отдохнул и чувствует себя лучше. Если я не против, можно пойти прогуляться.

– Пешком или на великах?

– Давай на великах. Только помедленнее. Я быстро устаю.

Мы выкатили велосипеды и поехали вглубь острова, куда глаза глядят, по тропинкам, оставшимся неисследованными в предыдущие дни. Мы ехали рядом, с черепашьей скоростью, пытаясь завести разговор о чем-нибудь другом, но любые наши слова звучали настолько фальшиво, что мы неизменно возвращались к теме его болезни. Нам навстречу попалось несколько пешеходов и велосипедистов. Их вежливые «Добрый день» и «Добрый день, месье» доносились до нас как сквозь сон. Меж тем погода наладилась. На оконечности мыса Перн мы слезли с велосипедов, поставили их стоймя, прислонив один к другому, и я их сфотографировал. Мы уселись на землю. Море с шумом билось в скалы, оставляя на них следы белой пены. Домой мы вернулись, когда совсем стемнело.

– Что у нас из еды?

– Спагетти с маслом, остатки кунь-амана[5] и пиво. Годится?

– Превосходно. Настоящий диетический ужин.

В тот вечер каждый наш жест, каждое слово, каждая бытовая мелочь приобретали особое значение; мы передвигались по кухне, стараясь избегать пауз в разговоре, мы оказывали друг другу мелкие знаки внимания, вообще вели себя с предельной деликатностью.

На втором этаже, в спальне, которую занимал Лурс, стояла большая двуспальная кровать. Я предложил Жану провести эту ночь в одной комнате, в одной постели. Он согласился. Как только мы погасили свет, он положил руку мне на плечо и больше ее не убирал.

Так завершился пятый день нашей встречи.

24

Стук. Призраки. Стук

Среди ночи я проснулся от стука. Я услышал отчетливое троекратное «тук-тук-тук», доносящееся с первого этажа. Кто-то стучал в дверь моей спальни – или в дверь спальни Мары. Я знал, что внизу никого нет. Жан спал рядом со мной, а кроме нас с ним в доме не было ни души.

– Ты слышал?

– Да, – ответил Жан и добавил: – Я слышал такой же стук вчера ночью, но подумал, что это ты стучишься к Маре.

– Да ну? А почему не она ко мне? Это тебе в голову не пришло?

Мы рассмеялись, но загадка осталась неразрешенной. Я встал и осторожно спустился вниз, освещая себе дорогу включенным мобильником. На первом этаже все было тихо. Ни следа непрошеных гостей – если только они не успели удрать, пока я шел по лестнице. Входная дверь, единственный ключ от которой хранился у нас, была заперта. Я вернулся наверх и доложил Жану обстановку.

– Второй ключ может быть у месье Пака, – предположил Жан. – Не исключено, что владелец выдал ему дубликат. Просто на всякий случай. Кстати, – вдруг добавил он, – ты видел, как этот старый козел пялился на Мару? Я думал, у него глаза из орбит выскочат.

Разумеется, я обратил внимание на похотливый взгляд соседа, но все же гипотеза Жана вызвала у меня сомнения.

– Неужели ты думаешь, что он рискнул бы вломиться сюда среди ночи и стучать Маре в дверь? Он что, надеялся, что она распахнет ему объятия? Этому старому вонючему козлу? Тем более что ее здесь уже нет.

Он возразил мне: чувак не в курсе, что Мара уехала, и вообще ничего исключать нельзя. Случается что угодно – почитай хоть газеты. Окно спальни Мары выходит на задний двор, а его дом стоит как раз напротив. Он мог случайно заметить в окне силуэт красивой женщины и вычислить, в какой комнате она спит. Допустим – почему бы и нет? – что он придурок и извращенец, способный на безумный поступок, например, проникнуть в дом, где живет пять человек, в том числе трое мужчин, и постучаться в дверь к женщине, образ которой его преследует.

– Допустим, – согласился я. – Представим себе, что он так и поступил. Но чем ты тогда объяснишь, что он сбежал, даже не попытавшись довести дело до конца?

– Не знаю. Запаниковал…

– Но это не помешало ему сегодня ночью повторить попытку?

Мне слабо в это верилось, но Жан стоял на своем, уверенный, что старый месье Пак при виде Мары так возбудился, что совсем потерял голову.

Паром Жана отходил в 8:30, поэтому поднялись мы рано. Утром он чувствовал себя неважно и признал, что напрасно все последние дни так хорохорился.

– Я принимаю таблетки, которые выписывают участникам боевых действий и спортсменам велогонки «Тур де Франс», но даже на таком горючем едва-едва могу дотащиться до Ламполя! В какое ничтожество я впал!

От завтрака он отказался и лежал на диване, пока я собирал его вещи.

Несмотря на ранний час, на дебаркадере было многолюдно: вместе с нами ждали парома около сотни шумливых школьников. Они лишили нас возможности спокойно попрощаться, но, пожалуй, это было к лучшему: ни Жан, ни я не любили бурных проявлений чувств на публике.

– Как ты, в поезде нормально доедешь?

– Доеду. Скорее всего, буду спать. Таблетки я взял.

– Даниэль встретит тебя на вокзале?

– Конечно.

Мы обнялись – не слишком крепко, чтобы не сорвать катетер, – и он пошел на паром, напоследок обернувшись и помахав мне рукой. Вот и все. Я знал, что в любом случае мы скоро снова увидимся. На будущей неделе я к нему съезжу. Эта картина так и осталась стоять у меня перед глазами: больной старик в окружении галдящей ребятни. Работник парома помог ему преодолеть зазор в пятнадцать сантиметров, отделявший перрон от судна.

Зря я еще на сутки остался один на острове Уэссан. Я планировал использовать это время, чтобы спокойно поработать, но теперь видел, что эта идея изначально была глупой, а стала еще глупее. Я не мог заставить себя ни читать, ни писать. Вместо этого я ходил туда-сюда по побережью, присаживался на часок и снова ходил, смотрел на море, возвращался домой, подъедал остатки, слушал диск с записями Люс, пил чай и опять шел бродить. В доме до сих пор как будто звучали голоса Лурса, Люс и Мары; по комнатам сновали их призраки. Я сознавал, что больше никого из них не увижу – не потому, что это невозможно, а потому, что не хочу. Особенно без Жана. Я не испытывал ни малейшего желания знакомиться с мадам Лурс или подругой Люс, не говоря уже о негодяе, считающем себя мужем Мары. Я согласился бы встретиться с ними тремя, но в тех же обстоятельствах, что и здесь, без супругов, и самое малое лет через двадцать. При условии, что мы до этого доживем.

В комнате Мары матрас лежал на кровати. На полу валялся ком снятых простыней. Я поднял его, прижал к лицу и вдохнул их запах. Мне стало чуть легче.

Ужинать я отправился в блинную в Ламполе, как и в первый вечер, но в голове у меня бродили совсем другие мысли. Образ Мары потускнел, вытесненный образом долговязого тощего парня по имени Жан. Он походил на птицу, но на птицу с добрыми глазами. Он был мне братом, и он умирал. Я вспомнил, как он позвонил мне по телефону: «Слушай, у меня гениальная идея!» Ничего не скажешь – артист. Всех провел. На самом деле он всех нас обманул, зато какой праздник он нам подарил! Мы чудесно провели время на этом прекрасном острове, мы много и невинно смеялись, понятия не имея о твоей болезни. Целых пять дней мы наслаждались нашей дружбой, с рассвета до заката купались в эйфории, и между нами не проскочило ни одной фальшивой ноты. Но ты, Жан, о чем все эти дни думал ты? Просто радовался, пока возможно, что ты жив? Пока еще жив… Или жадно, всеми органами чувств, впитывал впечатления: звуки наших голосов и нашего смеха, вкус аппетитных блюд, которые мы ели, линии наших силуэтов на фоне неба? Неужели тебя ни разу не охватил ужас при мысли о том, что тебя ждет? Если да, я понимаю, как тебе было трудно. Может быть, время от времени тебя так и подмывало нам открыться? Ты сказал, что есть две вещи, о которых ты жалеешь, но, если честно, нет ли и третьей? Спроси я тебя, и ты ответишь: нет, больше я ни о чем не жалею, разве что о том, что все это скоро кончится.

Вечером я, как и в первый день, лег на диване под пледом, рассудив, что это будет логично: где все началось, пусть там и кончится. Уткнувшись взглядом в один и тот же фрагмент рисунка на обоях, я купался в тишине, которую вообще-то считаю своей союзницей, но примерно через час, устав от наплыва черных мыслей, встал, перебрался на второй этаж и улегся в большую кровать, где мы спали с Жаном.

Около трех часов ночи я проснулся, включил свет и взял книгу, но тут же чуть не подпрыгнул, снова услышав уже знакомый стук. Те же три удара: первый – громкий, второй и третий – более тихие, как будто стучавший сознательно придержал руку, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. После первого удара – тук – последовала короткая пауза, и сразу раздалось почти слитное тук-тук. Я застыл. Прошло минут двадцать, и стук повторился. На сей раз я вскочил, натянул штаны, сунул ноги в ботинки, схватил карманный фонарь и выскочил на улицу. У Пака горел свет. Я дошлепал до его участка, пробрался через горы хлама и крикнул: «Месье Пак? Вы дома?» Ответом мне была тишина. Я приблизился к освещенному окну, за которым, очевидно, находилась его спальня. «Месье Пак? Это ваш сосед». Мертвая тишина. Тут я сообразил, что зубы у меня стучат от холода – неудивительно, если учесть, что с неба падала мелкая ледяная морось, а я стоял в одной майке. Я побежал домой, пока не замерз до смерти.

Так завершился шестой и последний день нашей встречи.

25

Радикулит. Отъезд

Наутро я снова отправился к соседу. Он крикнул мне из-за закрытой двери, что с вечера его разбил радикулит, и он не может встать с постели. Ломает комедию? Обеспечивает себе алиби? Я спросил, не нужно ли отвезти его к врачу или, может быть, вызвать врача сюда? Он ответил, что ничего не надо, что это у него не в первый раз, и попросил положить ключи ему на стол. Я зашел в его берлогу, и с порога мне в нос шибануло смрадом немытых ног, капусты и псины – хотя собаки у него не было. Дверь в спальню была приоткрыта, но сунуться туда я не решился из страха обнаружить его лежащим на полу посреди кучи рыбьих костей, обглоданных птичьих скелетиков и, как знать, трупиков мелких грызунов, не говоря уже о других, еще более ароматных кучах.

– Вам точно не нужна помощь?

– Точно-точно! Чем вы мне поможете? Хотя… Можете вставить меня в свой следующий роман. Меня зовут Жозеф Пак.

– Договорились. Обязательно про вас напишу.

– И про радикулит?

– И про радикулит. Обещаю. Но я, пожалуй, кое о чем умолчу, чтобы вас не обидеть.

– Да ну? Это ни к чему. Валяйте, пишите все как есть.

– Даже про ваши ночные визиты?

– Чего?

– Вы ведь приходили к нам сегодня ночью? И вчера, и позавчера… Что вам было надо?

– Да никуда я не ходил. Зачем мне к вам ходить?

– Посмотреть на Мару.

– Это еще кто?

– Никто. Ладно, не обращайте внимания. Я кладу ключи на стол.

И я ушел, поняв, что мне, по всей видимости, так и не удастся раскусить этого типа.

Я сел на паром в 11:45. Как и в прошлую субботу, светило солнце, но народу было заметно больше. Пока паром отчаливал, я стоял возле леера, бросив сумку на пол, и смотрел на постепенно исчезающие из поля зрения изрезанные берега Уэссана. Я был уверен, что больше никогда не вернусь на этот остров.

26

Горячее вино. Имейлы

Жан умер в конце ноября. Его похороны поразительно напоминали похороны его матери, скончавшейся двадцать один год назад. Та же деревня, тот же пронизывающий холод, те же облачка пара, вырывающиеся изо рта у произносивших прощальные речи. Не хватало только церковного отпевания: Жан не верил в Бога, и погребальная месса выглядела бы маскарадом. Зато на кладбище от желающих сказать надгробное слово не было отбою. Жена Жана и меня просила выступить («Ты же был его лучшим другом, Сильвер!»), но я отказался, потому что знал: я не смогу выговорить до конца ни одной фразы и попросту разревусь. Она меня поняла. Его отец, которому стукнуло восемьдесят пять, тоже был здесь. Он исхудал и ссутулился, его голову покрывала не по размеру большая меховая шапка. Увидев меня, он оторвался от группы людей, с которыми беседовал, подошел и крепко меня обнял. «Сильвер! Знаменитый Сильвер…» – взволнованно вымолвил он, повторив слова, сказанные мне пятьдесят лет назад, когда я забрался к нему в грузовик. Потом мы сидели в том же самом кафе – жизнь продолжалась. Мы вчетвером – Лурс, Люс, Мара и я – заняли один столик и заказали горячее вино. По-моему, точно за этим столиком мы сидели с Жаном, когда он признался мне, что тоже был влюблен в Мару. Я колебался: рассказывать им или не стоит, но в конце концов решил воздержаться. Это была его тайна, и он не давал мне разрешения делиться ею с кем бы то ни было. Ребята спрашивали, знал ли я там, на острове Уэссан, о болезни Жана. Я сказал им правду: Жан признался мне, что болен, только после их отъезда. Мы удивлялись собственной слепоте – никто из нас даже не догадался, что с ним неладно. Люс немного на него сердилась: зачем он нас обманул? Но Мара прекрасно его понимала. Она поступила бы точно так же. Лурс оценил его высокий артистизм: он до конца сохранил класс.

Когда настала пора прощаться, меня вдруг охватила тревога. Возникло чувство, что нельзя отпускать их просто так, что это неправильно. Невыносимо.

– Подождите!

Лурс и Мара, успевшие подняться, снова сели.

– Подождите… – Язык плохо меня слушался. – Я подумал, что мы… Что нам надо чаще видеться… Даже без Жана, хотя это он нас собрал. Я хочу сказать… В общем, не то чтобы надо прямо сейчас договориться, но… Я не предлагаю ничего планировать, но… Мы должны как-то…

Люс пришла мне на помощь:

– …почтить его память.

– Вот именно. Мы не должны его забывать.

– Тем более что это всем доставит удовольствие, – добавила Мара. – Или я не права?

Лурс сказал, что она абсолютно права.

Мы все согласились, что она абсолютно права.

На следующей неделе наше общение приняло лихорадочные формы. За несколько дней мы обменялись полусотней имейлов. Мы словно дружно взбунтовались против скорби, против смерти, против покорности судьбе. Мы договорились, что на будущий год обязательно встретимся и вообще будем поддерживать друг с другом постоянную связь. Люс предложила всем вместе отправиться в Швейцарию, в горы Юра. Там, объяснила она, есть одно шале в потрясающе красивом и тихом местечке. Мы будем гулять, есть раклет и пить белое вино. Все свои письма мы ставили в копию, кроме нескольких, очень коротких, которые мы с Марой посылали друг другу в личном порядке.

«Сильвер! Если мы встретимся, давай останемся в рамках чисто дружеских отношений. Иначе нам будет трудно вести себя с остальными. Обнимаю. Мара».

«Хорошо. Так будет лучше. Для всех. Целую. Сильвер».

«Спасибо. Еще один вопрос. Признайся, в ту последнюю ночь на Уэссане ты все-таки стучался ко мне в дверь?»

«Нет, Мара, я к тебе не стучался».

27

Ежик

Его расписание неизменно – как и его маршрут. Около трех часов ночи он покидает убежище, которое старик устроил ему в саду. Это старый пчелиный улей, заваленный палой листвой, сухими ветками и землей, из которого проложен туннель в виде пластиковой трубы диаметром 20 сантиметров. Каждую ночь он с усилием протискивается через трубу и осторожно выбирается на свободу. Первым делом он принюхивается, поводя вокруг своей черной влажной мордочкой. Мимо блюдца с отбитыми краями, наполненного молоком, он проходит не останавливаясь. Молоко – смертельный яд для ежей, но старик этого не знает. Если в воздухе не пахнет опасностью – барсуком, совой, собакой, – он двигается дальше. Пробирается вдоль забора, карабкается на земляную насыпь и спускается уже по другую сторону изгороди. Пройдя немного вперед, он быстро-быстро пересекает дорогу (два его дружка недавно погибли здесь под колесами автомобиля) и по дну канавы направляется к интересующему его дому и огибает его. Его жирное тельце слегка покачивается на ходу; коротким лапкам трудно тащить на себе такую тяжесть.

За домом, под одним из окон, возле самой стены, есть небольшой люк – вырытая в земле и забетонированная ямка глубиной и шириной сантиметров сорок, соединенная с водопроводной трубой. По идее люк закрыт деревянной крышкой, но тот, кто ее устанавливал, проявил небрежность, и крышка сбита неплотно. Ежик ступает на ее угол, и противоположный угол приподнимается. При этом одна из дощечек, опускаясь назад, ударяет по раме крышки, чуть подпрыгивает и ударяет еще раз. Звук от удара получается довольно громкий, потому что под крышкой резонирует пустота. Он больше всего напоминает стук костяшкой пальца в деревянную дверь: «Тук… тук-тук» – и разносится далеко, возможно, достигая даже внутренних помещений дома.

Сразу за люком находится участок голой земли – он-то и есть цель всей экспедиции ежа. Он наткнулся на него случайно, еще прошлой весной. Здесь в изобилии водятся земляные черви, лучшие на всем Уэссане – жирные и гладкие. Ежик роет лапками землю и принимается пировать. Иногда ему улыбается удача, и он получает на десерт еще и жука-навозника, который хрустит у него на зубах.

Возвращаясь назад, он вполне может пройти, прижавшись к забору, но чаще всего выбирает путь через люк – чисто из удовольствия. Дощечка поднимается, падает на раму крышки, и окрестности оглашает тот же самый звук: «Тук… тук-тук». Обратный маршрут не меняется никогда: канава, насыпь, сад, труба. Забравшись в свое убежище, ежик сворачивается клубком и спит до утра спокойным сном.

Жан-Клод Мурлева (р. 1952) – актер, драматург и писатель, автор более тридцати книг, лауреат ряда престижных литературных премий.

Примечания

1

Пер. И. Хемницера.

2

Леклезио Ж. М. Г. Золотоискатель. – Здесь и далее прим. пер.

3

В школах Франции принята 20-балльная шкала оценок.

4

Завершающая часть григорианской католической мессы.

5

Кунь-аман – традиционный бретонский слоеный пирог с большим количеством сливочного масла.

Content

Жан-Клод Мурлева
Старые друзья

1 Кот в одеяле. Идея Жана. Ожидание парома

2 Пожар. Дверь. Фокус-покус

3 Бобе. Два брата. Черные глаза

4 Почтальонша. Ниукасл. Почтальонша

5 Тихий призрак. Бритье героев. Пан или пропал

6 Палец. Суп из порея

7 Жан. Забор. Жареная картошка. «Дофин»

8 Сортировка яблок. Письма. Гамлет

9 Мара. Революция. Небесный вид

10 Дверь. Курятник. Письма

11 Лурс. Дождь и слезы. Задница

12 Тот мост. Отсутствие предосторожностей

13 Люс. Английский нож. Битва при Маренго

14 Лурс. Погремушка. Безрадостная улица

15 Шины. Летнее утро. Драка

16 Мальчик-с-пальчик. Маваши-гери

17 Бах. Отсутствие Жерома. Косуля

18 Секрет. Дождь. Секрет

19 Премия жюри. Фотография. Фотография. Челюсти

20 Слишком медленная езда. Золототысячник. Теория руки. Сожаления

21 Дождь. Конверт. Баранина. Дождь

22 Скорпион. радость сердца. Матрас на полу

23 Плакат. Трубный глас. Жан. Диетический ужин

24 Стук. Призраки. Стук

25 Радикулит. Отъезд

26 Горячее вино. Имейлы

27 Ежик

Примечания