Сусана Фортес

В ожидании Роберта Капы

Карлоте

Может, если бы я хотел, чтобы меня понимали и чтобы я понимал, я бы тоже дал околпачить себя и поверил в бога, но я репортер, а бог существует только для авторов передовиц[1].

Грэм Грин.

Тихий американец.

Настоящая история о войне – не мораль. Она ничему не учит, не вдохновляет на подвиги, не дает образцов правильного поведения, не мешает делать то, что люди делают всегда. Если история попахивает моралью, не верьте ей.

Тим О'Брайен.

Вещи, которые брали с собой те, кто сражался.

Денек с удачным освещением, сигарета, война…

Артуро Перес-Реверте.

Территория команчей.

Герде Таро, которая, проведя год на испанском фронте, там и осталась.

Роберт Капа.

Война производит смерть.

Susana Fortes

ESPERANDO A ROBERT САРА

Esperando a Robert Сара

© by Susana Fortes, 2009 Russian Edition Copyright

© Sindbad Publishers Ltd., 2019

Перевод с испанского Екатерины Хованович

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019

info@sindbadbooks.ru

www.sindbadbooks.ru

www.facebook.com/sindbad.publishers

www.vk.com/sindbad_publishers

www.instagram.com/sindbad_publishers

I

«Идти на попятную всегда поздно. Вдруг просыпаешься однажды и понимаешь, что этому не будет конца, что это навсегда. Вскочить в первый же поезд, сделать мгновенный выбор. Тут или там. Черное или белое. Этому верю, тому – нет. Вчера мне снилось, что мы с Георгием и со всеми остальными устроили собрание в доме у озера, в Лейпциге. Сидим за столом, покрытым льняной скатертью, на ней – ваза с тюльпанами, книга Джона Рида и пистолет. Всю ночь я видела во сне этот пистолет и проснулась с привкусом гари во рту, будто наглоталась угольной пыли».

Девушка захлопнула раскрытую у нее на коленях тетрадь и подняла глаза на бегущий за окном пейзаж: голубоватые луга между Рейном и Вогезами, деревянные сельские домики, розовые кусты, развалины замка, разрушенного еще в Средние века во время войн, которые в Эльзасе в те давние времена не прекращались. Смотришь – и прошлое будто ближе, подумала она, не зная, что скоро эти места вновь станут полем битвы. Танки, бомбардировщики «бленхейм» среднего радиуса, бипланы-истребители, «Хейнкели-51» немецкого люфтваффе…

Поезд проехал мимо кладбища, и соседи по вагону перекрестились. Качало так, что уснуть было невозможно. Оконная рама то и дело ударяла в висок. Одолевала усталость. Девушка закрыла глаза и не то чтобы вспомнила, а увидела отца в громоздком шевиотовом пальто на перроне лейпцигского вокзала. Стоя под полупрозрачным навесом, едва пропускающим тусклый пыльный свет, он махал ей рукой, сжав челюсти, как грузчик под непосильной ношей. Стиснуть зубы, сжать кулаки в карманах и еле слышно выругаться на идише – что еще остается мужчинам, не умеющим плакать? То ли характер не позволял ему раскисать, то ли принципы. Не до сантиментов, когда надо уносить ноги.

Отец вел ничем не объяснимую бесконечную войну со слезами. В детстве запрещал им с братьями плакать. Побьют мальчишек в дворовой драке – все равно дома нюни не распускать. Порванная губа и фингал под глазом – достаточно красноречивые свидетельства поражения. Так что никаких слез. На женщин, разумеется, эти правила не распространялись, но она обожала братьев и ни за что на свете не согласилась бы, чтобы с ней обходились иначе, чем с ними. Так и выросла. А потому никаких слез. Папа знал, что говорил.

Он был человеком старой закалки, родом из Восточной Галиции, и так всю жизнь и проносил крестьянские башмаки на резиновом ходу. Она помнила, что в раннем детстве отцовские следы у курятника в огороде казались ей следами огромного буйвола. Его голос во время церемонии шаббата в синагоге был таким же глубоким, как отпечатки его башмаков на мягкой земле. И сам папа, и его голос тянули килограммов на девяносто.

Иврит – язык древний, в нем тоска бесприютных развалин, он как голос, зовущий тебя со склона холма, или сирена далекого парохода. Музыка псалмов все еще трогает ее сердце. По спине бегут мурашки, когда во сне она слышит их мелодию. Вот и сейчас, в поезде, уносящем все дальше от границы, ей становится слегка щекотно где-то под лопаткой. Там, наверное, и живет душа, думает она.

Ей так и не удалось узнать, что такое душа. Когда она была маленькой и семья жила в Ройтлингене, казалось, что души – это белые простынки, которые мама развешивает на крыше террасы. Душа Оскара, душа Карла. И ее собственная. Но теперь она в такие вещи не верит. Так бы и врезала и Богу Авраама, и всем двенадцати коленам Израилевым. Она им ничем не обязана. И вообще предпочитает английскую поэзию. Стихотворение Элиота в тысячу раз лучше очищает от скверны, подумала она. А что Бог? Разве он смог вытащить ее из тюрьмы на Вехтерштрассе?

Нет. Она выбралась сама, своими силами, благодаря выдержке и самообладанию. Блондинка, такая юная и нарядная, не может быть коммунисткой, должно быть, решили тюремщики. Да она и сама раньше так думала. Сказал бы ей кто, что она заинтересуется политикой, в те времена, когда она ходила в теннисный клуб «Вальдау». Ровный загар, белый свитер, короткая плиссированная юбка… Ей нравились ощущения в теле после физических упражнений, она любила танцы, с удовольствием красила губы, носила шляпу, курила через мундштук, пила шампанское. Как Грета Гарбо в «Саге о Йосте Берлинге».

Поезд, протяжно свистнув, въехал в тоннель. Стало темно. Она вдохнула такой печально знакомый железнодорожный запах.

Трудно сказать, с каких пор все пошло наперекосяк. Беда подступила незаметно. Возможно, виновата проклятая угольная пыль. Улицы вдруг стали пахнуть вокзалом. Несло дымом пожарищ, кожей. Высокие, начищенные до блеска сапоги, портупеи, коричневые рубахи, ремни с пряжкой, военная амуниция… Однажды во вторник, выходя из кино с подругой Руфью, в образцовом поселке Вайсенхоф она услышала, как кучка парней поет нацистский гимн. Щенки какие-то. Девушки решили не обращать внимания. Вскоре объявили запрет на покупки в еврейских магазинах. Она вспомнила, как маму вытолкал за дверь лавочник, как она наклонилась в дверях, чтобы поднять упавший шарф. Эта картина кровоподтеком застыла в памяти. Синий шарф, втоптанный в снег. Почти сразу после этого начали жечь книги и партитуры. Потом толпы стали заполнять стадионы. Женщины-красавицы, здоровые парни, честные отцы семейств. Не фанатики – нормальные люди, аптекари, домохозяйки, студенты и среди них даже ученики Хайдеггера. И не скажешь, что, мол, не разобрались: все слушали речи внимательно. Понимали, что происходит. Надо было делать выбор, и они его сделали. Сделали.

18 марта в семь вечера патруль СА арестовал ее в родительском доме. Лил дождь. Пришли за Оскаром и Карлом, но, не найдя их, забрали ее.

Взломанные замки, распахнутые шкафы, перевернутые ящики, разбросанные бумаги… При обыске конфисковали последнее письмо от Георгия из Италии. Оно, мол, истекает большевистскими помоями. Но чего ж они ждали от русского? Георгий и о любви не мог говорить, не упоминая через слово классовую борьбу. Хорошо хоть сумел бежать и теперь был в безопасности. Она честно призналась, что познакомилась с ним в университете. Он изучал в Лейпциге медицину. Они были, считай, помолвлены, но жили порознь. Он никогда не ходил к ее друзьям на вечеринки, а она никогда не расспрашивала его о собраниях, на которых он пропадал ночами. Им она сказала: «Я в жизни не интересовалась политикой». Должно быть, прозвучало убедительно. Тем более от такой модницы. На ней была юбка гранатового цвета, подаренная тетушкой Террой на выпускной, туфли на высоком каблуке, блузка с глубоким вырезом. Будто ее арестовали по дороге на танцы. Мать всегда говорила: иногда правильная одежда – вопрос жизни и смерти. И была права. Никто не осмелился поднять на нее руку.

Пока ее вели в камеру, она наслушалась криков из западного крыла здания, где велись допросы, и, когда очередь дошла до нее, исполнила роль блестяще. Наивная испуганная девушка. Она и вправду была наивной и испуганной, но не настолько, чтобы разучиться думать. Иногда для того, чтобы выжить, достаточно иметь голову на плечах и быть настороже. Ей угрожали, что продержат в тюрьме до тех пор, пока не придут и не сдадутся Карл и Оскар, но удалось притвориться, что она ничегошеньки не знает. Спотыкающаяся речь, распахнутые глаза, нежная улыбка.

Ночью она, лежа на койке, молча курила и глядела в потолок, переживая свое унижение и желая как можно скорее покончить с этим дурацким спектаклем. Думала о братьях, молилась о том, чтобы им поскорее удалось уйти в подполье, нелегально проехать через Швейцарию или Италию, как Георгий. Сама она тоже собиралась бежать, как только выйдет на волю. Германия ей чужая. Так что речь не о том, чтобы временно где-то укрыться, а о том, чтобы начать новую жизнь. Не зря же она учила языки. Все должно было получиться. Без сомнения. Ведь у нее была своя звезда.

Поезд, громыхая, как телега, вынырнул из тоннеля на свет. Пейзаж за окном сменился. Река, усадьба, окруженная яблонями, деревеньки, дымящие трубы, закат. Перед последним поворотом на насыпи стояли ребятишки и махали вслед составу.

Первую падающую звезду она увидела в Ройтлингене, в пять лет. Они возвращались из пекарни Якоба с пирогом и сгущенкой на ужин. Карл шел впереди, поддавая ногой камушки, она и Оскар, как всегда, отстали. И тут Карл уверенным жестом старшего брата указал куда-то в небо.

– Вон, видишь, форелька? Загадывай желание.

Ее всегда так называли, форелькой. Темное небо над головой было цвета спелой сливы. Трое ребятишек встали в кружок, положив друг другу руки на плечи, и уставились вверх, на звезды, падающие с неба то по две, то по три, то, будто соль, целыми щепотками. До сих пор, вспоминая эти мгновения, она чувствует запах шерстяных рукавов у себя на плечах.

– Комета – это подарок судьбы, – сказал Оскар.

– Как на день рождения? – спросила она.

– Лучше. Потому что этот подарок – навсегда.

Есть тайны, известные только братьям и сестрам. Мелочи, по которым секретные агенты узнают своих. Воспоминания, скользящие в высоких травах детства.

Карл всегда был самым сообразительным из троих. Он объяснил ей, как вести себя при аресте, и научил перестукиваться с другими заключенными секретным кодом, которым пользовались молодые коммунисты. За это ее сильно зауважали соседки по камере. В тюрьме не выжить без взаимовыручки. Там сколько умеешь – столько и стоишь… Зато Оскар научил ее крепиться, скрывать свои слабости, держаться стойко, верить в себя. Не дай эмоциям выдать тебя, наставлял он, опасность можно почуять заранее. Заметить ее приближение. Она настороженно огляделась. Один из пассажиров без передышки курил. Она потянула вниз окно, чтобы проветрить вагон, и облокотилась о раму. Мелкая морось увлажнила волосы и освежила кожу. Чую, подумала она. Опасность рядом. Ты должна соображать быстрее, чем они, испарись, ускользни, как хочешь – но исчезни, превратись в другую, говорил ей брат. Так она научилась выдумывать для себя роль, играть ее, как когда они с Руфью подростками изображали на чердаке сцены из немого кино, принимая эффектные позы, держа между пальцами мундштук от сигареты. Аста Нильсен и Грета Гарбо. Опередить – значит выжить.

Через две недели ее отпустили. 4 апреля. Дома на подоконнике лежала красная георгина и раскрытая книга. Хлопоты родных, действовавших через польского посла, принесли плоды. Но ей всегда казалось, что вывела ее из тюрьмы – звезда.

Влияние звезд на судьбы мира вовсе не метафора. Ведь и чудесная способность минералов точно ориентироваться на магнитный полюс – не выдумка. Звезды испокон веков указывали путь картографам и мореплавателям, посылая сигнал сквозь миллионы световых лет. Если звуковые волны распространяются в эфире на бесконечные расстояния, в какой-то отдаленной точке галактики, должно быть, плывут сквозь скопления светил людские молитвы, псалмы, литании.

Яхве, Элохим, Гоб, Громовержец – кто бы ты ни был, повелитель стихий и океанов, усмиритель хаоса и истребитель толп, хозяин удачи и погибели, спаси меня. Поезд подъезжал под железную арку к перрону Восточного вокзала. За окном по-будничному суетились пассажиры. Девушка открыла тетрадку и написала:

«Когда нет того мира, в который можно было бы вернуться, остается положиться на судьбу. На способность к импровизации и хладнокровие. Это мое оружие. Им я пользуюсь с детства. Оно до сих пор помогало мне выжить. Я – Герта Похорилле. Родилась в Штутгарте, еврейка с польским паспортом. Я только что приехала в Париж, мне двадцать четыре года, и я жива».

II

Задребезжал дверной звонок, и Герта замерла, затаив дыхание, перед кухонной плитой с чайником в руках. Сегодня она никого не ждала. За окном мансарды серая туча всей тяжестью давила на крыши рю Лобино. Разбитое стекло залеплено пластырем, Руфь так старательно наклеивала его. В этой квартире они жили вдвоем с самого приезда в Париж.

Герта до крови закусила губу. Ей ведь уже казалось, что страх ушел, но нет. Теперь она знала: страх, настоящий страх, если уж поселился в человеке, никуда не денется, он так и сидит внутри, съежившись, прикинувшись осторожностью, мнительностью, даже если причин для него уже не существует, даже если ты в безопасности, даже если давно не в Германии, а в городе, где чуть не под каждой крышей мансарда, зато нет застенков, в которых могут запытать до смерти. Чувство такое, будто в конце любой лестницы не хватает одной ступеньки. Знакомое ощущение, сказала она себе, переводя дух и успокаиваясь, как будто выброс адреналина придал ей смелости. Страх утек на плитки пола вместе с несколькими каплями чая. Страх был старым знакомым, давним попутчиком.

Каждый пассажир знает, где сидит сосед. Ты – там. Я – тут. Все по местам. Возможно, так лучше, подумала Герта. Когда позвонили во второй раз, она медленно опустила чайник на стол и пошла открывать.

Тощий мальчишка с едва заметным пушком над верхней губой склонился перед ней в почтительном поклоне и передал письмо в длинном конверте без почтового штемпеля, но с красно-синей маркой Центра помощи беженцам. Ее имя и адрес были напечатаны на машинке заглавными буквами. Распечатывая конверт, Герта слышала, как кровь стучит в висках, медленно, как у подсудимого в ожидании вердикта. Виновен. Невиновен. Она никак не могла понять, что написано в письме, пришлось перечитать его несколько раз, пока не прошло оцепенение в мышцах и выражение лица не изменилось, как меняется пейзаж, когда солнце выглядывает из-за тучи; она не то чтобы улыбалась, улыбка поселилась внутри ее, завладела ею без остатка – не только уголками губ, но и глазами, взглядом, внезапно устремленным в потолок, как будто там, вверху заплясало в воздухе перышко ангела. Есть слова, которые только братья и сестры умеют говорить друг другу. И как только они их скажут, все встает на свои места, Вселенная снова обретает гармонию. Отрывок из авантюрного романа, прочитанного в детстве вслух на крыльце в ожидании ужина, может оказаться секретным кодом, которого никому больше не дано расшифровать. И потому, когда Герта прочла: «Взору его предстала извилистая река, крепость на берегу и над ее стенами – купола двух соборов, крыши трех дворцов и арсенала». Она видела, как свет керосиновой лампы освещает сначала рукава свитера, плечи, а потом и обложку, на которой юноша со связанными руками бредет по заснеженной дороге за всадником-татарином… Теперь уж сомнений не было: река – это Москва-река, крепость – Кремль, а город – Москва, именно так описанная в первой главе жюль-верновского «Михаила Строгова»[2]. Она с облегчением вздохнула, поняв, что Оскар и Карл в безопасности.

Новость окрылила ее, наполнила восторгом, который тут же потребовал выражения. Хотелось поделиться новостью с Руфью, с Вилли, с остальными. Герта подошла к шкафу и посмотрелась в зеркало: руки в карманах, светлые волосы, короткая стрижка, высоко поднятые брови. Она изучала себя внимательно и осторожно, будто нежданно встреченную незнакомку. Незнакомку ростом метр пятьдесят, маленькую и поджарую, точно жокей. Не красавица, не слишком бойкая, одна из двадцати пяти тысяч беженцев, оказавшихся в этом году в Париже. Блузка с засученными рукавами, серые брюки, острый подбородок. Она подошла ближе к зеркалу и заметила в глазах какое-то особое выражение, что-то вроде необъяснимого, почти неосознанного упрямства, достала из тумбочки губную помаду и, приоткрыв рот, подчеркнула улыбку яростно-алым, почти до неприличия ярким цветом.

Можно оказаться за сотни километров от дома в мансарде Латинского квартала с пятнами влаги на потолке и постоянно ревущими, точно пароходный гудок, трубами канализации, не зная толком, что с тобой будет, без вида на жительство и без денег, кроме тех, которые изредка присылают друзья из Штутгарта, можно ощутить на своей шкуре вечную причину людской бесприютности, разделить отчаяние тех, кто прошел самую длинную тысячу метров в своей жизни, а потом, глянув в зеркало, убедиться, что на лице твоем все еще светится непобедимая жажда счастья, бодрая, неисчерпаемая, неколебимая решимость. «Возможно, – подумала она, – эта улыбка – моя единственная охранная грамота. Самые красные нынче губы в Париже».

Она на бегу сдернула плащ с вешалки, выскочила на улицу и окунулась в парижское утро.

Вот уже несколько месяцев город на берегах Сены кипел идеями, служил колыбелью самых смелых замыслов. Монпарнасские кафе, открытые в любое время суток, для вновь прибывших стали чуть ли не центром мироздания. Здесь обменивались адресами, подыскивали хоть какую-нибудь работу, обсуждали последние новости из Германии, иногда появлялись кое-какие берлинские газеты. Обычно посетитель обходил весь зал, от столика к столику, и так получал полный отчет о событиях дня. Они с Руфью завели привычку встречаться на террасе кафе «Ле Дом», и именно туда направилась Герта своей особой походкой, засунув руки в карманы плаща. Ежась от холода, девушка пересекла рю Сэн. Ей нравился этот сумрачный свет, кафе, открытые ночь напролет, свинцовые водостоки на крышах, распахнутые окна и споры о судьбах мира.

Но было у Парижа и другое лицо. Многих французов наплыв беженцев тяготил. «Парижане обнимают тебя, а потом преспокойно бросают помирать от холода за порогом», – говорила Руфь, и нельзя было с ней не согласиться. Судьба евреев Европы теперь была расписана и на парижских стенах, как раньше на стенах Берлина, Будапешта и Вены… Проходя мимо вокзала Аустерлиц, где ей должны были передать посылку, Герта увидела, как группа парней из «Огненных крестов»[3] расклеивает антисемитские листовки на стенах метро, и в глазах у нее потемнело. Опять горький привкус угольной пыли подступил к горлу. Внезапно нахлынувшее чувство совсем не походило на страх, охвативший ее дома, когда позвонили в дверь. Теперь скорее случился неуправляемый взрыв гнева, от которого Герта закричала не своим голосом:

– Fascistes! Fils de pute![4] – Она сама изумилась, как ясно и четко это у нее вышло, да еще на идеальном французском. Парней было пятеро. Все в кожаных куртках и высоких сапогах, как петухи со шпорами. Но куда, черт возьми, подевалось ее хваленое самообладание и хладнокровие – с опозданием спохватилась Герта. Пожилой господин, выходящий из здания почты, смерил ее с ног до головы осуждающим взглядом. Несдержанность так раздражает французов.

Самый высокий из парней подскочил и помчался за ней прыжками. Можно было укрыться в ближайшем магазине или кафе, да хоть на той же почте, но почему-то это не пришло девушке в голову. Она просто резко свернула на другую улицу, узкую, с нависающими балконами, и шла, стараясь не ускорять шаг, прижимая сумку к животу, как будто инстинктивно защищаясь ею, слушая шаги за спиной, но не решаясь обернуться. Через полквартала Герта разобрала, что кричит ей преследователь. Голос – как лезвие ножовки. И тут она побежала. Со всех ног. Не важно куда, будто бежать заставляла не угроза, а нечто иное, нечто давящее изнутри. Герта неслась вперед, словно пытаясь выбраться из лабиринта, в котором оказалась пленницей. А она ведь и вправду была в лабиринте. Во рту пересохло, к горлу подступала горечь стыда и унижения, как в детстве, когда одноклассницы смеялись над ее привычками. Она снова стала той девочкой в белой блузке и юбке в складку, которой нельзя было в субботу прикасаться к монетам и которая в глубине души злилась на то, что она еврейка, ведь это делало ее уязвимой. Еврейство – это синий шарф, втоптанный в снег на пороге бакалейной лавки, и мать на корточках с опущенной головой. Герта лавировала между пешеходами, чуть не сталкиваясь с ними лицом к лицу, и тогда они оборачивались и с удивлением глядели ей вслед: от кого это девушка убегает сломя голову? Скорее всего, от себя самой. Герта свернула в переулок с серыми мансардами, пропахший супом из цветной капусты, от запаха которого ее чуть не вывернуло наизнанку. Не оставалось ничего, кроме как остановиться. Она ухватилась за водосточную трубу, и тут ее все-таки вырвало всем, что она съела на завтрак.

Уже за полдень добралась она до террасы кафе «Ле Дом». Вся в поту, влажные волосы откинуты со лба.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? – спросила Руфь.

Герта еще глубже засунула руки в карманы и, нахохлившись, забилась в плетеное кресло, но ничего не ответила. По крайней мере, не ответила прямо.

– Сегодня вечером я собираюсь в бар «Капулад», – вот все, что она смогла сказать. – Пойдешь со мной – буду рада, не хочешь – пойду одна.

Руфь посмотрела на нее внезапно серьезным, оценивающим взглядом. Девушки слишком хорошо знали друг друга.

– Уверена, что стоит?

– Да, – ответила Герта.

Это могло означать что угодно, подумала Руфь. В частности, возвращение к прошлому. Возвращение в те места, из которых они, как им казалось, бежали. Но она промолчала. Все было понятно. Как не понять подругу? Ведь сама Руфь готова была провалиться сквозь землю, когда людей, которые обращались в четвертый отдел Центра помощи беженцам, где она работала, приходилось перенаправлять в другие районы, где, как ей было прекрасно известно, тоже уже никого не принимают, потому что жилья и еды не хватает на всех. Наибольший наплыв случился в самый тяжелый момент, когда уровень безработицы во Франции взлетел до небес. Многие французы считали, что у них отбирают хлеб, так что антиеврейские демонстрации проходили все чаще и чаще. Кольцо сжималось.

Беженцам приходилось передавать из рук в руки одну и ту же банкноту в тысячу франков, чтобы предъявить ее на французской таможне в подтверждение платежеспособности и получить право на въезд. Правда, Герта и Руфь не были такими уж беззащитными. Молодые и симпатичные, окруженные друзьями, со знанием иностранных языков и умением подать себя.

– Тебе подходящего кавалера не хватает, – сказала Руфь, прикуривая и давая таким образом понять, что хочет сменить тему. – Будь у тебя парень, тут же расхотелось бы усложнять себе жизнь. Ты не умеешь быть одна, Герта, признай это. Отсюда и завиральные идеи.

– Я не одна. У меня есть Георгий.

– Георгий слишком далеко. – Руфь снова взглянула на нее слегка осуждающе. Вечно она была для Герты нянькой, и не потому, что старше на несколько лет, а просто так сложилось. И вот теперь Руфь переживала, что Герта опять влипнет в историю, и старалась не допустить этого, не понимая, что иногда судьба путает все карты, бывает, бежишь от собаки и – прямо в лапы волку. То, чего не ждешь, происходит легко, внезапно, как будто могло и не произойти. Встреча случается, письмо приходит. Все наступает в свой черед. Даже смерть, но ее еще надо научиться ждать. – Сегодня я познакомилась с одним венгром, почти сумасшедшим, – добавила она, заговорщически подмигнув. – Он хочет меня сфотографировать. Говорит, ему нужна блондинка для рекламной кампании. Представляешь, шведская страховая фирма… – и улыбнулась чуть насмешливо, но и гордо. Руфь действительно очень подходила для рекламных снимков. Румяная, пышущая здоровьем, со светлыми густыми волосами до плеч, косой пробор слева с элегантным завитком на лбу – в общем, вылитая киноактриса. Терта, стриженная под мальчика, скуластая, с озорными искрами в золотисто-зеленоватых глазах, выглядела рядом с ней всего лишь девушкой, которая «тоже по-своему хороша».

Сейчас обе от души хохотали, откинувшись на спинки плетеных кресел. Именно за это Терта больше всего ценила свою подругу: за умение во всем видеть смешную сторону, за то, что та знала, как развеселить ее, отвлечь от мрачных раздумий.

– Сколько он тебе заплатит? – спросила она по-деловому, не забывая, что веселье весельем, но жить-то им не на что. Не впервые позирование помогало оплатить несколько дней аренды или на худой конец один скромный ужин.

Руфь покачала головой, будто искренне сожалея, что не оправдала ожиданий Терты.

– Он из наших. Еврей из Будапешта. Сидит без единого франка.

– Жаль. – Герта изобразила по-театральному подчеркнутое разочарование. – Хоть красивый? – пошутила она, на миг превращаясь в веселую и легкомысленную теннисистку из клуба «Вальдау». Но это была лишь тень далекого прошлого. Хотя – кто знает? Возможно, в ней уживались, то и дело споря друг с другом, две разные женщины. Еврейка-подросток, мечтавшая стать Гретой Гарбо, обожавшая этикет, дорогие платья и старые, затверженные наизусть стихи, и суровая, но мечтательная активистка, желающая изменить мир. Грета и Терта. Сегодня вечером поле боя должно было остаться за второй.

Бар «Капулад» располагался в душном подвале в доме номер 63 по бульвару Сен-Мишель. Там вот уже несколько месяцев собирались левые со всей Европы, многие – немцы, некоторые – из Лейпцигской группы, как, например, Вилли Хардак. Поздно вечером в баре царил полумрак, казалось, что ты в катакомбах. Все были тут: и нетерпеливые, и суровые, и жесткие, и сторонники прямого действия, и доверчивые. Горящие глаза, напряженные лица, новости полушепотом: Андре Бретон решил вступить в компартию, а вот что пишут в передовице сегодняшней «Правды»… Сигарета выкуривается за сигаретой, одни цитируют Маркса, другие – Троцкого, столкновение идей, отречение от идей, теоретизирование, полемика. Герта не участвовала в идеологических спорах, сидела в стороне, погрузившись в свои мысли. Смысл дискуссии доходил до нее не всегда. Герта пришла сюда, потому что была еврейкой и антифашисткой и, может быть, отчасти из гордости, так что не слишком уютно чувствовала себя в атмосфере аксиом, цитат, проклятий, рассуждений о диалектическом и историческом материализме. В голове крутились другие слова, те, что она услышала этим утром у вокзала Аустерлиц. Слова, которые иногда удавалось забыть, но в самый неожиданный момент они все равно всплывали снова, и снова резали будто пилой по живому:

– Je te connais, je sais qui tu es[5].

Ill

Она задумчиво брела позади, стараясь быть как можно незаметнее. Руфь настояла, пришлось ее сопровождать. Свет пробивался сквозь кроны Люксембургского сада, и казалось, будто гуляешь под гигантским стеклянным сводом. Самая что ни на есть литературная прогулка: герои скольких книг устраивали здесь променад по воле авторов! Вдруг Руфь (она была в пальто цвета граната) остановилась под конским каштаном, прислонилась к стволу и улыбнулась. Щелк! У нее определенно талант модели. Ее профиль навевает воспоминания о классической живописи. Над головой Руфи – узкий кусок неба, похожий на челюсть антилопы. Щелк! Вот она уже идет дальше, подняв воротник, делает три шага и оборачивается, насмешливо глядя в объектив и чуть склонив голову набок. Щелк! Вот бюсты великих: Флобер, Бодлер, Верлен… Руфь и бровью не ведет. Но бюсту Шопена слегка поклонилась. Щелк! Солнечный свет, совсем как на картине, струится сквозь верхние ветви деревьев, под ногами хрустит гравий главной аллеи, французы вечно стремятся упорядочить пространство, понаставить везде заборов, решеток, проложить дорожки в чистом поле. Вот Руфь присела у пруда, окунула пальцы и шутя плеснула водой в сторону фотографа. Щелк.

Герта наблюдала молча, будто происходящее ее совсем не касалось. В конце концов, она только потому и пришла сюда, что подруга не вполне доверяла венгру. Но и Герту завораживала эта игра. Она никогда не интересовалась фотографией, но угадывать невидимые движения ума, избирающего мизансцену для каждого кадра, показалось увлекательным. Все равно что охотиться.

Камера «лейка» была компактной и легкой, с затвором-шторкой, большим диапазоном выдержек и двухлинзовым объективом.

– Только что выкупил ее из ломбарда, – с улыбкой объяснил венгр, не выпуская изо рта сигарету. Звали его Эндре Фридман. Глаза черные, чернущие, спаниельи, на левой брови крошечный шрам полумесяцем, свитер с высоким завернутым воротом, сам импозантный, как киноактер, с легкой презрительной гримасой, угадывающейся в уголках губ. – Это моя невеста, – пошутил он, поглаживая камеру. – Жить без нее не могу.

Пришел он на встречу с приятелем – поляком Давидом Сеймуром, тоже фотографом и тоже евреем. Тот был худ и застенчив, носил интеллигентские очки и отзывался на прозвище Чим. Похоже было, что они с Эндре давние друзья. Из тех, кто, когда пошла плохая масть, молча ставит на стол стакан и не жалуется, что бы ни случилось. Почти как у Герты с Руфью, но немного по-другому. У мужчин всегда все иначе.

На обратном пути в Латинский квартал разговорились о жизни, о том, кто откуда родом, как попали сюда, о судьбе беженца… Но в каких декорациях! Париж, сентябрь, высокие платаны, время, летящее стрелой, когда ты молод или далеко от дома, например тут, на рю Шерше-Миди, где звуки аккордеона, словно красноперые рыбки, скользят над тротуарами… Герта уже успела разобраться в ситуации. Она шла рядом с Эндре, как будто так и надо. Им легко было попадать в ногу, они не сталкивались, не сбивались, но все же соблюдали дистанцию. Герта неторопливо затягивалась сигаретой и говорила, не глядя Эндре в глаза, однако пристально его изучая. Фотограф показался ей немного самодовольным, красивым, амбициозным, иногда слишком предсказуемым, впрочем, как и все, соблазнительным, но в то же время довольно вульгарным, недостаточно утонченным, невоспитанным. И как раз когда они шли через дорогу к каналу Сен-Мартен, его дерзкая рука просочилась Герте под свитер и коснулась талии. Всего на долю секунды, но хватило и этого. Обожгло как спичкой! Первая реакция – оборона. Что о себе вообразил этот венгр! Она резко повернулась, готовая наговорить гадостей, глаза гневно сверкали, будто зеленые угли. Эндре лишь слегка улыбнулся, искренне и беспомощно, почти застенчиво, как ребенок, которого поймали на шалости. Во взгляде у него мелькнуло что-то такое… какая-то обаятельная неуверенность. Его желание понравиться было так очевидно, что Герта вдруг расчувствовалась почти как в детстве, когда ее, бывало, отругают ни за что и она сидит на крыльце, изо всех сил стараясь не плакать. «Осторожно! – подумала она. – Осторожно. Осторожно».

Сеанс фотосъемки вышел как минимум познавательным. Эндре и Чим говорили о фотографии, как будто речь шла о миссии тайного общества, о новой секте эзотерического иудаизма, чьи интересы простираются от митинга в поддержку Троцкого в Копенгагене до европейского турне американских комиков Лорела и Харди, которых Эндре недавно снимал. Герте этот способ заработка показался интересным.

– Не думай, что все так радужно, – поспешил он ее разочаровать. – Конкуренция слишком велика. Половина беженцев в Париже – фотографы или мечтают стать фотографами.

О секретах печати, о 35-миллиметровой пленке, о размере диафрагмы, о ручной сушке и глянцевателях Эндре говорил словно о ключах, открывающих дверь в новую вселенную. Герта слушала и запоминала. Ей нравилось узнавать новое.

До конца дня они так и бродили от площади к площади, по пути заходя в кафе, переживая мгновения, когда слова еще мало значат и все происходит легко. Руки Эндре, сложенные лодочкой, чтобы защитить от ветра огонек сигареты. Смуглые надежные руки. Манера Герты ходить, уставившись под ноги, улыбаясь и повернувшись чуть-чуть влево, как будто давая ему место рядом с собой. Руфь тоже улыбалась, но по-другому, чуть грустно и смиренно, уступая главную роль подруге и будто говоря про себя: надо же, вот тебе и тихоня. Но на самом деле она так не думала. Их женское соперничество всегда было не более чем игрой. Она шла позади, занимая разговором поляка. Такова была ее роль в этот вечер, и Руфь прекрасно справлялась. Сегодня я постараюсь для тебя. Завтра – ты для меня. Чим глядел на нее со смесью восхищения и снисходительности, как смотрят мужчины на заведомо недоступных им женщин. Каждый по-своему ощущал влияние луны, показавшейся на краешке неба, яркой, сияющей луны, похожей на жизнь, полную скрытых до поры возможностей, математических случайностей, жизнь, в которой царит принцип неопределенности. А где-то вдали, на ночной площади разноцветные фонари, патефонная музыка… Они поужинали вчетвером в ресторане, куда их привел Эндре, в зале с маленькими столиками, накрытыми скатертями в красно-белую клетку. Заказали что подешевле: пшеничный хлеб, сыр и белое вино. Чим указал на один из столиков в глубине зала, к которому то и дело кто-то подходил. Центром притяжения был, по-видимому, высокий тип в вязаной шапочке с чем-то вроде шахтерского фонаря на лбу.

– Это Ман Рей, – сказал Чим. – Вокруг него всегда полно писателей. А вон тот, рядом с ним, в галстуке, с худощавым лицом, – Джеймс Джойс. С приветом парень. Ирландец. Когда напьется, стоит его послушать. – После этого Чим указательным пальцем вернул на переносицу сползшие очки и снова замолчал. Он обычно помалкивал, но, если уж раскрывал рот – трезвый ли, пьяный, – всегда говорил как будто что-то очень личное, тихим голосом, словно бы себе за пазуху. Герта сразу почувствовала к нему симпатию. Чим показался ей застенчивым и очень образованным, как ученый талмудист.

Пластинка голосом Жозефины Бейкер пела J’ai deux amours[6], и песня навевала воспоминания об узких темных улицах, извилистых, как угри. Разговоры плавали и тонули в клубах сигаретного дыма. Обстановка располагала к откровенности.

В беседе верховодил Эндре. Сыпал словами, словно пытаясь соорудить из них мост между собеседниками. Говорил горячо, самоуверенно, иногда замолкал, чтобы затянуться сигаретой, и тут же принимался что-то рассказывать снова. Они с другом в Париже больше года, сообщил он, пытаются пробиться, как-то выживают за счет рекламной съемки и случайных заработков. Чим сотрудничал с журналом «Регар» французской компартии, а Эндре перебивался отдельными заказами от разных агентств. Важно было иметь друзей. У Эндре они были. И в Центральном агентстве, и в Англо-континентальном – люди из венгерской диаспоры, эмигранты вроде Гюга Блока, надежного парня – если допустить, что на венгров вообще можно положиться. Фотограф шутил, улыбался, говорил не умолкая. Иногда посматривал в глубину зала, но потом снова оборачивался к Герте, заглядывая ей в самую душу. Вот мои верительные грамоты, как бы говорил он. Девушка слушала его задумчиво, слегка склонив голову. В ее глазах не было легкомысленных обещаний. В них проглядывало нечто суровое, осуждающее, словно Герта сравнивала только что услышанное с чем-то слышанным давно и приходила к не самым утешительным выводам. Эндре казалось, что глаза у нее удивительно ясные, цвета оливкового масла, с зелеными и фиолетовыми прожилками, как те цветы, которые в детстве он видел на городских клумбах в Будапеште. Хотелось быть с ней откровенным, и он продолжал рассказывать. Ассоциация революционных писателей и художников тоже иногда их выручала. Солидарность беженцев. Именно на собраниях ассоциации они познакомились с Анри Картье-Брессоном, высоким аристократичным нормандцем, отчасти сюрреалистом, и стали вместе печатать фотографии и промывать свежеотпечатанные снимки в биде у него на квартире.

– Если на тебя навесят ярлык фотографа-сюрреалиста – пиши пропало, – сказал Эндре на своем ломаном, но старательном французском. – Заказов не получишь. Превратишься в оранжерейный цветок. Но если скажешь, что ты фоторепортер, весь мир – твой.

Он не ждал прямых вопросов, чтобы рассказать о своей жизни, а был весь устремлен вовне, этакий говорун, с эмоциями через край. Герте он показался совсем юным. На глаз она дала ему двадцать четыре – двадцать пять. На самом деле ему едва исполнилось двадцать, и он до сих пор был наивен, как все мальчишки, играющие в героев, преувеличивал и приукрашивал собственные подвиги. Но оратором Эндре был гениальным, стоило ему раскрыть рот – и все вокруг замирали. Как, например, когда он рассказывал о беспорядках в день вступления в должность правительства Даладье. Герта и Руфь прекрасно помнили эти события. 6 февраля, льет дождь. Фашисты созвали грандиозную манифестацию напротив Бурбонского дворца, и левые в ответ организовали несколько контрманифестаций. Результат – уличные бои.

– На машине Гюга я добрался до Тур-ля-Рен, а потом пешком – до Пляс-де-ля-Конкорд. Оттуда хотел по мосту дойти до Национальной Ассамблеи. – Эндре перешел на немецкий, которым владел гораздо лучше. Он сложил руки на груди и оперся о стол локтями. – Там было сотни две конных полицейских, в колонне по пять. Перейти на ту сторону было невозможно. Но тогда люди окружили какой-то пассажирский автобус, и тут-то все и началось: вспыхнул огонь, полетели камни, зазвенели стекла, рукопашная между фашистами из «Аксьон Франсез», из «Жёнес патриот» и нашими. Ночью – того хуже. Не осталось ни одного целого фонаря. Свет – только от факелов и костров. – Поднося сигарету к губам, Эндре пристально смотрел на Герту. В его голосе звучала не только горячность, были тут и хвастовство, и азарт, и мужское тщеславие. Все, что заставляет взрослых мужчин по-детски корчить из себя киношных ковбоев. – Всё в дыму, а тут еще и дождь. Мы знали, что бонапартисты сумели подойти очень близко к Бурбонскому дворцу, так что перегруппировались, чтобы преградить им дорогу. Но полиция начала стрелять с моста. Несколько снайперов сидели на конских каштанах на Тур-ля-Рен. Настоящая бойня: семнадцать убитых и больше тысячи раненых. – Эндре выдохнул дым. – И хуже всего, – добавил он, – что я не смог сделать ни единого кадра. Света не хватало.

Герта внимательно на него смотрела, облокотившись о стол и уперев в ладонь подбородок. Бориса Тальхайма в тот день задержали и отправили обратно в Берлин, как и многих других товарищей. Социалисты и коммунисты не уставали поливать друг друга грязью, доходило до стычек. Ее другу Вилли Хардаку разбили голову и сломали ключицу. Все кафе на Левом берегу превратились в импровизированные лазареты… а у этого самовлюбленного венгра главная трагедия в том, что он чертову фотографию не смог сделать. Ну-ну.

Чим наблюдал за ней сквозь толстые стекла очков, за которыми глаза казались крошечными, и Герта знала, что поляк читает ее мысли и, скорее всего, не согласен с ней. Казалось, в глубине его зрачков светится убежденность в том, что никто не имеет права никого судить. Знает ли она хоть что-то об Эндре? Может ли влезть ему в голову? Или они ходили вместе в школу? Или она сидела когда-нибудь с ним до рассвета на заднем крыльце, гладя кошку, чтобы не слышать, как скандалят родители, после того как отец проиграл в карты всю месячную зарплату? Нет, разумеется, Герта ничего не знала ни о его жизни, ни о том, как живется в рабочих кварталах Пешта. Откуда ей было знать? Когда Эндре было семнадцать лет, после беспорядков на Цепном мосту двое корпулентных господ в котелках пришли за ним домой. В полицейском управлении главный комиссар Петер Хайм сломал ему четыре ребра, не переставая насвистывать Пятую симфонию Бетховена. Первый прямой в челюсть Эндре встретил своей обычной циничной ухмылкой. Комиссар в ответ пнул его ногой в пах. В этот раз парень не улыбнулся, но посмотрел на комиссара со всем презрением, на какое был способен. Удары сыпались один за другим, пока Эндре не потерял сознание. Несколько дней он провел в коме. Через две недели Эндре все же выпустили. Его мать, Юлия, купила ему две рубахи, пиджак, ботинки для горного туризма на двойной подошве, две пары шаровар – словом, все обмундирование беженца – и посадила семнадцатилетнего сына в поезд. С тех пор дома у него не было. Что Герта могла знать обо всем этом? – казалось, говорили глаза Чима, внимательно следившие за девушкой из-за круглых стекол.

Казалось бы, между парнями вроде Чима и Эндре приятельских отношений быть попросту не может, однако они поддерживали друг друга, как две планеты в космическом пространстве. До чего же разные, подумала Герта. Чим прекрасно говорил по-французски. Казался серьезным, как философ или шахматист. По паре брошенных им реплик Герта могла судить, что Чим убежденный атеист, однако еврейство проявлялось в нем, как и в ней, особой тоской. А Эндре, похоже, не желал усложнять себе жизнь национальным вопросом. Он усложнял ее, судя по всему, чем-то другим. Тем, чем ее обычно усложняют мужчины. Все началось с того, что некий высокий усатый тип обратился к Руфи не то чтобы грубо, скорее с галантностью, правда изрядно приправленной алкоголем. В общем, ничего особенного, ничего такого, с чем женщина не смогла бы справиться сама, без скандала поставив французика на место. Но Эндре не дал ей времени ответить, он вскочил, отбросив стул так резко, что все посетители обернулись. Локти в стороны, мышцы напряжены.

– Успокойся, – сказал Чим, тоже вставая и снимая очки на случай, если придется драться.

К счастью, не пришлось. Тип лишь поднял левую руку, показывая, что сдается и просит прощения. Вежливый француз, хоть и пьяный. Или не желающий нарываться в этот вечер на неприятности.

Однако друзьям-фотографам, похоже, оказываться в такой ситуации было не впервой, отметила Герта. Она была уверена, что не однажды дело решалось совсем иначе – это было сразу видно. Есть мужчины, у которых внутри с рождения специальная пружина, взведенная для драки. Возможно, помимо воли инстинкт заставляет их бросаться в бой при любом удобном случае. Похоже, что венгр был как раз из таких, ярый борец за справедливость, привыкший покорять сердца женщин неизменным арсеналом странствующего рыцаря, с опасной склонностью к дуэлям перед предпоследней рюмкой.

В остальном Эндре был – или старался казаться – легкомысленным и ветреным, как в жизни, так и в работе. Он обладал исключительным чувством юмора. Ему было легко смеяться и над собой, и над своими дурацкими поступками, как, например, когда он за один день спустил весь аванс, выданный Центральным агентством, и пришлось закладывать камеру «плаубель», чтобы оплатить гостиницу, или когда испортил «лейку», пытаясь снимать ею под водой Средиземного моря, делая репортаж из Сен-Тропе для братьев Штайниц. Их агентство вскоре разорилось, и Эндре гордо заявлял, что погубил их он. Беззаботная, типично венгерская манера Эндре шутить над собственными промахами сразу же располагала к нему собеседников. Он мог запросто прикинуться циничным, достаточно было скупой усмешки, способной выразить все что угодно. А вдобавок – пожать плечами, будто ему абсолютно безразлично, кого снимать – большевика-революционера или богачей, развлекающихся на самом шикарном курорте Ривьеры. Это двурушничество, как ни странно, не было Герте так уж неприятно. В конце концов, и ей нравились дорогие духи и ночи под луной с шампанским.

Герта не смогла бы сказать, что ее настораживало в этом венгре, вопросительно глядящем на нее, обхватив ладонью одной руки локоть другой и сжимая между пальцами сигарету. Но что-то такое было.

Эндре Фридман, казалось, был из тех, кто всегда приземляется на ноги, как кошка. Он мог провалить задание, не потеряв доверия начальства. Мог ехать в немецком поезде без визы в паспорте, с невозмутимым видом показывать контролеру счет из ресторана вместо документов, и все ему сходило с рук. Одно из двух: или он большой ловкач, или у него дар всегда склонять чашу весов в свою сторону. Ни то ни другое, если вдуматься, не обнадеживало.

– Знаешь, что такое быть везучим? – спросил Эндре, глядя девушке прямо в глаза. – Быть везучим – это оказаться в берлинской пивной как раз в тот момент, когда нацист замахнулся, чтобы проломить череп сапожнику-еврею, а ты как раз не сапожник, а фотограф, и у тебя есть время достать камеру. Везение – это что-то, что ты носишь на подошвах ботинок. Или оно есть у тебя – или нет. – Герта вспомнила о своей звезде. «У меня – есть», – подумала она.

Эндре откинул волосы со лба и еще раз рассеянно глянул в глубину зала. Иногда он будто уплывал куда-то. Все мы по чему-то тоскуем. По дому, по улице, где в детстве играли, по паре старых лыж, по ботинкам, в которых ходили в школу, по книге, по которой учились читать, по голосу, торопящему нас допить наконец этот несчастный стакан молока, по швейной мастерской на заднем дворе, по скрипу педалей. Родины не существует. Это выдумка. Существует место, где мы когда-то были счастливы. Герта заметила, что Эндре иногда уходит туда. Он говорил со всеми, хвастался, улыбался, курил, но вдруг взгляд его менялся – и вот Эндре уже был далеко. Очень далеко.

– Ты в конце концов окажешься с ним в постели, – предрекла Руфь, когда на рассвете они добрались до дома.

– Ни за что, – ответила Герта.

IV

Любая жизнь, какой бы короткой она ни казалась, полна путаницы, необъяснимых ситуаций, стрел, улетающих в облака, как самолеты-призраки: фьюить! – и пиши пропало. Трудно осмыслить все это, даже для того, чтобы рассказать себе самому. На помощь приходят психоаналитики – дозорные страны снов, полной зыбучих песков, винтовых лестниц, текучих циферблатов и тому подобных диковин. Но сны Герты не давались в руки, не желали влезать ни в какие рамки. Они были слишком свои. Чем была ее молодость до сих пор? Предательством по отношению к близким или стремлением к новой жизни?

Она нашла место секретаря с частичной занятостью и скромной зарплатой у врача-эмигранта Рене Шпица, ученика Фрейда. Толкование сновидений занимало немалое место в его практике. Мир психоанализа интересовал Герту и раньше, а теперь, когда работы было поменьше, она с такой жадностью набрасывалась на чтение отчетов о работе с пациентами, будто хотела разгадать секрет собственной жизни.

От сновидений люди защищаются по-разному. Иногда, придя домой, Герта садилась на кровать и брала в руки коробочку из-под айвового мармелада, в которой хранила свои сокровища: сережки из египетского янтаря, фотографии, серебряную медальку с изображением корабля и рисунок пером – эфесский порт, – который подарил прошлым летом Георгий. Внезапно ей понадобилось ухватиться за эти сокровища, как за соломинку, будто они могли защитить от чего-то. От кого-то. Она заслонилась Георгием, как броней. Говорила о нем круглые сутки. Заставляла себя писать ему как можно чаще. Строила планы о том, как поедет к нему в Италию. Что-то грызло Герту изнутри, смущало, тревожило, и она искала спасения в знакомой и привычной любви. То был ее лимб, зачарованная земля между реальностью и фантазией. Но отчего все это? Руфь глядела на подругу и ничего не говорила. Защитные механизмы Герты были знакомы ей с детства.

Когда Герте было девять лет и подруги учились в школе имени королевы Шарлотты, учительница однажды в наказание запретила ей выходить во двор. Герта заявила, что ей наплевать и что она вообще терпеть не может гулять во дворе. Когда фрау Хеллен отменила наказание, девочка продолжала стоять на своем. Целый год она не выходила из класса на переменах, сидела за партой и читала назло учительнице, чтобы та не возомнила, будто обидела ее. И не то чтобы Герта была гордячка. Она просто была другая. Ей никогда не нравилось быть еврейкой. Она выдумывала невероятные сказки о своем происхождении, вроде истории Моисея, которого в младенчестве выловили из реки. То Герта оказывалась дочерью норвежских китобоев, то пиратов (смотря какую книгу в это время читала), то братья ее становились рыцарями Круглого стола, то будто бы у нее была своя звезда…

Но случались и другие сны, конечно, случались. Озеро, стол, покрытый льняной скатертью, ваза с тюльпанами, книга Джона Рида и пистолет. Это было совсем другое дело.

Однажды, идя с работы, она услышала шаги за спиной, но обернулась и никого не заметила, только клубок деревьев и улиц. И пошла дальше от Порт-д’Орлеан по пустырям за бульваром Журдан, все время со смутным беспокойством чуя что-то спиной – тихий скрип резиновых подошв? Временами порыв ветра взметал охапку листьев и бумажек и чуть не поднимал Герту над землей: что уж там, всего килограммов пятьдесят. Она куталась в пальто, глубоко надвинув серый берет, искоса поглядывала в витрины закрытых магазинов, но не видела там ничьих отражений. Это все октябрь, его тревожные тени.

Герта похудела, видимо от усталости. Спала плохо, мучили воспоминания. Казалось, что из Лейпцига она уехала лет сто назад, но и здесь, в этом городе, не нашла себе места. «Я знаю, что когда-то приехала в Париж, – рассказывала она Рене Шпицу однажды вечером, сменив халат медсестры на кушетку пациента. – Я знаю, что жила какое-то время взаймы, делая то, что делали другие, думая о том, о чем думали другие». И это было правдой. Все чаще ее мучило ощущение, что она живет не своей жизнью. Но какая – своя? Каждое утро Герта пристально разглядывала собственное отражение в зеркале над умывальником, изучала каждую черточку, как будто вот-вот должна была измениться, и боялась не узнать себя. И однажды изменилась-таки. Взялась за края раковины обеими руками, наклонилась, засунула голову под кран на несколько минут, а потом поднялась и отряхнулась, как промокшая под дождем собака. И снова посмотрелась в зеркало. А потом очень старательно намазала каждую прядь хной и зачесала волосы пятерней назад. Ей нравился цвет засохшей крови.

– Ты похожа на енота, – сказала Руфь, придя домой и застав ее на диване за книгой, под грудой одеял. В обрамлении рыжих волос лицо казалось более худым и жестким.

Дома Герта не стеснялась быть такой, какая есть. Но вне дома, на вечеринках, в кафе, становилась другой. Раздвоиться – первое правило выживания. Внешняя жизнь не должна иметь ничего общего с тем, что происходит внутри. Этому она научилась в раннем детстве. Как и тому, что по утрам в школе надо говорить на правильном немецком, а дома лучше перейти на идиш. Вечером, в пижаме, свернувшись клубочком под одеялом, с книгой, Герта становилась бедной странницей перед неприступными воротами чужого города. Но стоило выйти за порог, как она опять превращалась в улыбчивую зеленоглазую принцессу в широченных брюках, сводящую с ума всю левобережную парижскую богему.

Париж был сплошным праздником. Дадаисты могли превратить любой вечер в импровизированный спектакль с помощью велосипедного колеса, проволочного ящика и ночного горшка. Курили, пили все больше и больше: водку, абсент, шампанское… Каждый день создавали новый манифест, декларацию, заявление. То в поддержку массового искусства, то в защиту индейцев Араукании, то о «Кабинете доктора Калигари», то о японских карликовых деревьях… Тем и занимали свободное время. Свежеиспеченные тексты часто противоречили тем, что создавались накануне. Париж вертелся бешеной каруселью, увлекая за собой Герту. Она подписывала манифесты, участвовала в митингах, прочла «Удел человеческий» Мальро, купила билет в Италию, но так и не поехала, напилась несколько раз до чертиков, но главное – опять встретила его. Его. Эндре. И он ей даже приснился. Пожалуй, это был кошмар. Он, возбужденный, сдавливал ей грудь и не давал дышать. Терта проснулась от собственного крика и в ужасе уставилась на подушку. Боялась шевельнуться, боялась опять класть на нее голову. А может, этот сон был после, кто его знает… Не так уж это важно. Главное, что она снова встретилась с ним. Бывают случайности. Но есть и судьба. Были вечеринки, общие друзья, фотографы, или электрики, или неудавшиеся поэты. К тому же мир, как известно, тесен, и где-нибудь в нем обязательно найдется балкон, вернее, терраса, откуда видна Сена и где слышен голос Жозефины Бейкер, навевающий воспоминания об узких темных улицах как раз тогда, когда она оборачивается, а венгр берет ее под локоть и спрашивает:

– Это ты?

– Ну, – отвечает она в сомнении, – не всегда.

И вот они уже смеются, будто давние сообщники.

– Я тебя сначала и не узнал, – признался Эндре, глядя на нее удивленно-насмешливо, слегка прищурив левый глаз, как будто вот-вот собирается щелкнуть затвором фотоаппарата, а пока прицеливается, как охотник, следящий за дичью. – Тебе идет рыжина.

– Наверное, да, – согласилась Герта, снова облокачиваясь о перила балкона. Хотелось сказать что-то о том, как прекрасна сегодня река под луной, но тут она услышала, как Эндре сказал:

– Неудивительно, что ночами, вроде этой, люди бросаются с мостов.

– Что?

– Ничего, считай, что это стихи.

– Я просто не расслышала из-за музыки.

– Я говорю: иногда тянет покончить с собой, рыженькая. Теперь расслышала? – сказал он на этот раз достаточно громко, глядя ей в глаза и крепко держа за подбородок, но все еще улыбаясь, не без сарказма, уголками губ.

– Да, теперь я расслышала, и кричать необязательно, – невозмутимо ответила Герта, отбирая у него стакан. Только сейчас ей стало ясно, что фотограф в дымину пьян.

Вскоре они уже брели вдвоем вдоль реки. Эндре надо было выговориться, и Герта слушала его внимательно и сочувственно, словно человека, охваченного жаром или заболевшего чем-то неопасным, тем, что скоро пройдет.

Был ли его недуг и впрямь не опасен и как он звался – разочарованием, задетым самолюбием, желанием быть любимым, усталостью? Эндре только что вернулся из Саара, где готовил репортаж для журнала «Вю». «Саар…» – произнес он как сквозь сон.

И Герта поняла, что он хотел сказать. Лига Наций, уголь, «бонжур», «гутен таг»… и прочее. Эндре сказал, что приехал в Саарбрюккен в последних числах сентября, на улицах повсюду висели флаги и плакаты со свастикой. Они прошлись еще по набережной, слегка покачиваясь – он покачивался явно сильнее, чем она, – посмотрели на луну, подняли воротники пальто, спасаясь от речной прохлады. Он ездил в Саарбрюккен с другом-журналистом, которого звали Горта, продолжал Эндре, с типом, больше смахивающим на персонажа Достоевского, чем Джона Рида. У него такие длинные прямые патлы, как у индейца. Облака угольной пыли проникали повсюду, завивались смерчами. Бывают ветра устойчивые, а бывают неустойчивые – те, что, внезапно меняя направление, способны свалить всадника вместе с лошадью. Ветра, закручивающие в обратную сторону стрелки часов, ветра, которые могут дуть годами, ветра из прошлого, не ослабевающие и в настоящем.

Рассказывал Эндре не слишком связно. Перескакивал с пятого на десятое, с трудом подбирал слова, однако Герта почему-то, по крайней мере этим вечером, обрела дар обращать его бормотание в живые картины: на первом плане – велосипедист, читающий списки, расклеенные нацистами на фонарных столбах, чуть дальше – рабочие, попивающие пивко под огромной свастикой или отдыхающие в тени контейнеров, грязно-серое небо, главная улица Саарбрюккена с флагами, вывешенными на балконах, люди, выходящие из ворот заводов, из дверей кафе и приветствующие друг друга словами «Хайль Гитлер», вскидывая руку с беспечной, невинной улыбкой, с какой желают счастливого Рождества.

Оставалось еще несколько месяцев до плебисцита, на котором жители должны были решить, присоединиться ли территории к Франции или войти в состав Германии. Но судя по фотографиям, результат голосования был предрешен. Весь угольный бассейн находился под влиянием фашистов. «Саар. Внимание! Высокое напряжение» – назывался репортаж. Текст и фотографии нашего специального корреспондента Горта. Имя Эндре нигде не упоминалось. Как будто он и не снимал ничего.

– Меня не существует, – сказал Эндре, глубоко засунув руки в карманы пиджака и пожимая плечами, но Герта прекрасно видела, что вертикальные морщины по углам его рта стали жестче. – Я никто, – горько улыбнулся он. – Призрак с камерой. Призрак, фотографирующий других призраков.

Возможно, именно тогда она решила подобрать его, как подбирают щенка. Такие грустные спаниельи глаза были у Эндре в тот вечер на берегу Сены. Сидя рядом с ним на скамейке, обхватив руками подтянутые к подбородку колени, Герта слушала шелест деревьев, шум реки. Нет ничего опаснее для некоторых женщин, чем когда мужчина вкладывает им в руки волшебную палочку феи-крестной. «Я спасу тебя, – подумала она. – У меня получится. Возможно, это дорого мне обойдется и ты того не стоишь, но я тебя спасу». Что может быть сильнее такого желания? С ним не сравнятся ни любовь, ни жалость, ни влечение. Но Герта этого еще не знала: она была слишком молода. Поэтому прикоснулась к голове фотографа, то ли ероша волосы, то ли проверяя, нет ли у него жара.

– Не беспокойся, – сказала она голосом доброй волшебницы, высовывая подбородок из-под широкого ворота свитера. – Все, что тебе нужно, – хороший импресарио. – И улыбнулась. У Герты были мелкие блестящие зубы, а между двумя передними – крошечная щелочка. Так не улыбаются зрелые женщины, разве что маленькие девочки, нет, даже не девочки – мальчишки-сорванцы в разгар рискованной игры. Неожиданная мысль юрким мышонком мелькнула в сознании Герты. Слегка склонив голову к плечу, она бросила на Эндре озорной, пытливый взгляд и заявила:

– Я буду твоим импресарио.

V

Сначала была только игра. Эта рубаха мне нравится, эта – нет. Он заходил в кабинку универмага «Самаритен», она с угрюмым видом ждала у входа в примерочные, на диване, обитом красным бархатом, положив ногу на ногу и болтая ею. Эндре выходил, нарядный как манекен, Герта, подняв брови, насмешливо оглядывала его с головы до пят, заставляла сделать круг почета по воображаемой арене и, поморщив нос, в конце концов давала добро. Он в самом деле был похож на киноактера: чисто выбрит, в белой сорочке, в галстуке, в начищенных ботинках, постриженный под американца. Но глаза все равно оставались цыганскими. Тут уж деваться было некуда.

Герте нравилось, что он соблюдает дистанцию, оставляет вокруг себя пространство, необходимое для удобства обоих. Эндре не обижали ее замечания и бесконечные ценные указания. Он стал называть Герту «начальницей». Договор зарядил парочку особой энергией, они словно обрели способность посылать друг другу по воздуху некий таинственный сигнал, например, когда встречались в кафе «Ле Дом», хотя вовсе об этом не договаривались, или когда Эндре как будто невзначай, насвистывая, проходил под ее окнами или случайно сталкивался с Гертой в том ресторане, где ужинал с ней в первый раз. Впрочем, к тому времени оба поняли, что их случайная встреча была, возможно, самым неслучайным событием в их жизни.

Операция «Смена образа» дала немедленный результат. Герта была права. Не зря она так хорошо усвоила уроки матери. Элегантность может не только спасти жизнь, но и помочь на нее заработать. Второй репортаж из Саара прошел с триумфом. Если у вас вид преуспевающего человека, вы притягиваете успех.

Руфь взбежала вверх по лестнице с батоном на завтрак в одной руке и последним номером журнала «Вю» в другой. «СААР, ВТОРОЙ ВЫПУСК, – гласил заголовок, – ЧТО ДУМАЮТ МЕСТНЫЕ ЖИТЕЛИ И ЗА КОГО ОНИ СОБИРАЮТСЯ ГОЛОСОВАТЬ». Герта ждала подругу на лестничной площадке, стоя на цыпочках, в серой пижаме, в толстых шерстяных носках, с припухшими от сна глазами. Было еще очень рано, но девушке едва удавалось сдерживать нетерпение. Она расчистила место на кухонном столе, отодвинула чайник, чашки и разложила распахнутый журнал, как карту мира. Заголовок молнией резал разворот по диагонали, фотографии, которые Герта видела на крохотных контактных отпечатках, расклеенных для просушки на кафеле в ванной, теперь, увеличенные, красовались на страницах. Она вдохнула запах свежей типографской краски, как когда-то запах картинок, которые покупала в детстве для коллекции. Под снимками стояло «Андре Фридман» (на французский манер), жирным шрифтом. Герта улыбнулась и победным жестом вскинула кулак, точно как Джо Джекобе, поднимающий перед камерами чемпионскую перчатку Макса Шмелинга[7]. В конце концов, не все боксерские схватки происходят на ринге.

Ей нравилось думать, что их союз – временный. Общество взаимопомощи беженцев-евреев. Сегодня – я за тебя, завтра – ты за меня. К тому же, говорила себе Герта, ее помощь не совсем бескорыстна. Она тоже получала кое-что взамен. Такие мысли успокаивали. Радовало, что не приходится заходить слишком далеко, брать на себя слишком много. Они привыкли вставать рано, чтобы прогуляться по своему району в те часы, когда на рынки завозят рыбу и фрукты. Ходили вместе по рядам специй за церковью Святого Северина. Слушали звон колоколов, и казалось, будто это они сами перезваниваются друг с другом. Вдыхали свежий рассветный воздух, уже слегка отдающий углем и пенькой. Наблюдали, как свет из темно-синего становится золотистым, все сильнее разгораясь на востоке. Чужаки в городе мечты. Забавная парочка: смуглый черноволосый юноша в тонком свитере и пиджаке и рыжая девушка в теннисных туфлях и с «лейкой» через плечо, словно Диана-охотница с луком. Экономя каждый франк, Герта не всегда вставляла в аппарат пленку, но училась быстро. Шли они каждый по своей стороне тротуара, соблюдая дистанцию. Денек с хорошим освещением, сигарета… И все. В считаные недели девушка освоила «лейку» и стала проявлять пленку и печатать фотографии в ванной при свете лампы, накрытой красным целлофаном. Эндре учил ее выбирать объект. Ты должна быть вся там, говорил он, рядом с добычей, должна быть начеку, чтобы спустить затвор в нужный момент, ни секундой раньше, ни секундой позже. Щелк. Уроки сделали Герту внимательней и напористей, однако при выборе кадра не хватало решительности. Она становилась на углу у Нотр-Дам, наводила объектив на старика с редкой бородкой и в каракулевой шапке, видела, как морщина на его щеке становится продолжением готической арки с изображением Страшного Суда, и опускала камеру. Глазами она могла охватить все, кроме мимолетного. Уже не стены из серого камня и не серебряное небо хотела она запечатлеть. Герте хотелось другого. Возможно, она начинала понимать, что в руках ее – оружие, и потому эти прогулки все больше напоминали попытки к бегству от себя, особый способ выглянуть наружу, в мир, удивиться тому, насколько он прекрасен, хотя, пожалуй, слишком противоречив. Взгляд на жизнь – это и мысль о жизни, это и столкновение с жизнью. Больше всего на свете Герте хотелось постигать и изменять жизнь. И вот для этого представился чудесный случай, момент, когда все еще предстояло, когда направление движения еще можно было поменять. Много месяцев спустя в предрассветный час в другой стране под треск автоматных очередей она вспомнит об этих днях, о том, как все начиналось, о том, что счастьем было сходить на охоту и не подстрелить птицу.

«Фотография отпускает мои мысли на волю, – писала она в своем дневнике. – Это как лечь ночью на террасе и смотреть в небо». В Галиции во время каникул ей нравилось так делать. Выбраться из окна своей комнаты на плоскую крышу, лечь навзничь под легким летним ветерком и до дыр засматривать ночное небо, ни о чем не думая, утопая в темноте. «В Париже звезд не видно, но есть красные фонарики над дверями кафе. Они похожи на новые созвездия, только что рожденные Вселенной. Вчера в кафе «Ле Дом» я была свидетелем горячего спора между Чимом, Эндре и тем тощим нормандцем, который иногда бывает с ними. Любопытный тип, Анри, очень образованный, из хорошей семьи, иногда заметно, что совесть его не совсем чиста, как у всякого представителя высших классов, стыдящегося своего происхождения и от этого пытающегося показать, что он левее любого левого. Эндре все время его подначивает: мол, в доме Картье-Брессонов не подходят к телефону, не прочитав предварительно последнюю передовицу «Юманите». Но это неправда. Он не только смышленый и лишен классовых предрассудков, он еще и независим. Они поспорили о том, должны ли фотографии быть только документом или еще и произведением искусства. Мне показалось, что все трое говорят одно и то же, только разными словами, хотя я не очень в этом разбираюсь.

Иногда я выхожу с Эндре на улицу, смотрю на какой-нибудь балкон, и готова фотография: женщина развешивает белье на проволоке. Это живая сцена, не то что «встаньте в позу, улыбочку». Я учусь. «Лейка» мне нравится, она маленькая, почти ничего не весит. Можно снять аж тридцать шесть кадров подряд, и не надо таскать туда-сюда прожектора для подсветки. В ванной мы устроили фотолабораторию. Я помогаю Эндре, сочиняю подписи к снимкам, печатаю их на машинке на трех языках и время от времени добываю какой-нибудь заказ на рекламу от «Альянс Фото». Не бог весть что, но все же я приобретаю кое-какой опыт и узнаю изнутри мир журналистики. Картина не слишком радужная. Приходится пробиваться, расталкивая всех локтями. Найти свою нишу непросто. Хорошо еще, что у Эндре полно полезных знакомств. Мы с Руфью нашли новую работу: перепечатываем на машинке киносценарии для Макса Офюльса. Кроме того, по четвергам после обеда я по-прежнему хожу в кабинет Рене. В общем, на квартплату хватает, хотя на прочее к концу месяца наскребаем не всегда. Но по крайней мере, я никому не должна. А, да, еще у нас новый постоялец. Королевский попугай из Гвианы, подарок Эндре. У него желтый клюв и черный язык, и он, бедняга, малость потрепан. Руфь взялась учить его французскому, но пока он не говорит ни слова, только насвистывает «Турецкий марш». Летать тоже не летает, хотя шастает по всей квартире, раскачиваясь на кривых ногах, как старый пират. Мы назвали его Капитан Флинт. А как же иначе?

Чим подарил мне фотографию нас с Эндре, которую сделал его друг Штейн в «Кафе де Флор». Я всегда с трудом узнаю себя на фотографиях. На мне берет набекрень, я улыбаюсь, опустив глаза, словно выслушиваю откровенное признание. Эндре как будто только что сказал что-то, на нем пиджак спортивного покроя и галстук. Теперь ему стали больше идти такие вещи, он может покупать себе элегантную одежду, хотя, честно сказать, не умеет ее носить. Эндре смотрит на меня в упор, словно пытаясь угадать мои мысли, и тоже улыбается. Или почти улыбается. Мы похожи на влюбленных. Этот Штейн далеко пойдет как фотограф. Он умеет дождаться подходящего момента. Точно знает, когда нажать на спуск. Только вот мы вовсе не влюбленные. Мое прошлое со мной. У меня есть Георгий. Он пишет мне каждую неделю из Сан-Джиминьяно. Все предрешено с самого рождения. Об одном мечтаешь, одного любишь – другого нет. Либо один, либо другой. Мы выбираем, не выбирая. Такова жизнь. У каждого – своя дорога. К тому же как можно любить кого-то, если как следует его не знаешь? Как преодолеть пропасть своего незнания о другом?

Иногда меня тянет рассказать Эндре о том, что произошло в Лейпциге. Он тоже не слишком распространяется о своем прошлом, хотя на любую другую тему может говорить часами без передышки. Я знаю, что его мать зовут Юлия и что у него есть обожаемый младший брат Корнель. А вообще он приоткрывает для меня окошко в свою жизнь очень редко. Осторожничает. Я тоже молчу, когда порой оглядываюсь назад и вижу, как отец на пороге спортзала в Штутгарте, нетерпеливо поглядывая на часы, ждет, пока я зашнурую теннисные туфли.

Потом слышу голоса Оскара и Карла на трибунах. Они подбадривают меня: «Давай, давай, форелька!» Меня уже сто лет никто так не зовет. Сто лет прошло с тех пор, как мы кидали камни в реку. Вытирали грязные ботинки пучками травы. Вечерами, такими, как этот, я задаю себе вопрос: так ли больно им вспоминать обо мне, как мне о них? С тех пор как вышли декреты фюрера, им пришлось переезжать несколько раз. Сейчас они в Петровограде, рядом с румынской границей, у дедушки с бабушкой. Мне от этого спокойнее: в этой сербской деревне никогда не водилось антисемитов. Не знаю, смогу ли когда-нибудь гордиться тем, что я еврейка; мне хотелось бы походить на Эндре, который не придает этому вообще никакого значения. Для него это все равно что быть канадцем или финном. Никогда не могла понять, почему евреи вечно отождествляют себя с предками: «Когда нас изгнали из Египта…» Послушайте, меня никто из Египта не изгонял. Я не могу взвалить на себя эту ношу. Я не верю в это «мы». Коллектив – это всего лишь отговорка. Только индивидуальные действия имеют моральный смысл, по крайней мере в этой жизни. А доказательств существования другой у меня нет. Хотя, если честно, среди того, чему нас учили в детстве, попадалось много красивого. Например, история Сары, или когда ангел удержал руку Авраама, и музыка, псалмы…

Помню, что в День искупления, когда каждый должен простить своего ближнего, нас наряжали в самую лучшую одежду. На комоде стояли фотографии Карла и Оскара в шароварах и новых рубахах. Я надевала короткое платье с вишенками. Тощие ноги… Волосы мне закручивали на макушке в пучок, похожий на серую тучку. Картинки не забываются. Таинство фотографии».

Тук-тук. Кто-то робко постучался в дверь. Терта подняла голову от тетради. Уже довольно давно она не слышала стрекота пишущей машинки за стеной. Было, наверное, час ночи. Когда Руфь просунула голову в комнату, она увидела, что подруга, завернувшись в одеяло, глушит бессонницу третьей сигаретой подряд, чуть не обжигая себе губы, а на коленях – тетрадь.

– Ты все еще не спишь?

– Я ложусь, ложусь, – принялась она оправдываться, как девочка, которую застукали за нарушением режима дня.

– Не стоило бы тебе вести дневник, – сказала Руфь, указывая на тетрадь в красной обложке, которую Герта положила на тумбочку у кровати. – Кто знает, в чьи руки он может попасть. – Она была права, это противоречило элементарным правилам конспирации.

– Да…

– Зачем же ты это делаешь?

– Не знаю… – Герта пожала плечами. Потом потушила сигарету в щербатом блюдечке. – Боюсь забыть, кто я.

И это было правдой. У каждого из нас есть свой тайный страх. Глубоко спрятанный ужас, родной, отличающий нас от остальных. Уникальный, неповторимый.

Страх не узнать свое лицо в зеркале, заблудиться бессонной ночью в чужом городе, в чужой стране после нескольких рюмок водки, страх перед другими, страх перед опустошающей любовью, а то и хуже: страх одиночества, страх как бросающее в дрожь осознание реальности, которая открылась перед тобой лишь сию минуту, хотя существовала и была точно такой и прежде. Страх воспоминаний, страх от того, что совершил или мог бы совершить. Страх как конец невинности, как прощание с благодатью, страх того дома у озера, где растут тюльпаны, страх отплыть слишком далеко от берега, страх темной и скользкой воды на коже, когда уже давно не достаешь дна ногами. Страх с большой буквы «С». С той же буквы, что и «Смерть». Страх нерассеивающегося осеннего тумана в отдаленных районах, по которым приходится каждый четверг возвращаться домой, проходя по слабо освещенным улицам, по безлюдным или малолюдным площадям, там – нищий, на этом углу – женщина с тележкой, груженной дровами, и звук собственных шагов, тихих, торопливых, хлюпающих… своих – и будто чужих, словно кто-то идет за тобой на расстоянии: раз и два, раз и два… постоянное чувство опасности, которую ощущаешь затылком, возвращаясь домой; натянутый на уши берет, руки в карманах, настойчивое желание броситься бегом, как в детстве, когда надо было перейти переулок от булочной до дома Якоба, пронестись по лестнице, задыхаясь, перепрыгивая через две ступеньки, и, наконец, позвонить, а тут уж зажигается свет и попадаешь на безопасную территорию. Спокойно, говорила она себе, спокойно, стараясь замедлить шаг. Если останавливалась на секунду, эхо умолкало, если шла опять, снова слышала ритмичное и неотступное: раз и два, раз и два, раз и два… Иногда она оборачивалась – и никого. Никого. Возможно, просто почудилось.

VI

Некоторое время она завороженно рассматривала только что напечатанную страницу, не сосредотачиваясь на содержании, лишь любуясь шероховатостью бумаги, отпечатками букв. Чернотой чернил. Рядом с машинкой лежала стопка исписанных от руки листов, переложенных зеленой промокательной бумагой. Герта провернула каретку, вынула готовую страницу и стала внимательно читать: «Ввиду наступления нацизма по всей Европе есть только один выход: объединение коммунистов, социалистов, республиканцев и других левых партий в единую антифашистскую коалицию, которая бы позволила формировать правительства на широкой основе.[…] Всем демократическим силам срочно необходимо объединиться в Народный фронт».

– Как тебе это нравится, Капитан Флинт? – спросила она, глядя на трапецию, подвешенную над полочкой, где пернатый отрабатывал свои акробатические номера. С тех пор как Эндре уехал в Испанию, она часто разговаривала с попугаем. Чем не средство борьбы с одиночеством? Как и возвращение в ряды партийных активистов. Она чувствовала настоятельную потребность помогать, приносить пользу, быть нужной. Нужной для чего? Она не знала. Пыталась разобраться, посещая все более и более людные собрания в баре «Капулад». Женщина-эхо, женщина-отражение, женщина-зеркало. Там всегда было слишком накурено. Слишком шумно. Герта прихватила свои полстакана водки и вышла покурить, сидя на бордюре тротуара. Обняв колени, она долго смотрела на вечереющее небо, то здесь, то там между козырьками крыш уже поблескивали звезды, на западе над горизонтом разливалось бледно-оранжевое сияние заката. Герте нравилось вдыхать липовый аромат едва наступившей весны. Нравилось безмолвие города, недвижность каменных громад над лабиринтом улочек, не спеша спускавшихся к реке. Тишина успокаивала. Помогала навести порядок в мыслях. Этим она и была занята, когда почувствовала, как на плечо легла чья-то рука. Это был Эрвин Акеркнехт, старый друг еще по Лейпцигу.

– Нужно напечатать текст манифеста на французском, английском и немецком, – сказал он, присаживаясь рядом на бордюр. – Чем больше к нам присоединится интеллектуалов, тем лучше. Конгресс должен пройти успешно. – Речь шла о Международном конгрессе писателей в защиту культуры, который должен был собраться в Париже в начале осени. Эрвин неторопливо скрутил сигарету, послюнил край бумажки. – Олдос Хаксли и Фостер уже подтвердили свое участие, – заверил он, – и еще Исаак Бабель и Борис Пастернак из СССР. От нас будут Бертольт Брехт, Генрих Манн и Роберт Музиль из Австрии. Американцы еще не подтвердили… Важно, чтобы текст получили все, Герта, каждый – на своем языке. Мы можем на тебя рассчитывать?

– Ну конечно, – ответила она. Глотнула водки, дала алкоголю просочиться по венам к сердцу и мозгу. Смешавшись со вкусом табака, водка обожгла горло. Девушка отбросила падавшую на глаза прядь и посмотрела вдаль, на небо. Черным силуэтом, подобно неподвижному часовому, в ночи вырисовывалась колокольня тысячелетнего романского аббатства Сен-Жермен-де-Пре.

В последние недели сюрреалистические споры вышли за границы поэзии – интеллектуалы обратились к реальности, о которой писали в газетах, говорили по радио. Реальность эта не внушала оптимизма, и небольшая группа с Левого берега на время спустилась с вершин Олимпа, оставила своих зеленоглазых муз и погрузилась в водоворот жизни. Все следили за новостями, хотя, по сути, не утихала тайная тяжба между теми, кто разделял лозунги революционеров, и теми, кто все еще надеялся на возможное слияние революции и поэзии. Разногласия между ними были отнюдь не пустячными. Как-то вечером Андре Бретон вышел на бульвар, чтобы купить сигарет в кафе «Ле Дом», и в дверях столкнулся с русским сталинистом Ильей Эренбургом. Разговора не получилось. Поэт набрал в грудь побольше воздуха и со всей силы двинул идеологическому противнику головой в нос. Раздался треск, будто поломали стул. Бретон нападения не планировал. Просто так получилось. Русского удар застал врасплох, и он упал на колени, заливая скандально красной кровью серую мостовую. Все смешалось, завязалась общая потасовка, драка всех против всех. Слышалась брань, одни спешили на помощь раненому, другие пытались успокоить рассвирепевшего поэта, буквально на руках оттаскивая его прочь. Тут кто-то крикнул, что надо вызвать полицию, и тогда все поспешили убраться восвояси и оставить разборки до следующего раза. Несколько дней спустя поэт Рене Кревель, на которого возлагалась миссия примирения сюрреалистов с коммунистами, покончил с собой, отравившись газом на кухне.

«Пора сказать прощай, – писал он в отчаянии. – Завтра ты вернешься во мглу, откуда ты родом. В красно-черном городе у тебя будет бесцветная комната со сверкающими стенами, с окнами, открытыми прямо в облака, которым ты сестра. Останется только искать в небесах тень твоего лица, движения твоих пальцев…»

Так обстояли дела, когда Терта почувствовала себя вынужденной выбирать между двумя путями, ни один из которых ей не нравился. Репрессии в Советском Союзе ни для кого не были секретом, но в маленькой монпарнасской общине, священном обиталище богов, многие колебались, не зная, разоблачать преступления Сталина или молчать о них ради сохранения единства антифашистских рядов.

Она задумалась, как будто зависла над пропастью, с манифестом в одной руке и сигаретой в другой, не читая, только затягиваясь сигаретой и глядя на белое покрывало, которым был застлан диван у противоположной стены, и на полочку с глиняными статуэтками, которые Руфь купила у бродячего торговца. Как ни старались девушки превратить это жилище в уютный дом, оно все равно оставалось временным пристанищем: разбитое стекло, заклеенное пластырем, карта Европы в маленькой гостиной, книги, сложенные стопками на полу в коридоре, бутылка с букетом сирени на подоконнике, пара фотографий, пришпиленных кнопками к стене… Эндре в куртке с засученными рукавами, машущий рукой на прощание с перрона Восточного вокзала. Она скучала по нему, конечно же. Не то чтобы его отсутствие казалось таким уж невосполнимым, Терта ощущала лишь тихую грусть, почти незаметную, перетекавшую в привычку. Ничего серьезного. Она открыла окно и облокотилась о подоконник. Свежий ветерок дохнул в лицо, освежил воспоминания: утренние прогулки по улицам с «лейкой»; советы Эндре, его манера жить, не глядя на часы, как будто все остальные должны подстраиваться под его ритм; день, когда он пришел с Капитаном Флинтом на плече; кажущаяся рассеянность, с которой он расставлял на полочке в ванной банки с проявителем; манера появляться в последний момент с бутылкой вина под полой пальто и корзиной свежей форели; его улыбка, когда он колдовал у плиты на кухне, Чим застилал скатертью стол, а Руфь доставала тарелки и стаканы из шкафа и раскладывала приборы как для торжественного приема; легкая небрежность, сквозившая в каждом его движении, характер, временами заносчивый, способность быть не тем, кем он кажется, и казаться не тем, кто он есть. За какой маской скрывался он настоящий? Которой из этих масок был он сам? Богемным весельчаком, способным вскружить голову кому угодно, или одиночкой, временами погружавшимся в молчание, будто оказавшись на противоположной стороне разрушенного моста? «Я ничто и никто», – вспоминала Герта его слова, сказанные на берегу Сены. За слабостью Эндре прятал гордость. Возможно, все его очарование заключалось в способности к притворству, в робости, которой он инстинктивно прикрывал свою дерзость, и в умении, даже кипя от бешенства, улыбаться и пожимать плечами как ни в чем не бывало. Эндре был соткан из противоречий: расстегнутый пиджак, сильные руки, светский шарм и в то же время эта удивительная наивность, с которой он позволял руководить собой, точно послушный ребенок, когда дело касалось выбора одежды. Впрочем, игра с переодеванием принесла результаты. Если бы не респектабельный вид, который Эндре приобрел в строгом пиджаке и галстуке, журнал «Берлинер иллюстрирте цайтунг» не отправил бы его в Испанию делать репортаж. Сначала Эндре сомневался, браться ли за заказ, ведь журнал, как и все немецкие издания, находился под железной пятой геббельсовской пропагандистской машины, но условия были не те, чтобы выбирать, на что соглашаться, на что – нет. К тому же, как сказала Герта, репортаж не имел отношения к политике. Надо было всего лишь взять интервью у боксера-баска Паулино Ускудуна, который готовился к встрече в Берлине с немецким тяжеловесом Максом Шмелингом.

Испания очаровала Эндре с первого взгляда. Бывали дни, когда он возвращался в пансион, падал, не раздеваясь, в кровать, слушал «Девчонку из Марчены» или Пепиту Рамос и чувствовал себя как дома. Эта страна напоминала Венгрию и уличной суматохой, и красным вином таверн, где с потолка свисали связки чеснока, и цыганскими танцами… Цыган, живший в нем, отдался этому народу без остатка, Эндре снимал испанцев так истово, словно хотел забрать их души. Закончив репортаж в Сан-Себастьяне, он направился в Мадрид, чтобы запечатлеть массовую демонстрацию, назначенную на 14 апреля в честь четвертой годовщины провозглашения Республики. В воздухе было разлито напряжение, и Эндре ощущал сдерживаемый накал страстей, ненависть к Испанской конфедерации независимых правых – коалиции, которая меньше года назад через своих представителей в правительстве организовала жестокие репрессии против бунтующих астурийских шахтеров. Эти раны еще не зажили, но политика не мешала испанцам с привычным размахом отмечать праздники. Например, Святую неделю в Севилье, куда Эндре прибыл поездом, вместе с тысячами других охотников до зрелищ: женщины в мантильях с гвоздиками в волосах, встречающие овацией статую Христа в Силах; шествия с пением саэт; кающиеся, похожие в своих капюшонах на членов ку-клукс-клана, всю ночь напролет зигзагами бродящие по улицам в дыму петард. Никогда раньше не приходилось ему видеть праздника, в котором так перемешалось бы сакральное и мирское. Все это Эндре наблюдал через объектив еще непривычным, поверхностным взглядом туриста, но с одному ему присущей хваткой: танцовщицы в юбках с оборками, отбивающие каблуками яростную дробь на апрельском ветру, молодые господа на верховой прогулке, председатель правительства Алехандро Леррус в карете, запряженной лошадьми в нарядной андалусийской сбруе, буянящие пьянчуги, туристы, кошки на крышах, крытых жестью, старик, точащий нож о дверной косяк, а рядом маленький тюк, покрытый мешковиной, из-под которой высовывается смуглая головка спящей цыганской девочки. Преддверие войны.

«Ты должна узнать эту страну», – писал он Герте, не ведая, что скоро она исколесит Испанию под огнем зениток, единственным живым огнем среди угасших огней городов. Жизнь непредсказуема. Но Эндре не мог знать этого тогда, описывая свои впечатления на ломаном немецком, присев за столик в Американском баре отеля «Кристина», почесывая подбородок с двухдневной щетиной, без рубахи и без единой монеты в кармане, еще не отойдя от ночной пьянки. «Иногда я по тебе скучаю», – нацарапал он в конце письма.

Тем он и покорял всех на свете, безрассудный эгоист, немного фантазер. И немного бабник. На этот счет Герта не заблуждалась.

– Иногда… – повторила она про себя, перечитывая письмо. – Вот же придурок.

VII

Она замерла перед дверью с ключом в руке. Замок был выломан, на полу валялись щепки. Не успев еще ни о чем подумать, она отметила, как бьется жилка в левом виске – знак неясной тревоги, как на улице, когда ей чудились шаги за спиной. Герта напряглась, как тетива лука, охваченная первобытным ужасом зайца, почуявшего охотника. Она так часто рисовала в своем воображении эту картину, что, увидев ее в реальности, совсем растерялась. Страх жил в Герте с тех самых пор, как она переступила порог камеры на Вехтерштрассе. В ушах глухо стучало, будто в барабанные перепонки бил прибой. Что-то похожее Герта чувствовала, ныряя в озеро, – можно расслышать биение крови в жилах, но ни один звук из внешнего мира не проникает под воду. Позови ее кто-нибудь сейчас, она не расслышала бы собственное имя. А возможно, и выстрел.

Инстинктивно прижав сумку с камерой к животу, Герта потихоньку толкнула дверь ногой.

– Руфь? – позвала она. – Ты здесь?

Пока Герта шла по коридору, сознание кусочек за кусочком собирало картину произошедшего: взломанный замок, обрывки бумаги, кучи разбросанных по коридору разодранных книг, сорванные со стен фотографии, осколки разбитой хрустальной вазочки, вывернутые ящики комода, бусинка ее янтарного ожерелья на полу посреди комнаты, свастики на стенах. «Вонючие жидовки!» Вечная история… В квартире стоял странный запах. Герта услышала, как на кухне булькает кипящая вода. За секунду до того, как поднять крышку, она догадалась, что увидит. В кастрюле со свернутой шеей и высунутым языком плавал Капитан Флинт. Она не закричала. Только погасила огонь и закрыла глаза. От сдавивших горло стыда и унижения Герту замутило. Срочно нужна была сигарета. Она сползла на пол и закурила, подогнув ноги, подперев лоб ладонью, прислонясь спиной к стене со свастикой. Внезапно Герте стало ясно, что это никогда не прекратится, что всю жизнь так и будет. Черное или белое. Да или нет. С кем ты, во что веришь, кого ненавидишь. Кто убьет тебя. В голове звучало глухо, будто пилой по живому: «Je te connais, je sais qui tu es».

Вся та смутная тоска, которая охватывала Герту на собраниях в баре «Капулад», переплавилась в чистую ненависть. Кристальную. Незамутненную. Идеологическая борьба кончилась, началась борьба настоящая, когда хочется раскроить врагу череп, когда точно знаешь, за что дерешься, когда не обойтись без молниеносной реакции и крепких мускулов, когда приходит время осваивать искусство самообороны, учиться заряжать и разряжать оружие, оттачивать меткость…

«Или они, или ты, форелька», – зазвучал в голове голос Карла, который когда-то на крыше веранды тренировал ее на всякий пожарный.

Воспоминание всколыхнуло что-то в глубине души Герты. Тоску по братьям. Какой-то предмет царапнул ей бок, прежде чем слезы успели затуманить глаза. Чтоб тебя, подумала девушка. Чертова еврейская дура. Да неужели ты порадуешь этих ублюдков, показав, что они довели тебя до слез? Герта грохнула об пол кулаком, злясь более на себя, чем на кого бы то ни было, и тут же вскочила, достала из сумки камеру, прижала к глазу видоискатель, навела на резкость, подкрутила диафрагму, поймала в кадр сначала голову попугая на свернутой шее, потом язык крупным планом и принялась снимать. Глаза ее сверкали, ноздри раздулись, на руках, крепко сжимающих фотоаппарат, побелели костяшки. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. Щелк…

Когда пришли Руфь и Чим, им и без расспросов стало ясно, что произошло. Друзья застали хмурую и сосредоточенную Герту с засученными рукавами, склонившуюся над кухонным столом. При помощи банки клея и кисточки девушка пыталась спасти хоть какие-то из книг. На бледном лице застыло строгое, упрямое выражение, как будто только ручной труд помогал Герте сдерживать эмоции. Она не шевельнулась, когда Руфь и Чим вошли, не произнесла ни слова. Протиснувшись между разбросанными вещами и поломанной мебелью, Чим попытался ее обнять. Герта отстранила его рукой. Ей не требовалось ничье сочувствие.

– Украли что-нибудь? – спросил поляк.

– Ничего такого, без чего нельзя обойтись. – Голос Герты был тверд и мрачен. После налета уцелели лишь теннисные туфли и одежда, висевшая в дальнем шкафу. – Они сварили живьем Капитана Флинта.

– Вам надо уйти из дома, – попытался убедить ее Чим, – они могут в любой момент вернуться.

– Что толку уходить? – ответила Герта. – Если тебя ищут, то найдут. Единственное, что мы можем сделать, – подготовиться на случай, если это повторится. – Руфь понимала, что подруга имеет в виду, но на этот раз не стала спорить.

– Его-то зачем было убивать? – вздохнула она. – Он же был просто милый старый попугай, всех любил.

Герта отвернулась к стене и судорожно сглотнула, но тут же взяла себя в руки. Она сидела неподвижно, подперев голову рукой, пока Чим уговаривал девушек съехать с квартиры – безуспешно. Хорошо еще, что Герта и Руфь согласились, чтобы он у них переночевал. Нельзя было оставлять их одних.

До конца дня они с исступлением революционеров, пытающихся изменить миропорядок, устраняли следы погрома. В дыры вокруг замка они натолкали замазки. Руфь засунула пишущую машинку в кожаную сумку, чтобы потом отнести в мастерскую в районе Маре, где работал ее знакомый. Чим завернул Капитана Флинта в полотенце и унес. Герта, несмотря на всю свою стойкость и хладнокровие, не в силах была это сделать. Мокрый, попугай казался совсем маленьким. Чим с нежностью посмотрел на птичье тельце, вспоминая, как Капитан Флинт ковылял на кривых ногах по гостиной, как выкидывал свои коленца. Говорить он так и не обучился, зато иногда слушал так вдумчиво, как не всякий человек умеет. Но скорбь была недолгой. Пару минут спустя Чим уже водрузил на голову пилотку из газеты, взял в руки кисть и вскарабкался на самую верхнюю ступень стремянки с твердым намерением сделать стены в коридоре чище и непорочнее, чем Земля в первый день творения. К вечеру его руки стали пятнистыми от краски, а в жилище Герты и Руфи воцарился почти что порядок. Можно было сказать, что квартира с честью выдержала первый штурм. Все пропиталось запахом краски и растворителя. Друзья открыли окна и с наслаждением вдохнули смутную свежесть начала лета.

Политическая обстановка была накалена до предела. Отказ Англии поддержать Францию, с тем чтобы остановить предпринятую Гитлером ремилитаризацию Рейнской области, продемонстрировал французам, что они остались без своего основного союзника. Постоянные передвижения войск Муссолини на границе Абиссинии отнюдь не внушали оптимизма. Едва ли хоть одно воскресенье в Париже обходилось без уличных протестов. Сотни тысяч человек регулярно выходили на улицы со знаменами, плакатами и лозунгами, призывая сформировать Народный фронт. Чим, Анри Картье-Брессон, Герта, Фред Штейн, Брассай, Кертес… фоторепортеры со всей Европы, стремясь поймать в объектив кипение страстей, карабкались на карнизы, залезали на деревья, поднимались на крыши. Студенты, рабочие из Сен-Дени собирались в круг и о чем-то яростно спорили в районе Маре… Что-то явно назревало. Что-то серьезное, грозное… И все рвались в гущу событий со своими «лейками», «кодаками», «лингофами», «эрманоксами», «роллейфлексами», двухлинзовыми зеркалками… с просветленной оптикой, с трансфокальными объективами, с полуавтоматической зарядкой, с фильтрами, со штативами… Бегали, взвалив все это на плечи. Они были всего лишь фоторепортеры, профессиональные зрители. Свидетели эпохи, не знающие, что живут между двумя мировыми войнами. Большинство привыкли нелегально пересекать границы. Они уже не были немцами, венграми, поляками, чехами, австрийцами. Они были беженцами. Не принадлежали ни к одной нации. Кочевники, люди без родины, они чуть ли не каждую неделю собирались, чтобы почитать вслух отрывки из романов, стихи, сыграть спектакль по антифашистской пьесе Брехта или устроить лекцию. Все они были романтиками. Дай мне фотографию – и я построю тебе мир. Дай мне камеру, и я покажу тебе карту Европы, больной и хрупкий континент, всплывающий из ванночки с проявителем: вот лицо старика на фоне Нотр-Дама; вот женщина в трауре, прикрыв глаза, бормочет молитву у камня на еврейском кладбище; и всего несколько лет спустя – мальчик, в страхе поднявший руки в варшавском гетто; раненый солдат с повязкой на глазах, диктующий письмо товарищу; темные силуэты зданий на фоне черно-белых вспышек от взрывающихся снарядов; вот Герта, скорчившаяся в окопе с камерой на шее; легкое смещение фокуса, чтобы взять в кадр горящий мост на заднем плане, геометрия ужаса. Еще немного, и мир превратится в театр военных действий.

На рю Лобино каждую вторую субботу торговали экзотическими товарами, там были и индийские специи, и духи в разноцветных флакончиках, и ткани цвета индиго, и хна для волос, и птицы тропических лесов, родичи Капитана Флинта. Каждый раз, проходя мимо торговца пернатыми, Герта вспоминала о нем. При взгляде на оранжево-зеленое оперение в памяти вставала обложка книги, которую она читала в детстве: на аквамариновом фоне – пират с попугаем на плече.

Воображение вечно шутило с ней шутки. Уносило слишком далеко. Джон Сильвер, «Остров сокровищ».. Излишняя впечатлительность. Герту, выросшую в мире, готовом вот-вот рухнуть, история с Капитаном Флинтом ранила гораздо больнее, чем она готова была признать. Не только из-за того, что она привязалась к попугаю, не только из-за того, что привыкла наблюдать, как он разгуливает по квартире, но еще и потому, что гибель его была бессмысленной. Абсурдной. Никому не нужным варварством. Однако девушке даже в голову не приходило купить нового королевского попугая из Гвианы. Не из тех она была, кому непременно надо заполнять пустоты в сердце. Герта ходила между палатками, дыша хаосом рю Лобино, – аромат имбиря и корицы, крики торговцев, чириканье птиц, – ловя образы незнакомого мира.

Чим уговорил их поселить в одной из незанятых комнат квартиры Фреда Штейна, молчаливого и застенчивого парня с врожденным чувством композиции. То, что он тоже был из Германии и к тому же беженцем, оказалось решающим аргументом для Герты и Руфи. К тому же так аренда обходилась дешевле. После погрома, устроенного «Огненными крестами», девушкам было спокойнее с мужчиной в доме, пусть они и не хотели этого признавать. Все подозревали, что основные антисемитские группировки Франции напрямую связаны с Германией, и это совсем не внушало оптимизма, особенно учитывая прошлое Герты.

У Фреда был свой особый подход к фотографии. Ловя ускользающую повседневность, он искал необычный ракурс и руководствовался больше непосредственными впечатлениями, чем интуицией. Когда Фред фотографировал яркого попугая на прилавке, каждый, глядя на снимок, мог мысленно проследить всю цепочку событий: как птицу поймали в тропическом лесу, посадили в бамбуковую клетку, пустили в странствие по волнам коммерции, чтобы через много-много дней пернатая очутилась в палатке на рю Лобино.

Герта переняла у Фреда манеру построения кадра. Его способ не был похож на тот, которому ее учил Эндре, но неплохо его дополнял. Картинка у Фреда была не такая законченная, зато давала пищу для размышлений и воспоминаний. Логика не всегда выручает в решающий момент – новостные фоторепортажи доказывали это каждый день. Герта пыталась понять, что именно хочет сказать своим снимком. Она еще не совсем утратила наивность и непосредственность. В конце концов, во многом она оставалась все той же девчонкой, любившей валяться на крыше террасы в Галиции, вдыхая прозрачный воздух, полный звезд, плывя во мраке и чувствуя, как приятный холодок проникает сквозь ткань пижамы. Как странно было потом, уже взрослой, плавать в озере, чувствуя, как вода пробегает по телу холодными пальцами. Герта была прекрасной пловчихой, могла в рекордное время переплыть реку. Потому дома ее и прозвали «форелькой».

Каждый день поздно вечером в своей парижской квартире Герта пересекала невидимую границу, попадая в страну воспоминаний, и перед сном снова становилась той десятилетней девочкой со старой фотографии, запечатлевшей ее на пристани в красном купальнике. Спина мокрая, с кончиков светлых кос капает вода, ножки тонкие, как у птички, и все мысли – о своей звезде. Она воображала звезду желто-зеленой, цвета мятной карамели. Вкус этого воспоминания держался во рту, пока его мало-помалу не растворяло легкое дыхание сна. Когда наутро Герта шла на съемку, то чувствовала в мышцах ту же силу, какую ощущала когда-то с каждым гребком, плывя в холодной воде. И сейчас она будто плыла в будущее. Спустя часы, в красном полумраке ванной, видя, как линии и формы проступают на дне ванночки с проявителем, она обнаруживала, что и изображения могут быть предателями. Достаточно неверного движения, достаточно не успеть поймать в кадр нужное выражение лица, нужный ракурс падающего тела, достаточно, чтобы рубаха солдата, только что вышедшего из боя, казалась слишком чистой… Но о такого рода тонкостях, известных каждому фотографу, Герта еще не могла знать. Ей недоставало опыта, глубины, резкости, окалины, оставляемой эпохой и способной в считаные часы научить девушку двадцати с чем-то лет смотреть на мир зрелым взглядом.

Невозможно предсказать, когда найдешь нужную глубину резкости. Она приходит, когда приходит. Кому-то просто не дано ее добиться. Другим судьбой отпущено мало времени, так что глубину резкости приходится обретать в спешке. Герта была из этих последних, из бегунов-спринтеров. Жгла дни, как сигареты, дожидаясь своего часа. Стояла, облокотившись на подоконник, в черной маечке на бретельках, подставляя плечи солнцу. 24 июня 1935 года. Летнее солнцестояние. Полдень. Ни ветерка. Вдруг Герта заметила квадратик света в конце улицы и почувствовала, как в животе что-то затрепетало. Она тщательнее сфокусировала взгляд: белая рубаха с засученными выше локтя рукавами, мокрые волосы, чемодан на плече, загар, обретенный под жарким солнцем Испании. Так чувствуешь себя, когда корабль накренился и горизонт встал дыбом. Сердце пустилось вскачь, застав Герту врасплох, но сейчас не время было разбираться в своих чувствах. Она даже не стала ждать, когда он поднимется. Сбежала по лестнице, перепрыгивая ступени, и он подхватил ее в дверях и поднял, как поднимал отец, возвращаясь из поездок. Закружил ее, посмеиваясь, самоуверенный и родной, как всегда. Эндре. В своем репертуаре: является, когда меньше всего его ждешь, и с такими глазами, что все ему прощаешь. Красивый до боли, подумала она. Проклятущий венгр.

VIII

Смеркалось. Темное море, а над ним опять звезды – усеяли небо густо, точно буквы рукописи на неведомом языке. Легкий ветерок, пахнущий соснами и эвкалиптами, едва заметно касался воды, заставляя ее взблескивать волшебным серебром. Герта и Эндре уже давно молча лежали на песке навзничь, как на палубе корабля, глядя на раскинувшийся на другом берегу пролива город Канны, сияющий красными и синими огоньками. Оба были в свитерах, которые сунули в рюкзаки в последнюю минуту по совету Руфи. Ночью пригодится, сказала она. Герта чувствовала запах шерсти от рукава Эндре у себя под головой.

Это был рыбачий остров, маленький и тихий – где-то сто пятьдесят гектаров средиземноморских сосен, несколько привязанных у берега фелюг, сети, вывешенные для просушки, запах старого порта. Чем не место для отдыха воина после битвы. Эндре приехал из Испании усталым и с деньгами, только что полученными за репортаж от «Берлинер иллюстрирте». Франки жгли репортеру руки, богач из него явно не получался. Так что, узнав, что Вилли Хардак и еще несколько знакомых собираются на Леринские острова, что у Лазурного Берега, Эндре не стал долго раздумывать. Пригласил Чима и девушек с собой. Руфи идея понравилась, но она ехать не могла: только что подписала контракт с режиссером Максом Офюльсом на исполнение маленькой роли в фильме «Божественная», который как раз запускался в Париже. А Чим подрядился сделать репортаж о художниках Левого берега для редакции журнала «Вю» и уже пропустил все сроки. Эндре взглянул на Герту – та стояла, вздернув острый подбородок, чуть наморщив лоб и размышляя.

– Ну ладно. Почему бы и нет? – наконец улыбнулась она.

До Канн они добирались автостопом. Было очень весело: всю дорогу дурачились, воровали фрукты в огородах, ужинали в придорожных харчевнях. Позади оставались маленькие деревушки, сладко пахнущие цветущим дроком. Впереди открывались новые горизонты, аппетит был зверский, хотелось хохотать, впитывать солнце всей кожей, раствориться в этом прекрасном мире. Их охватил бешеный восторг перед жизнью, перед ее неведомыми путями. Из Каннского порта компания на маленьком суденышке отправилась на остров Святой Маргариты, солнце метало в воду свои горячие стрелы. Есть пограничная область между океаном и сушей, так же как есть и таинственная, темная и ослепительная одновременно пограничная область между душой и телом, подумала Герта, и ей вспомнилось белье, развешанное для просушки на крыше террасы. Душа Карла. Душа Оскара. Ее душа.

Казалось, она попала в рай. Остров раскаленных камней и бакланов, где волны лижут землю зелеными языками, с шуршанием скатываясь по песку. Тихое место, где нет ни ночных экстренных собраний, ни эха шагов, преследующих тебя до самой двери, ни разбитых стекол, ни мертвых птиц, ни свастик. Остров. Клочок суши вдалеке от большого мира, готового вот-вот взорваться. Море и песок. География и ничего больше.

Палатки разбили рядом с руинами крепости Фор-Руаяль, старинного готического форта, служившего госпиталем для раненых во время Крымской войны. По вечерам, чтобы приготовить ужин, разводили костер и садились в круг.

– В этих руинах жил загадочный пленник, – сказала Герта, и воцарилось молчание, как всегда бывает перед длинными ночными рассказами. И тогда она поведала историю человека в железной маске.

Никому не было ведомо, кто он такой и за какое преступление заточен. Он носил маску из черного бархата с железными пластинами, которые позволяли ему есть, не раскрывая лица. Его все время сопровождали два стражника, которым было приказано убить его, если он попытается снять маску. Одни клялись, что это брат-близнец короля-солнца; другие говорили, что это его брат-бастард, сын Анны Австрийской и кардинала Мазарини. Как бы то ни было, узника под большим секретом доставили в Прованс в запертой карете под кожаным пологом, а оттуда перевезли на остров в маленькой закрытой лодке. Рассказывают, что он был намного выше среднего роста и необычайно изящен. Одежду носил из самых дорогих тканей. Был отдан строгий приказ ни в чем ему не отказывать. Его кормили самой изысканной пищей. Подавали все, чего бы он ни попросил. Сидеть в его присутствии запрещалось. По вечерам он играл на гитаре мелодии, способные растрогать даже камень. Похоронили его обезглавленным, чтобы даже мертвого его не узнали.

– Унес свою тайну в могилу, – заключила Герта.

Эндре передал ей флягу, глядя на подругу как-то по-новому, завороженный ее голосом. Лицо Герты в отблесках костра казалось выкованным из бронзы. Она запрокинула голову, делая глоток, поднятый локоть указывал прямо в небо. Капля воды сползла по подбородку. Эндре подумал: у этой женщины дар рассказчицы. Речь ее текла как река. Слова звучали мягко и убедительно. Свет костра, сложенного из веточек, казалось, рисовал вокруг головы Герты сверкающий ореол.

Можно ли влюбиться в голос? До этого момента слова никогда не возбуждали Эндре. Никогда он не думал, что разговаривать может быть приятнее, чем, к примеру, совокупляться. Слова фотограф не жаловал. Словами можно загнать человека в ловушку. С сексом этот номер точно не пройдет, зато умелый говорун свяжет тебя по рукам и ногам, не успеешь и глазом моргнуть.

– Сколько ты всего знаешь, – сказал Эндре.

– Это Александр Дюма, – ответила Герта с улыбкой. – Я в детстве читала «Виконта де Бражелона». Это третья и последняя книга саги «Три мушкетера». А ты не любишь читать?

– Вообще-то люблю, но только о войне…

– А-а… – в том, как Герта подняла бровь, чувствовалась легкая ирония.

Она наклонилась, чтобы взбодрить огонь, и Эндре смог ясно разглядеть над самым декольте треугольник кожи – гладкой, загорелой, пахнущей солью. И почувствовал, как от эрекции стали тесными брюки. Он хотел спать с этой женщиной. Хотел исследовать ее тело снизу доверху, раздвинуть ее колени и проникнуть в нее, проникнуть в ее мысли, заглушить их поцелуями, чтобы у нее перехватило дыхание, и она уже не могла думать ни о чем. Он хотел это сделать наконец, чтобы перестать чувствовать себя так, как сейчас, в ловушке ее слов. Этот вечер открыл Эндре соблазнительную силу метафоры. Где-то в глубине его сознания раздался звук гитары, такой печальный, что мог растрогать даже камень.

– Спокойной ночи, – сказала Герта, вставая и стряхивая с брюк песок.

Эндре смотрел ей вслед. Прямая спина пловчихи, упругие мышцы под белой хлопчатобумажной футболкой, особая манера покачивать бедрами, будто при ходьбе Герта слегка поворачивалась вправо-влево. Заносчивость, гордость, тщеславие… древняя мудрость женщины, которая знает, что на нее смотрят. Он вытащил из костра горящую веточку, прикурил, затянулся, глядя, как девушка скрылась за брезентовым пологом палатки.

Они были как шальные, жили на пределе сил, плавали до упаду, загорали до черноты, фотографировались, лазали по стенам крепости, ужинали хлебом и сардинами из банки, ложились спать на рассвете, когда подожженная солнцем ночь уже догорала на поверхности моря, лежали на песке, сдвинув головы, вдыхая запах эвкалиптов и соленой кожи. Они полюбили друг друга на юге Франции, вспоминала позже Руфь Церф, пытаясь восстановить ускользающую нить их жизней в интервью американскому журналисту. Они стали неразлучны на острове Святой Маргариты. То было время, когда они строили мир за пределами мира, время презрения к распорядку, когда не было ни дат, ни дней недели, когда они смеялись над дурачествами друг дружки, чувствовали себя сообщниками, и им больше никто не был нужен. Вилли Хардак и Раймон Горен тут же это поняли. И как было не понять? Они потихоньку уходили в свою палатку, пока влюбленные тихо переговаривались, создавая вокруг себя идеальную глубину резкости. Между ними было некое секретное пространство. Герта и Эндре стали невероятно близки, как две соседние страницы закрытой книги. Шрам на рассеченной когда-то камнем брови – у него. След от прививки на руке – у нее, бледный полумесяц на коже как раз там, куда вонзилась игла и куда была введена сыворотка много лет назад, ей тогда было восемь, прививку делали в спортзале школы в Штутгарте. Список ран. Бугорок поврежденного когда-то ахиллова сухожилия у нее. Маленький шовчик на тыльной стороне его кисти.

– Это моя линия судьбы, – шутил он. – Я родился с шестью пальцами. Шестой отрезали вскоре после рождения. Повитуха говорила матери, что лишний палец к счастью. Видишь?.. Получается, она была права.

Мы всегда влюбляемся в историю. Не в имя, не в тело, а в запечатленный в нем рассказ.

В тени эвкалиптов Герта оттирала песком дно кастрюли, в которой кипятили чай. Медь скрипела под ее руками. Она сидела на корточках босая, в расстегнутой старой рубахе поверх купальника, волосы на концах совсем побелели, от хны не осталось и следа. Солнце подсушило ссадину на колене, но стоило согнуть ногу, как корочка трескалась и начинала кровоточить. Колено Герта расшибла, карабкаясь на скалу. Эндре смотрел, как капля крови медленно ползет по светлой, покрытой тонким пушком коже вниз, к стопе, из алой постепенно превращаясь в темно-багровую. Он присел на корточки рядом и, не сказав ни слова, слизнул кровавую дорожку. То, что ему хотелось произнести, невозможно было сказать женщине, открытой миру, точно рана, женщине, чья молодость оставалась покуда бессмертной. Так что он просто наклонился и прикоснулся губами к ее колену. Кровь. Глубина резкости сократилась до минимума. Эндре показалось, что его наполняет пустота, и в мире живых его удерживает лишь осознание собственного вожделения. Вкус ее крови – последнее, что он вспомнит годы спустя недалеко от Ханоя, в километре от форта Доай-Тхан во время засады Вьетминя на заминированной дороге. Но тогда он будет уже не влюбленным юношей, а репортером-ветераном с пятью войнами за плечами, смертельно уставшим от жизни без нее.

– Иди сюда, – сказала Герта, взяв его за руку.

Эндре медленно поднялся, еще не обнимая ее, но губы его были очень близко от ее губ, почти касались их, и оба они уже едва выдерживали это ничтожное расстояние, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами, освещенные последними лучами солнца, просачивавшимися сквозь листву, и тут он притянул Герту к себе, прижал к груди, ощущая ее крепкие и упругие мышцы под рубахой, провел ладонью по ее лицу, и его соленые пальцы оказались у нее во рту. Не разжимая объятий, они добрели до палаток, и всю дорогу жадно, будто изголодавшиеся, искали губы, он ее, а она – его, пили слюну друг друга, сталкиваясь зубами от нетерпения.

– Не спеши… – строго велела она, отодвигаясь на несколько сантиметров, чтобы вздохнуть. Ее пальцы стряхивали песок с тела Эндре. Море, полное тайн, окружало их.

Он нырнул в нее, как в колодец на дне пещеры. Двигался медленно, осознанно, уверенно, не торопясь, как она просила, чутко следя за трепетом живого тела под ним, обнаженного, пахнущего молодостью и морем. Слюна. Соль. Кровь. Три телесные субстанции, ставшие единственными вескими причинами для того, чтобы продолжать жить в этом немыслимо головокружительном падении в высоту, где она парила, едва не теряя сознания, произнося едва слышно, будто молясь: Яхве, Элохим, Гоб, Громовержец… Она вцепилась в него, сжимая изо всех сил ногами, чуть не падая с той высоты, на которую взлетела, кто бы и где бы ты ни был… Она не отрываясь смотрела в его роскошные цыганские глаза – и тут Эндре поднял руку, как бы прося передышки. Подожди, прошептал он. Не шевелись, замри, не дыши, пожалуйста. Он сжал зубы, сосредоточившись, стараясь восстановить контроль над телом. Она чувствовала его в глубине, влажного, твердого и неподвижного. И тут он погрузился снова, медленно, на этот раз до самого основания, еще глубже. Он смотрел на нее в упор, целовал, с огромным трудом сдерживая наслаждение, продлевая каждое содрогание, наблюдая за ее телом, напряженный, взмокший, ускоряя ритм с каждым ударом, сжимая ее все сильнее, ведя в то несуществующее место, куда мечтает попасть каждая женщина, хотя мотает отрицательно головой и рычит, как раненая львица, и благословляет, и проклинает, и святотатствует в мыслях, в движениях и вслух. Элохим, Адонай, Гоб, Громовержец, черт тебя дери, не спасай меня. Не нужно мне твоего благословения. Он смотрел на нее, безоружную, как смотрят на пленницу. Он поцеловал ее, содрогаясь до самых костей, а она продолжала прерывающимся голосом свою молитву, слова неслись откуда-то из глубины, из самого потаенного уголка, на идише: только об одном тебя прошу, пусть это будет взаправду… И тут она почувствовала, как он вышел из нее и в последнюю секунду излился ей на живот.

– Спасибо, – сказала она очень тихо, поглаживая его по спине, не уточняя, благодарит ли только Эндре или еще и Господа Воинств, владыку везения и счастливых ночей, неумолимого творца причин и их самых отдаленных последствий, Бога Авраама и всех евреев.

IX

С Марией Эйснер Эндре был знаком давно. Она руководила одним из самых авторитетных фотоагентств, «Альянс Фото», прославившимся своими художественными снимками и отчетами о путешествиях, но более всего – репортажами. Деловая, решительная женщина, немка до мозга костей, с предпринимательской жилкой и нюхом на тех, кто может быть полезен делу. Именно поэтому она заинтересовалась Гертой, когда сентябрьским вечером Эндре познакомил их на террасе «Капулад». Молодые люди только что вернулись с острова, они сияли, ходили, обняв друг друга за плечи, загорелая парочка, у которой все впереди и ни гроша в кармане. Марии достаточно было услышать от Герты пару слов о последнем репортаже агентства, опубликованном в журнале «Эроп», чтобы понять: у девушки есть способности. И не важно, что ей не хватало технических знаний. Это дело наживное. Главное – угол зрения. «Альянс Фото» возникло как агентство художественной фотографии, его сотрудники искали новую, современную перспективу – под стать архитектурным замыслам, что рождались на шестом этаже дома на рю Севр, где Ле Корбюзье устанавливал свои каноны с невозмутимостью швейцарского часовщика. Агентство искало все необычное, стремилось уходить от приевшихся линий и форм, показывать действительность с неожиданной стороны, и Герта это умела, к тому же она знала языки и обладала коммерческим чутьем. Чуть больше месяца ей понадобилось, чтобы научиться рекламировать материал и вести переговоры, играя на повышение и применяя самые смелые приемы. Она мастерски сводила баланс – навык, жизненно необходимый предприятию, живущему продажей материалов ведущим французским, швейцарским и американским журналам. Для Герты это была великая удача.

Они с Эндре напоминали потерпевших кораблекрушение, которых наконец подобрало судно: вот они ощущают вибрацию двигателей под палубой, волнуются в предчувствии плавания в открытом море, вдыхают аромат кофе, смешанный с запахом соленого бриза, склоняются над развернутой на столе новенькой картой, а впереди куча времени, чтобы, призвав на помощь отвагу, расчет и удачу, наметить маршрут, которым отныне будут следовать их жизни.

Они переехали вдвоем в маленькую квартиру-студию на рю Варенн. Там едва помещалась лаборатория, кровать и кухонная плита, зато вечером, когда перед ужином Герта и Эндре открывали окно, им светили огни Эйфелевой башни, и в комнату врывался ветер Парижа, с его осенними улицами, мостами и площадями.

Закат угасал, и сумрак городской ночи окрашивал синим облака, карнизы, далекие крыши мансард.

Оранжевый свет уличных фонарей наполнял комнату, ложился на круглый стол, на развернутую газету, на застеленный серым покрывалом диван, и профиль Герты, молчаливой, задумчивой, четко вырисовывался в свете торшера.

Эндре не хотел видеть ее такой, ему казалось, что в эти минуты Герта убегает в прошлое, в тот мир, где он не может ее ничем порадовать. Словно потаенный польско-еврейский скептицизм не позволяет ей до конца поверить в их счастье. Взгляд ее был какой-то странный, ускользающий, как будто одним глазом Герта смотрела назад, а другим на дорогу, по которой предстояло пройти. Эндре знал, конечно знал, что в ее жизни были другие мужчины. Слышал сто раз, как она рассказывала о Георгии, пока они были только друзьями, видел даже фотографию русского, которую она хранила в коробочке из-под мармелада. Тот был блондин и намного выше ростом, напоминал то ли летчика, то ли чемпиона по поло и неимоверно раздражал Эндре. У самого Эндре тоже раньше были женщины. Но сейчас ему была невыносима мысль, что Герта хоть на секунду вспоминает про русского. Будто жизнь можно порезать на отдельные кусочки ножом, как сыр камамбер, разделить на «раньше» и «теперь». Разумеется, он не говорил вслух о своей ревности. Возможно, это была даже не ревность, а чисто животный инстинкт собственника, потребность стереть ее прошлое, утолить абсурдную гордыню самца, древний инстинкт, сохранившийся с тех времен, когда первобытный мужчина выл на луну у костра в становище племени, когда он отбирал себе самку, отделял ее от остальных, чтобы сделать своей, увести в поле и вогнать ей в нутро своего потомка.

– А тебе не хотелось бы завести цыганенка? – спросил он ее нежно, чтобы вывести из задумчивости. – Крикливого невоспитанного младенца, вылитого меня? – Эндре насмешливо улыбался одними уголками губ, но глаза были серьезными и преданными, как у спаниеля.

– И такого же волосатого? – сморщила она нос. Засмеялась и помотала головой, как будто услышала несусветную глупость. Но смех тут же угас, и чуть ли не грусть появилась в ее взгляде, устремленном вдаль, на огни Эйфелевой башни, так много обещающие другим. Казалось, где-то в глубине зеленых глаз Герты затаилось предчувствие, что ей не хватит времени на то, о чем говорит Эндре, и она и впрямь ощутила тоску по несбыточной возможности тихого счастья, по возможности растить смуглого сына с глазами венгра и розовыми пальчиками, развешивать на веревках выстиранные пеленки где-то на балконе – неважно, в каком уголке мира – и рассказывать малышу историю про пирата с попугаем на плече, настоящим королевским попугаем из Гвианы, который в ее версии «Острова сокровищ» умел бы высвистывать «Турецкий марш» в память о Капитане Флинте. И каждый вечер смотреть, как дитя засыпает с соской во рту, убаюканное в своей колыбельке. Пустые мечты.

Герта посмотрела на сидящего рядом Эндре, словно только что очнулась после путешествия в иные миры, поймала его упрямо-смущенный взгляд, и сердце наполнилось нежностью, она подумала, что, похоже, влюбляется всерьез. Стоило больших усилий удержаться и не обнять его сию секунду, не начать целовать в глаза, в лоб, в шею, в уши… Терта понимала, что однажды, возможно раньше, чем она думает, эта любовь сделает ее слабой и уязвимой. Но что она знала тогда? Невозможно было даже вообразить, что спустя несколько месяцев она вспомнит об этом разговоре, вспомнит каждое слово, каждый жест, но смотреть будет не на изящный силуэт Эйфелевой башни, увешанной горящими лампочками, а на небо Мадрида, исчерченное пересекающимися лучами прожекторов, будет слышать оглушительный вой сирен, рев моторов вражеской авиации и сухой треск зениток. Как, черт возьми, можно укачивать младенца под грохот войны?

С тех пор как Герта и Эндре жили в палатках на острове Святой Маргариты и босиком бегали по пляжам, наслаждаясь открытиями только что проснувшейся любви, прошел месяц. В Париже окончательно сформировался Народный фронт, который поддержали основные левые партии, профсоюзы и все объединения, вступившие в комитет по подготовке демонстрации на День взятия Бастилии. На этой демонстрации 14 июля тысячи рабочих во все горло распевали «Марсельезу» под портретами Маркса и Робеспьера. Парижское радио на весь мир передало весть о примирении французского триколора с красным знаменем надежды. Единство в борьбе против фашизма превратилось в задачу номер один.

После проведения съезда одной из главных опор Фронта в среде интеллектуалов стала Ассоциация революционных писателей и художников. Некоторые сюрреалисты, устав гоняться за своими призраками, вернулись на грешную землю, чтобы взглянуть в лицо гнетущей действительности, миру, готовому взлететь на воздух. Даже самые утонченные поэты-лирики стали спрашивать себя, не пора ли вступать в компартию. Герта себя к коммунистам не причисляла, но в их программе ориентировалась. Не зря же ее просвещал настоящий русский большевик. Георгий первым посвятил ее в тайны марксизма-ленинизма, когда Герта была еще подростком и мечтала стать похожей на Грету Гарбо. Эндре скорее склонялся к троцкистским, а то и анархистским воззрениям, больше соответствовавшим его независимому нраву, его склонности вечно ходить по краю, рисковать.

Старые кафе больше чем когда бы то ни было напоминали политические клубы. Здесь были все. Живописцы, писатели, беженцы, фоторепортеры… Пикассо с глазами быка, готового броситься на матадора, и кокетливая Дора Маар, затянувшие до бесконечности свой медовый месяц; Маи Рей, низенький, загадочный трудоголик, вместе с Ли Миллер, самой красивой американкой Парижа, высокой, светловолосой и коварной, разбившей ему сердце; Матисс и его серьезная жена с вытянутым лошадиным лицом; Бунюэль с головой, сделанной как будто из арагонского кремня, любитель послушать джаз в отеле «Мак-Магон» – там он и познакомился с Жанной Рукар, на которой потом женился, предварительно заставив ее снять с шеи и выбросить в Сену золотой крестик; Хемингуэй и Марта Геллхорн, вечно на грани краха, вечные соперники, готовые в любой момент биться друг с другом или вдвоем со всем миром на своей собственной партизанской войне. Сложные пары, совсем не похожие на традиционные семьи, в которых широкобедрые матроны, засунутые, как в проволочную клетку, в тесные корсеты, терпеливо наглаживали мужнины сорочки. На левом берегу Сены рождалось новое понимание любви, противоречивой, опасной, как прогулка босиком по тропическому лесу. Герта и Эндре чувствовали себя в этой компании уютно. Будто в большой чудаковатой семье.

Общая программа левых сводилась к нескольким пунктам: амнистия заключенным, право свободно объединяться в профсоюзы, сокращение рабочей недели, роспуск военизированных формирований и сотрудничество в борьбе за мир в рамках Лиги Наций. Но 3 октября, в обычный, ничем не примечательный день, сто тысяч солдат итальянской армии под командованием маршала Де Боно без предварительного объявления войны атаковали со стороны Эритреи абиссинские войска императора Хайле Селассие. Танки и горчичный газ против луков и стрел. Лига Наций наложила на Италию незначительные санкции, но Великобритания и Франция продолжали поставлять ей нефть даже после того, как стало известно о нападениях на госпитали и машины Красного Креста.

– Европа спит. – Эндре стукнул кулаком по столу. Насупив брови, он уверенно вещал с помоста в баре «Капулад». Герта раньше никогда не видела его в роли политического оратора, но таким Эндре ей нравился еще больше: пылкий, неистовый, почти яростный, угольно-черные глаза сверкают негодованием. Набухшая вена билась у Эндре на шее, когда он обличал бесчеловечные расправы Муссолини над мирным населением с целью запугать эфиопский народ.

– Они нарушают Женевскую конвенцию.

Но как это ни удивительно, международные новости не сумели полностью разрушить очарование той осени 1935 года, когда улицы были усыпаны желтой листвой, а тонкие, как тростник, девушки курили до рассвета в джаз-клубах. Герта ходила в кино, заглядывала в книжные магазины, в одном из которых как-то вечером обнаружила «Годы презрения» Андре Мальро, писателя, так же душой и телом преданного борьбе с фашизмом. Иногда ночами, когда Эндре спал, почитав немного, она вставала и подходила к окну в его рубахе, накинутой на плечи, чтобы выкурить последнюю сигарету, облокотившись на подоконник. Вдалеке горели огни Парижа. Октябрьский воздух не давал Герте уснуть, совсем как в детстве – когда приходило время отправляться в постель, ей жилось и чувствовалось острее всего. Еще в те времена Герта каждый вечер вспоминала все события дня, брала карандаш и своим детским почерком записывала их в ученическую тетрадь, стирая слова ластиком, если делала в них ошибки. Этот ритуал и теперь был необходим ей. День без него казался незаконченным. Когда Герта писала, то успокаивалась. Пыталась привести мысли в порядок, разобраться в них, чтобы понять, как жить дальше. Это были ее и только ее мгновения, где не было места ни друзьям, ни возлюбленным.

«Есть люди, которых мало обнять, – написала она, – надо вдобавок искусать, исцарапать их, чтобы не рехнуться в их присутствии. Иногда мне хочется схватить Эндре за волосы и притянуть к себе, как утопающего, но иногда меня пугает один сон. Это кошмар, который я вижу обычно в лунные ночи. Во сне я иду к нему по незнакомой улице и, когда уже подхожу, улыбаясь и протягивая руку, чтобы поздороваться, происходит что-то, не знаю что, но что-то срочное и необъяснимое, так что мне приходится бежать со всех ног, перепрыгивать через забор где-то в глухом переулке и исчезать. Не знаю, что это может значить. Улица, забор, свет такой белый, как от холодной звезды… может, стоит спросить Рене. Любовь похожа на короткое замыкание. Как будто приходится читать два раза один и тот же абзац, чтобы понять связь между предложениями. Это дикое чувство. Врываясь в твою размеренную жизнь, оно переворачивает все вверх дном, как если бы ты вздумал проветрить дом во время бури. Все уносит, все надо изобретать заново, как будто до любви мира не существовало».

Она закрыла тетрадь и спрятала в ящик тумбочки. Надо было освободиться от мыслей.

X

Три-четыре! Герта и Руфь подняли широкую доску, каждая со своей стороны, и поставили ее на две треноги. С потолка комнаты на рю Лобино свисала гроздь разноцветных фонариков. Готовился праздник-сюрприз по случаю дня рождения Эндре. 22 октября, в один день с Джоном Ридом.

«Десять дней, которые потрясли мир» в свое время произвели на Герту неизгладимое впечатление. Она до сих пор помнила красную обложку на столике в доме у озера, рядом вазу с тюльпанами, льняную скатерть и все остальное. Герта считала эту книгу непревзойденным документом эпохи и могла цитировать по памяти целые абзацы: «…Есть патриотизм, но он заключается в международном братстве трудового народа; есть долг, и ради него умирают, но это долг перед делом революции; есть дисциплина; есть честь, но речь идет о новом кодексе чести, основанном на человеческом достоинстве, а не о том кодексе чести, к соблюдению которого якобы способны лишь чистокровные аристократы… Если французская революция была продуктом разума, русская революция – это сила самой природы». Вот к такой журналистике стремились они с Эндре. Быть в центре событий, слышать отголосок сердцебиения мира в своих венах.

Стол застелили белыми простынями. Руфь испекла в духовке леках. Мед, изюм, миндаль и семена кунжута – точно как подают на еврейский Новый год. На приготовление пирога ушло несколько часов. Анри привез из родной Нормандии две бутылки кальвадоса.

Двадцать два. Два утенка. Незабываемая дата. Все пили, смеялись до самого рассвета. Шампанское, свечи, сигареты, бумажные фонарики, размытые снимки: Анри Картье-Брессон и Чим, обмотанные серпантином, отнимают друг у друга бутылку кальвадоса; Хироши Кавадзоэ и Сёити Иноуэ, японцы, с которыми друзья познакомились на острове Святой Маргариты, исполняют самурайский танец; Вилли Хардак, переодетый «Железной маской»; Фред Штейн, пьяный в стельку, дурашливо обнимается с черенком метлы; Чики Вейс и Геза Корвин позируют с поднятыми вверх сжатыми кулаками. Товарищи Эндре еще по Будапешту и по тем героическим временам, когда, только что приехав в Париж, они с голоду воровали круассаны со стоек кафе; Чим со своей обычной серьезной миной сосредоточенно пытается выстроить Эйфелеву башню из зубочисток; журналистка Лотта Рапапорт торжественно клянется больше никогда в жизни не соглашаться работать швеей. Париж полон психов. Герта – темный силуэт на фоне окна – в облегающих брюках и черном свитере, смеется, запрокинув голову; Эндре в профиль в гангстерской шляпе, которую получил в подарок, и с сигаретой в уголке рта, глаза веселые, вид хулиганский. С днем рождения, прошептала она ему на ухо совсем тихо. Почти прижавшись друг к дружке, они танцевали под модную песню, которую все время крутили по радио. Пела ее маленькая, как воробушек, девушка по имени Эдит Пиаф. Они прощались с молодостью. И не знали об этом.

Так они проводили свободное время. Иногда бродили по набережным Сены. Герте нравилось смотреть на горящие яркими огнями катера, покачивающиеся на спокойной воде. Любой корабль – намек на заманчивую возможность. Когда Герте и Эндре платили за работу, они шли завтракать кофе и круассанами в какой-нибудь бар на площади Вивиани. Иногда Герта сопровождала Эндре, когда он отправлялся делать очередной репортаж. Так она стала осваивать ремесло – учиться ловить фокус, рассчитывать выдержку, регулировать диафрагму в зависимости от освещенности. Ей нравилось наблюдать за Эндре, когда он стоял, прислонившись к стене, и мысленно выстраивал будущий кадр. Герта пришла в мир фотографии случайно, но с каждым днем он завораживал ее все больше. Запах проявителя, напряженное ожидание, постепенное появление на дне ванночки очертаний ее собственного лица, тонких пальцев, обхвативших подбородок, ключицы, выступающей под нежной шеей, теней под глазами. Таинство.

Какое-то время спустя пришла открытка от Георгия из Италии. На ней был вид на площадь Синьории во Флоренции, снятый с ложи Ланци. Эндре не захотел читать ее, но целый день ходил с дикими, как у распаленного быка, глазами и на все вопросы отвечал односложно. Если она предлагала ему сигарету, он как раз не хотел курить; если она показывала ему красную гвоздику в цветочной лавке на Левом берегу, он отводил глаза. Опять какой-то дурацкий цветок.

Герта чуяла бурю и старалась избежать ее, лавируя между опасными водоворотами на цыпочках. Авось пронесет. К счастью, работы у нее было предостаточно и времени на то, чтобы забивать себе голову всякой чепухой, просто не оставалось.

Герте удалось заключить для «Альянс Фото» несколько выгодных контрактов. Мария Эйснер была от нее в восторге. Девушка работала на износ, неделями спала от силы часов по пять в сутки. Было бы куда лучше, получай она от агентства тысячу двести франков за фотографии, а не за бухгалтерию, но, когда других заработков нет, грех жаловаться. Кроме того, она пользовалась любым удобным случаем, чтобы продвигать работы Эндре. За каждый его снимок билась не на жизнь, а на смерть. Вот и сегодня утром вытребовала для него аванс в тысячу сто франков за три репортажа в неделю. Не то чтобы много, учитывая цены на пленку и реактивы, но достаточно, чтобы хватало на оплату квартиры, достойное трехразовое питание и даже иногда на какие-то капризы. Об этом Герта думала, возвращаясь домой по промерзшим улицам, глубоко засунув руки в карманы пальто, надвинув шерстяную шапку чуть ли не на нос, покрасневший от холода, как у исследовательницы Арктики. «Возможно, я и не совершенство, – думала она о себе с некоторой снисходительностью, – но как импресарио на что-то гожусь». В глубине души она гордилась своими достижениями и хотела как можно скорее прийти домой и рассказать обо всем Эндре. Хотела почувствовать, как его сильные руки обвивают ее талию, почувствовать, как его тело прижимается к ее телу, согревая его, унося далеко, медленно-медленно, дожидаясь ее так, как никто никогда ее не ждал.

Было поздно. Она застала Эндре спящим на животе – волосы всклокочены, лицо наполовину утонуло в подушке, на подбородке темнеет щетина. Герта потихоньку разделась, чтобы не разбудить его, и повесила одежду на гвоздь рядом с дверью. Размяла замерзшие пальцы. Потом натянула старую серую майку, в которой обычно спала, и пристроилась за спиной Эндре, согреваясь от его тела.

Легче было обнять шакала. Он зарычал так, что Герта чуть не слетела с кровати на пол. В Эндре пробудился зверь.

– Можно узнать, что, черт возьми, с тобой творится?

Ни слова. Мертвая тишина, мрачная сосредоточенность. Нем, как тень Бога. Герта отвернулась к стене. Ссориться не хотелось.

– Странные вы, венгры, – сказала она.

– Да, – ответил он, – но не такие кретины, как русские.

Шакал все-таки вышел из пещеры. Герту охватили чудовищное отвращение и бесконечная усталость. «Ни я, ни он не заслужили того, что сейчас случится», – подумала она. Внезапно Герта поняла: так он и будет смотреть на нее, как смотрел, когда поднял голову, – сурово и отстраненно. Она осознала это не разумом, а телом, кожей, покрывшейся мурашками, и угадала, что именно Эндре собирался сказать резким, изменившимся голосом, буквально каждое слово. И когда он принялся изливать на нее поток глупостей, сказанных до этого сотнями мужчин в сотнях других комнат по всему земному шару, кровь закипела в жилах Герты, прилила к щекам. Или я, или он. Или тут, или там. Или черное, или белое. Она думала, что он не такой, как все, но увы. Он такой же дикарь, как остальные. Примитивный до смешного. Готовый выкинуть все за борт из-за сущей ерунды, из-за глупой гордости мужчины, которому мало того, что есть, который хочет большего. Быть единственным. Чтобы кроме него – никого, ни теперь, ни в прошлом, ни вообще. Ладно, тогда вставай, одевайся и отправляйся на десять лет назад, когда я была ребенком и не было ни той вазы с тюльпанами, ни домика у озера, ни чертова пистолета на столе, ни лавочников, выталкивающих покупателей на улицу, ни поездок ранним утром на мотоцикле, чтобы разбросать листовки по улицам Лейпцига, ни Георгия, ни Вехтенштрассе, ничего, ничего, ничего. Но что вообразил о себе этот цыган? Что мир начался с него? Я вас умоляю!

Герта вскочила с кровати, не веря своим ушам. Он не просто припирал ее к стенке, не просто заставлял пускаться в отвратительные и пошлые сопоставления – кто лучше? кто хуже? как он с тобой делал это? как я или по-другому? Эндре стремился обидеть, унизить ее. Потому и достал ту фотографию из журнала «Вог», фотографию женщины, с которой встречался в первые месяцы по приезде в Париж. Регина Лангкварц, высокая, стриженая, длинноногая, как цапля. Разве Герта у него о чем-нибудь спрашивала? Неважно. Он продолжал излагать во всех подробностях то, о чем его никто рассказывать не просил. И еще про испанку, с которой познакомился в Тосса-дель-Мар, когда делал репортаж для «Берлинер иллюстрирте». Проклятый венгр, козел. Мерзкая рожа. Не желаю тебя больше видеть никогда в жизни. Дурак, козел, индюк надутый. Козел. Козел. Козел… Герта говорила все это про себя, натягивая брюки и свитер. Губы дрожали. Вдруг ее затошнило так, что пришлось прислониться к стене и зажать рот руками.

Эндре смотрел на нее с кровати, как будто видел проекцию кинопленки, которую сам же запустил, но киноаппарат сломался, и теперь он не может ни остановить, ни перемотать фильм назад, не может найти выход, потому что все выходы перекрыты гордыней. Ему нестерпимо хотелось остановить ее, схватить за руку, посмотреть ей пристально в глаза, не прибегая к помощи слов, которыми всегда в конце концов сам себя загонял в угол, а доверяя лишь телу. Языком тела он владел уверенно. Хотелось поцеловать ее и в губы, и в нос, и в глаза, а потом толкнуть ее на кровать и войти в нее, уверенно и твердо, подчиняя ее своему ритму, уводя ее в то, только им одним знакомое убежище, где не было места другим мужчинам и другим женщинам, где не было ни прошлого, ни будущего, где не было никакого Георгия Курицкеса, никакой Регины Лангкварц. Но его словно парализовало, и Эндре лишь тер себе подбородок и хмурил брови, упираясь головой в стену, чувствуя пустоту в желудке. Было очевидно, что каждая проходящая секунда играет против него, что надо срочно что-то сказать или сделать, хоть что-нибудь. Но до последнего мгновения он ждал, что это скажет или сделает она. Ведь женщины в миллионы раз сильнее мужчин. Эндре слишком поздно понял, что все испортил, слишком поздно, только тогда, когда Герта схватила пальто и, хлопнув дверью, понеслась вниз по лестнице через две ступеньки.

Снег. Весь Париж засыпало снегом. Крыши, улицы, ограды, увешанные старыми покрышками вдоль бортов паромы, курсировавшие через Сену под серым небом, сливавшимся вдали с туманной поверхностью реки, еще более серой, свинцово-серой, с темно-зелеными прожилками, пустынной, как Дунай зимним вечером. Он искал ее целыми днями повсюду. У Руфи, у Чима. Обошел тысячу раз все знакомые кафе – безрезультатно. «Куполь», «Сирано», «Два Маго», «Пальмье», «Кафе де Флор»… Ни слуху ни духу. Как сквозь землю провалилась. Эндре бродил как привидение по заснеженным улицам, в застегнутой до самой шеи куртке с поднятым воротником, и со всех сторон до него доносились рождественские песни и звон колокольчиков, с которыми дети подходили к дверям, выпрашивая деньги и конфеты. С глубокой печалью смотрел Эндре на запотевшие окна, закрытые ставнями, за которыми его воображению представлялись уютные теплые семейные гнездышки.

Исконные причины бесприютности и изгнанничества открывались ему. Эндре вспоминал, какими были улицы Пешта, когда ему было шесть или семь лет и он жил в доме номер 10 на улице Варошхаз – в многоквартирном доме с длинными коридорами и лестницами с перилами. Ему нравилось прижиматься носом к стеклу витрин в магазинах игрушек на том берегу реки, в богатом районе, где все еще стояли огромные дворцы времен Австро-Венгерской империи, и мечтать, хотя он и чувствовал, что святой Николай не оставит ни одного из этих прекрасных латунных паровозиков рядом с его носком, подвешенным к камину. Христианские святые не имели в еврейском квартале никаких прав, да к тому же в рабочие районы почта не доставлялась. Кое о чем лучше узнавать как можно раньше. Кто ты такой? Откуда ты? Куда путь держишь? Поэтому в пятнадцать лет он принял сторону мира голодных и рабов. Конечно же, он думал о ней. Все время. Утром и вечером. Об одетой и обнаженной. Об обутой и босой. Видел ее на диване в свитере чуть ли не до колен со стопкой фотографий в руках, ненакрашенную, соблазнительную и ленивую, как всегда после сна. Такой она сводила его с ума. Об этом он думал, проходя под Вифлеемской звездой, висящей над бульваром Капуцинок, искоса поглядывая на витрины кондитерских, полные марципанов, украшенных трехцветными бантами. Он видел магазины с ветками омелы над дверями, палатки уличных торговцев, увитые цветами пуансеттии, и ему хотелось умереть. Плечи подняты, руки в карманах. Парижский декабрь казался холоднее морозных зим Венгрии. На Эндре были две пары носков, куртка, подбитая овчиной, но все равно он промерзал до костей. Холод царил в его душе; ненавидя себя, он брел неверным шагом, неприкаянный, натыкаясь на прохожих, нагруженных горами пакетов. Весь мир вызывал в нем слепую ярость. Пару человек Эндре толкнул в ответ, не прося прощения, а когда кто-то возмутился, пнул ногой бортик тротуара:

– Гребаное Рождество.

XI

Причина смерти осталась невыясненной, но все указывало на самоубийство. Так, по крайней мере, сказала Руфь. Герта знала, что Эндре обожал отца. В глубине души они были похожи. Фантазеры, выдумщики, способные уверовать в собственные враки до такой степени, что те превращались в правду. Многие из баек, которыми Эндре развлекал своих друзей во время застолья, были лишь повторением историй, тысячу раз слышанных им в детстве от отца в пештском кафе «Модерн». Мать посылала туда Эндре, чтобы он привел отца домой, пока тот не спустил все семейные сбережения за одну партию в бридж.

Дежё Фридман, как и Эндре, был неизлечимым романтиком, выросшим в трансильванской глубинке, в земле крестьянских сказок и средневековых легенд. Подростком он уехал из родных краев и без гроша в кармане скитался по городам Европы, выживая за счет ловкости и изобретательности, пока однажды не познакомился с Юлией, матерью Эндре, и не стал портным.

Эндре с открытым ртом слушал истории об отцовских похождениях, гордясь и веселясь одновременно. Чего стоила хотя бы байка о том, как тот перешел границу, предъявив вместо визы счет из шикарного будапештского ресторана! Эндре представлял, как отец с серьезным, начальственным видом достает документы из внутреннего кармана пиджака, и помирал со смеху. Много лет спустя сам Эндре воспользовался тем же приемом, и он сработал. Везение тоже передается по наследству.

Хороший игрок всегда держит себя так, будто у него припрятан туз в рукаве, говорил отец. Сыграешь удачно роль победителя – выиграешь партию. Плохо только, что иногда жизнь разгадывает твой блеф раньше времени. Тогда остается лишь поставить все на те карты, что имеешь на руках. Дежё поставил – и проиграл.

Страсть к игре – тайный недуг, передающийся с генами, как цвет волос или склонность к суевериям. У Эндре был в крови этот ген. Когда дела шли плохо, он начинал пить и биться об заклад. Наблюдательный, как и всякий нормандец, Анри Картье-Брессон часто говаривал: «Эндре не великий мудрец. Ему не дано понять суть игры умом, но интуиция у него превосходная. Он обращает внимание на мелочи, которых другой никогда и не заметил бы. Видимо, опыт обострил его чутье. С семнадцати лет он не жил дома, скитался сначала из одной гостиницы в другую, потом – с одной войны на другую. У него дар предчувствовать войны. Он прирожденный игрок».

Картье-Брессон был прав, и это стало очевидно много лет спустя, на рассвете 6 июня 1944 года, когда туман рвал в клочья небо над Ла-Маншем.

Море. Шум моря. При такой болтанке невозможно настроить резкость. Вверху – рев моторов, дрожь палубы, внизу – пенная бездна. Эндре не задумываясь бросился в шлюпку десанта с двумя камерами, болтающимися на шее, «лейкой» и «роллейфлексом». Взглянул на берег, чтобы прикинуть расстояние до него и глубину. Впереди – шесть километров песчаного пляжа, усеянного минами. Омаха-Бич. Никто не объяснил тем парням, что, черт возьми, они должны делать. Сказали только, что должны спасти Европу от фашизма. Когда шлюпка подходила к берегу, Эндре подмигнул солдату-американцу из роты «Е» 116-го пехотного полка: «Увидимся на берегу, парень».

Через несколько минут мир разорвало в клочья. Большинству солдат не исполнилось и двадцати двух. Они погибли, не успев сделать шаг по песку. В объективе – оранжевые вспышки среди тысяч мельчайших водяных брызг. Противотанковые заграждения. Минометный огонь. Рев моря. Приказы, почти не слышные из-за ветра и шума лодочных моторов. Эндре щелкал затвором, не успевая навести на резкость. Мгновенные, мимолетные снимки. Образы войны. Волны Атлантики окрасились кровью в величайшей бойне, получившей название «День Д». Две тысячи убитых всего за несколько часов.

Эндре был единственным фотографом, высадившимся с первой волной. Он записался добровольцем в сто шестнадцатый. Которому предстояло штурмовать сектор Easy Red. «Военный корреспондент может сделать ставку (а ставка – жизнь) на какого угодно скакуна, – писал он в своей книге “Скрытая перспектива”, – а может в последний момент вообще забрать ее обратно. Я игрок. Я решил отправиться вместе с первыми солдатами роты “Е”»[8]. Он выжил чудом, шел по горло в воде, потом полз двести метров по заминированному пляжу. Играл в кошки-мышки со смертью. Конечно, тогда его уже не звали Эндре Фридманом, и Герты не было рядом с ним. Она семь лет как умерла. Семь долгих лет, и не было ни одного дня, ни одной чертовой ночи, когда бы он не тосковал о ней. Возможно, в глубине души ему хотелось только одного: чтобы кто-нибудь наконец выстрелил из жалости ему в голову.

Герта была такой же. Да или нет. Черное или белое. Пан или пропал. В конце концов, жизнь – всего лишь азартная игра. Она шла мимо баров недалеко от Малого моста и увидела его спину за одним из окон. Она знала, что найдет его здесь. Эндре, в пальто, которое болталось на нем, будто купленное на вырост, стоял одиноко и неподвижно, облокотившись о барную стойку, опустив голову, погрузившись в себя и лишь изредка поднося рюмку к губам. Не было еще и одиннадцати утра. Грустный, как дерево, на котором только что подстрелили зорянку, подумала Герта, чувствуя, как слезы начинают туманить глаза. Она отругала себя, как всегда, когда с ней такое случалось, хотя и не знала в этот раз, отчего плачет. Она готова была уйти. Но что-то, что было сильнее ее, удержало Герту, и потому девушка дождалась, когда ветер высушит ей глаза, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, собрала всю гордость, которую привил ей отец, и пошла навстречу своему мужчине с высоко поднятой головой, своей особой походкой, радуясь, что встретила его, но с решимостью не уступать ему ни пяди своей территории.

– Как холодно, – сказала Герта, передернув плечами и встав рядом с Эндре со сжатыми кулаками в карманах.

Тот вскинул брови.

– Где ты была? – спросил настороженно.

– Да тут рядом, – ответила она и замолчала.

Так это случилось. Они не слишком удивились друг другу, не стали тратить слов и изображать пылкие чувства. Все произошло само собой, словно Герта и Эндре продолжили случайно прерванный разговор. Каждый прошел свою часть пути.

– Пойдем лучше домой, – произнесла Герта через некоторое время. И они медленно побрели по тротуару, он – стараясь держаться у стены и шагать прямо, она – почти незаметно, чтобы не обидеть, поддерживая его.

Они снова стали жить вместе. Переехали из квартиры с видом на Эйфелеву башню в гостиницу «Блуа» на рю Вавен. Из окна их комнаты была видна терраса кафе «Ле Дом». Достаточно было выглянуть, чтобы увидеть, кто пришел сегодня пообщаться, и выйти, если общество было им по душе. Но предвыборная кампания и репортажи для «Альянс Фото» почти не оставляли времени на светскую болтовню.

В феврале французские власти решили предоставить журналистам разрешение на работу, что автоматически давало им право на вид на жительство. Герта подумала, что это единственная возможность узаконить свое положение. Она получила первую аккредитацию от «АБЦ Пресс Сервис» из Амстердама. На фотографии с удостоверения она веселая, в кожаной куртке, со слегка задранным подбородком, стриженая, со светлой челкой, косо падающей на лоб. И с гордой улыбкой. 4 февраля 1936 года. Этот документ давал гораздо больше, чем право на законное пребывание в стране. Это был ее репортерский паспорт. Герта начала писать свои первые заметки и продавать кое-какие фотографии, но не переставала думать за двоих: не зря же обещала быть импресарио. Им нужны были деньги. На одной политике не проживешь, так что они чередовали ее с другими темами, с маленькими рассказиками из парижской жизни этой беспечной весной, когда все уже вот-вот должно было начаться. Уличные ярмарки и пригороды особенно полюбились Эндре. Там он чувствовал себя как рыба в воде. Вот где кипела настоящая жизнь. В крошечных концертных залах и на площадках под открытым небом вроде театра «Кроше», где командовали два ловца талантов без особых признаков совести. Люди здесь выступали перед камерой и перед публикой одновременно. Были парочки, отплясывавшие до потери сознания в стиле Фреда Астера и Джинджер Роджерс. В «Кроше» приходили и молодые, амбициозные, готовые проглотить весь мир, и потрепанные жизнью ветераны кабаре, ищущие способ поправить свое бедственное положение. Эндре понимал их надежды и горести. После каждого выступления не знающие пощады зрители выражали одобрение аплодисментами, а осуждение – свистом, а он просто запечатлевал эмоции, как делал это всегда. Эндре знал, что ищет, и находил. В Париже и в Мадриде. В Нормандии и во Вьетнаме. На празднованиях Дня взятия Бастилии и в пригородах, на представлениях театра «Кроше». Он направлял объектив в глубины человеческих лиц. Его камера ловила и запечатлевала эмоции самых разных людей. Будь то измотанный старик, в мирное время с поникшей головой сходящий со сцены, или юная ополченка с половником, наливающая товарищам суп из котелка в самый разгар войны, – стратегия у Эндре всегда была одна. Снять так, как еще никто не снимал: вот пара, радостно приветствующая зрителей с танцевальных подмостков; вот двое детей, играющих в шарики на задворках разбомбленного дома. Черноглазая балерина, рисующая в воздухе огненный узор; двое старичков за чашкой чая в бомбоубежище на Ватерлоо-роуд во время немецкого авианалета в 1941 году. Разные стороны одной монеты. Жизнь человеческая.

В эти месяцы пришлось много и тяжело работать. С утра до ночи, до изнеможения. В гостиницу они возвращались без сил. Иногда даже засыпали, не успев раздеться, обнявшись, упав поперек застеленной кровати, она – прижавшись щекой к его животу, как дети, вернувшиеся домой из долгой поездки. Где-то зрела война, готовая ворваться в мир, как ворон, внезапно влетающий в открытое окно.

Слишком много накопилось долгов, пленка и реактивы стоили дорого, редакции газет расплачивались с опозданием. К тому же с ними был Корнель. После смерти отца младший брат Эндре приехал к ним в Париж. Это был тощий застенчивый семнадцатилетний парень с костлявыми плечами и лицом, похожим на беличью мордочку. Поначалу Корнель собирался изучать медицину, но кончилось дело тем, что он вместе со всеми принялся проявлять фотографии в гостиничном биде. Надо срочно добыть денег – день и ночь крутилось в голове у Герты. И однажды ее осенило. Идея была просто гениальная.

Они придумали персонаж, некоего Роберта Капу, американского фотографа, богатого, знаменитого и талантливого. Мечтателя Эндре заворожило это имя. Звучное. Короткое. Легко произносимое на любом языке. К тому же оно напоминало имя режиссера Фрэнка Капры, осыпанного «Оскарами» за фильм «Это случилось однажды ночью» с Клодетт Кольбер и Кларком Гейблом в главных ролях. Кинематографический, космополитичный псевдоним, не привязанный ни к какой определенной стране, ни к какой национальности, ни к какой религии. Идеальное имя для бродяги без родины.

Она тоже сменила образ. Я – Таро. Герда Таро. Те же гласные, что в имени Греты Гарбо, ее любимой актрисы. Столько же слогов. Та же музыка. Это имя могло быть испанским, шведским, балканским. Любым – только не еврейским.

Что ж это за мир, если даже имени сам себе выбрать не можешь, говорила она.

Это была игра и ничего больше, невинное плутовство, без злого умысла. Раздвоиться, преобразиться в другого человека, исполнить роль – совсем как в детстве, в Штутгарте, когда она, закрывшись в комнате, изображала актрису немого кино.

С актерами все было ясно. Требовался только хороший сценарий, и они быстро его придумали. Эндре делал снимки, Герда их продавала, а слава доставалась Роберту Капе. Но поскольку предполагалось, что он весьма востребованный профессионал, Герда отказывалась продавать его негативы дешевле ста пятидесяти франков за штуку. Это втрое превышало обычный тариф. В очередной раз слова ее матери оказались пророческими. Прав был и Дежё Фридман: притворись удачливым – и удача придет.

Иногда, понятное дело, возникали проблемы, мелкие нестыковки в сценарии, но они умудрялись ловко выпутываться. Если Эндре не приносил удачных снимков с митинга Народного фронта или с очередной забастовки рабочих завода Рено, Герда его покрывала:

– Эта сволочь Капа опять закатился на Лазурный Берег с какой-то актрисулькой. Мерзкая рожа!

Но ни одна игра не бывает уж вовсе безобидной. И невинной. Эндре целиком отдался роли Капы. Она пристала к его коже. Эндре изо всех сил старался превратиться в американского фотографа, везучего и отчаянного, каким его придумала Герта. Однако в глубине души по-прежнему жила тоска: он никак не мог выяснить, в кого же из двоих она влюблена. Эндре любил Герту. Герда любила Капу.

А Капа, как и положено идолу, обожал только себя самого.

Камера его всегда была в центре событий. На верхнем ярусе «Галери Лафайет», в цехах завода Рено, на трибунах стадиона «Буффало», где более ста тысяч французов собрались отметить победу забастовщиков-металлургов. В толпе, в городской суете, на митингах, в поисках новой перспективы, той, что позволит разгадать загадку вечно утекающего сквозь пальцы времени.

Дни неслись со скоростью ласточкиного полета. Злоба дня поглотила Герду и Эндре, они и сами не заметили как. Они чувствовали такое единение с миром, что потеряли осторожность. Между тем были люди, отслеживавшие каждое их движение: первый утренний кофе в кафе «Ле Дом»; ее рука забирается ему под рубаху в автобусе в Сен-Дени; любовь на полной скорости прямо за спиной таксиста по пути от Пон-Нёф до клуба «Мак-Магон»; солнце, просачивающееся сквозь пальцы Герды на лестнице в гостинице «Блуа», когда она закрывает ему глаза ладонями, а он, будто в трансе, принимается раздевать ее, его губы нетерпеливо ищут ее, он задыхается, ее пальцы борются с пуговицами на его рубахе, его язык щекочет ее гордый подбородок, и так, сплетясь, они поднимаются, с остановками на каждой площадке, на третий этаж к своей комнате, и у них уже не хватает сил повернуть ключ в замочной скважине. Целая шпионская сеть сплелась вокруг них, но любовь ничего не замечает. Она слепа. Один только Чим с проницательностью опытного талмудиста порой замечал странные совпадения, одни и те же лица, мелькавшие слишком часто в одних и тех же местах, тайные маневры, не предвещавшие ничего хорошего.

Но со своими новенькими аккредитационными удостоверениями и неожиданно обретенной новой личностью влюбленные чувствовали себя в безопасности. Молодые. Красивые. Непобедимые. Как будто прошлое исчезло в мгновение ока. Роберт Капа и Герда Таро на нулевой отметке своего пути. Можно ли вообразить что-то прекраснее?

3 мая коалиция левых, сформировавшая Народный фронт, вошла в Елисейский дворец, как случилось незадолго до того в Испании, и Роберт Капа запечатлел каждый миг этой эйфории. Всего три месяца назад немецкие войска без боя заняли Рейнскую область, нарушив Версальский договор. Вся Франция содрогнулась. Парижане мобилизовались. Тысячи граждан вышли на улицы, и, когда они заполнили площадь Оперы, чтобы увидеть на огромном экране результаты голосования, их лица, озабоченные, напряженные или полные надежды, навсегда остались на снимках Капы. Две трети парламента заняли социалисты во главе со своим лидером Леоном Блюмом, героем, пережившим фашистское покушение в феврале. Красные знамена развевались над министерствами. На всех площадях Монпарнаса уличные аккордеонисты играли «Интернационал».

В июле Мария Эйснер попросила Герду, чтобы та договорилась с Капой о репортаже, посвященном двадцатилетию Верденского сражения – самой кровопролитной битвы мировой войны. На фотографиях предстала гнетущая картина: громадная пустошь, покрытая обугленными остовами деревьев и воронками, полными застоявшейся воды. Церемония вышла очень трогательной. Воинское кладбище было освещено сотнями прожекторов. Все ветераны встали перед белыми крестами и возложили по букету цветов на могилы. Торжественное молчание внезапно прервал пушечный выстрел. В этот момент прожектора погасли, и толпа оказалась в темноте. Речей не было. Только голос четырехлетнего ребенка попросил о мире во всем мире. От его призыва, разнесенного громкоговорителями надо всем кладбищем, у собравшихся прошел мороз по коже.

Но и это не помогло. Вскоре после возвращения из Вердена Герта и Эндре, точнее, Герда и Капа ужинали с друзьями, отмечая принятие Народным фронтом решения о повышении зарплат. Они сидели на балконе «Гран-Монд», где официанты готовили лучшие коктейли на Левом берегу. На Герде было черное платье с глубоким вырезом на спине, придававшее ей вид голливудской дивы, Капа красовался в светлом пиджаке со светлым галстуком. Легкий ветерок шелестел в ветвях деревьев вдоль Сены. Музыка, смех, звон бокалов, и вдруг снова, среди этого счастья и веселья, взмах воронова крыла.

Из ресторанной кухни маленький приемник разнес новость о мятеже испанского легиона в Марокко под водительством некоего Франсиско Франко, никому не ведомого генерала-выскочки, испанской пародии на Гитлера и Муссолини.

Обратный отсчет начался.

XII

– ДВЕ ПАРЫ БРЮК

– три рубашки

– нижнее белье

– носки

– полотенце

– расческа

– кусок мыла

– бритвенные лезвия

– гигиенические салфетки

– красная тетрадь

– карта

– пластырь

– аспирин

Что-то наверняка забыла, только не известно что. Герда замерла на секунду, задумавшись, приставив палец ко лбу, над раскрытой дорожной сумкой, стоящей на кровати, и тут же щелкнула пальцами. Конечно же! Испанско-немецкий словарь.

Испания превратилась в центр мирового урагана. Ни о чем другом не говорили. Даже самые далекие от политики сюрреалисты и те встали на сторону республиканцев. Собирались дома то у одного, то у другого, обменивались новостями, все более противоречивыми и тревожными. Военный мятеж на Балеарских и Канарских островах, сопротивление в Астурии. Бунт некоего Кейпо де Льяно в Севилье, бойня в Наварре, облавы в Вальядолиде… Сцены, которые каждый рисовал в своем воображении, все больше напоминали красно-бурый кошмар «Мрачных картин» Гойи. Поэтому, когда позже начались систематические обстрелы Мадрида, взрывы отдавались в фундаменте каждого парижского дома предвестием катаклизмов, которым еще предстояло обрушиться на Европу. На улицах толпился народ. Все спешили или в «Куполь», или в «Кафе де Флор», надеясь узнать что-нибудь из того, о чем не писали в газетах. Последние новости, свидетельства из первых рук, хоть что-то… В то время как правительства европейских стран бросили Испанию на растерзание, гигантское войско из простых мужчин и женщин поднялось на ее защиту на свой страх и риск.

Среди добровольцев были писатели, рабочие-металлурги, портовые грузчики с Рейна и Темзы, художники, студенты. У большинства не было никакого военного опыта, зато была глубокая убежденность в том, что величайшая битва в истории разворачивается по ту сторону Пиренеев. В Испанию устремились десятки спецкоров-международников – журналистов и фотографов. Многие беженцы, делившие трапезу и сигареты с Гердой и Капой в «Капулад», стали членами интербригад… Поэт Поль Элюар писал в «Юманите»:

Ко всему привыкаешь

Только не к этим свинцовым птицам

Только не к злобе, с какою они затмевают солнце

Только не к мысли им уступить[9].

Герда взглянула в иллюминатор. Никогда раньше ей не приходилось летать на самолете. Под фюзеляжем плыли бледно-лиловые, будто застиранные Пиренеи, вечерние сумерки наполняли тенями каждую ложбинку на их склонах. Люсьен Вогель, издатель журнала «Вю», зафрахтовал этот рейс в Барселону для небольшой группы журналистов, чтобы выпустить специальный номер, посвященный гражданской войне. Небо чистое, гладкое, как стекло, свет прозрачный с гало и парагелиями зеленовато-лимонного цвета. Герда растворилась в этом пространстве, где вот-вот должны были появиться звезды. «До чего красиво», – подумала она вслух. Капа взглянул на нее, как будто впервые видел. Никогда она не казалась ему прекраснее. Голова откинута на спинку сиденья, острый подбородок, мечтательный взгляд, будто она только что распробовала неведомую надежду.

С ней иногда бывало такое, Герда словно отдалялась. Казалось, что она вся его, но вдруг по одному слову, по случайной фразе Капа понимал, как мало иногда знает о том, что происходит у нее в голове. Он с этим смирился. Герда сейчас и вправду была далеко. Она вернулась в Ройтлинген, в то время, когда ей было пять лет, и шла с братьями из булочной Якоба с пирогом и сгущенкой на ужин.

Трое детей в шерстяных свитерах, обнявшись за плечи, смотрят, как пригоршнями соли сыплются с неба звезды. Вот две полетели, вон три… Никогда не приходилось ей быть так близко к звездам, как в тот вечер. От этой близости на душе становилось печально и одиноко. Как будто где-то звучала тайная музыка, которую могла слышать лишь она одна. Послание звезд.

Внизу уже показались огни города, треугольник Монтжуика становился все больше, вырисовывались косые тени зданий, как вдруг Герда почувствовала, что ее будто резко потянули за плечо вверх. Голос мотора стал как-то гуще, и пятитонная стальная машина закачалась в воздухе. Вместо того чтобы набрать высоту, они резко нырнули вниз на тысячу метров. В кабине пилота заметались стрелки индикаторов высоты. Начало падать давление масла. Самолет бешено трясло. Все молча переглянулись. Разобьемся, подумала Герда, но ни на страх, ни на молитвы времени не было. Они неслись вровень с верхушками холмов, уши нестерпимо болели от резкой смены давления, сердца неистово колотились, но никто не проронил ни слова. Живы пока. Огородики, окружавшие аэропорт Прат, мелькнули в иллюминаторах сначала с одной стороны, затем с другой. Пилот не различал уже, где небо, где земля. Всеми силами он старался удержать самолет, но не в состоянии был даже увидеть показания гироскопа. Пилот пытался обогнуть холмы, но они надвигались, так что он решил садиться где придется, даже с риском врезаться в землю. В лучах прожекторов самолет мчался вниз изо всех своих пятисот лошадиных сил. Гоб, Элохим, Яхве… На большее у Герды не было времени. Внезапно появились красные посадочные огни. Самолет пытался задрать нос и лег крылом на один из ангаров. Грохот был такой, что у нее пошла кровь из ушей. Она видела, как Эндре жестикулирует, словно актер немого кино. Губы шевелились, он что-то кричал, но Герда ничего не слышала. Салон наполнился дымом, от напряжения свело мышцы. Вскоре прибыли пожарные, ополченцы, военный грузовик с нарисованным на брезенте красным крестом… неизвестные голоса что-то бормотали на непонятном языке, чьи-то руки поднимали раненых. Пилота вынесли на носилках. Двух корреспондентов увезли с переломами. Сам Люсьен Вогель сломал правую руку в двух местах. Но Герда и Капа смогли выйти из самолета на своих ногах, слегка оглушенные, но невредимые. Лучше было бы перейти границу пешком через Ирун, как сделал Чим.

До чего же приятно, выбравшись из злосчастного летательного аппарата, выматериться как следует, послать куда подальше гребаного Бога Синая с его сраными скрижалями Завета и мудацкими заповедями. Ах ты ж мать, мать, мать… Это было первое, что сказал Капа, ступив на твердую землю. И тут же почувствовал себя куда лучше.

– Испугалась? – спросил он, передавая ей бутылку виски, из которой только что глотнул. Они ехали в Барселону на машине, которой управлял ополченец в синем комбинезоне со скрещенными на груди лямками и с двумя пулеметными лентами на поясе.

– Нет, – ответила Герда безо всякой бравады. Она и правда не успела испугаться. Страх требует ничем не занятого сознания. Герде это чувство было знакомо. Она знала все его симптомы. Знала, как страх овладевает воображением, когда у тебя впереди долгие часы, чтобы перебрать мысленно один за другим все ужасные варианты развития событий. Она сотни раз чувствовала его в Лейпциге, в Берлине, в Париже. И испытывала страх до сих пор, когда вспоминала родных или когда случалось заблудиться. Но в самолете ее охватило другое чувство. Что-то вроде головокружения, сопротивляться которому бесполезно.

Капа закурил, покачал головой.

– Страх – неплохой попутчик, – покровительственным тоном изрек он, не зная, что дает лучший совет, который можно дать на войне. – Он может спасти тебе жизнь.

Барселона уже не была тем величавым буржуазным городом, каким запомнилась Капе после первого визита весной 1935 года. Анархистский профсоюз НКТ, Национальной конфедерации труда, разбил свой временный лагерь прямо на виа Лайетана; многие церкви превратили в гаражи и склады, а здания, принадлежащие приходам, – в конторы профсоюзов; основные банки и крупные отели были заняты рабочими. ПОУМ, Рабочая партия марксистского единства троцкистского толка, обосновалась в отеле «Фалькон», что недалеко от площади Каталонии, а «Риц» стал народной столовой, и над его входом красовалась вывеска: «Всеобщий союз трудящихся. Гастрономический отель № 1. Национальная конфедерация труда».

Комиссар по пропаганде Женералитата Каталонии, Жауме Меравитльес, смуглый доброжелательный парень лет тридцати, поселил их в пансионе на бульваре Рамбла и выписал разрешения на фотосъемку в городе.

Ликование людей, выживших в авиакатастрофе, сквозило в каждом жесте Герды и Капы. В том, как они праздновали каждую минуту, которую могли провести вместе, ведь мало ли что может случиться в будущем. В том, как занимались любовью, изо всех сил вцепившись друг в друга, ведь, возможно, вскоре кто-то один из них, а может, и оба лишатся жизни, и тогда уже не будет ничего, ни одной жалкой соломинки, чтобы ухватиться. В том, какой забавный ракурс он выбрал, чтобы сфотографировать ее в постели, полусонную, в его пижаме. В том, как они с утра, хохоча, отбирали друг у друга мочалку, как теснились, чтобы вместиться вдвоем в крошечный прямоугольник зеркала: он пытался побриться, выглядывая из-за ее плеча и намыливая щеку, она – накрасить губы, отталкивая его локтем, а потом поднимая на него зеленые глаза с выражением наполовину насмешливым, наполовину «это не я». В том, как плясали синие огоньки спиртовки под закипающим кофейником, в том, с каким зверским аппетитом набрасывались они на завтрак.

В первые дни они, будто завороженные, бродили по городу среди вооруженных толп, смотрели на детей, играющих на мешках с землей, из которых строились баррикады, встречали дружинниц из НКТ, из ПОУМ, из Объединенной социалистической партии Каталонии в синих комбинезонах со скрещенными на груди лямками, женщин-воительниц, черноглазых, с львиными гривами, сжимающих в одной руке газету, в другой – маузер. Они не походили на обычных представительниц «слабого пола». Эти женщины были другой породы. Не из тех, кто прячет голову под подушку, услышав вой койота, а из тех, кто будет не задумываясь палить из окон по фашистам. Британские и французские газеты дрались за то, чтобы разместить их портреты на первых полосах, не только потому, что восхищались их отвагой, но и потому, что фото «живых икон» войны приносили немалый доход. «Военный гламур», – с видом знатока заключил Капа, когда реквизированный автомобиль с буквами «ОБП» – «Объединяйтесь, братья-пролетарии», – намалеванными на дверцах, пересекал бульвар Грасия, мча их на полной скорости к управлению порта.

За несколько дней Капа и Таро так освоились в этой атмосфере, будто выросли в районе Грасия. Они прочесали город из конца в конец, неустанно охотясь за людскими чувствами, пытаясь истолковать мир с помощью своих фотокамер. Все снимки были подписаны «Капа», но тем не менее, особенно поначалу, автора было легко вычислить. Он работал со скорострельной «лейкой», легко приближавшей объект. Кадры с ней, как правило, получались более компактными, но в них всегда попадали какие-нибудь посторонние детали, добавлявшие сюжету красок. Герда снимала более медлительным «роллейфлексом» и выстраивала кадр не торопясь. Ее фотографии были более совершенными технически, но и более традиционными. Герде не хватало непосредственности, как всем не уверенным в себе новичкам. Однако у нее был нюх на неповторимые мгновения. Парочка, освещенная солнцем. Он – в синем комбинезоне и пилотке ополченца придерживает стоящую у ноги винтовку. Она – очень светлая блондинка в темном платье. Оба от души смеются. Что-то в них привлекло внимание Герды. Возможно, то, что эти двое были так похожи на них самих: тот же возраст, черты лиц, которыми они могли бы, казалось, незаметно обменяться, та же близость, то же ощущение сообщничества. Она навела на резкость. Встала против света, нашла нужный ракурс. Два силуэта четко вырисовывались на фоне деревьев. Щелк. Веселый снимок на первый взгляд, но, если приглядеться, было в нем что-то трагическое, что-то предвещавшее беду.

Но до настоящих военных репортажей всему этому было еще очень далеко. Под стеклянными крышами над платформами Французского вокзала толпились тысячи солдат, ожидая отправки на Арагонский фронт. Тем временем радио «Унион» не переставало призывать добровольцев. Герда и Капа фотографировали сотни молодых людей, прощающихся с невестами, зрелых мужчин с маленькими детьми на руках, стойких женщин, поторапливающих своих любимых, на ходу поправляя им небрежно заправленные в штаны рубахи. На этом перроне не было ни слез, ни Андромах, провожающих в битву Гекторов. Только густой запах вокзала, боковой утренний свет, только вагоны с открытыми дверями, набитые добровольцами и разрисованные надписями: «Лучше умереть, чем уступить тирану».

Полные жизни молодые мужчины высовывались в окна, потрясали сжатыми кулаками. Они и понятия не имели о том, что их ожидает. Большинству не суждено было вернуться в Барселону.

В порту Кадиса только что причалил грузовой корабль с первой партией самолетов и нацистских солдат.

Таро и Капа в кафе (Фред Штейн)

«Чим подарил мне фотографию нас с Эндре, которую сделал его друг Штейн в «Кафе де Флор»… На мне берет набекрень, я улыбаюсь, опустив глаза, словно выслушиваю откровенное признание…» стр.55

Photo by Fred Stein Archive/Getty Images

Портрет Герды Таро (Фред Штейн)

«Мы с Руфью нашли новую работу: перепечатываем на машинке киносценарии для Макса Офюльса», стр. 55

Photo by Fred Stein Archive/Getty Images

Роберт Капа, Сеговийский фронт, Испания, конец мая/начало июня 1937 года. (Герда Таро)

«Войска республиканцев под командованием генерала Вальтера только что перешли в наступление недалеко от Сеговии, и больше всего на свете и Герде и Капе хотелось запечатлеть великую победу. Они работали бок о бок, выходя на передний край, меняясь «лейкой» и «аймо». стр. 228

© Gerda Taro © International Center of Photography/Magnum Photos/East News

Герда Таро и республиканский солдат во время налета авиации франкистов. Кордова, 1936 год. (Роберт Капа) «Однажды Капа увидел, как под обстрелом Герда присела рядом с каким-то ополченцем за невысокой скалой…» стр. 231

© Robert Сара © International Center of Photography/Magnum Photos/East News

«Герда Таро с камнем, подписанным РС», Испания, 1936 г. (Роберт Капа)

«А еще он сфотографировал ее у каменного дорожного столба с буквами РС. Столб обозначал границу муниципального округа – partido comunal, и им показалось забавным, что сокращение подходило и для коммунистической партии – Partido Comunista.» стр. 231

© Robert Сара © International Center of Photography/Magnum Photos/East News

«Смерть республиканца», Испания, 5 сентября 1936 г. (Роберт Капа)

Боец республиканского ополчения Федерико Боррель Гарсия в момент гибели. Серро Муриано, Кордовский фронт. 5 сентября 1936 года

«Роберт Капа так и не смог оправиться после «Смерти солдата-республиканца», лучшей военной фотографии всех времен. Фотографии, четвертовавшей его душу.» стр. 165

© Robert Сара © International Center of Photography/Magnum Photos/East News

XIII

Узкое шоссе. Пятна солнечного света на капоте машины. Горящая сигарета, локоть, высунутый в открытое окно. Капа вел машину осторожно: за каждым поворотом мог появиться патруль. Герда откинулась на спинку сиденья, сухой ветер, пропитанный запахом олив, теребил ей волосы. Она насвистывала мотив переделанной народной песни, которая в последние дни слышалась повсюду: «С самой вершины сосны разгляжу, разгляжу, что там творится. Вижу, паля по врагу, наш бронепо… наш бронепоезд мчится, как птица. Братцы, потеха, потеха! Франко спасает свой зад, и ему, ох, не до смеха!» Они ехали в автомобиле, официально выделенном для прессы, по тому же самому шоссе, по которому колонны бронетехники направлялись на фронт. Ее колено оказалось у самой коробки передач, так что на ухабах приходилось отводить его в сторону или задирать ногу. Герде нравилось это уединение в машине, едущей по незнакомой пока земле, которую они еще не успели полюбить. На дороге то и дело встречались грузовики с черно-красными знаменами анархистов. Время от времени где-то вдали слышались разрывы снарядов.

Под Уэской фронт стабилизировался. События развивались так медленно, что ополченцам, после того как они установили на своих позициях пулеметы, хватило времени помочь крестьянам из окрестных коллективных хозяйств убрать урожай и обмолотить пшеницу. Герда молча бродила между желтеющих полей с копнами соломы вдоль тропинок и снимала сцены сельского труда – часть общих усилий по спасению республики. Но Капу эта идиллия выводила из себя. Ему не терпелось запечатлеть наконец победу республиканцев.

Они проехали несколько километров на юго-запад, где, как им сказали, действовал батальон имени Тельмана, стоявший у истоков интернациональных бригад и сформированный в основном из добровольцев коммунистов и евреев из Германии и Польши. Большинство приехали сюда, чтобы участвовать в Рабочей олимпиаде в Барселоне, устроенной в противовес Олимпийским играм в Берлине и отмененной в связи с начавшейся войной. Герда и Капа решили воспользоваться случаем и порасспросить бойцов по-немецки о том, что происходит и как обстоят дела. По-испански фотографы едва знали несколько слов. Из разговоров – ни бельмеса не понимали, но было весело наблюдать за жестикуляцией и словесными перепалками. Salud[10]. Camarada[11]. Por los cojones[12]. С таким нехитрым словарным запасом они пустились в путь по этой многострадальной земле.

По прибытии в Лисеньену, что километрах в двадцати от Сарагосы, они встретились с группой бойцов в касках и альпаргатах, читающих «Арбайтер иллюстрирте цайтунг». Поселок был центром операций колонны ПОУМ, в составе которой Джордж Оруэлл проведет следующую зиму, пока его не ранят. Каким облегчением было обменяться с соотечественниками последними обнадеживающими новостями из Мадрида, узнать, что вооруженный народ подтягивается к Алькала и Толедо, что Астурия сопротивляется… Но, казалось, здесь тоже не найти сюжетов, которые они искали. Позиция была занята в результате внезапной ночной атаки, но с тех пор столкновений было мало и солдаты просто ждали приказа, сходя с ума от нестерпимой жары. Капа уже не мог этого выносить. Часы простоя были тягостны, как свинец.

Герда толкнула ногой низкую, как в хлеву, дверцу и вошла в коридор, который вел на бывший склад колониальных товаров, который теперь превратили в таверну. Там каждый вечер под свисающими с потолка чесночными косами расхристанные потные солдаты убивали время, с арагонским усердием закладывая за воротник и листая рекламный журнал, расхваливающий мыло «Сено Правии».

– Женщинам алкоголь не подаем, – сказал трактирщик, одетый в гражданское, крупный коренастый мужик, увидев, что Герда облокотилась о стойку и спокойно покуривает «Голуаз блё».

– Ты что, не видишь, что она иностранка? – бросил один из сидящих за столиком парней из ПОУМ. – Если фашисты могут всадить в нее пулю, ты, мать твою, можешь налить ей красного.

Еще до того как они с Капой поняли, о чем спор, трактирщик уже поднялся на помост, чтобы подоить здоровенный мех с вином.

– Представители международной прессы, – объявил приехавший с ними капрал.

Перед такой демонстрацией разом и интернационализма, и профессионализма бедный трактирщик совсем растерялся и уже не знал, как угодить и загладить вину. В конце концов он вытер руки о передник и водрузил перед ними целую бутылку красного вина и две щербатые чашки.

– Вы извините, но стаканы постоянно бьются, а ведь стекольные заводы пока не работают…

– Да это ладно, Пако. Не распинайся, – бросил в ответ капрал. – Они свои.

Спор, однако, не был окончен. Несмотря на наводнившие газеты фотографии ополченок, сидящих в кафе с винтовками, коммунисты выступали за то, чтобы отослать женщин работать в тыл, в результате республиканцы, обсуждая этот вопрос, все перессорились. Впрочем, всего несколько месяцев спустя, осенью, Военное министерство во главе с Ларго Кабальеро запретит ополченкам участвовать в боевых действиях, отзовет их с фронта и отберет военную форму.

– Кельнер прав, – сказал по-немецки один из добровольцев, тощий очкастый коммунист, специалист по тыловому обеспечению. – Война не экскурсия, чтобы на нее ехать с бабами. Надо совсем сбрендить, чтобы тащить их в это пекло. Хотят помочь – пусть становятся медсестрами, санитарками, как негритянки в Америке. Работы с бинтами им хватит по горло.

Именно этого не хватало Капе, чтобы встряхнуться и забыть о тоскливых часах ожидания неизвестно чего. Он обернулся к немцу – лицо зверское, мускулы напряжены, локти в стороны.

– А тебя кто спрашивал? – бросил он. – Что ты лезешь не в свое дело? Я что, попрекаю тебя твоей девчонкой, которая дожидается тебя в уютном домике, варит клубничное варенье и бренчит на пианино? Но вот представь себе: некоторые женщины предпочитают делать репортажи, чтобы весь мир узнал о том, что происходит в этой стране, а если тебе это не нравится, утрись.

– Посмотрим, кто утрется, когда она схлопочет пулю на твоих глазах или тебя застрелят по ее вине. Тогда-то ты поймешь, что в некоторых обстоятельствах от женщин одни неприятности.

Герде стало немного не по себе, но вмешиваться не хотелось. Если кто-то застрял мозгами в прошлом веке, хоть и коммунист, его дело.

– Если меня подстрелят, я сам буду виноват, – ответил Капа очень серьезно, уставившись в глаза оппоненту. – И никто больше. Она рискует, как и я. Так что куда я – туда и она. И если тебя ее общество не устраивает, ты сам знаешь, где тут дверь. – Капа махнул рукой в сторону джутовой занавески на входе в подсобку.

Герда улыбнулась ему. За это она и любила невыносимого невоспитанного венгра. Пусть иногда его самолюбие и упрямство не знали границ, пусть он бесился из-за пустяков, но на него можно было положиться, а взрывной характер лишь добавлял ему отваги. Благородный, немного нахал и красивый до невозможности, подумала она, стараясь запомнить его таким, каким он был в этот миг – в расстегнутой рубахе, с угрюмой физиономией, кулаки в карманах, отчаянно матерящий немца и его немецкую мать.

– Пара сисек у милашки тянут, будто две упряжки, – заключил кто-то местный, не владеющий языками и пьяный в дым, однако уловивший смысл перепалки с первого слова.

Немец опустил глаза и одним глотком молча осушил стакан. Вот дадут тебе, идиоту, прикурить националисты, припомнишь тогда свои слова, должно быть, думал он, но ничего не сказал.

Однако припомнить свои слова, все до единого, пришлось именно немцу, в тот же день, двадцать пятого, в нескольких километрах от Тардьенты, когда он был ранен в ногу при попытке его батальона взорвать франкистский поезд с боеприпасами и молодая английская ополченка, Фелисия Браун, вынесла его с рельсов из-под огня. Она тащила его на плечах двадцать пять метров, рискуя жизнью под перекрестным вражеским огнем, уложила в безопасном месте, за насыпью, потом встала, обернулась, чтобы бежать обратно, к товарищам, и тут легионер-франкист автоматной очередью разворотил ей грудь. Тридцать два года. Художница. Женщина. Первая жертва среди британцев. Есть мужчины, которых нужно ткнуть носом, чтобы они признали свою ошибку. Но на некоторых и это не действует.

– Приберегли бы запал для более подходящего случая, – вмешался крестьянин-философ лет пятидесяти, наблюдавший за дискуссией издали, пожевывая дешевую сигару. – Мы здесь все на одной стороне баррикады.

Он прав, подумал Капа. Инцидент лишь подтвердил то, что он усвоил в первый приезд в Испанию. Когда общаешься с местными, правила этикета просты: мужчин угощай сигаретой, а к женщинам не приставай.

О чем могли поведать двум молодым фоторепортерам высохшие поля Испании, исполненные душного одиночества, особенно тогда, когда вглядываешься в них под неподвижным небом через видоискатель? Возможно, тогда Герда и Капа еще не осознавали, по какой земле ходят, но уже начинали в нее влюбляться, восхищаясь суровой простотой здешних людей, их грубым юмором, их крепко вросшими в каменистую почву поселками. Они хотели вписаться в этот пейзаж. Они все дальше и дальше уходили от своих истоков, как реки, несущие воды через множество стран. Хотели сбросить свое гражданство, как надоевшую одежду. Это был первый урок, который преподнесла Герде и Капе Испания. Солнце и оливы. Наций не существует. Есть только народы.

На закате они гуляли по площади, ходили мимо стен, с которых глядели пожелтевшие афиши прошлогодней корриды. Фотографировали ополченцев, слушающих выступление лидера астурийских горняков Мануэля Гросси с балкона муниципалитета. Садились, чтобы выпить вина из глиняного кувшина, который предлагал на пороге какого-то дома его хозяин. Часы на башне, изглоданной осколками снарядов, между тем били семь. Слышался далекий перезвон бубенцов на шеях коз, возвращающихся с пастбищ. Словно где-то в пустыне. Жара изгибала горизонт замысловатыми миражами. Расположившийся в палатках главный штаб ПОУМ казался лагерем бедуинов. Однажды вечером Герда и Капа услышали о гибели Федерико Гарсия Лорки в окрестностях Гранады. Таково было лицо другой Испании, той, что сжигала книги и кричала «Долой интеллигенцию!», «Да здравствует смерть!», той, что ненавидела живую мысль и расстреляла на рассвете лучшего своего поэта.

Во время этих прогулок Герда и Капа почти не разговаривали. Каждый должен был сам разобраться в своих чувствах к этой земле, населенной тощими собаками и старухами в черном, с лицами, изрезанными северным ветром, плетущими корзины из ивовых прутьев, сидя в тени смоковниц. Герда начинала понимать, что истинное лицо войны – возможно, не только море крови и тела с развороченными внутренностями, которые ей еще предстояло увидеть, – но и горькая мудрость в глазах этих пожилых женщин, одиночество пса, бредущего по гумну, припадая на заднюю простреленную лапу, ужас на дне свежеоструганного плотником ящика, завернутый в мешковину, будто килограмм риса. Герда училась смотреть на мир глазами фоторепортера и постепенно превращалась в гениального наблюдателя. Она осторожно приподняла край мешковины и увидела тельце младенца в белой кружевной сорочке – сегодня родители собирались его хоронить. Она ничего не сказала, просто ушла одна на край поселка, села на косогоре прямо на землю, уткнулась носом в колени и расплакалась. Слезы текли и текли на брюки, и она не могла остановиться, хотя сама толком не понимала, о чем плачет в полном одиночестве, глядя куда-то за край желтеющего поля. Только что она усвоила свой первый журналистский урок. Нет сюжета страшнее, чем трагедия простого человека. Это и стало фирменным знаком Герды. Мгновения, остановленные ее камерой в те дни, не были мгновениями боев, которых ожидали воинственные «Вю» и «Регар», однако эти кадры с чуть наклонной линией горизонта передавали ощущение одиночества и печали сильней, чем картины самой войны. Низкое небо, солдаты, шагающие по шоссе, клубы дыма у горизонта.

Поздним вечером они сели в центре лагеря у костра. На ужин был кролик с зеленым перцем и турецким горохом в соусе из красного вина. Жаркое удалось, но Герда не могла проглотить ни кусочка. Голова ее была занята другим. И когда на следующее утро Капа предложил отправиться в Мадрид, девушка почувствовала, будто кто-то острым ножом обрезал невидимые путы, мешавшие ей дышать.

– Едем, – сказала Герда.

XIV

Мадрид – Испании сердце —

бьется все жарче и чаще.

И с каждым днем все мощнее

ток его крови кипящей.

Стихи Рафаэля Альберти радио Мадрида передавало чуть ли не ежечасно. Город пережил уже две бомбардировки, и, хотя войскам лоялистов до сих пор удавалось сдерживать продвижение фашистов по горной цепи Сьерра-де-Гвадаррама, в воздухе носились все более и более тревожные слухи о том, что франкисты готовят массированное наступление с юго-запада. Город готовился к худшему. На улице Сан-Бернардо напротив трамвайного депо Капа услышал, как ополченцы, возводящие баррикаду, выкрикивают девиз Петена перед битвой при Вердене «Ils ne passeront pas», но на этот раз по-испански: «NO PASARAN!» Они не пройдут! Войны порой оставляют после себя фразы, соединяющие народы. Так повелось со времен Трои. Любая война поворачивает время вспять. Вырезанные целиком поселки, изнасилованные и обритые наголо женщины, горящие дома. Ватерлоо, Верден, костры инквизиции, «Бедствия войны» и «Второе мая» Гойи…

Ощущение опасности здесь было гораздо сильнее, чем в Барселоне. В Мадриде приходилось держать окна закрытыми, и световые вывески горели вполнакала. Когда взвывали сирены, электричество отключалось полностью. Тем не менее столица верила в себя и по-своему мечтала. Это завораживало Герду. Мадридцы любили кино. Они выстаивали долгие очереди, чтобы увидеть Фреда Астера и Джинджер Робертс, хотя, возвращаясь домой, приходилось ложиться между сиденьями трамвая, чтобы шальная пуля не попала в голову. Девушки млели, глядя на афишу фильма, где пара танцоров замерла на фоне подсвеченных сзади американских небоскребов. Он – худой и во фраке, она с ясными глазами выбившейся в люди простушки, улыбается чуть наивно, по-женски доверчиво и смотрит, как он порхает вокруг, точно ангел небесный. После сеанса те же мечтательные девушки отправлялись стрелять во врагов или на фронт в горы Гвадаррамы или в Университетский городок. Большая часть выручки от проката фильма направлялась на содержание госпиталей. Чечетка хоть ненадолго заглушала треск далеких автоматных очередей. Пока Капа, сидя за рулем, пытался отыскать гостиницу «Флорида» на улице Кеведо, Герда охотилась за интересными кадрами, выставив объектив из окна машины. У дверей кинотеатра «Проексьонес» отплясывали двое мальчишек с грязными коленками. На каблуки и носки ботинок они набили гвоздики, чтобы выходило звонко, как у Фреда Астера. Ветка акации – вместо трости, невидимые шляпы в руках. Сквозь страх и голод пробивалась красота и грация, будто из Зазеркалья. Щелк.

В этом был весь Мадрид. Золотое небо накануне сражения. Рабочие, возводящие кирпичный защитный купол вокруг статуи Кибелы.

Они лежали на кровати в гостинице совершенно нагие. Свет пробивался сквозь жалюзи. Взгляд упирался в потолок.

– Ты никогда не думал, что однажды это может кончиться? – задала Герда странный вопрос, подложив ладони под голову.

– Что? Это?

– Да… Не знаю. – Она замолчала, как будто обдумывала мысль, которую трудно выразить словами. – Все.

От подобных заявлений у Капы ум заходил за разум. Не из-за того, что он не понимал их значения, а из-за того, что переставал понимать Герду. Когда она говорила что-то такое, то будто была рядом с ним только телом. Капа обернулся и посмотрел на нее, такую худенькую, с торчащей как куриное крылышко ключицей, с выступающими ребрами, похожими на шпангоуты корабля.

– Как же вы, женщины, сложно устроены, – сказал он, проводя ладонью по животу Герды, еще хранящему запах семени.

– Почему?

– Не знаю, Герда, иногда ты похожа на маленькую девочку, и мне нравится смотреть, как ты идешь по улице, засунув руки в карманы, покачиваешь бедрами, улыбаешься…

– Тебе только бедра мои и нравятся?

– Нет. Мне нравится и когда ты высовываешься по пояс в окно машины, как сегодня, когда фотографировала тех мальчишек, которые танцевали на улице. И еще мне нравится, что у тебя щелочка между передними зубами, – сказал он, приподнимая ее губу пальцем. – Ты вся мне нравишься до исступления. Обожаю, когда ты хохочешь, запрокинув голову. Или когда ты принимаешься готовить и выходит что-то совершенно несъедобное.

– Не так уж плохо я готовлю! – Герда шутливо хлопнула его подушкой по лицу.

– И еще ты мне очень нравишься, когда являешься в кабинет к Марии Эйснер такая серьезная и заявляешь: «Эта сволочь Капа опять закатился на Лазурный Берег с какой-то актрисулькой. Мерзкая рожа!» – он в точности повторил ее интонации и выражение лица.

Теперь оба хохотали. Туча прошла стороной. Капа привстал, чтобы взять с тумбочки сигареты.

– А иногда ты мне совсем не нравишься. Ну вот нисколько, – сказал он, прикуривая.

– Когда, например?

– Когда толкаешь странные немецко-польско-еврейские речи, или кто ты там есть, и делаешься такой торжественной, что аж страшно, и у тебя появляется вот эта морщинка между бровей, а лицо вытягивается так, что ты начинаешь смахивать на Кьеркегора.

– Такая страхолюдина?

– Хуже чем страхолюдина, просто чудище носатое, – сказал он, беря ее голову в ладони, наклоняясь над ней, чувствуя, что член опять напрягся, и раздвигая ей бедра, чтобы снова в нее проникнуть, прерывисто дыша и обхватывая ее руками, облизывая ей подбородок, выступающую ключицу, ребра, одно за другим. – Но я знаю секрет, как сделать тебя снова красавицей, как принцессу из сказки. – Он медленно опустился на ее впалый живот, на кудрявый горячий лобок, трепещущий, как раненое сердце, под сенью пушистых волосков. Раздвинул ей ноги еще чуть-чуть, погладил щиколотки, мягкую изнанку бедер, оставляя на теле след слюны, продвигаясь все выше и выше, и, наконец, осторожно раздвинул ее лоно и впился в него ртом, медленно и страстно, как будто целовал ее в губы, отрываясь только затем, чтобы набрать воздуха или снять волосок с губы, нежный и серьезный, с мокрым от пота лицом, а она тихонько подталкивала его голову ниже, не сдаваясь и не стыдясь, и все начиналось сначала. Прерывающееся дыхание, солнце в щелях жалюзи, ощущение, будто вот-вот куда-то рухнешь, и, пока Герда впивалась в его спину и проваливалась в забытье наслаждения, ей вдруг подумалось, что это и в самом деле не может длиться долго.

Но она не почувствовала ни сожаления, ни страха. Только странную грусть, как будто именно с этого мгновения ей стало не так важно, что она может умереть.

Темная комната. Топографическая карта. Раскрытая дорожная сумка. Две камеры на тумбочке. Время от времени – вспышки от взрывов в горах Гвадаррамы.

Капа курил, высунувшись в окно, нарушая распоряжения командования. Без электричества Мадрид ослеп.

Два месяца спустя он вспомнит об этой сигарете, когда из оранжевых вспышек где-то на горизонте война превратится в свинцовый дождь, от которого негде укрыться. Дождь из пуль, осколков и снарядов, что рикошетят от стен: ффшшшшшбаммм, ффшшшш-баммм… Проспект Пятнадцать с половиной – так мадридцы с горьким юмором назовут Гран-виа, по самому распространенному калибру снарядов. К тому времени город превратится в изрешеченный снарядами бастион, где даже сигареты будут выдавать по карточкам, а питаться будут одной кашей и маниокой. Клац, клац, клац, клац… Легкая и элегантная чечетка Фреда Астера превратится в оглушительный треск, смешанный с воем сирен, люди будут сломя голову мчаться вниз по лестницам в убежища, а снаряды рваться прямо в здании Телефонной компании. Но пока до этого не дошло. Сейчас они оба обнаженные стояли у окна, прижавшись друг к другу, и смотрели в ночь. Герда видела, как нахмурился Капа, в последний раз затягиваясь сигаретой. Небритый, он казался еще упрямее. Не стоило большого труда угадать его мысли. Капа переживал, что до сих пор не сделал ни одной стоящей фотографии.

– Нам надо подобраться поближе, – сказал он.

– Согласна.

– У нас всего два варианта. – Он развернул перед ней карту и посветил фонариком. – Толедо или Кордова.

В Толедо мятежный генерал Москардо заперся в Алькасаре, замке-крепости, господствующем над городом, с тысячей верных солдат и с их семьями, женами и детьми. Кроме того, они взяли в заложники около ста горожан – сторонников левых. Республиканские силы уже несколько недель безрезультатно осаждали Алькасар. Это был неприступный форт. Говорили, что группа подрывников из астурийских угольных шахт роет два подкопа, чтобы заложить в них взрывчатку и проделать брешь в одной из стен.

В Кордове республиканское командование предприняло мощное наступление, чтобы отбить город у генерала Варелы. Каждый день власти сообщали об очередном продвижении. Успех был очень нужен сейчас, и возникали ложные слухи, будто республиканцам удалось уже войти в город. Герда и Капа, основательно проанализировав ситуацию, пришли к выводу, что подрывники закончат подкопы нескоро.

Решили добираться до Кордовы.

Капа еще не знал, что именно там ему предстоит сделать свою главную фотографию. Фотографию, которая его прославит, облетит обложки известнейших журналов и превратится в настоящую икону XX века. Фотографию, которая заставит его ощутить на мгновение глубокую, всепоглощающую ненависть к своей профессии, а может быть, и к самому себе, такому, каким ему с этого мгновения уже не быть, к двадцатидвухлетнему мальчишке-венгру из рабочего района Пешта.

Впереди были три долгих года гражданской войны в Испании, потом – продолжение, семь лет мирового пожара, потом – его последствия: Палестина, Корея, Индокитай… И бессчетное число ночей предстояло провести в тоске и отчаянии, облокотившись на подоконник гостиницы – неважно, в каком уголке мира. Вспоминая.

На войне всегда полно людей, чей взгляд устремлен лишь в прошлое. Потому что иногда жизнь может перекорежить до такой степени, что как хочешь, так и выкручивайся.

В тот вечер журналист Клементе Симорра, корреспондент мадридской газеты «Ла Вос», вошел в расположенный на Гран-виа бар «Чикоте», огромные окна которого были завалены мешками с землей. Один наушник торчал у Симорры в ухе, а другой – болтался под подбородком. Журналист никогда не расставался с портативным американским транзистором последней модели, полученным в подарок от корреспондента «Геральд трибьюн», отчасти из пижонства, отчасти – чтобы быть в курсе последних мировых новостей. Это был маленький черный ящичек с зеленой фосфоресцирующей шкалой.

В заведении, известном своим дизайном в стиле модерн и легендарными коктейлями, собирались ополченцы, писатели, иностранные корреспонденты, интербригадовцы в кожаных куртках с легкими сигарами в зубах и какие-то женщины, готовые составить им компанию, в ожерельях из искусственного жемчуга, старомодно напудренные. Все они столпились вокруг бывалого газетчика, ожидая его вердикта.

– Чертовы лягушатники! – сплюнул он.

Новость дня состояла в том, что французское правительство отказалось поставлять оружие Республике. От Великобритании и так никто ничего не ждал, но французы были соседями, друзьями, правительство у них тоже было сформировано Народным фронтом. У всех в памяти еще звучали слова Долорес Ибаррури, бискайки, выросшей на шахтах Соморростро, произнесенных гортанным голосом дочери и жены шахтеров на последнем митинге коммунистов на Зимнем велодроме: «Вы должны помочь испанскому народу. Сегодня – мы, завтра настанет ваш черед. Нам нужны винтовки и пушки, чтобы остановить фашизм у самой вашей границы».

Ее не послушали.

XV

Пустынные дороги. Брошенные дома. Забитые окна и двери. Коровы, козы и овцы, без присмотра бродящие по улицам. Поселок-призрак. В таких местах здравый смысл подсказывает водителю, что надо затормозить, развернуться и ехать в другую сторону.

Они выехали из Мадрида на рассвете со всеми мыслимыми и немыслимыми удостоверениями и пропусками и за два с лишним дня добрались до главного штаба республиканцев в Монторо, что совсем рядом с Кордовой. Оттуда направились к Серро-Муриано. От разогретых солнцем стен и кровавой герани на балконах шел густой медовый запах. Был один из тех дней, когда машина войны на несколько мгновений останавливается, накапливая силы перед новым безжалостным ударом. Герда и Капа, воспользовавшись передышкой, тоже остановились попить воды из фонтана и сели на ступеньку у двери одного из домов, спрашивая себя, что за чертовщина здесь приключилась, почему не осталось ни души. Никаких следов разбоя, поля не сожжены, стекла не разбиты, однако на площади не было слышно ничего, кроме беспорядочного дребезжания козьих колокольчиков. Все сбежали. Мужчины, женщины и дети. Пешком, верхом, на машинах…

За несколько часов до этого мятежный генерал Кейпо де Льяно в радиообращении поклялся, что его солдаты скоро придут в поселок и оприходуют всех женщин.

Многие полагают, что самое ужасное на войне – это трупы с развороченными внутренностями, лужи крови и все прочее, что первым бросается в глаза, но главный ужас иногда остается на втором плане, прячется в растерянном взгляде изнасилованной женщины, опустив голову и прихрамывая бредущей среди развалин. Этого Герда и Капа еще не знали. Они были слишком молоды. Это была их первая война. Они еще находили в ней нечто романтическое.

Рано утром немецкие репортеры Ханс Намут и Георг Райснер, также поставлявшие материалы «Вю» и «Альянс Фото», и австрийский журналист Франц Боркенау засняли паническое бегство жителей Серро-Муриано под небом, кишащим франкистскими самолетами, пока радио Кейпо де Льяно продолжало изрыгать угрозы женщинам. Больше всего на свете Капа терпеть не мог приезжать туда, где всю работу уже сделали до него другие. Но на войне часто не поймешь, опоздал ты или явился раньше времени.

Они оставили машину в поселке, пошли вверх по шоссе пешком, сверяясь с картой, к тому месту, где, как им сказали, был разбит лагерь бойцов НКТ. По дороге фотографировали последних отставших беженцев. Те шли молча, женщины несли детей на руках, старики с покрасневшими глазами то и дело оглядывались назад. Так смотрела жена Лота за мгновение до того, как превратиться в соляной столб. Так смотрят те, кто спасается бегством.

Капа глядел на Герду, молча шагавшую по другой стороне дороги. Она не оборачивалась. Камера на груди, челка, упавшая на лоб, короткая, очень светлая, выгоревшая под солнцем, серая рубаха, тонкие ноги в парусиновых брюках, заправленных в солдатские башмаки, под которыми похрустывал гравий. Маленькая, складная, со спины Герда напоминала сына полка. Вот она остановилась у обочины, осмотрелась настороженно, точно охотник, что-то обдумала, мысленно готовя кадр. По мере приближения к линии фронта шаг ее ускорялся, будто Герда торопилась на свидание. Капа тоже кое-что прикидывал, и согласно его подсчетам, месячные у нее задерживались уже на неделю.

После жесткой посадки в Барселоне она стала более молчаливой, замкнутой, то ли из-за самой аварии, то ли в силу удивительных свойств здешней земли, заставляющей людей меняться. Герда постоянно читала все, что только могла найти по истории Испании, ее географии, ее традициям… Она открывала для себя страну, открывая одновременно себя самое. Ее увлечение самообразованием не укрылось от Капы, он видел, как Герда с каждым днем преображается, подбородок становится все более волевым, скулы заостряются, глаза делаются все прозрачнее, как виноградины в пору урожая, но при этом словно хранят какую-то тайну. Капа боялся этих еле заметных изменений в ее взгляде, изменений, не имеющих к нему никакого касательства. Он считал, что у женщин способность к метаморфозам развита гораздо сильнее, чем у мужчин, и именно это страшило фотографа больше всего: в глубине души он боялся, что изменения уведут от него Герду. Та больше не нуждалась в нем, не просила совета, как бывало вначале. И фотографии ее все больше и больше отличались от снимков Капы, она приобретала свой собственный взгляд. Герда всегда шла от формы вещей, изучая их границы – очертания челюсти, линию обрыва над пропастью… Все более независимая, все более хозяйка своих поступков. Именно тогда Капу обдало холодной ясностью прозрения: жизни без нее он не вынесет.

К полудню они добрались до холма Ла-Малагенья. Ополченцы НКТ планировали в ближайшие дни атаковать Кордову, расположенную в тринадцати километрах к югу. Однако в войсках царила полнейшая дезорганизация. Командование практически отсутствовало. Солдаты напоминали новобранцев, полных отваги, но совершенно не обученных. Небольшая группа ополченцев браталась с журналистами, которые, готовясь освещать наступление, совершенно расслабились, проводили время за картами и возлияниями.

– Самое тоскливое на войне – ждать, парень, – сказал, заметив на лице Капы разочарование, один матерый репортер. Это был Клементе Симорра из «Ла Вос», с которым они познакомились в «Чикоте», только без своего транзистора и наушника.

Но долго ждать и не пришлось. Несколько минут спустя солдаты двинулись в бой. Это была первая стычка, которую Герда и Капа увидели вблизи. Группа состояла из нескольких журналистов и пятидесяти ополченцев, чьей задачей было защищать артиллерийский полк из Мурсии, расположенный за первой линией пехоты из Алькоя. Капа настаивал, чтобы Герда ушла с холма.

– Слишком опасно, – заявил он.

– Опять ты за свое, – ответила она обиженно. – Мы уже много раз это обсуждали.

Она встала на ноги, чтобы достать зажигалку из кармана брюк. Поднесла к губам самокрутку. Капа все так же твердо смотрел на нее, не желая уступать.

– И не вздумай.

– Что ты о себе вообразил? Ты кто мне, отец? Брат? Нянька? – теперь она смотрела на него в упор, в глазах горел вызов.

– Не дай бог, с тобой что-нибудь случится, – сказал он примирительным тоном со своей обычной кривоватой улыбкой, то ли насмешливой, то ли ласковой, и добавил: – Не то чтоб я особо переживал, но не хотелось бы остаться без импресарио.

– Придется привыкать.

Звучало это как угроза, да ничем иным и не было. Капа отвел глаза. Она отвечала быстро, уверенно, и было видно, что никому спуску не даст. Капа снова взглянул на Герду и смотрел минуты полторы, не говоря ни слова. До чего же решительная, уверенная, дерзкая, как никто способная вывести его из себя.

– Ладно, – сказал он. – Как хочешь.

Он любил эту тощую, упертую, эгоистичную и несносную еврейку. Любил до мозга костей.

Они пошли вслед за колонной к вершине холма, по жнивью цвета охры, в котором попадались камни, а кое-где торчали покалеченные недавним обстрелом деревья. Вдали виднелись голубоватые очертания сьерры. Капа шел впереди, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть, справляется ли Герда с подъемом. Один раз подал девушке руку, чтобы помочь вскарабкаться на крутой уступ скалы, но она отказалась от помощи.

– Я сама, – отрезала Герда. Она всегда хотела справляться сама.

Краем глаза Капа следил за тем, как Герда взбирается по самому крутому участку у вершины холма. Молча, без стонов, без жалоб, осматриваясь в поисках очередного сюжета для снимка.

– Делай точно то же, что и я. Не отходи от меня. Внимательно наблюдай за местностью. Всегда примечай склон, чтобы укрыться. Передвигаться надо перебежками. – Капа давал ей инструкции не глядя, как будто говорил сам с собой, угрюмым, мрачным тоном. – И ни в коем случае не поднимай чертову камеру объективом к солнцу, когда рядом самолеты!

«Серро-Муриано, 5 сентября 1936 года. Молоденькие парень с девушкой… почти дети, – писал Клементе Симорра в своей заметке, сделав Герду и Капу, не спросив у них позволения, героями дня, – с одними только камерами в руках, с «лейкой» и «роллейфлексом», ловят каждое движение самолета, покачивающего крыльями прямо у них над головой.

Он и она, ребята, которые работают тут вместе со мной, умудряются делать снимки в самой гуще событий. Шныряют по наиболее простреливаемым участкам… Журналистская отвага – не миф, поверьте мне. Это смелость юных, стремящихся запечатлеть историю. Это наши люди. Люди с Левого берега».

Наступление прекратилось между часом и тремя пополудни. Они воспользовались передышкой, чтобы восстановить силы в базовом лагере. Сели рядом. Капа не сводил глаз с Герды. Серая рубаха так плотно облегала ее упругую грудь, что он внезапно почувствовал, как жмут в паху брюки. В последнее время с ним это случалось все чаще и чаще. Опасность обостряла все инстинкты, и те, что помогали вовремя пригнуться и спрятаться за косогором, и те, что требовали стиснуть Герду в горячих объятиях, – неудивительно, ведь смерть могла в любую секунду настигнуть фотографа, как Марио Аррьетта, корреспондента «Юманите», погибшего на Арагонском фронте вскоре после того, как они уехали из Лесиньены. Или погибнет она, и этого Капа выдержать не сможет, так что умрет и сам от отчаяния и тоски и от раскаяния, потому что не простит себе, что вовремя не влепил ей пощечину. Ему с самого утра хотелось это сделать. Взять и врезать ей хорошенько. Чтобы опомнилась. Потому что одно дело снимать тыловые операции, и в этом он ей никогда не чинил препятствий, и совсем другое дело – передний край. Тут все совсем по-другому. Тут надо ползать на брюхе под огнем, по уши в грязи, пытаясь продвинуться вперед хотя бы до ближайшей каменной ограды, чтобы увидеть наконец, что творится по ту сторону. Но вот она сидит рядом с угрюмой физиономией, лоб исцарапан, брюки в грязи, далекая, как никогда, преисполненная уверенности в своей правоте, с кьеркегоровской морщинкой между бровей, и единственное, чего ему хочется, – целовать ее до тех пор, пока морщинка не разгладится. Капа ничего не мог с собой поделать. Невозможно было злиться на Герду дольше нескольких секунд. Он хотел сжать ее крепко-крепко, так, чтобы она забыла обо всех резких словах, которые они друг другу наговорили и наговорят еще, потому что важно было лишь одно: ощутить друг друга телом накануне битвы. Тепло. Близость. Нежность. Покой. Но Герда, казалось, была всецело занята едой. Галеты из конопляного семени и свежий сыр. Обтерев нож куском хлеба, она засунула его обратно в карман, не проронив ни слова. Свинцовые тучи плыли над горизонтом.

После обеда они разошлись в разные стороны. Капа решил остаться с ополченцами из Алькоя в траншее недалеко от склона холма, надеясь сделать фотографию, на которой видно бы было движение, действие. Она предпочла пройти несколько километров вперед с остальными журналистами, в надежде, что состоится объявленный артобстрел республиканцами позиций генерала Варелы в Кордове. Среди иностранных журналистов был девятнадцатилетний канадец Тед Аллан, с которым она подружилась. Застенчивый, длинноногий, светлоглазый, он немного походил на Гэри Купера в фильме «Жизнь бенгальского улана».

Именно Тед первым услышал автоматную очередь со склона Ла-Малагеньи. Тра-та-та-та-та-та-та… И следом – тишина. Потом – еще очередь, покороче: тра-та-та-та. И опять гулкое молчание. Они были на равнине, и звук долетал, отраженный окрестными холмами.

– Это итальянский автомат «бреда», – сказал Тед. – Похоже, перекрестный огонь.

Канадец был молод, но отслужил свой срок в саперных войсках и знал, о чем говорит. Он мог определить, откуда стреляют, за несколько километров – по долготе эха. Тед машинально взглянул на часы. Пять вечера. Все опасались, что вражеские войска просочатся в тыл республиканцам и обстреляют их позиции и спереди, и сзади, взяв в клещи. Алькойское ополчение было вооружено только винтовками Маузера и легкими пулеметами.

Герда почувствовала укол под ложечкой. Внутри у нее все заледенело, сердце как будто остановилось. Это ощущение пришло прежде осознания, прежде, чем она успела взмолиться своему богу: Яхве, Гоб, Элохим, Громовержец… Чистый рефлекс, без участия воли, как бывает, когда инстинктивно заслоняешься руками от удара. Она замерла, озираясь, не зная, что предпринять. Бледная. Растерянная. Во рту пересохло, ладони похолодели. Первым порывом было бежать сломя голову к холму. Но Тед удержал девушку за плечи.

– Спокойно, – сказал он. – Через открытое поле мы идти не можем. Надо дождаться темноты и возвращаться кружным путем через поселок.

Герда сделала несколько шагов в сторону скал. Ее мутило. Почувствовав, как скрутило желудок, девушка уперлась ладонями в камень, наклонилась, и весь ее обед вырвался наружу.

Очереди становились все реже. Ожидание. Тишина, какая бывает после боя. Темное небо. Черный силуэт горной цепи. Она увидела первую падающую звезду, лежа в траве на спине, как в детстве, и успокоилась. Мир вокруг застыл, Герда словно оказалась среди театральных декораций. Тед тихо сидел рядом. Молчаливый ангел-хранитель.

В лагерь они вернулись поздно ночью, и метров за двести Герда услышала Капу, правда, голос у него был какой-то тусклый, безжизненный, словно говорил потухший вулкан. Слов было не разобрать, но похоже, Капа ругался с кем-то.

– Ты фотографию хотел? Так получи свою сраную фотографию, – бросил скорее гневно, чем презрительно командир бригады, как раз в тот момент, когда Герда, Тед и остальные вышли на площадку посреди лагеря. Это был здоровяк с мускулистыми руками и почерневшей от загара кожей. Он смотрел на Капу, не сводя глаз, то ли пытаясь запомнить навеки каждую черточку его лица, то ли едва сдерживаясь, чтобы не съездить по нему кулаком.

Капа избегал его взгляда, потирал затылок – растерянный, как оглушенный боксер, не слышащий гонга, последние силы тратящий на то, чтобы сохранить достоинство. Без сомнения, он напился. Капа еле держался на ногах, а такого угрюмо-подавленного взгляда Герда никогда у него не видела.

Казалось, он перешел некую черту, из-за которой не возвращаются. Расстегнутая рубаха, не заправленная в брюки, волосы всклокочены. Капа не был таким, даже когда умер его отец.

– Что все-таки случилось? – поинтересовалась Герда.

– Вот его и спрашивай, – ответил комбриг.

XVI

Ополченец бежит по стерне вниз с холма. Рукава белой рубахи засучены выше локтя, пилотка съехала на затылок, в руке винтовка и три патронные сумки алкойской кожи на портупее. Пять часов вечера. Фигура бойца отбрасывает длинную тень назад. Одна нога слегка приподнята над землей. Грудь вперед, руки раскинуты крестом. Распятый Христос. Щелк.

Позднее, в красном мареве лаборатории в Париже лицо солдата всплыло со дна ванночки с проявителем. Густые брови, большие уши, высокий лоб, подбородок, выставленный вперед. Неизвестный ополченец.

Фотография была опубликована журналом «Вю» в специальном сентябрьском номере, посвященном гражданской войне в Испании, а на следующий год она же появилась в «Регаре», в «Пари суар» и в журнале «Лайф» с подписью, в которой объяснялось, как Роберт Капа поймал в кадр испанского солдата в тот самый момент, как пуля попала ему в голову на поле боя под Кордовой. Своим душераздирающим совершенством снимок поразил весь мир. Сотни потрясенных читателей слали письма в редакции. Ни европейские, ни американские обыватели никогда не видели ничего подобного.

«Смерть солдата-республиканца» вместила в себя весь ужас «Расстрела повстанцев» Гойи, все ожесточение, вылившееся позднее в «Гернику» Пикассо, всю ту загадочную силу, овладевающую душой, заставляющую людей идти в бой, зная, за что они сражаются. Ужас, печаль, бесконечное одиночество, разбитые мечты. Сама смерть, запечатленная в пустынных испанских полях. Сила этого снимка заключалась не столько в том, что было на нем изображено, сколько в том, что стояло за изображением. Это и превратило «Смерть солдата-республиканца» в символ.

Кто останется равнодушным перед лицом такого варварства? Как пройти среди мертвых, закрыв глаза и не замарав ботинок? Как не принять ничью сторону? Есть фотографии, чье предназначение не хранить воспоминания, а заставлять людей задуматься. Снимки, ставшие символами эпохи, хотя их авторы, щелкая затвором, и вообразить такого не могли. Фотограф сидит, прижавшись к стенке окопа, слышит автоматную очередь, поднимает камеру не глядя. Остальное – таинство. «Премиальная фотография рождается в воображении издателей и зрителей», – признал Капа в интервью нью-йоркской радиостанции WNBC почти десять лет спустя, когда Герда уже была на темной стороне эфира и слушала его в миллионах световых лет от Земли, свесившись через перила балкона на своей звезде.

«Однажды и я сделал снимок, который был оценен гораздо выше, чем все остальные. Снимая, я, конечно же, не представлял, что делаю что-то особенное. Это было в Испании. В самом начале моей карьеры. В самом начале гражданской войны…»

Люди всегда хотели видеть войну такой, какой она им представлялась. Так повелось со времен Трои. Героизм и трагедия, жестокость и страх, отвага и поражение. Все фоторепортеры ненавидят эти снимки, преследующие их всю жизнь, как привидения. Ненавидят за то, какой удивительной и живописной предстает на них жестокость. Эдди Адамса вечно мучил кадр, сделанный им в 1968 году. Генерал сайгонской полиции расстреливает в упор в висок пленного вьетконговца со связанными за спиной руками. Лицо жертвы непроизвольно морщится за миг до того, как тело начинает падать. Репортер Ник Ют из Ассошиэйтед Пресс так и не смог забыть голую девятилетнюю девочку, обожженную напалмом, бегущую по дороге недалеко от деревни Транг-Банг. В 1994 году Кевин Картер сфотографировал в Судане обессилевшую от голода малышку, скорчившуюся в поле, всего в километре от пункта раздачи еды ООН. К ребенку подбирались два грифа. Картер получил за этот снимок Пулитцеровскую премию, а через месяц покончил с собой. Роберт Капа так и не смог оправиться после «Смерти солдата-республиканца», лучшей военной фотографии всех времен. Фотографии, четвертовавшей его душу.

Герда лежала, свернувшись калачиком, левой щекой на парусиновом покрывале, вместо подушки подложив под голову согнутую в локте руку, повернувшись к Капе. Глаза открыты, смотрят на него.

– Угадай, который час…

Не самый худший способ прервать молчание.

– Не знаю… Сегодня – еще вчера? – Он рассеянно провел ладонью по волосам, как будто пары алкоголя не совсем еще улетучились из его мозгов или как будто говорил во сне.

Она притронулась к его плечу. И так и не закрыла глаза, чтобы видеть электрические искры от его черных-пречерных волос в темноте палатки.

– Эндре… – сказала она очень тихо.

Имя застало Капу врасплох. Уже давно Герда его так не называла. Теплый голос что-то разбередил в нем. Неожиданно фотограф почувствовал себя беззащитным, как в детстве, когда сидел на лестнице и гладил и гладил кошку, дожидаясь, когда стихнут крики и можно будет на цыпочках со сжавшимся сердцем прокрасться в свою спальню.

– Да?…

– Что все-таки произошло?

– Я не хочу об этом говорить.

– Лучше выговорись сейчас, Эндре. Нехорошо держать все в себе. Ты попросил солдат, чтобы они изобразили атаку?

– Нет, мы просто валяли дурака, вот и все. Кажется, я пожаловался, что слишком спокойно и нечего снимать. Несколько парней тогда стали сбегать с холма, и я побежал за ними. Потом мы опять поднялись на холм и спустились бегом. И так несколько раз. Всем было весело. Мы смеялись. Они стреляли в воздух. Я сделал несколько снимков. – Капа замер, скривил губы. – …Черт бы драл эту фотографию.

– А потом-то что случилось?

Он долго, тяжело молчал.

– Случилось то, что вдруг все стало по-настоящему. На противоположном склоне стоял франкистский пулемет. Возможно, мы привлекли внимание голосами. Я не услышал выстрелов… Вначале не услышал… – Он не отрываясь смотрел на Герду, пристально, искренне, но в то же время словно обороняясь.

Она не разгадала этот взгляд. Он слегка испугал ее, вернее, показался подозрительным. Непонятно было, как его толковать. Герда отвела глаза.

– Достаточно. Если не хочешь, не продолжай. – Внезапно она вспомнила о том, что сама предпочла бы забыть. – Не нужно рассказывать мне об этом, правда. Не рассказывай.

– Ты сама спросила. Теперь придется выслушать, – в голосе Капы не было ни упрека, ни злобы. Но и жалости не было.

– Где был ты?

– Немного впереди и в стороне, на холме, который называют Ла-Коха. Вторая очередь была короче. Один из ребят хотел прикрыть отход остальных, тут раздалась пулеметная очередь, я поднял камеру и щелкнул. – Он опять замолчал на несколько секунд, как будто стараясь поточнее сформулировать сложную мысль. – Фотографировать людей – значит в какой-то мере ставить их в положение, на которое они совершенно не рассчитывали. Они куда-то шли, а ты их останавливаешь, у них были планы – ты их нарушаешь, они привыкли вести себя так, а ты вынуждаешь поступать иначе. Иногда вынуждаешь умирать.

– Ничьей вины тут не было, Эндре. Так случилось. Вот и все, – сказала Герда и застыла, потрясенная совпадением. Именно эти слова произнес Георгий, когда случилось то, что случилось на озере в Лейпциге. Те же слова, такой же тихий голос. Книга Джона Рида на льняной скатерти, ваза с тюльпанами и пистолет. С тех пор она ни с кем об этом не говорила.

– Я щелкнул механически, не задумываясь, – продолжал Капа. – Когда я увидел, что он упал, то не подумал, что он мертвый. Подумал, что притворяется. Что это игра. Вдруг все стихло. Все смотрели на меня. Двое ополченцев оттащили его в траншею, одного из них тоже задело, когда он вернулся за винтовкой. Только тогда я понял, что случилось. Расстреляли его фашисты, но убил – я.

– Нет, не ты, Эндре, – стала утешать она, хотя знала не хуже его, что, не окажись Эндре там со своей камерой, не случилось бы того, что случилось.

– На самом деле я не знаю, кто виноват. Но треск пулемета засел у меня вот здесь, – он указал пальцем на голову. – Даже его настоящего имени не знаю. Он из Алькоя, пошел на фронт добровольцем вместе с младшим братом, ровесником Корнеля. Я машинально нажал на кнопку, и он упал навзничь, как будто это я выстрелил ему в голову. Причина и следствие.

– Это война, Эндре.

Капа отвернулся к стенке. Герда не могла видеть его лица. Только спину и голые руки. Этой позой он словно возводил стену между ними. Теперь Эндре был по ту сторону разрушенного моста, а она не могла перейти на его берег. Он не был неподвижен, он не спал. Его спина тихо тряслась. Телотрясение. Плача, человек расходует больше энергии, чем при любом другом действии. У Герды в жизни тоже было такое, о чем лучше не думать. Еще не рассвело. Силуэт Эндре выделялся на фоне темной парусины. Герда хотела было положить ему руку на плечо, но передумала. Иногда мужчине надо справляться самому.

Всю ночь она оставалась с ним в палатке, прикрывая ему спину, но не прикасаясь к нему. Успокаивала, когда он просыпался, пугаясь кошмаров, дожидалась, когда он притихнет и уснет, не смыкала глаз, думала и о себе самой тоже, об одиночестве, которое въедается в кости, грызет их, словно неизлечимая болезнь, о событиях, которые ломают всю жизнь, и ничего с ними не поделаешь. Больше они об этой фотографии не говорили. И она больше никогда не называла его Эндре.

XVII

На следующее утро они отправились обратно в Мадрид. Герда открыла окошко машины и всю дорогу слушала, как шины шуршат по сухой земле. Ей нравилось, что ветер дует в лицо: от этого девушка даже ненадолго забывала о том, как давно не мылась.

На рассвете они прибыли в Толедо, от постоянной тряски по ухабам болела спина. 18 сентября. Белесый свет лился на оливковые рощи, а вдали огромной рукотворной скалой вырисовывался силуэт Алькасара. Они остановились, чтобы позавтракать поджаренным хлебом с оливковым маслом и кофе в придорожной забегаловке менее чем в километре от города. Заодно размяли ноги и выкурили по сигарете. Капа говорил с трудом. Тер колючий от многодневной щетины подбородок, морщился, хмурил брови, будто заставляя себя отбрасывать неприятные мысли, и только после этого раскрывал рот. Герда тоже выглядела неважно. Начались месячные, и казалось, что низ живота пронзает раскаленная игла. Рубаха стала как будто толще от дорожной пыли, волосы грязные, кожа пересохла. Она осматривала камеры, вынимала линзы, тщательно протирала каждую. Лиловые тени под глазами были особенно заметны под рассветным солнцем.

К вечеру прибыла большая группа фоторепортеров, журналистов, кинооператоров хроники и правительственных чиновников. Все, собравшись в ближайшей оливковой роще, ждали подрыва западной стены Алькасара. В полседьмого раздался оглушительный взрыв. Пять тонн динамита. Солнце затянуло черным дымом, стемнело, как при затмении. Через несколько минут крепость начала извергаться, словно вулкан, но ее защитники сгруппировались с той стороны пролома и сумели отразить штурм. Женщины и дети стояли, прижавшись к стене из голого камня. Среди них был новорожденный Реституто Валеро, сын лейтенанта-националиста. Дитя Алькасара. Пройдут годы, годы борьбы, тюрем и смертей, и этот мальчик, ставший уже молодым капитаном штаба воздушно-десантной бригады, рискнет жизнью и карьерой вместе с еще девятью своими товарищами, выступив на защиту демократии против диктатуры того самого генерала Франко, который вынес его в пеленках из Алькасара. Парадоксы многогранны, и сквозь некоторые грани порой проступает живая плоть. Но тогда отчаянный плач ребенка среди выстрелов и взрывов заставлял содрогаться сердца ополченцев, намеревавшихся взять крепость во что бы то ни стало. Каждый раз, как республиканцы пытались ворваться в пролом, их отбрасывали прочь мятежники. Герда и Капа видели, как ополченцы взбирались по крутому склону и тут же падали, сраженные пулями. Раненых, истекающих кровью, относили на носилках в оливковую рощу. Там они и оставались лежать, глядя в небо. Герда опустилась на колени в кювете, навела на резкость. Мертвый боец был белокурым красавцем с родинкой на лбу. Где-то его наверняка ждут, возможно, жена, дети – испанцы женятся рано, – такие же светловолосые симпатяги зовут его папой, не зная, что от него осталось одно неподвижное тело под серебристыми оливами, где-то на полпути неизвестно куда на старом шоссе из Толедо в Мадрид. Развязав платок на шее убитого, Герда отогнала им мух с его лица.

Ей не нравилось фокусировать объектив на неподвижных предметах, от этого становилось как-то не по себе. Но лучше уж смотреть на трупы через видоискатель, чем просто так. Все-таки легче. Стоя на коленях, Герда чувствовала, как трава щекочет лодыжки. «Мертвые – самые одинокие люди», – подумала она, рассчитывая глубину резкости. Так оно и было. Герда вспомнила книгу Иова: «…Но когда вырвут его с места его, оно откажется от него: “Я не видало тебя!” Вот радость пути его! а из земли вырастают другие». Подумала – может, прикоснуться к нему, закрыть ему глаза? И не сделала этого.

Несколько дней спустя армия Франко вошла в Толедо, выручив осажденных в Алькасаре и освободив себе прямой путь к Мадриду. Республиканцы были совершенно деморализованы.

К тому времени Герда и Капа присоединились к 12-й интернациональной бригаде, сформированной из немецких и польских коммунистов Тельмановской сотни, с которыми они уже встречались в Лесиньене на Арагонском фронте. Батальоном командовал писатель Мате Залка, статный венгр в кожаной куртке, большой стратег, упрямец и любитель грубых и ядовитых шуток, более известный под псевдонимом «генерал Лукач». Бригада должна была выйти к реке Мансанарес и соединиться там с другими частями, также направлявшимися к Мадриду, чтобы защитить его от атак генерала Франко.

Чего оба не ожидали, так это встретить Чима. Все трое выехали из Парижа одновременно, но поляк отправился своей дорогой. Ему нравилось охотиться в одиночку. Чим сидел на камне, осматривая свою аппаратуру с сосредоточенным лицом ученого талмудиста, когда вдруг увидел друзей, идущих вдали по дороге. Поправил указательным пальцем очки на переносице, будто хотел настроить взгляд. Он тоже не рассчитывал встретить их здесь.

Бывают объятия, которые стоят тысячи слов. Крепкий хлопок ладонью по спине вмещает все, о чем не стоит долго разглагольствовать. Достаточно крепко, по-мужски стиснуть друга. Так обнялись Капа и Чим. А Герда повисла у приятеля на шее, целуя его в лоб, в глаза и не переставая твердить его имя. Чим встретил любовный шквал слегка смущаясь и пошучивая, будто досадуя на все эти телячьи нежности.

– Ну хватит, хватит, хватит уже… – повторял он, отстраняясь с робостью еврея-затворника. Но в глубине души был счастлив.

Это был момент высшей полноты чувств, какие иногда случаются посреди войны. Двое мужчин и женщина, идущие по тропинке между деревьями с камерами через плечо, вечерний свет, сигарета… Часовой механизм, отсчитывающий время до смерти каждого, уже был запущен, и, возможно, они знали об этом.

Есть картины, которые зависают в памяти в ожидании, когда время определит для них соответствующее место. И хотя будущее не ведомо никому, в сознании всегда присутствует тень предчувствия, предзнания. Много лет спустя именно это воспоминание стало последним, мелькнувшим в голове у Давида Сеймура, Чима, когда он стоял перед египетской расстрельной командой. Было это 10 ноября 1956 года у пограничной переправы, куда он приехал с другим французским фотографом делать репортаж об обмене пленными на исходе Суэцкого кризиса, когда уже начались мирные переговоры. Смерть всегда трагична, но еще более нелепой кажется она, когда сведены все счеты и война подошла к концу. Раздался треск пулемета, и все вокруг обрушилось, а потом фотограф понял, что лежит на земле, и из горла у него хлещет кровь. Но прежде чем навеки закрыть глаза, Чим на миг вернулся в тот день: Капа, Герда, он, такие молодые, шагают втроем по тропинке. Улыбаясь.

Воспоминания не выбирают, и Чим не мог знать, что эта встреча окажется последним, что он забудет. 12-я бригада с трудом продвигалась сквозь дикие травы по ничейной земле. Деревья вздрагивали от взрывов.

Что хорошо в ближнем бою, так это то, что метафизическая тоска вмиг разгоняется автоматным и винтовочным огнем. Кьеркегор, Ницше и Шопенгауэр тут же идут лесом. Вся философия сосредоточивается где-то на уровне гениталий и сводится к вопросу выживания, ты озабочен лишь тем, как спасти свою шкуру, добежать вот до этой стены, поскорее вскарабкаться на вершину холма, добраться до церкви, до развалин дома… и, если снова услышишь треск очередей, броситься на землю, впечататься в нее, чтобы оказаться ниже траектории пуль, забраться в любую рытвину, канаву, воронку от снаряда, лужу, нырнуть в грязь по самые уши, как буйвол, и пытаться двигаться вперед. Ощущения это вызывает противоречивые, но затягивает – из-за зверского притока адреналина. Мышцы превращаются в туго натянутые струны. Мысль становится действием. Оживают забытые инстинкты. Фокусируется взгляд. Голова кружится, как, должно быть, у атлетов перед забегом. Ты собран, полон сил, готов ринуться вперед в любую секунду. Все военные корреспонденты хоть раз да чувствовали это, как и воины Трои, хотя война, воспетая Гомером, велась людьми, которые и не мыслили о том, чтобы стать героями Илиады. Не то чтобы фоторепортеры вдруг почувствовали вкус к кровопролитию, просто никогда еще они не ощущали себя настолько живыми. Синдром Ахиллеса. Герда, Капа и Чим заразились им, не понимая толком, что с ними происходит. Это была их первая война.

Мусор на дороге. В кювете осел со вспоротым брюхом. Чим обогнал их и начал прикидывать, как это будет выглядеть в кадре. Лукач говорит о чем-то, бурно жестикулируя, Боб рядом с ним с камерой через плечо, мрачен, явно возражает. Герда в двух шагах, чуть отстала, курит и потихоньку посмеивается. Щелк.

К опасности все трое относились одинаково: они бросали ей вызов. Труднообъяснимый порыв, возможно, дело в юношеской отваге, в том, чтобы выпить залпом бутылку вина, закусить рисом и рвануть в гущу битвы, заниматься любовью чуть не на каждом углу, ненавидеть врага и быть верным идеалам. Это жизнь. Или особая манера жить.

Они были убеждены, что в Испании решается будущее Европы, а потому полностью окунулись в борьбу, встали на одну из сторон, забыв о профессиональной дистанции, сражаясь всеми доступными средствами, становясь все более беспощадными. Полурепортеры-полубойцы. Камера в одной руке, пистолет в другой.

Капа вольготно чувствовал себя с Лукачем, весь день напролет болтая по-венгерски, правда, матерщину предпочитал вставлять испанскую. А Герда больше помалкивала. Ей нравилось слушать. И она слушала – внимательно, слегка наклонив набок голову, с пониманием, не упуская ни одной детали, но с чуть надменным взглядом, необходимым, чтобы держать дистанцию при общении с мужчинами. Чим в их компании отвечал за здравый смысл, выносил основательные суждения, подобающие серьезному образованному еврею. Он был, пожалуй, слишком тщедушен для походной жизни, однако осторожен и надежен, как старый морской волк.

Все трое многому научились от генерала: распознавать калибр снарядов, различать направление выстрела – в нас стреляют или кто-то из наших, готовить пути отхода прежде, чем сунешься в опасное место, вслепую передвигаться в тумане в воде по пояс, как привидения, следя, как идет по воде зыбь, подняв руки, чтобы не намокли камеры или винтовки, навострив слух, чтобы не заблудиться и не нарваться по ошибке на врага. Но когда они наконец пришли к водоразделу, обнаружили только пустые траншеи. Никто не ждал 12-ю бригаду. Они были одни.

Мадрид белел вдали, словно заяц, за которым гонится по пашне свора охотничьих собак.

XVIII

РАСПЯТАЯ СТОЛИЦА. «Регар» анонсировал на первой полосе фоторепортаж Капы. Герда накинула на плечи теплый шерстяной жакет и присела рядом с Руфью на диван в их квартире. Они снова были вдвоем, как в старые дни. За окном стоял пасмурный день, легкая печальная дымка, какая временами бывает в Париже, парила над крышами. Подруга была как надежная пристань, куда все возвращаются после сражений. Капа, Чим, она… Руфь Церф выслушивала всех самозабвенно, с поистине материнской заботой, глядя в глаза, наморщив лоб – с таким лицом женщины морозным утром укутывают детей, застегивают на все пуговицы пальтишки, завязывают потуже шарфы. Журнал, открытый на фотографии последствий бомбардировки, лежал на столике рядом с подносом, на котором стояли две чашки чая и блюдечко с бретонскими галетами. Герда смотрела на лица этих женщин из рабочего района Вальекас, снятых буквально через минуту после того, как они вернулись домой и обнаружили, что их квартиры горят, а соседи погребены под руинами. Идущая в гору улочка с облезлыми деревьями, двое ополченцев с одной винтовкой, ждущие удобного момента, чтобы выстрелить во врага. Молодая мать с тремя малышами на платформе метро, переделанного в бомбоубежище. Шоссе, за которым раскинулись серые поля с горящими хлевами. Бойцы интербригады, с ранцами за плечами, идут строем, опустив головы и глядя на следы, которые они оставляют на мокрой земле, сосредоточенные, как перед битвой. Крупный план: ополченка, почти подросток, целится из маузера, прячась за баррикадой в здании медицинского факультета. Герда рассматривала кадр за кадром и мысленно возвращалась в Мадрид, снова и снова ныряла в колодец воспоминаний, от которого не могла оторваться с самого возвращения. После всего, что она пережила в Испании, парижская жизнь казалась невыносимо скучной.

Она хлебнула чаю, и тоска обожгла губы. Герде не хватало Испании. Вспомнилась Гран-виа в последние дни сентября перед обратной дорогой, дождь из снарядов с утра до вечера и с вечера до утра, небо в перекрещивающихся лучах прожекторов, крыши Австрийского Мадрида, здание Телефонной компании, где находился правительственный пресс-центр и откуда ей приходилось, согнувшись в три погибели, передавать информацию по телефону, пока над головой проносились снаряды, улица Алькала, огромные окна Центра изящных искусств. Синие линии, геометрический рисунок на потолке гостиничного номера, куда ее сейчас увлекала память.

– Нам надо спуститься в убежище, – сказала Герда, услышав гул моторов, а следом сухой треск зенитных орудий, в тот день, когда фашисты предприняли вторую жестокую бомбардировку города.

Репортеры жили в отеле «Флорида». Они только что вернулись из Каса-де-Кампо, парка на западе столицы, где республиканцы окапывались и строили баррикады из матрасов, дверей и даже из чемоданов, добытых из камеры хранения Северного вокзала. Кадры получились хорошие. Прижав к глазу ткацкую лупу, Капа просматривал негативы на свету, помечая лучшие крестиком. Стоя у притолоки двери и глядя на него, Герда вдруг почувствовала нестерпимую нежность. Капа казался одновременно и мальчишкой, играющим с любимой игрушкой, и взрослым серьезным мужчиной, полностью поглощенным чрезвычайно тяжелым, таинственным и важным делом, ради которого готов рискнуть жизнью.

Когда он обернулся, она застала его врасплох поцелуем. На несколько секунд Капа замер с распахнутыми руками, скорее от удивления, чем от нерешительности, прежде чем подтолкнуть Герду к кровати, одновременно расстегивая ремень, и она животом почувствовала давление его напряженного члена. Она обхватила его ногами, она целовала его шею, его шершавый небритый подбородок, горький и мужественный на вкус.

– Нам надо бы спуститься, – неуверенно пробормотала Герда, а сирены тем временем выли снаружи, а он проникал все глубже, не сводя с нее серьезного взгляда, как будто хотел запечатлеть ее в камере-обскуре своей памяти – слегка наморщенный лоб, жадный полуоткрытый рот, голова покачивается туда-сюда, как всегда, когда она вот-вот кончит. И тогда, держа ее за бедра, он вошел на всю глубину, неторопливо пронзая ее и ощущая долгое и мощное извержение, и в конце застонал, как и она, и уронил голову ей на плечо. Синие лучи прожекторов кружили по потолку. Это Герда научила его такому громкому выражению чувств. Ей нравилось слушать, как он от наслаждения рычит почти по-звериному, но Капа упрямо не желал давать себе воли, то ли стесняясь, то ли не желая поступаться мужской гордостью. Никогда не кричал он в оргазме так громко, как в тот день, под оглушительный рев пролетавших над самыми крышами самолетов и лай зенитных орудий, отдававшийся эхом от стен. Какое-то время они лежали молча в синеватом мареве, среди кружащих по потолку теней, Герда гладила его по спине, Мадрид переводил дух после очередного налета, а Капа смотрел на нее, как будто с другого берега, своими красивыми цыганскими глазами.

Герда поставила чашку на поднос, взгляд у нее был все еще затуманенный.

– Я опять поеду в Испанию, – сказала она Руфи.

Капа был в Мадриде с ноября. На волне успеха предыдущих снимков, особенно «Смерти солдата-республиканца», он получил новое задание. Все французские издатели уже давно поняли, что знаменитый Роберт Капа – не кто иной, как венгр Эндре Фридман, но фотографии его стали неизмеримо лучше, и он так рисковал, чтобы их сделать, что все приняли эту игру. И согласились платить столько, сколько он требовал. Псевдоним окончательно поглотил оборванца-мальчишку из рабочего района Пешта. Теперь он был Капой, Робертом, Бобби, Бобом… Нужда в маскараде отпала, журналистский мир принял его, а он, со своей стороны, вжился в роль, сросся со своим персонажем и не выходил из образа, чего бы это ни стоило. Капа верил в себя и в свою работу, как никогда раньше. Полагая, что его снимки могут подвигнуть западные державы поддержать республиканское правительство, он отказался от пресловутой журналистской беспристрастности и с головой нырнул в войну, которой суждено было разбить ему жизнь.

В письмах он рассказывал Герде, как мадридцы рискуют головой, выходя против танков, бросая под них динамитные шашки и бутылки с бензином, которые поджигают сигаретами, потому что спичек не хватает. На огонь новейших немецких автоматов приходилось отвечать старыми маузерами. Давид против Голиафа. Сдача города казалась неизбежной, однако Мадрид отбивал атаки с отвагой, приобретавшей мифические черты в репортажах «Регара», «Вю», «Цюрихер иллюстрирте», «Лайф», британского еженедельника «Уикли иллюстрейтед» и ведущих газет мира с тиражами в сотни тысяч экземпляров. Испанская война стала первым вооруженным конфликтом, информация о котором распространялась по всему миру ежедневно. «Без иллюстрации борьба будет не только забыта, но и проиграна», – писал Капа Герде 18 ноября, в тот самый день, когда Гитлер и Муссолини признали Франко главой государства.

Она им, разумеется, гордилась. В конце концов, именно ей принадлежала честь изобретения Роберта Капы. Однако Герду не могло не коробить то, что лучшие ее снимки, сделанные в Испании, опубликованы без ее подписи, приписаны ему. Может, она напрасно пошла на это? Или пора пересмотреть их творческий союз и начать работать на равных? «Капа & Таро» – неплохой получился бы фирменный знак.

Но война – территория мужчин. Женщины там не котируются.

«Я ничто и никто», – сказал он ей, помнится, однажды на берегу Сены, когда его первый репортаж из Саара опубликовали без подписи. Герде казалось, с тех пор прошло тысяча лет и теперь в ничто обратилась она. Перестала существовать. Иногда, стоя перед зеркалом в ванной, она в замешательстве разглядывала новые морщинки на лице, словно боясь, что время, жизнь или она сама в конце концов разрушат все, что осталось от ее надежд. Превратят Герду в женщину-невидимку.

– Что с тобой? – спросил он через несколько часов после той воздушной тревоги в номере «Флориды», уже на рассвете. Герда вдруг резко села в кровати. Она проснулась в поту, мокрые взлохмаченные волосы прилипли ко лбу, сердце колотилось как бешеное.

– Кошмар приснился, – выдавила она, наконец отдышавшись.

– Черт побери, Герда, ты как из преисподней выскочила.

Она будто стала лет на десять старше: лицо заострилось, под глазами темные круги, старушечий взгляд.

– Тебе принести воды?

– Да.

Она не знала, из какой приснившейся преисподней только что спаслась, но ясно, что из темной и глубокой. Никак не удавалось прийти в себя. Капа принес стакан воды, но Герда не могла удержать его. Руки тряслись, как будто она вдруг лишилась той каменной стены, которая защищала ее, – любви. Капа заботливо поднес стакан к ее губам, но вода пролилась на подбородок, намочила рубаху и даже простыню. Если все, чему она научилась, нигде не запечатлено, зачем она вообще жила? Герда рухнула обратно в постель, но не смогла заснуть, смотрела, как утренний свет понемногу просачивается сквозь жалюзи, как светлеет потолок, и думала, что смерть, должно быть, такая же черная, как этот кошмар, приведший ее на границу не-существования.

Его письма с фронта вызывали у Герды противоречивые чувства. Капа подробно рассказывал о боях в Каса-де-Кампо и в Университетском городке. Она боялась за его жизнь, но в то же время отчаянно завидовала, читая описания его приключений. Как все это было ей знакомо – стенка траншеи, к которой прижимаешься спиной, проклиная по-арамейски сук-фашистов и их мерзких матерей, леденящая тишина после обстрела, ни на что не похожая тишина, острый запах земли, физическое ощущение того, что нет ни прошлого, ни будущего, одно «сейчас».

А потом, в двухстах метрах от линии фронта, в барах на Гран-виа – потрясающий кофе со сливками, в высоких узких стаканах. Десерт после боя. Сама того не подозревая, Герда уже была заражена вирусом войны.

Она не переставала напевать песни, выученные в Испании. «Мадрид, ты не боишься, Мадрид, ты не боишься, Мадрид, ты не боишься, ах, мама, мама, бомб и снарядов, бомб и снарядов…» Она пела это в ванной, на кухне, готовя еду, выглядывая в окно, и Париж казался ей маленьким, потому что единственный мир, в котором стоило жить, начинался по ту сторону Пиренеев. Наконец нашлась твердая земля, не уходившая у нее из-под ног. Другие гордо именовали себя испанцами, получив от Испании куда меньше.

Руфь хорошо знала подругу и понимала, что Герда не из тех, кто терпеливо, как Пенелопа, ждет возвращения любимого, ткет и распускает ковер воспоминаний. Она выслушивала Герду смиренно, как мать или старшая сестра, – брови чуть приподняты, волосы уложены волной надо лбом, халат запахнут на груди, – прерывая, лишь чтобы дать совет, обреченный влететь в одно ухо и вылететь из другого. Наблюдая за тем, как Герда курит с, казалось бы, рассеянной улыбкой, Руфь понимала, что решение уже принято. Наймет ли ее «Альянс Фото» или нет, с удостоверением репортера или без него – она все равно уедет в Испанию.

В этом была вся Герда. Прыгнуть в первый же поезд, решить мгновенно. Быть или не быть. Черное или белое. Выбирай!

– Нет, Руфь, – возразила она, когда подруга высказала свои мысли вслух. – На самом деле выбора у меня никогда не было. Я не выбирала того, что случилось в Лейпциге, я не выбирала Париж, я не выбирала, уехать ли или остаться с семьей, я не выбирала разлуку с братьями, я не выбирала, в кого влюбиться. Я даже профессию не выбирала. Фотография сама меня настигла, а я уж как могла, так и действовала в сложившихся обстоятельствах. – Она встала и теперь играла с янтарной бусиной, перекидывая ее с одной ладони на другую. – Сценарий мне писали другие. У меня такое впечатление, что я вечно живу в чьей-то тени, сначала в тени Георгия, теперь – Боба… Настало время самой решать свою судьбу. Не хочу быть ничьей собственностью. Возможно, я не такой хороший репортер, как он, но у меня своя манера, и, когда я навожу на резкость, прикидываю расстояние, нажимаю на спуск, я знаю, что на снимке будет то, что вижу я, и больше никто на свете, ни он, ни Чим, ни Фред Штейн, ни Анри, никто другой не сможет снять того, что вижу я, и снять это по-моему.

– Ты как будто немного обижена на него.

Герда сунула кулаки в карманы брюк и смущенно пожала плечами. Она и вправду почувствовала, будто ее предали, не увидев своего имени под фотографиями. Успех Капы отодвинул ее на второй план. Но описать чувство, охватившее ее в последние недели, было нелегко. Чем сильнее разгоралась любовь Герды, тем больше она отдалялась от любимого. Ей требовалось свободное пространство, и Капа должен был его уступить. Герда понимала, что не сможет уважать себя, пока не добьется профессиональной независимости. Но как можно любить и одновременно бороться с тем, кого любишь?

– Я не обижена, – сказала она. – Просто устала немного.

Сколько бы Герда ни отрекалась от своей веры, она все равно оставалась еврейкой. Было в ее отношении к жизни нечто, что роднило ее с предками. Герду воспитывали на ветхозаветных преданиях. Авраам, Исаак, Сара, Иаков… Традиции семьи, рода были для нее святы, и ей претила мысль о том, чтобы умереть безымянной.

XIX

Никогда она не видела таких битком набитых кафе. Даже в Париже. Пришлось стоять в очереди, ждать, когда освободится место. Трамваи тоже были забиты до отказа. С тех пор как правительство Республики переехало в Валенсию, многие журналисты эвакуировались туда же вместе с гражданским населением, бежавшим из Мадрида от бомбардировок. Шоссе, ведущее к порту Контрерас, охраняли бойцы колонны дель Росаля. Черноглазые, с крестьянской походкой, с бакенбардами, в ярких шейных платках, с пистолетами на поясе. Истинные анархисты. Храбрейшие из испанцев. Они помогали женщинам с детьми, таскали по двое ребятишек на плечах, но к мужчинам, оставившим баррикады, были безжалостны. Смотрели на них с яростью, как неукротимые быки на трусливых овец. Не взгляды, а молнии. Не прощали им, что те оставили столицу на произвол судьбы. Многих заставляли вернуться назад. Но малышам, голодным и больным, бредущим в ночи со своими узелками, они улыбались, показывая на далекие городские огни:

– Не дрейфь, пацан. Там тебе дадут риса вдоволь.

Сверкающая Валенсия, глядящаяся в море. Мечта.

Герда только что пришла. Она оглядывалась, не находя свободного столика. Кафе «Айдиал Рум», чьи огромные окна выходили на улицу Ла-Пас, было излюбленным местом встреч военных корреспондентов. Здесь всегда было полно журналистов, дипломатов, писателей, шпионов и интер-бригадовцев изо всех уголков мира. Они толклись под вентиляторами в своих кожаных куртках, дымя легкими сигаретами и распевая песни на разных языках.

Удивленный ропот пробежал над столиками «Айдиал Рум», когда в зале объявилась женщина без спутника. На голове – берет, на поясе – маузер.

– Герда, ты-то что здесь делаешь? – обратился к ней по-немецки какой-то тип, вскочивший со стула в глубине зала.

Оказалось, это Альфред Канторович, старый парижский приятель. Вместе они провели немало вечеров на диспутах в баре «Капулад». Канторович был высоким симпатичным парнем в круглых интеллигентских очочках. Именно он вместе с Вальтером Беньямином и Густавом Реглером сумел организовать работу Объединения немецких писателей в изгнании. Герда, Чим, Руфь и Капа часто бывали на его собраниях, где слушали стихи и смотрели короткие пьесы. Сейчас Канторович стал политко-миссаром 13-й бригады.

Герда села за его столик и представилась остальным интербригадовцам как специальный корреспондент «Се Суар».

– Журнал. Недавно начал выходить, – скромно добавила она.

Первый номер еще не появился в киосках, но все уже слышали о «Се Суар» – журнал должен был издаваться под эгидой компартии, а возглавил редакцию Луи Арагон.

То, что публика в кафе собралась из самых разных стран, можно было учуять по сигаретному дыму: «Голуаз блё», «Житан», дешевые сигары, «Пэл-мэл» и даже «Кэмел» и «Лаки страйк». Казалось, люди – это ручейки, стекающиеся отовсюду в одну большую реку. Французы, немцы, венгры, англичане, американцы… Границы между государствами словно стерлись. В Испании одежду, сшитую на родине, каждый менял на синий комбинезон или рубаху цвета хаки. Забудь о национальности – учила война. Для посетителей «Ай-диал Рум» Испания была воплощением всего истерзанного мира. Тут были рабочие-металлурги, врачи, студенты, линотиписты, поэты, ученые, как, например, биолог Холдейн, флегматик и резонер в летной куртке, купленной на Пикадилли. Герда почувствовала себя как дома. Из всех предложенных сигарет выбрала «Голуаз блё» и глубоко вдохнула, впуская в легкие дым так же охотно, как впускала в душу все новые идеи и ощущения.

– А Капа где? – спросил через какое-то время удивленный Альфред, привыкший всегда видеть их вместе.

Герда пожала плечами. Повисла пауза. Канторович не сводил глаз с выреза ее блузки.

– Я ему не нянька, – наконец ответила Герда с достоинством.

Валенсия была городом учтивым, щедрым, благоухающим. В те дни она являла собой самый приветливый из ликов войны. Все здесь были проездом куда-то и убивали время как могли. Сначала выходили на площадь Эмилио Кастелара с ее большими круглыми люками, обеспечивающими воздухом и светом подземный цветочный базар. Потом направлялись к гостинице «Виктория», где располагалось правительство Республики, чтобы разузнать последние новости. Обедали корреспонденты обычно в гостинице «Лондрес», особенно по четвергам, когда подавали паэлью. Метрдотель во фраке со скорбным видом ходил между столиками и приговаривал:

– Прошу извинить за качество обслуживания и блюд… С тех пор как всем заправляет комитет, стало совсем не то, что прежде.

Валенсийцы были любезны, жизнелюбивы и малость крикливы, вечно с шутками и прибаутками наготове. Герде, уже более или менее овладевшей языком, понимать их все же было трудно, но девушка быстро научилась вставлять в речь междометие «че», так что ее тут же принимали за свою. Некоторые люди умеют, не прилагая никаких усилий, нравиться всем. Это что-то врожденное, как, скажем, манера смеяться, тихо, как будто шутка собеседника – это ваш с ним общий секрет. Герда была из таких. Языки ей давались чрезвычайно легко. Любой акцент она воспроизводила с легкостью музыканта-импровизатора. Ругательства произносила так элегантно, что покоряла любого. Слушала собеседника, слегка склонив голову, будто говорила: мы с тобой заодно. Внешность Герды не совсем соответствовала устоявшимся канонам женской красоты, но война придала ей особое обаяние, обаяние выжившей. Тощая, угловатая, с высоко поднятыми ироничными бровями, неизменно одетая в голубой комбинезон или военную рубаху, она сводила с ума всех и каждого. Отсутствие Капы придало смелости ухажерам, и Герде самой стало нравиться принимать ухаживания. Официанты держали для нее лучший столик. Между мужчинами в ее присутствии вспыхивало глухое соперничество, все наперебой спешили предложить ей рюмочку, угостить чем-нибудь вкусным, рассмешить или пригласить на танцы в один из салонов на улице Тринкете-де-Кабальерос.

ТАНЦЗАЛ – ПРИХОЖАЯ БОРДЕЛЯ! ЗАКРОЕМ ПРИТОН РАЗВРАТА! – гласил черно-красный плакат, подписанный тремя буквами: ФАИ.

– Похоже, хозяин здесь – не анархист, – заметила Герда, когда кто-то перевел ей лозунг.

– Еще какой анархист. Из самых стойких, один из создателей этой самой Федерации анархистов Иберии.

– Как же он тогда держит такое заведение?

– Ну… поскольку запрет – прерогатива властей, он таким образом демонстрирует, что никто не имеет права им командовать. Ты же знаешь, как у них – «ни бога, ни хозяина».

Анархисты! Такие свои, такие надежные, такие человечные. Испанцы до мозга костей. Герда усмехнулась про себя.

Бывало, они спускались веселой компанией к пляжу Мальварроса поесть креветок и поглазеть на корабли. Это Герде нравилось больше всего. Сесть на песок и смотреть, как вытягивают на берег парусники из Грао. Рыбаки загоняли волов в море по колено, привязывали к их хомутам лодочные канаты, и животные выволакивали лодку на песок, пока сияющие волны обгоняли их и разбивались о берег. Герда могла часами сидеть на берегу, покуривая и глядя вдаль, а соленый ветер освежал кожу и воспоминания.

Однако она не отдыхать сюда приехала. Надо было собирать материал для репортажей. Герда теперь работала на себя. Под каждой фотографией стояла подпись «Фото Таро». Еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой самостоятельной. Вот она присела на корточки под аркой внутреннего двора Института Луиса Вивеса, колени вместе, зрачки превратились в две точки, перед ней – колонна бойцов народной армии. Сфокусировалась на переднем плане, схватила перспективу. Щелк. В противовес военным сценам Герде нравилось снимать повседневную жизнь. Парочка пьет оршад в кафе «Санта Каталина», конкурс самодеятельных оркестров под диптихом, изображающим Мачадо и Гарсия Лорку, мальчишки обучаются искусству тореро. Валенсия стала ей родной. Она была городом компанейским, чувственным и гостеприимным. Голодным беженцам с линии фронта Валенсия казалась изобильным раем, землей обетованной, где прилавки ломятся от снеди. Но фронт с каждым днем становился все ближе, и с балконов на площади Эмилио Кастелара видны были толпы бегущих от массовых расстрелов крестьян из Малаги со стертыми в кровь ногами и перекошенными от ужаса лицами.

Герда долго не раздумывала. Ее аккредитация распространялась только на Валенсию. Поэтому она повесила на шею камеру и отправилась в отдел пропаганды Совета обороны, чтобы получить разрешение на проезд и сделать репортаж о многотысячных толпах беженцев с западного побережья Андалусии. Пропуск получить было не просто. Власти изучали каждое заявление чуть ли не под микроскопом, чтобы не пропустить ни одного самозванца, желающего воспользоваться ситуацией. В кругах европейской богемы вошло в моду нечто вроде военного туризма. Люди, искавшие сильных впечатлений и желавшие разогнать скуку, поселялись за счет информационных агентств в лучших отелях Валенсии или Барселоны, чтобы, словно зрители корриды, наблюдать из-за барьера, как испанцы убивают друг друга. Республиканские власти не могли такого допустить. Так что большинство корреспондентов вынуждены были подолгу ждать аккредитации и места в машине, жуя сигары, нервно стуча на пишущей машинке и требуя у телефонистки срочно соединить их с кем-то, с кем так и не удавалось поговорить.

Однако Герде и десяти минут не потребовалось, чтобы получить пропуск, да еще и скрепленный печатью Объединения интеллектуалов-антифашистов. Она умела находить ходы и выходы, не лезла за словом в карман, запросто изъяснялась на пяти языках, неотразимо улыбалась, но при необходимости превращалась в стальной антибюрократический таран.

День за днем Герда наблюдала, как беженцы бредут по приморскому шоссе. Сначала – запряженные мулами телеги, следом – женщины и старики с пожитками в узлах, за ними грязные испуганные дети, потом – все прочие. Отчаявшиеся, босые, оборванные, изможденные, с невидящим взглядом людей, которым уже все равно, вперед идти или назад. Человеческое половодье. Сто пятьдесят тысяч покинувших дома, бросивших все, что было у них в этой жизни, бежавших сначала в Альмерию, а потом в Валенсию, в поисках ближайшего убежища в стане республиканцев, не зная, что худшее ожидает их в дороге. Ад. По суше беженцев преследовали и безжалостно обстреливали франкистские танки. С воздуха их осыпали бомбами итальянские и немецкие самолеты, а на тех участках дороги, которые ближе подходили к морю, атаковала морская артиллерия. Это была западня. С одной стороны – обрыв, с другой – вертикальная скала. Бежать некуда. Матери завязывали детям глаза, чтобы те не видели горы трупов на обочинах. Двести километров пешком без еды. Время от времени слышался шум моторов и проезжали грузовики ополченцев с обвисшим зеленым брезентовым верхом, битком набитые, держащиеся на честном слове, запыленные, печальные. Родители на коленях умоляли взять в машину детей, хотя понимали, что если их заберут, то едва ли они еще когда-нибудь с ними увидятся. То был самый страшный эпизод войны. Большинство беженцев пребывали в состоянии шока. Некоторые падали от изнеможения. А самолеты возвращались и снова принимались за свое, свивая в небе зловещую невидимую паутину. Никто не пытался прятаться. Всем было уже все равно.

Герда не знала, куда смотреть. Это был конец света. Увидела высокую женщину, везущую на крупе белой лошади мешок муки, и машинально ее щелкнула. Казалось, все это – бред, горячечные видения. Никто не хоронил мертвецов, ни у кого не было сил подбирать раненых.

Когда стемнело, она услышала странный шум. Треск, хруст, глухие удары – и лучи фонарей в темноте за ближайшим поворотом. Герда пошла на свет, как будто ничего, кроме него, в мире не осталось. Это был передвижной полевой госпиталь. Мужчина в белом халате, залитом кровью, как фартук мясника, бинтовал голову старику. Канадский доктор Норман Бетюн был похож на восставшего из мертвых. Тощий, небритый, с красными глазами. Он не спал трое суток, переливал раненым кровь, собирал по дороге детей.

Герда никогда не думала, что гнев и грусть могут быть так близки. Она посильнее выкрутила фитиль керосиновой лампы, чтобы круг света стал шире, накинула на плечи одеяло и пошла к санитарной машине. Слышались стоны больных и раненых, голос матери, что-то нашептывающей ребенку. Задний борт грузовика превратили в операционной стол. Если разрезать вену после заката, кровь кажется черной, как нефть. Хуже всего был запах. Сейчас Герда все бы отдала за то, чтобы Капа был рядом. Он нашел бы слова, чтобы ее успокоить. Он умел заставить человека улыбнуться даже в самую тяжкую минуту.

Она стояла в задумчивости, докуривая сигарету, вспоминая прикосновение его шершавых и надежных рук, преданные спаниельи глаза, то, как он дул ей в шею после близости, его насмешки над самим собой и способность сказануть что-то такое, что выводило ее из себя, – и тут же загладить вину взглядом, который мог заставить простить что угодно. Нежный и хитрый эгоист. «Гребаный венгр», – в который раз подумала Герда и чуть не произнесла это вслух, чтобы подавить подступавшие к горлу рыдания. Она шла одна по обочине дороги между мертвых тел, сложенных штабелями, бледная, потерянная.

Казалось, Герда умрет, если не увидит прямо сейчас хоть какое-нибудь знакомое лицо, и тут она услышала тихий треск, как от свечи, которая вот-вот погаснет. Кто-то пальцами сломал ампулу с морфином. Герда узнала его даже со спины. Длинные ноги, закатанные рукава, руки шарят в дорожной аптечке, чем-то похож на Гэри Купера.

– Тед!

Парень обернулся. Они не виделись с тех событий у Серро-Муриано. Ее девятнадцатилетний ангел-хранитель постарел. Герда подошла, уперлась лбом в его грудь и впервые с тех пор, как приехала в Испанию, расплакалась, не думая о том, смотрят на нее или нет. Она всхлипывала тихо, неудержимо, не говоря ни слова, а Тед Аллан нежно гладил ее по голове – тоже молча, такой же растерянный, как Герда. Его рука на ее белокурых волосах была единственным утешением в этой людской реке. Казалось, рыдания зарождаются не в груди, а в горле, не давая дышать. Герда долго стояла так, выплакиваясь впервые за шесть месяцев войны, которую переносила со всей стойкостью.

Она была в аду.

XX

«Мне двадцать пять лет, и я знаю, что эта война знаменует конец одного из этапов моей жизни. Возможно, конец молодости. Иногда мне кажется, что ею закончится молодость мира. Война в Испании что-то сделала с нами со всеми. Мы больше не те, что прежде. Время, в которое мы живем, настолько полно перемен, что трудно узнать себя в тех, кем мы были года два назад. Даже представить не могу, что еще произойдет в будущем…» Она сидела, закутавшись в одеяло, с красной тетрадкой на коленях; на горизонте угасал последний луч света. Эти мгновения нравились Герде сильнее всего. Будь она писательницей, то именно в этот час садилась бы за новый роман – в час, принадлежащий ей одной, когда можно отпустить мысли бродить на воле. Даже любовнику не дано было войти в сумеречные владения Герды. С небольшой возвышенности она видела следы бомбардировок, гектары разоренных полей. Измученную землю Испании. Снова поднеся ручку к белой поверхности бумаги, она продолжала: «В последние месяцы я изъездила эту землю вдоль и поперек, впитывая ее уроки. Я видела людей замученных и сломленных, видела стойких женщин, мужчин, одержимых причудливыми трагическими видениями, мужчин, готовых надо всем посмеяться. Такая загадочная страна, такая чужая, такая родная. Я видела, как она рассыпалась в прах при каждой бомбардировке, но наутро возрождалась, залечивая свежие раны. Я еще не пресытилась ею. Хотя когда-нибудь это произойдет. Я знаю».

Полевой госпиталь расположился на склоне, огней не зажигали, чтобы не привлекать внимания вражеской авиации. Многие беженцы спали, завернувшись в одеяла, под тентами грузовиков. Дети с забинтованными ногами лежали вповалку на грудах мешков. Правительство старалось эвакуировать из Альмерии всех, кто мог выдержать поездку в автобусе, поезде или на корабле, но раненых было слишком много.

Капа приехал 14 февраля, когда худшее уже было позади. На спортивном самолете прилетел из Тулузы в Валенсию. Многие из его коллег еще дожидались в городе пропусков. Отдел по работе с прессой, где за горой документов, бумаги обычной и копировальной едва помещались пишущие машинки, не успевал рассматривать все заявления. Видя, что другого транспорта не дождешься, репортер решил нанять такси за собственные деньги, выехать по идущему вдоль рисовых полей шоссе на Сольяну, а потом двигаться по низкому берегу Хукара до Андалусии. Он сам не догадывался, до какой степени война обострила его чувства. Кроме шофера, никого рядом не было. Он, считай, остался наедине со своим персонажем, намереваясь быть верным ему до последнего, пребывая в таинственном мире, где жизнь – легенда, которую сам для себя сочиняешь. «Лейка» на плече, взгляд прикован к стрелке счетчика пробега. Добравшись до места, Капа увидел против света силуэт Герды. Она расстилала на траве простыню, пока Тед Аллан готовил в ванночке свинцовые примочки.

– Не знал, что ты заделалась санитаркой, – сказал Капа с едва заметным ехидством. По губам пробежала кривая усмешка, полунежная-полунастороженная. Он был на нее обижен, хотя никакой конкретной причины вроде и не было, отчего делалось еще хуже.

– Раньше надо было приезжать, – парировала Герда, не уточняя, что он упустил – исход беженцев или свою судьбу.

Капа терпеть не мог этих двусмысленностей, ненавидел, когда она пряталась от него за бастионами своей гордости. В форме ополченки, бледная, величественная, как средневековая воительница, Герда показалась ему невыносимо прекрасной. Капа посмотрел на девушку, ожидая, что она еще что-нибудь скажет. Но сказать больше было нечего. Пока.

Шли дни, и лед между ними начал таять – несмотря на холодную погоду и благодаря искреннему товарищескому участию Теда и Нормана. Когда на Валенсию стали падать зажигательные бомбы, решено было перегнать грузовики госпиталя в одну старинную усадьбу неподалеку от города. Сам дом был чуть ли не в руинах. На лестницах не хватало ступеней, перила обвалились. У некоторых комнат в восточном крыле не было потолка. Бывало и так, что открываешь внутреннюю дверь, а за нею – чистое поле. Но кухня сохранилась. Здесь доктор Бетюн готовил раствор цитрата натрия, чтобы консервировать кровь для переливаний. Капе нравилось играть с детьми, он устраивал им театр теней на стенах, шевеля пальцами и белым платком. Герда с улыбкой смотрела на то, как он паясничает.

На вторую ночь она разулась и на четвереньках залезла в его палатку. Как только его рука коснулась ее кожи, Герда поняла, что сейчас произойдет именно то, чего она хочет. Крепкий, мужской вкус его губ, шепчущих нежные и непристойные слова, а снизу, между ее ног – движения медленные, уверенные, длящие до предела каждую ласку, сводящие ее с ума, заставляющие забыть обо всех принципах. В последний момент она посмотрела вверх, на потолок палатки, надеясь найти, за что бы ухватиться. Но не нашла. И почувствовала себя как никогда уязвимой. Быть свободной, защищать свою независимость, не принадлежать никому, влюбляться до невозможности – как все это сложно!

Она уже слышала об этом от Камилы, коренастой цыганки-гадалки и подрывницы:

– Детка, мужчину любить труднее, чем поезд под откос пустить.

Цыганка знала, о чем говорит. Ей пришлось пустить под откос не один поезд. Камиле шел пятый десяток, ходила она в черной юбке, с гладко расчесанными на прямой пробор волосами, затянутыми сзади в тугой пучок и заколотыми позолоченным гребнем. Сильная, как мул, женщина с железной хваткой, она привязывала ребятишек веревками себе к поясу и, когда они, измотанные дорогой, стонали и жаловались, что не могут больше идти, хлестала концом веревки, как коз, чтобы ускорили шаг. Но когда видела, что дети и вправду не в силах двигаться, сажала их по двое себе на закорки и тащила по очереди в гору, поднимаясь и спускаясь столько раз, сколько было нужно. Капа подшучивал над ней, когда видел, как она пьет вино из бурдюка залпом, не переводя дыхания, как дорожный рабочий. С Гердой Камила прекрасно находила общий язык, хотя была глуховата и говорила с жутчайшим андалусским акцентом. Цыганская душа.

Как-то раз Герда, желая подурачиться, протянула Камиле руку для гадания. Та развернула ее ладонь и осторожно провела по ней большим пальцем. Подержала между своими ладонями и мягко отстранила, так ничего и не сказав. Они пили кофе у вечернего костра. Рано утром Герда и Капа уезжали и пришли попрощаться. Они решили ехать в сторону моста Арганда, где шли ожесточенные бои.

– Что ты там увидела, Камила? – спросил Капа, не выпуская изо рта сигарету.

– Девочка у тебя горячая, мадьяр, но опасайся ее укусов. – У Капы на шее еще виднелся след вчерашней любовной баталии: синяк цвета баклажана как раз под левым ухом.

– Она должна была родиться вампиром, – пошутил он, изображая руками крылья летучей мыши, – вампиршей, точнее, и из самых опасных. Широкоухим складчатогубом.

– Будет хорошей женой, если сумеешь обуздать ее.

– А вот хрен вам! – ответила Герда на безупречном испанском.

Все посмеялись. Было забавно слышать, как очаровательная иностранка бранится точно погонщица мулов, не теряя при этом ни капли своего шарма. Ругательства в ее устах теряли всякий изначальный смысл, что только добавляло им пикантности. Слушать Герду было все равно что смотреть на ангорскую кошечку, гоняющую мышей, как заправская дворовая мурка.

– А что насчет будущего? – спросил Тед, которому уже не раз пришлось убедиться в удивительной верности цыганкиных предсказаний. Опустив голову на поджатые к груди колени, канадец сидел рядом с Гердой, и любопытство в нем боролось с застенчивостью. Тед всегда краснел при Герде, но Капу обожал, как старшего брата. Довольно скоро туманным днем в Париже им предстояло утешать друг друга, подливая вина и поддерживая пьяную беседу, в ожидании самого горького рассвета в своей жизни. Канадец был человеком честным и надежным. Он бы скорее умер, чем предал его или ее. Война стала для тонкой любящей души Теда настоящей пыткой. Камилу он спрашивал не просто так – это был вопрос ангела-хранителя, который, возможно, предвидел многое из того, что вскоре должно было произойти. – Ты ничего нам не нагадаешь?

– Ничего.

– Можете говорить что угодно, – подбодрила цыганку Герда, как всегда с уважением обращаясь к ней на вы. – Я все равно в это не верю.

– А во что ж ты тогда веришь, детка?

– В свои идеалы.

– Идеалы, идеалы… – пробормотала себе под нос Камила, как будто молясь.

– Ты нас заинтриговала, – подмигнул Капа цыганке, уверенный, что та пытается замолчать какую-то угаданную в будущем Герды любовную историю.

– Ну же, – настаивала Герда, – расскажите, что вы прочитали по моей руке. Мне интересно.

– Ничего, – повторила цыганка сурово, да еще и помотала головой, поднимаясь, чтобы уйти. – Ничего я там не прочитала, детка.

Они выехали на рассвете пасмурного дня, ехали по лужам, под мутным небом, смотреть на которое было так же тоскливо, как бросать последний взгляд на пропахший вчерашним сигаретным дымом гостиничный номер, в который никогда не вернешься.

Пейзаж за окном мог бы развеять грусть, если бы не рытвины и ухабы, из-за которых Герда и Капа то и дело бились головой о крышу машины. По пути на запад им то и дело встречались колонны раздолбанных военных грузовиков, набитых тюками. Попадались старые «паккарды» и танки. По мере приближения к Харамскому фронту движение и суматоха усиливались. По обе стороны гравийной дороги поднимались и зависали между землей и небом столбы черного дыма. Мятежники пытались перерезать шоссе Мадрид-Валенсия, чтобы оставить столицу без основного пути снабжения. Но республиканцы сумели защитить дорогу, буквально зубами вцепившись в мост Арганда. На закате Герда и Капа явились в штаб, который интернациональные бригады устроили в долине Мората-де-Тахунья, окруженной высокой пшеницей – вскоре ей предстояло полечь под шрапнелью. Но в этот час в лагере было спокойно.

Бывают голоса, от которых сотрясаются деревья, как от винтовочных залпов. Голос, который Герда и Капа услышали вечером по приезде, был из таких. Ol’Man river/That ol’Man river…[13] Человек двести или более сидели на земле, как будто в ритуальном круге.

– Черт побери, что за негр! – воскликнул Капа потрясенно. Это был Поль Робсон, гигант из Нью-Джерси, ростом под два метра, с широкой и крепкой грудью регбиста, в которой обитал голос мощный, как трубы органа. Он стоял посреди поля, окруженный тонущей во мраке публикой, которая разразилась овацией, когда потомок чернокожих рабов закончил пение на низком всепроникающем ребемоле.

Сотни людей, затаив дыхание, обратившись в неподвижные статуи, слушали спиричуэл, прилетевший с хлопковых плантаций Миссисипи. Герда почувствовала, как музыка мягко овладевает ею, проникает в самое нутро, подобно псалмам. Что-то глубоко библейское было в этой одинокой песне. Темнота, запах полей, люди, собравшиеся со всех концов света. Все очень молодые, почти дети, как Пати Эдни, восемнадцатилетняя англичанка, которая влюбилась, встав на подножку санитарной машины на Арагонском фронте, или Джон Корнфорд, парень двадцати одного года в кожаной летной куртке, с детской улыбкой, куривший без передышки сигареты без фильтра, который мог бы стать прекрасным поэтом, если бы пуля не разворотила ему легкие в горах у Кордовы. С кем-то Герда и Капа встречались в Лесиньене, с кем-то – в Мадриде, когда фашисты вышли к берегам Мансанареса и вступили в бои с бригадой генерала Лукача. У Герды и сейчас стояло перед глазами лицо писателя Густава Реглера, которого после бомбардировки несли меж руин на носилках два ополченца; помнила она и албанского парня, который напился с Капой до чертиков после сражений в Каса-де-Кампо, потому что был влюблен по уши в замужнюю женщину намного старше себя; помнила американца Бена Лейдера, позировавшего в очках-консервах вместе со всей своей эскадрильей на фоне истребителя «Поликарпов И-15», на котором он защищал Мадрид, пока его не сбили. Каждый истребитель-биплан, вылетая на задание, покачивал крыльями над могилой Лейдера в Кольменар-де-Ореха. Герда помнила Фриду Найт, кормившую голубей на площади Санта-Ана и приходившую в бешенство, когда птиц распугивали разрывы фашистских снарядов; помнила Людвига Рена с пунктиром розовых шрамов от автоматной очереди на левом плече; помнила Симону Вейль, растерянно взиравшую сквозь круглые интеллигентские очки на ужасы войны; Чарльза Донелли с плотницким карандашом за ухом, при свете свечи писавшего стихи на равнине Мората; Алека Мак-Дейда, остроумного флегматика, смешившего всех своими британскими шуточками, поглощавшего консервы из тунца, сидя на краю тротуара, в то время как в небе над Гран-виа проносились франкистские самолеты, едва не задевая карнизы домов. Вспоминались американцы из бригады Линкольна, болгары и югославы из батальона Димитрова, поляки из бригады Домбровского, немцы из батальонов Тельмана и Эдгара Андре, французы из «Марсельезы», кубинцы, русские… Герда ожидала увидеть здесь Георгия, зная из его последнего письма, что он уже три месяца сражается в Испании, но судьбе не угодно было устроить их встречу.

– Мне нравится негритянская музыка, – сказала Герда.

Песня воодушевила их, заразила общим восторгом, все вокруг здоровались, подняв сжатый кулак к виску: «Салют! Салют!»

Они шли к палатке. Равнина вокруг становилась все светлее, по мере того как глаза привыкали к темноте, брезентовые палатки и пшеница тихонько колыхались под ветром; стояла ясная холодная ночь, все звуки, запахи казались чище, шум в лагере стих, как будто кто-то опустил на него с неба стеклянный колпак. Герда и Капа шли держась за руки, наслаждаясь чувством особого слияния, почти геологического, ночного. Капа подумал, что эта земля так прекрасна, что можно и умереть на ней.

– Если бы я предложил тебе мою жизнь, ты бы отказалась, да? – спросил он. Это была не жалоба и не упрек.

Она не ответила.

Капа никогда никого так не любил, и эта любовь заставляла его осознать, что и он смертен. Чем больше Герда жаждала независимости, чем более недосягаемой казалась – тем сильнее была нужна ему. Впервые в жизни Капа был одержим обладанием.

Он ненавидел ее самодостаточность, злился, когда она предпочитала спать одна. В такие ночи Капа не мог не думать о Герде, вызывая в памяти каждый миллиметр ее кожи, ее голос, все, что она говорила, даже когда они ссорились из-за ерунды, то, как она на четвереньках влезала в его палатку и прижималась к нему, слегка наморщив лоб, становясь похожей на святую или Деву Марию с андалусских образов.

Капа обернулся к Герде и нежно притронулся к ее запястью:

– Выходи за меня замуж.

Услышав эти слова, девушка подняла глаза. В них не было растерянности. Она была тронута. И несколько месяцев назад согласилась бы с радостью.

Они стояли лицом к лицу, и Герда смотрела на Капу пристально и нежно, не решаясь утешить лаской, как будто была в долгу перед ним или обязана что-то ему объяснить. Она чувствовала себя бессильной перед тем огромным, что невозможно высказать, искала и не находила слов, которые могли бы выручить ее. Вспомнилась старая польская пословица: «Если ты обрежешь ласточке крылья, она будет твоей. Но не сможет летать. А ведь ты любишь ее за то, что она летает». Герда предпочла не говорить ничего. Опустила глаза, чтобы не унижать его жалостью, выпустила его руку и пошла к палатке одна, чувствуя мощь земли под ногами и невыносимую печаль в сердце, думая, что едва ли сможет полюбить кого-нибудь так сильно, как этого венгра, который смиренно смотрит ей вслед с вечной своей полугрустной-полуиронической улыбкой, будто читает ее мысли – зная, что на самом деле договор меж ними нерушим. Где бы они ни были – здесь, там, нигде…

XXI

Старый дом устоял после нескольких месяцев осады. Он значился под номером 7 по улице Маркес-де-Дуэро и был реквизирован у наследников маркиза Эредиа Спинолы под штаб-квартиру Объединения интеллектуалов-антифашистов. Это было обветшавшее донельзя, уродливое помпезное здание, обставленное мрачной мебелью, с окнами, занавешенными тяжелыми бархатными шторами, однако внутри кипела жизнь целого тайного города. В салонах объединения вечно толклись актеры, журналисты, художники, писатели, испанские и иностранные, и, разумеется, поэты, как, например, Рафаэль Альберти, который занимал здесь пост секретаря. С начала зимы по конец весны в особняке побывали Пабло Неруда, продолжавший работать консулом Чили в Мадриде, Сесар Вальехо – верлибрист из Перу, Сернуда – всегда аккуратно причесанный щеголь с подстриженными усами, Леон Фелипе, каждый день подсчитывавший число жертв очередных бомбардировок, Мигель Эрнандес – поэт-пастух родом из Ориуэлы, обритый наголо, с лицом, почерневшим от фронтового загара, и крестьянской шаркающей походкой.

Герда молча прошла мимо фресок XVIII века, украшавших полутемные коридоры. Добравшись до своей спальни на втором этаже и открыв ореховый шкаф, она обнаружила целую коллекцию старинных костюмов, принадлежавших нескольким поколениям испанских грандов: строгие сюртуки, кружевные бальные наряды, адмиральскую форму синего сукна с позолоченными пуговицами, выцветший атлас, пропахший камфорой муслин.

– Тут чудо что такое! – сообщила она Капе, вытаращив от восторга глаза, как маленькая девочка.

Вдруг разом загоревшись одной идеей, вчетвером или впятером интеллектуалы-антифашисты вытащили эти пыльные древности из шкафа и, распугав моль, спустили на первый этаж по вощеным перилам красного дерева. Скоро большой зеркальный салон превратился в импровизированный театр: все исполняют роли в соответствии с доставшимся костюмом. Капа – академик в сюртуке и кружевной рубахе, Герда покачивает бедрами в красном платье с воланами и черной мантилье, Альберти завернулся в белую простыню, а на голове за неимением лавров – венок из огородного цикория, фотокорреспондент Вальтер Рейтер дымит трубкой в колете лейтенанта кирасиров, плакатист Хосе Ренау – епископ, чьи волосатые ноги торчат из-под пунцового одеяния, Рафаэль Диесте – церемониймейстер, руководит этим вертепом. Воздушная тревога, которую объявляли каждую ночь, застала ряженых в разгар потехи. Совсем как дети, они фехтовали щипцами для орехов, швыряли друг в друга шариками, скатанными из бумаги, смеялись, галдели. Смерть окружала их со всех сторон. Надо было как-то защищаться от войны.

Город превратился в один сплошной окоп: куда ни глянь – баррикады и воронки от бомб. По улицам Алькала, Гойя, Майор или по Гран-виа невозможно было проехать; на улицах, что шли с севера на юг, как Реколетос или Серрано, можно было ходить только вдоль фасадов, глядящих на восток, нельзя было переходить площади по прямой, надо было огибать их по краю, стараясь держаться поближе к подъездам, чтобы в случае чего в них укрыться. Таковы были правила, установленные генералом Миахой, возглавившим Совет обороны Мадрида. Они были вывешены на стенде у самого входа в объединение, на самом виду. Хотя уже несколько недель, как началась эвакуация мирного населения в Валенсию, снабжение оставляло желать лучшего и мадридцам приходилось выстаивать длинные очереди – сначала перед конторами, где выдавали продовольственные карточки, а потом перед магазинами. Но театры и кинотеатры работали как обычно. «Риальто», «Бильбао», «Капитоль», «Авенида»… Осажденный город не мог потерять надежду. Люди шли смотреть «Моря Китая» в «Бильбао», не подозревая, что главный ужас ждет их по выходе, на улице Фуэнкарраль. Но после тайфунов, малайских пиратов, кули и перестрелок в далеком целлулоидном Китае настоящая война пугала уже не так сильно. Джин Харлоу стояла на берегу мутной илистой желтой реки, и последней ее надеждой был пароходный гудок откуда-то из-за кадра. Сны наяву.

Объединение было культурным сердцем фронта. По вечерам комнаты второго этажа превращались в импровизированную редакцию журнала «Синий комбинезон», призванного поддержать дух бойцов, а в зеркальном зале труппа «Новая сцена» под руководством Рафаэля Диесте ставила злободневные пьесы. Ужинали в девять за огромным общим столом при свете канделябров. Меню, как правило, не отличалось разнообразием, точнее, ограничивалось скромными порциями фасоли, полученной по карточкам, зато посуда была самая изысканная: богемское стекло, севрский фарфор.

Поздно вечером проводились музыкальные вечера, и молодые поэты с горящими глазами читали свои стихи, пока розовые рассветные лучи не разгоняли мрак грохочущей и взрывающейся ночи героического Мадрида. Герда и Капа очень скоро завоевали всеобщую любовь. Они, бывшие в Париже жалкими беженцами, которых пригрели из милости, в объединении наконец почувствовали себя дома. На своем не слишком уверенном испанском они охотнее всех подхватывали песни Сопротивления: «Над бомбами смеются, над бомбами смеются, над бомбами смеются, ах, мама, мама, бойцов отряды, бойцов отряды». Голос звучит – сердце на месте. Они прониклись грубоватым испанским юмором. Смеялись, когда на тарелках было пусто, или когда Сантьяго Онтаньон заявлял, что из каждой фасолины таращит глаза червяк, или когда поэт Эмилио Прадос принимался распевать «Марсельезу» с андалусским акцентом, или когда Герда говорила, что курит сигареты с «драва», или когда Капа заводил серьезную беседу со знатными дамами на портретах.

– Отчего это вы стали революционером, сеньор Капа, разрешите узнать? – спрашивала его Мария Тереса Леон, жена Альберти, подражая тусклому голосу старорежимных дам, чьими портретами были увешаны стены.

– Из благопристойности, сеньора маркиза, из благопристойности, – отвечал репортер.

Объединение интеллектуалов было их испанским домом, их единственной семьей.

Иногда сюда забегал и американский писатель Эрнест Хемингуэй в берете и в интеллигентских очках в металлической оправе. Он работал над романом о гражданской войне и повсюду таскал с собой старую пишущую машинку. Обычно с ним приходили корреспондент «Нью-Йорк таймс» Герберт Метьюз, один из самых проницательных репортеров, освещавших гражданскую войну в Испании, и Сефтон Дельмер из лондонской «Дейли экспресс», метр восемьдесят ростом, крупный и румяный, смахивающий на английского епископа. Чем-то эта веселая компания напоминала трех мушкетеров. Вскоре к ним присоединился и Капа, после того, как угостил всех паэльей в «Пещерах разбойника Луиса Канделаса» под аркой Кучильерос.

Ну а Герда была звездой объединения. Она покоряла всех своей белозубой улыбкой, способностью имитировать любой акцент, объясняться на пяти языках, и это не считая «капского», как называл Хемингуэй странный жаргон, на котором объяснялся Капа. Герда выходила из здания объединения рано утром, шла мимо израненного здания Национальной библиотеки, проходила по площади Сибелес, а потом уже ехала на машине от улицы Алькала или Гран-виа в сторону фронта. Работала целыми днями, сквозь объектив заглядывая в пропасти смерти, которые разверзались уже в траншеях у клинической больницы, всего в каких-то метрах ста от мадридских кафе. Камера в ее руках была словно винтовка. Капа видел, как она меняет под обстрелом кассету с пленкой, прислонившись к стенке окопа, ноздри раздуты, вся в поту, адреналин, кажется, сочится изо всех пор тела, губы плотно сжаты, глаза между снимками рыскают по сторонам.

Они все больше рисковали. Но были слишком красивы, слишком молоды, слишком полны веселья и спортивного азарта. Никому и в голову не приходило за них опасаться. Вокруг этой парочки будто сиял божественный ореол. Солдаты радовались, видя Герду, словно она служила им талисманом. Если блондиночка, как они ее называли, рядом, значит, все как-нибудь обойдется. Несколько месяцев спустя Альфред Канторович признается Герде, что никогда не видел бойцов своей бригады такими чисто выбритыми и подтянутыми, как тогда, когда она бродила поблизости со своей камерой. У зеркала и умывальников немедленно начиналась толкучка. Иностранные корреспонденты чуть не дрались за право первыми уступить Герде место или подвезти на своей машине. Андре Шамсон предложил ей ездить в реквизированном лимузине, который отдали в его распоряжение. Она всем отвечала своей особой улыбкой, насмешливой и нежной одновременно, была со всеми любезна, но принципами не поступалась. Генерал Миаха, во время интервью гуляя с Гердой по садам объединения, подарил ей первую апрельскую розу. В библиотеке объединения она часто болтала с Рафаэлем Альберти. Под ее руководством в подвале, где они устроили небольшую лабораторию, поэт проявил свои первые негативы. Даже Мария Тереса Леон обожала ее со смесью материнской ласки и женской ревности.

На публике Герда покоряла всех. Это ее умение восхищало Капу с первых дней их знакомства, но теперь оно же внушало ему неуверенность. Он начал сомневаться во всем. Их связь стала пунктирной, неустойчивой. Они превратились друг для друга в тех, кем были в самом начале – в родственные души, в неразлучных товарищей, коллег, компаньонов. И иногда – только иногда – спали вместе. Словно отступили на обманчиво невинную нейтральную территорию. Но Капа был слишком горд, чтобы играть роль тайного любовника. Такого он вынести не мог. Когда Герда укрывалась за бастионом своей независимости или в большой компании заводила с кем-то разговор один на один, в то время как Капа стоял рядом, он, в приступе странной болтливости, начинал громко рассказывать анекдоты, которые даже ему самому не казались смешными. Капа всегда вел себя так, когда начинал думать, что его отправили в отставку. Пытался истолковать каждый жест Герды, будто тайный код. Подозревал, что она нашла ему замену. Однажды увидел, как Герда стоит в коридоре, держа за лацканы Клода Кокберна, корреспондента лондонской «Дейли уоркер», хохоча над чем-то, что он шепчет ей на ухо. Несколько следующих дней он преследовал бедного журналиста и доводил его до ручки. Но во что она, черт побери, играла? Он уже не верил в знаки нежности Герды, когда, проходя мимо, она гладила его по волосам или когда опиралась на его плечо, если им случалось оказаться на соседних стульях. «Если она не со мной, то против меня», – решил для себя Капа.

Но чем больше он старался не думать о ней, тем сильнее сходил с ума от тоски по ее телу, по равнине ее живота, по легкому изгибу лодыжки, по выступающей ключице. Только эту географию он признавал. Ему нужна была не одна ночь с нею, а все подряд ночи, чтобы кидать ее на любую из этих старинных кроватей под пологами, раздвигать ее коленки, проникать в нее, подчинять ее своему ритму так, чтобы она наконец забылась, чтобы исчезла из ее черт суровость, из-за которой Герда иногда казалась такой далекой. Отполировать ее, как ветер полирует голые скалы. В последний раз так и было. Жестко, яростно. Они оба рухнули на колени, его голова – под ее рубашкой, солоноватый вкус ее пальцев во рту, а потом – неудержимая страсть. Он схватил ее за волосы и с силой потянул назад, лицо его исказилось, он был неудержим, ненасытен, целовал ее – почти кусая, ласкал, едва удерживаясь, чтобы не оцарапать. Овладел ею, как дикарь, как будто не любил, а ненавидел. Но ненавидел он не Герду, а будущее.

– Я уезжаю, – сообщил он, не поднимая головы, прежде чем выйти босиком из ее комнаты.

А что же еще было делать? Он постепенно сходил с ума.

К тому же она прекрасно справлялась одна.

Работа поглощала Герду, как никогда прежде. Она привыкла вставать чуть свет и возвращаться затемно. На рассвете обходила Западный парк и всю запутанную систему траншей вокруг Университетского городка. Вернувшись с линии фронта, шла по проспекту Пятнадцать с половиной, встречая бродяг, равнодушно огибая труп какого-нибудь бедолаги, которому нынче не повезло (проведя на войне уже почти год, она, сама того не заметив, обросла защитной броней, разучилась бояться смерти). Однажды Герда остановилась перед киноафишей, с которой смотрела Джин Харлоу, наполовину злая, наполовину добрая, полуангел-полувампирша – как и положено героине, которую надо спасать, – и рядом с нею Кларк Гейбл, спаситель, улыбающийся, брутальный, нежный, мужчина, который должен был стать ее испытанием, отвергнуть ее, слегка унизить, облить презрением, но в то же время ответить на ее любовь неистовой любовью, могучей, как сама природа. Вечная история. Столько глубоко затаенной злости, столько душевных метаний – и все для того, чтобы спрятаться от собственной доброты. Кино – дань мечтам и призракам.

В середине марта мятежники предприняли очередную атаку на Мадрид с северо-востока. Но наступление итальянских войск, присланных Муссолини, было отражено и переросло в контрнаступление, окончившееся блестящей победой республиканцев под Гвадалахарой. Герда объехала отвоеванные районы по узким и топким дорогам, забитым грузовиками и танками. В этот день она вернулась в Объединение интеллектуалов усталая и бледная, штатив камеры был весь изрешечен фашистскими пулями.

Когда Рафаэль Альберти разволновался, оттого что Герда подвергается такой опасности, та показала на ножку штатива и сказала:

– Лучше уж сюда, чем в сердце.

Но не была уверена в этом.

Как обычно, она села со всеми ужинать, а после стали слушать радио. Диктор Аугусто Фернандес читал свежую военную сводку. Новости, без сомнения, были очень хорошие. Сражение при Бриуэге стало самой блестящей победой республиканцев с начала войны. Решено было устроить праздник в зеркальном зале, но Герда не хотела веселиться. Настаивали все: Рафаэль Диесте, Кокберн, не упускавший случая за ней приударить, Альберти, Мария Тереса Леон… но она со слабой улыбкой отказалась. Ушла к себе в комнату. И до поздней ночи, не сомкнув глаз, тщательно помечала свои негативы. Она делала это не как Капа, который надрезал край пленки треугольничком, а ниткой, как кинорежиссеры. Ручной труд помогал расслабиться. В душе у Герды бурлила мутная желтая река, утекающая в ночь. С тех пор как Капа уехал, общество ее уже не интересовало.

Как Джин Харлоу из «Морей Китая».

XXII

День выдался ясный, почти безоблачный. 26 апреля. Не слишком жарко. Прекрасный день, чтобы устроить базар – куры, кукурузный хлеб, ребятишки, играющие в шарики, звон колоколов. Первый самолет появился в четыре часа дня, «Юнкерс-52».

После поражения фашистов под Гвадалахарой Франко направил удар на промышленный пояс населенных басками провинций, чтобы получить контроль над железорудными и угольными шахтами. Генерал Мола дислоцировался в Бискайе с сорока тысячами бойцов, готовясь к Северной кампании. Но воздушная атака поручалась легиону «Кондор» под командованием лейтенанта гитлеровской армии Гюнтера Лютцова.

Четыре эскадрильи «юнкерсов», построившись треугольником, на бреющем полете в сопровождении десяти истребителей «Хейнкель-51» и нескольких итальянских резервных самолетов бороздили небо над Герникой. Сначала они сбросили обычные бомбы, три тысячи алюминиевых бомб, каждая по два фунта весом, потом мелкие гроздья зажигательных бомб, а тем временем истребители довершали дело, скользя над центром города и расстреливая из пулеметов все, что движется.

В черном дыму ничего не было видно. В конце концов бомбы уже швыряли вслепую. Три часа огненного ливня, горящие дома. Целый поселок исчез с лица земли. «Первое в истории полное уничтожение беззащитного гражданского объекта путем авиационного налета», – гласил заголовок «Юманите». Никогда раньше не бывало ничего подобного. Капа прочел новость в киоске на площади Согласия.

Он договорился позавтракать с Руфью. Они не виделись с самого возвращения Капы из Испании, а ему надо было поговорить о Герде. В голове еще пылали угли последней ночи в объединении, он помнил, как она умудрялась уклоняться от любых обещаний и обязательств, помнил ее отчужденность, вопросы без ответов, погружавшие его в пучину невыносимой неопределенности. Все было так непрочно, все балансировало на грани. Накануне ночью его печенке пришлось несладко. Сначала Капа бродил по набережным Сены, засунув руки в карманы, поддавая ногами камушки, мучительно размышляя и ровным счетом ничего не понимая. Потом забрел в какой-то бар на пристани и через час был пьян в стельку. Виски. Безо льда, без соды, без закуски. Каждый лечит тайные раны по-своему. Лишь когда бутылку можно было смело пускать по волнам без риска утопить, он смог слегка успокоиться, движения стали медленнее, боль в сердце и в паху стихла, и Герда Таро снова превратилась в обыкновенную польскую еврейку, одну из многих тысяч польских евреек, бродящих по шумным парижским бульварам. Ни умнее, ни красивее, ни лучше других. Подобно воспоминаниям Капы, очертания бара начали слегка расплываться, все стало немного не в фокусе, как на лучших его фотографиях. Тоска одиночества, грусть, страх потерять ее… Он поклялся себе, что никогда больше не станет так влюбляться. И выполнил клятву. Были, конечно, другие женщины. Некоторые – просто красавицы, ко всем он был очень внимателен, со всеми напорист, решителен, оправдывая свою репутацию соблазнителя, но без привязанности и без каких-либо обязательств. Он окопался в воспоминаниях, как можно дальше от окружающей действительности, словно позволить кому-то войти в этот тайный грот означало предать себя. Годы спустя, когда Европа начнет выбираться из пропасти Второй мировой войны, он даже приударит за Ингрид Бергман. С приятелем Ирвином Шоу в вестибюле отеля «Риц» они задумают отправить актрисе такое приглашение на ужин, от которого ни одна умная женщина не в силах будет отказаться. Сочинят это послание в два счета, хохоча как сумасшедшие, напишут его на кремовой бумаге со штампом отеля:

Вниманию мисс Ингрид Бергман

1. Это продукт коллективных усилий. Коллектив состоит из Боба Капы и Ирвина Шоу.

2. Мы собирались послать Вам букет цветов с приглашением поужинать нынче же вечером с нами, но в ходе обсуждения стало очевидно, что мы в состоянии оплатить либо цветы, либо ужин, но никак не то и другое. Вопрос был поставлен на голосование, и с минимальным перевесом победил ужин.

3. Поступило предложение на случай, если ужин для Вас не представляет интереса, все-таки послать Вам цветы. В настоящее время окончательное решение по этому пункту еще не принято.

4. Оставляя в стороне цветы, заметим, что оба мы обладаем целым рядом сомнительных достоинств.

5. Если мы продолжим писать, то сказать нам будет уже нечего, поскольку наши запасы обаяния весьма ограничены.

6. Мы позвоним Вам в 6:15.

7. Мы не спим.

Подпись:

Претенденты

Так он поддерживал в себе жизнь, подсмеиваясь надо всем, что видел, хотя уже ничего не занимало Роберта Капу. Одно было несомненно: никогда никого он не любил так сильно, как эту проклятую польку, чью насмешливую улыбку даже целая батарея бутылок виски не в состоянии была стереть из его памяти. В тот вечер он глушил их одну за другой, не переводя дыхания, пока официант водружал стулья на столы и шуршал веником.

Но к утру алкоголь уже выветрился. Встав на рассвете помочиться, Капа поразился звону своей прямо-таки конской струи. От вчерашнего осталось одно сверло в мозгу, оно дребезжало, отдаваясь в висках, – и Капа позвонил Руфи. Только женщина могла помочь ему увидеть свет в конце туннеля, женщины умеют разглядеть скрытое, они знают друг друга, понимают, что надо делать, черт возьми.

– Герда – она такая. С детства в броне. Дай ей время, – когда-то советовала ему Руфь, не зная, что времени-то как раз и не будет.

Капа слушал ее, уставившись в пол, молча, воображая Герду-подростка, такой, какой видел ее на одной фотографии, хранимой вместе с другими памятными вещами в коробочке из-под айвового мармелада. Она сидела на пристани в коротких бриджах и с удочкой. Босые ноги, светлые косы и та же упрямая и гордая складочка между бровей. «Чертова кукла», – подумал он, задержал дыхание, чтобы не поддаться нежности, и наконец выдохнул с тихим стоном, не то жалобным, не то сердитым.

Тут он встал и, шатаясь, побрел через площадь к газетному киоску. И застыл, словно оледенев. Человеку, погруженному в свою боль, нет дела до остального мира. Но сейчас с фотографии на Капу смотрел не «остальной мир», а Испания, плоть от его плоти. Поселок, сметенный с лица земли, превращенный в груду обломков. Герника. Внутри Капы словно разрывались один за другим все сброшенные на людей снаряды.

– В бога, в душу мать…

В тот же день он договорился с «Се Суар» о командировке, приехал в Биарриц, а оттуда на французском легком самолете отправился в Бильбао.

И снова небо под крылом, снова синий простор, ограниченный с юга черной береговой линией. Немецкие самолеты продолжали бомбить траншеи басков на склонах горы Сольюбе, а танки франкистов неуклонно продвигались вперед по шоссе. Но в самом осажденном городе ситуация была еще хуже. Капа видел, как среди руин, словно грязные привидения, бродили оборванные женщины и дети, солнце заливало жарким светом развалины домов, похожие на изуродованные тела с культями вместо конечностей. Он чуял запах развороченных внутренностей города, где множество трупов гнило под обломками, запах, липнущий к коже, не желающий исчезать, сколько бы ты ни тер себя мыльной губкой. Забыть его невозможно. Как и лица матерей в Бильбао. В разбомбленном голодном порту они прощались со своими детьми – те с чемоданчиками поднимались на борт французских и английских кораблей, которым пришлось прорвать блокаду, чтобы прийти на помощь беженцам. Женщины кусали губы, чтобы малыши не видели слез у них на глазах, в последний раз старательно причесывали сына или дочку, застегивали все до единой пуговицы на пальто. Они знали, что больше им не суждено увидеться. Некоторые дети были так малы, что их, завернутых в одеяльца, несли на руках братишки и сестренки пяти-шести лет.

Капа только озирался, не в силах фотографировать. Руки онемели. Он присел на мешки рядом с репортером Матье Корманом. На поле боя было бы в тысячу раз легче. Они еще долго сидели, уставившись на черную воду, дымя сигаретами, молча, пока корабли не отошли совсем далеко от берега.

Капа думал о том, что невозможно передать чувства, обуревающие человека, когда он присутствует при таких событиях. Смерть – не самое худшее.

Ужасней всего – странное отчуждение, навеки остающееся в сердце, будто неизлечимый холод. Он вспомнил, как уезжал из Будапешта, семнадцатилетний, с парой рубах, в ботинках на двойной подошве и шароварах, понятия не имея, куда податься. Чтобы запечатлеть происходящее в порту, «лейки» было недостаточно. Нужна была камера, умеющая ухватить движение, кинокамера. Неподвижная фотография не могла передать голоса детей, показать, как отчаливают корабли, как женщины стоят на пристани до самой темноты, и никакими силами нельзя заставить их уйти оттуда, ведь им кажется, что где-то на горизонте все еще маячат крохотными точками уплывшие суда. На фотографии не запечатлеть влажный воздух, от которого мостки становятся скользкими. И мрачное безмерное пространство моря.

Ричард де Рошмон, режиссер документального сериала «Марш веремени», обходительный и сдержанный человек, воспитанный в Гарварде, по возвращении в Париж дал Капе попробовать себя в киносъемке. Он разъяснил фотографу основные правила работы с техникой и выдал небольшой аванс, поручив снять для «Марша времени» несколько сцен с испанского фронта. Камера была марки «Аймо», маленькая и легкая в управлении. В то время о событиях в Испании делали множество художественных и документальных фильмов. Геза Корвин, друг детства Капы, снимал станцию переливания крови доктора Нормана Бетюна, надеясь потом собрать средства от проката картины в Канаде. А Норис Ивенс, женатый на подруге детства Капы из Будапешта, уже начал работать над «Испанской землей».

Кино было великим искушением в те дни позора и славы.

Вот так и случилось, что Герда увидела Капу в порту Навасеррада в черном свитере грубой вязки и с «аймо» на плече. Ей тоже было чем похвастаться: новая сверкающая «лейка», купленная в последний приезд в Париж. Сокровище из сокровищ.

Она медленно подошла к нему:

– Как дела?

Неуверенный голос, сердце бьется как бешеное.

– Ну а сама как думаешь? – улыбнулся Капа немного смущенно, проводя ладонью по волосам. – Дерьмово.

Он немного подался к Герде, казалось, обнимет – но нет, всего лишь осторожно коснулся пальцем ее лба, отводя в сторону челку, и тут же убрал руку. Еле заметный жест. Они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, то заговорщически улыбаясь, то снова делаясь серьезными, вглядываясь друг в друга с изумлением и страхом, дивясь чуду, в которое обращалась каждая их встреча после разлуки.

Войска республиканцев под командованием генерала Вальтера только что перешли в наступление недалеко от Сеговии, и больше всего на свете и Герде и Капе хотелось запечатлеть великую победу. Они работали бок о бок, выходя на передний край, меняясь «лейкой» и «аймо». Серое небо, солдаты меж сосен, гулко притопывающие по плотной земле сапогами, пытаясь согреться на ледяном рассвете. Они снимали танковые маневры, запечатлевали, как боевые машины ползут вперед, поворачивая пушку из стороны в сторону, офицеров, говорящих по телефону и изучающих топографические карты в палатке за складным столом, саперов рядом с горой снарядов, помеченных сбоку желтым мелом. Но ни Капа, ни Герда не имели опыта киносъемки. Они обходились с «аймо», как с фотоаппаратом. Сначала ловили удачный неподвижный кадр, а потом вели в сторону метра на полтора, как будто снимали панораму. Мало что из отснятого ими материала удалось использовать в «Марше времени», однако некоторые эпизоды этой хроники очень помогли их другу Эрнесту Хемингуэю в работе над романом, который он собирался назвать «По ком звонит колокол».

Республиканские войска тоже не достигли успеха. Наступление провалилось, и Герда с Капой опять вернулись в Мадрид без желанных снимков. Но быстро забыли о неудаче, поглощенные местной атмосферой: предвечерний свет над полями, платки женщин, ремонтирующих дорогу после взрыва мины, темно-синие очертания отрогов сьерры, запах кофе по утрам над лагерем, а на заднем плане – горы, занятые врагом. Капа смотрел вокруг с ностальгией человека, который заранее знает, что ему придется покинуть эту страну навсегда. Он не раз еще подумает, что Испания – это состояние души, земля отчасти выдуманных воспоминаний, где Герда останется навсегда и откуда он так и не сможет окончательно выбраться.

Потом настали дни тяжелой работы и отчаяния: поражение, смерть друзей, гибель генерала Лукача на Арагонском фронте, сражения за каждый дом в пригороде Карабанчель. Каждый вечер Герда и Капа возвращались совершенно разбитые в дом номер 7 по улице Маркес-дель-Дуэро, ничего не желая и не имея времени подумать о себе. Только победа республиканцев могла вывести их из тупика, в котором они оказались.

В конце июня они отправились в южную часть Мадрида, в штаб батальона имени Чапаева, неподалеку от Пеньяройи. Издалека заметив Герду с фотоаппаратом на шее и винтовкой на плече, Альфред Канторович улыбнулся и полез в палатку переодеваться. Он не забывал Герду со дня ее триумфального появления в кафе «Айдиал Рум» в Валенсии.

Ее присутствие действовало на мужчин мгновенно. Пробуждало в них первобытные инстинкты. В тот же день солдаты воспроизвели перед камерой Герды небольшое сражение, произошедшее незадолго до этого в Ла-Гранхуэле. Надо было отснять материалы для документального фильма, и Герда и Капа с «аймо» в руках уже не понимали толком, кто они теперь – репортеры или режиссеры. В реконструкции военных действий они не видели ничего зазорного, но все же ничто не воодушевляло так, как «живая» съемка. На следующий день они пошли с той же ротой к линии фронта. Позиция была крайне опасная. Герда взвалила камеру на плечо и, к восхищению интербригадовцев, пробежала – под изрыгаемые Канторовичем проклятия на арамейском – сто метров, отделявших ее от траншеи, при свете дня и безо всякого прикрытия.

«Мне мало наблюдать из безопасного места, – написала она в тот же вечер в красной тетради. – Предпочитаю переживать события так, как их переживают солдаты. Это – единственный способ разобраться в происходящем».

А что же происходило? Она работала без отдыха, вернулась в Валенсию, чтобы освещать Международный конгресс писателей в защиту культуры. Впервые литераторы и художники собрались в воюющей стране, чтобы выразить свою солидарность. Более двухсот участников приехали из двадцати восьми стран. Всю ночь гудели сирены воздушной тревоги. Андре Мальро, Жюльен Бенда, Тристан Тцара, Стивен Спендер, Малкольм Коули, Октавио Пас… Но, закончив репортаж, Герда тут же вернулась в Мадрид, в старый дом на улице Маркес-дель-Дуэро. Во что бы то ни стало надо было снять победу республиканцев. Она все больше рисковала, почти до безрассудства. Однажды Капа увидел, как под обстрелом Герда присела рядом с каким-то ополченцем за невысокой скалой, маленькое гибкое тело, голова слегка запрокинута назад, в венах бурлит адреналин войны. Щелк.

А еще он сфотографировал ее у каменного дорожного столба с буквами PC. Столб обозначал границу муниципального округа – partido comunal, и им показалось забавным, что сокращение подходило и для коммунистической партии – Partido Comunista. На снимке Герда сидела, поджав ноги, на тужурке Капы, облокотившись о столбик и положив голову на согнутую руку – черный берет, блестящие на солнце светлые волосы. Щелк. Война открыла в ней новые трагические глубины, уподобила Герду древнегреческой богине, до того прекрасной, что не верилось, будто смотришь на живую девушку.

В комнате Капы на стене, приколотый кнопками, висел подробный план Мадрида. Фоторепортер собирался в дорогу под звуки радио. Он должен был вернуться в Париж, чтобы отдать де Рошмону обещанные пленки. На улице перед зданием объединения ждала машина. Вещей у Капы было немного, так что складывал он их не торопясь: нижнее белье, одну чистую рубаху и несколько грязных засунул в боковое отделение на молнии, на дно сумки уложил черный шерстяной свитер, брюки цвета хаки, крем для бритья и несколько лезвий в кожаном несессере. Хотел было взять с собой и книгу Джона Дос Пассоса о Джоне Риде, но в последний момент передумал.

– Оставляю тебе, – сказал он Герде. Капа знал, что Рид – ее герой.

Закончив сборы, он подошел к ней – немного враскачку, слегка смущаясь, руки в карманах – не зная, что делать. В цыганских глазах застыла беззащитная серьезность, почти беспомощность.

– Я люблю тебя, – сказал он очень тихо.

И тогда Герда посмотрела на него молча, задумчиво, будто пытаясь ухватить какую-то ускользающую мысль. Только бы вдруг случилось что-нибудь, что нас спасет, крутилось в голове. Только бы не наступило время, когда мы предадим друг друга. Только бы нас не настигли ни скука, ни отвращение, ни ложь, ни разочарование. Пусть бы я научилась любить тебя, не причиняя тебе боли. Только бы привычка не притупила наши чувства, как это бывает в счастливых семьях. Только бы нам всегда хватало смелости начать все заново… Но она не знала, как, черт возьми, выразить все эти мысли, верные и смутные, честные и противоречивые, проносящиеся как молнии у нее в сознании, поэтому просто крепко обняла Капу и медленно поцеловала, приоткрыв его губы своими, проникая языком глубоко-глубоко, полузакрыв глаза. Ее ноздри трепетали, ее руки гладили его растрепанные волосы. Он печально и нежно принимал ее ласки, солнце струилось сквозь огромное окно старинного дома маркизов де Эредиа, а по радио кто-то напевал куплет: «Ни с тобой, ни без тебя бедам ни конца ни краю: вместе мы – меня ты губишь, без тебя – сам умираю».

С дорожной сумкой на плече Капа попрощался со всеми внизу, в вестибюле. Обещал скоро вернуться, жал руки, отпускал свои любимые грубоватые мужские шуточки. Каждый защищается от сильных чувств, как умеет. Но когда дошла очередь до Теда Аллана, Капа по-дружески похлопал его по плечу. Парень всего два дня назад вернулся с фронта, вконец отощал, выглядел робким и замкнутым. К фотографу он подошел своей обычной слегка неуклюжей походкой жеребенка.

– Обещай заботиться о ней как следует, Тедди, – сказал ему Капа. К западу от Мадрида более ста тысяч испанцев готовились убивать друг друга в самом жестоком сражении этой войны.

XXIII

Она казалась другой, помолодевшей. Лежала в постели на животе в мужской военной рубахе с огромными карманами. Подбородок опирается на одну руку, в другой – книга, пальцы неспешно переворачивают страницы. Есть люди, не способные принимать вещи такими, какие они есть, подумала Герда, потерянно блуждающие в недостойном их мире, следующие не общепринятым законам морали, а некоему рыцарскому кодексу, люди, бросающие жизни вызов, сражающиеся по-своему, как только умеют, с голодом, страхом или войной.

Опасность никогда не останавливала Джона Рида, наоборот, она была его родной стихией. Работая, он всегда умудрялся оказываться в самых горячих местах. Однажды на фронте под Ригой попал под обстрел немецкой артиллерии. Один снаряд взорвался в нескольких метрах от его позиции, все считали Рида погибшим, но через несколько минут увидели, как тот бредет в столбе дыма и пыли, почти оглохший, засунув руки в карманы. Герда заметила, что уже минут пять не читая рассматривает поры на бумаге, гладит кожаную обложку, а сама будто уплыла в далекие моря. Именно тогда, перевернув страницу, она наткнулась на фотографию, которую Капа оставил вместо закладки на странице 57. Взяла ее в руки и поднесла к свету керосиновой лампы, чтобы лучше рассмотреть.

Крепкий голый младенец, лежащий на диване. Хорошо очерченные черные брови, смуглая кожа, большие, черные как уголь глаза, а волосы густые-прегустые – с такой шевелюрой уже впору быть старшеклассником. Красавец, так бы и съела его. Бывают фотографии, с которых на тебя смотрит будущее, как будто жизнь не имеет другого смысла, кроме как ярче выявить эти едва наметившиеся черты: цыганскую улыбку, скептически наморщенный лоб, шесть пальцев на счастье. На обороте – дата: 22 октября 1913 года. Герда улыбнулась про себя. Вот и еще один не согласный с имеющимся положением вещей. И он туда же.

Ночь Герда проспала тревожно. Снилось, что они вдвоем рано утром идут по парижскому рынку под тем самым прозрачным светом, как когда они только познакомились, а война еще не началась, и она мечтает стать Гретой Гарбо, а он несет на плече Капитана Флинта… Она спала так, будто от этого сна зависела вся ее жизнь или будто пыталась эту жизнь изменить, вырваться из ее тесных рамок. Все вертелась и вертелась в кровати, переносясь из города в город, проживая одну за другой безутешные осени, плакала, не открывая глаз, вытянувшись в постели по диагонали, поджав под себя левую ногу, – и наконец проснулась с первыми косыми лучами солнца, упавшими на подушку и на тумбочку, на которой часы отсчитывали время.

Неумолимые часы.

25 июля 1937 года. Воскресенье.

«Когда я думаю о том, сколько замечательных, необыкновенных людей погибло на этой войне, мне как-то даже совестно оставаться живой», – написала она тем утром в своей тетрадке.

Несколько дней назад армия республиканцев под командованием Листера предприняла решительное наступление под Брунете, где сходились два важнейших пути снабжения франкистских войск, расположенных в Каса-де-Кампо и в Университетском городке. Атака застала фашистов врасплох, и ополченцы смогли быстро продвинуться к Кихорне и Вильянуэве-де-ла-Каньяда, но мятежники вскоре получили мощное подкрепление, и на раскаленном плато, где температура в тени достигала 40 градусов, началось сражение.

Никто не знал точно ни какую территорию контролирует, ни кто удерживает сейчас тот или иной поселок или часть поселка. Сражение шло за каждый дом. Неразбериха царила такая, что время от времени каждая из сторон по ошибке обстреливала собственные позиции. Дома, горящие под жгучим солнцем, танки, разворачивающиеся на деревенских улицах, фашистские снайперы в окнах, узкие улочки, перегороженные баррикадами, белые колокольни, бельгийские и французские добровольцы, идущие в наступление по пшеничному полю…

Информация в прессе была слишком неясной и противоречивой. Франко считал сражение выигранным, но республиканцы не считали себя побежденными. Герда тоже надеялась на победу. Ей нужны были эти снимки. Во что бы то ни стало.

– Мне одной «аймо» и «лейку» не дотащить, Тед, нужна твоя помощь, – сказала она по телефону своему ангелу-хранителю. Было около восьми часов утра. – Машину я добыла. Ну, Тедди, соглашайся, пожалуйста… Только в этот раз. Завтра я возвращаюсь в Париж.

Кто бы ответил «нет» на такую просьбу? Уж во всяком случае, не Тед Аллан, который луну бы ей принес на золотом блюдечке, если бы она попросила.

На дороге почти не было движения. А после Вильянуэвы-де-ла-Каньяда они ни разу не видели даже облачка пыли на горизонте. Изъеденные ветром, похожие на пемзу скалы, сухая стерня, жаркая тишина над заброшенными полями. Дурной знак. Француз-шофер заявил, что отсюда не двинется ни на метр вперед, и пришлось идти пешком сквозь пшеницу. Нельзя сказать, что местность очень подходила для засады, но среди золотых колосьев несколько человек вполне могли спрятаться так, что не заметишь. Около часа дня Герда и Аллан добрались до штаба генерала Вальтера, поляка-большевика с квадратными плечами, освоившего искусство военной стратегии в Красной Армии, в боях за революцию. Когда он увидел их меж колосьев с камерами на плече, истекающих потом, мерцающих и колеблющихся в жарком воздухе, будто миражи в пустыне, то чуть не выгнал взашей.

– Вы вообще в своем уме? – вопросил он сурово, не забыв помянуть крепким словом всю журналистскую братию вместе с их беспутными матерями. – Через пять минут здесь наступит ад кромешный.

Ошибся он всего на тридцать секунд. Как раз хватило времени выдать каждому из двоих по маузеру и положиться на судьбу – и тут же франкистская артиллерия начала обстрел, а в небе над кастильской степью закружили десять бомбардировщиков «хейнкель». Впереди был целый бесконечный день, внезапно повсюду начали рваться бомбы, каждый укрылся, где смог, самолеты мятежников пикировали прямо на позиции, прошивая пулеметными очередями истерзанную землю. Герда и Аллан метнулись в первую попавшуюся воронку, не слишком глубокую. Невыносимо воняло порохом. Немецкие самолеты на бреющем полете нещадно поливали землю пулеметным огнем.

– Надо отсюда выбираться, – крикнул Тед, наклоняясь к ее плечу. В таком грохоте невозможно было ничего расслышать. – Нас сейчас поджарят.

Короткие очереди, сменяющиеся более длинными, стук пуль, вонзающихся в землю, щелканье пуль о камни, вспышки, боль в ушах.

Герда открыла рот, чтобы от шума не лопнули перепонки. Сквозь объектив камеры она видела войну черно-белой, она снимала не останавливаясь. Это помогало сосредоточиться и преодолеть страх. В какой-то момент солнечный луч отразился от металлического ребра объектива. Видимо, это привлекло внимание пилота одного из истребителей-бипланов, и он спикировал прямо на укрытие. Герда завороженно смотрела, как зловещая птица чертит в небе вертикаль, будто вот-вот врежется в землю. Тед инстинктивно закрыл голову руками, а она, высунувшись из воронки по пояс, успела заснять столбики пыли, поднятые пулями всего в нескольких метрах от них: та-та-та-та-та-та-та-та-та…

– Если мы выберемся отсюда, мне будет что предъявить Комитету по невмешательству, – сказала девушка, пока, лежа на спине, спешно меняла кассету с пленкой – жмурясь от солнца, сжав зубы, ловко работая пальцами. Это были лучшие кадры в ее жизни.

Но Тед вырвал камеру у нее из рук. От дыма саднили легкие, канадец из последних сил сдерживал кашель.

– Прекрати, надо выбираться, пока нас тут не изрешетили.

Тед пытался загораживать ее «аймо», как щитом, от летающих повсюду осколков снарядов и камней. Он озирался в поисках более надежного места. Но идти было некуда.

Стоило стихнуть взрывам, как раздавался стрекот пулеметных очередей, а потом снова вступали минометы. Настоящий конец света. Тут-то и началось беспорядочное бегство. Под градом пуль бойцов охватила паника. Они бросили позиции и помчались через поле в сторону шоссе. Зрелище было ужасающее, фашисты палили по противникам как по живым мишеням. Стоило солдатам вылезти из укрытий, их отстреливали, как зайцев. Скрыться было негде. Генерал Вальтер, стоявший во главе 35-й дивизии, как мог, пытался выправить положение, восстановить контроль над ситуацией, но в западном секторе бегство продолжалось. Герда видела, как три ополченца взлетели в воздух – разорванные на куски. Тогда она вышла из укрытия, одна, всхрапывая от ярости и унижения, кляня бога воинств на идише, направив маузер на бегущих. Тед пытался удержать ее, ухватив за рубаху, но тщетно. «Надо их остановить, как ты не видишь: их же всех разорвет живьем», – воскликнула Герда. «Подожди меня!» – крикнул Тед, заряжая винтовку, чтобы прикрыть ее. Никогда еще он не видел Герду такой сильной и мужественной. Рваная рубаха, обнаженное плечо, оружие в поднятой руке. Стремительная, вдохновенная, неумолимая, то ли кричащая, то ли воющая, обреченная на поражение в этом бою, с сердцем полным гнева, разочарования и подлинной отваги. Решимость Герды помогла им с Тедом вернуть солдат обратно на позиции.

К половине шестого вечера самолеты улетели, оставив после себя израненную землю, гулкую тишину и бескрайнее одиночество полей.

Чудом было остаться в живых после этой мясорубки. Герда посмотрела на Теда со смесью нежности и гордости, взяла его голову в ладони и легко поцеловала в губы. И только. Всего на секунду коснулась его губ губами. За то, что он – ее ангел-хранитель.

– Спасибо, – сказала она тихонько.

И он почувствовал, как жар поднимается к его щекам, но только едва заметно улыбнулся, так по-своему, одновременно рассеянно и застенчиво.

Плато было усеяно трупами и стонущими ранеными, слишком искалеченными, чтобы подняться. Некоторых вывозили на танках, других – на запряженных мулами волокушах из куска брезента. Герда и Тед, с лицами, почерневшими от дыма и пыли, шли по шоссе к Вильянуэве-де-ла-Каньяда, слушая треск гравия у себя под ногами. Хотелось молчать – в знак почтения к стольким жизням, оборвавшимся в этот проклятый день. Вдали горели фермы, в воздухе было разлито отчаяние.

Час спустя, на закате, Герда и Тед все еще устало шагали по шоссе. Вдруг они услышали вдали шум мотора, а когда машина показалась из-за поворота, узнали черный автомобиль генерала Вальтера и призывно замахали руками. Жажда мучила их, и сил совсем не осталось. Генерала в машине не было, на заднем сиденье теснились раненые, так что Герда и Тед встали с двух сторон на подножки.

По дороге попадалось много бронемашин и легких танков. Местность была изрезанная, со множеством холмов, напоминавших средневековые замки. Охваченная странной эйфорией выжившей, с «лейкой» через плечо, благодарная жизни и своей звезде, Герда глубоко дышала, глядя вперед, радуясь легкому ветерку, обдувавшему лицо, все дивясь, что у нее – ни царапинки, думая о том, что по приезде в Мадрид надо будет сразу же принять душ. Она приготовила бутылку шампанского, чтобы устроить прощальный вечер в объединении. Следующим утром она собиралась уезжать. Тут машина вильнула, и Герда увидела краем глаза морду прущей на нее боевой машины. Это был Т-26, самый мощный танк в мире. Она хотела отпрянуть, увернуться, но что-то помешало. Железные гусеницы проехали прямо по Герде. Десять тонн металла навалились на живот, не давая пошевелиться, потянули вниз, как будто она была на дне озера в Лейпциге и увязла ногами в иле, не в силах вынырнуть. Она знала, что надо расслабиться, успокоиться – а потом рвануться вверх. Она почти смогла разглядеть домик на берегу, свет в его окне, так близко, стол, покрытый льняной скатертью, вазу с тюльпанами и книгу Джона Рида. Услышала крики и голоса откуда-то издалека, далекий рокот самолетов, услышала, как Тед зовет ее, будто с другого берега: Герда, Герда… дрожащим голосом с острой ноткой тревоги. Герде показалось, что раньше времени стемнело и стало очень холодно. Она изо всех сил старалась не утонуть, держать голову над водой, но плыть становилось все труднее.

XXIV

– Давай, форелька, уже немного осталось… – это Карл подбадривал ее с берега, а Оскар – десятилетний, с веснушчатым носом, в полосатой матроске – стоя на пристани, следил за временем, поглядывая на часы с цепочкой.

На дне, на самой глубине есть фантастические города с песчаными куполами, поблескивающими, точно фосфор в костях. Ощутив пронзительный отблеск боли, Герда подняла голову над водой и почувствовала, как солнце осыпает ее кожу тысячами мельчайших брызг.

– Ну, поднажми, ты почти уже на берегу…

Чистое небо, плеск воды при каждом гребке, запах нагретого теплыми лучами кедра от плотины, прохладная спина, резинки красного купальника впиваются в плечи, во все стороны летят брызги, стоит только помотать головой.

Медсестра снова намочила губку в миске с водой и промокнула ей лоб и шею. Герда была в Эскориале, в американском полевом госпитале.

– А как Тед? – спросила она. – С ним все в порядке?

Сестра – молодая блондинка с круглым, как каравай, лицом и ярко-голубыми глазами – улыбнулась и кивнула.

– С тобой тоже скоро будет все в порядке, – ответила она. – Доктор Дуглас Джолли тебя прооперирует. Это наш лучший хирург.

Герда увидела вдалеке светлый прямоугольник – огромное окно старинного иезуитского монастыря, куда их доставили, но тут боль снова стала невыносимой. Танк порвал ей живот, выворотив наружу внутренности.

– Можно мне мою камеру? – попросила она.

Двое санитаров понесли Герду на операционный стол, но по пути туда она вновь потеряла сознание.

Ночь, высокое небо цвета спелой сливы. Герда почувствовала на плечах руки братьев и поняла, что они на дороге в Ройтлингене. До нее доносился запах шерсти от их рукавов. Трое детей, обнявшись, смотрят в небо. А с неба падают – по две, по три, пригоршнями соли – звезды.

Звезда – как воспоминание, никогда не знаешь, с тобой она или уже потеряна.

Герда опять очнулась от легкого вентиляторного ветерка и подумала, что это Капа подул ей в шею, как всегда делал после близости. Ее перенесли на кровать. Сейчас на девушке была только серая майка, голая рука вытянулась на простыне. Герда была очень бледна и от этого казалась совсем юной.

Она попросила, чтобы открыли окно, ей хотелось слышать звуки ночи. Пульс ее стал совсем слабым. Герде не было страшно – слишком часто ей приходилось видеть, как люди умирают, – но хотелось бы, чтобы он был рядом. Капа всегда умел успокоить ее. И однажды оказалось, что он думает о том же. Они лежали на траве, обнявшись, дело было в начале войны.

– Если бы я умер прямо сейчас, в твоих объятиях, то ни о чем бы не жалел, – сказал Капа. Он тогда склонился над нею, и Герда видела, как кадык двигается у него по шее вверх-вниз. Хотелось дотронуться до него пальцами. Ей всегда нравилась эта часть его тела, выступающая, как утес. Цвет его кожи изменился в солнечном свете, сочащемся сквозь листу олив, тело уплотнилось, обрело сходство с землей и камнем. Герда любила эту косточку – словно бугорок в центре желтой маргаритки. Поспать бы. Она так устала, что мечтала лишь об одном – прижаться к этому выступу на его шее, как будто угнездиться в большом дупле старого дерева.

Светловолосая медсестра вернулась с аптечкой. Перетянула ей руку жгутом, ногтем отколола кончик стеклянной ампулы. Щелк. Звук вышел как от затвора фотоаппарата. Герда почувствовала укол в вену. Сжала и разжала пальцы несколько раз, чтобы усилить действие жгута. И прежде чем голова вновь упала на подушку, складка между ее бровей разгладилась. Выражение лица стало нежнее, спокойнее. У нее больше не было мира, куда она могла вернуться. Каждая капля морфина открывала новую дверь в будущее. Герта обнаружила, что ее восприятие пространства и времени обострилось до предела. Как будто все мгновения жизни могут собраться в нематериальную точку, затерянную в бесконечности. Вдруг она поняла, что Капа так и останется в этой точке, никогда ее не покинет. Она додумалась до этого не умом, не рассудком – почувствовала какой-то иной, неведомой частью сознания. Ведь может статься, наши выдумки и создают будущее или что-то, как бы оно ни называлось, что приходит потом. Внутренним взором Герда внезапно увидела, как он стоит в расстегнутой рубахе, изо всех сил сжав себе ладонями виски, читая очередной номер «Юманите». «Первая женщина-фоторепортер погибла на войне. Журналистка Герда Таро убита в бою под Брунете», – гласил заголовок. Герда увидела все это, а через пару секунд уже знала, что он сожмет кулак – что он и сделал, и ударил со всей силы в стену, разбивая в кровь костяшки, когда Луи Арагон подтвердил информацию в редакции журнала «Се Суар». Она увидела, как через несколько дней он пошатнулся на вокзале Аустерлиц, как его поддерживали Руфь, Чим, брат Корнель и Анри, когда прибыл гроб, видела, как пасмурным утром под серым небом под звуки траурного марша Шопена от дома культуры до кладбища Пер-Лашез пошли десятки тысяч человек, в основном члены Компартии.

Еще она увидела отца, опустившегося на колени перед гробом и запевшего кадиш, еврейскую молитву об умершем, голосом глубоким, как сирена далекого парохода. Иврит – язык древний, в нем тоска бесприютных развалин. У Капы мороз пробежал по коже, когда он его услышал. Что-то вроде легкой щекотки в некой области памяти, где она шла навстречу, запыленная, с камерами на боку и штативом через плечо.

Трудно было вынести звуки псалмов. Поэтому Капа не стал отбиваться, когда после окончания церемонии братья Герды набросились на него, обвиняя в том, что это он виноват в ее смерти, что втравил ее в эту войну и не смог защитить. Карл двинул ему правой в челюсть, а он и пальцем не шевельнул, терпя побои, как искупление. Он ведь и сам ругал себя, что оставил ее одну, что его не было рядом в тот злополучный день, он терзал себя каждую минуту и в конце концов заперся у себя в квартирке на две недели, отказывался от еды, не желал ни с кем разговаривать.

«Человек, вышедший оттуда через две недели, – писал позднее Анри Картье-Брессон со своей нормандской проницательностью, – был уже совсем другим, он делался все большим нигилистом и язвой. От отчаяния».

Никто не думал, что Капа оправится, Руфь уже начала опасаться самого худшего, видя, как он бродит по кварталам вдоль Сены, напиваясь до потери всякой связи с реальностью. Но Герда знала, что он восстановится, как боксер, которого швырнули на канаты; даже после нокаута он изыщет новые силы там, где их никогда не бывало, снова возьмет камеру и отправится на войну, потому что по-другому жить уже не может. Да и не хочет. И вот он снова в Испании и пробудет там до окончательного разгрома; а потом – высадка союзников в Нормандии вместе с ротой «Е» 116-го пехотного полка, первая волна, Easy Red; смертельные дороги к Иерусалиму весной 1948, когда Бен Гурион зачитал Декларацию независимости Израиля; колонны вьетнамских пленных, шагающие со связанными за спиной руками по долине Меконга в Индокитае; а он будет уставать все сильнее, делаться все циничнее, думать о ней каждую ночь, пусть и встречаясь с другими женщинами, и не просто с женщинами – с такими красавицами, как Ингрид Бергман. Он ведь мужчина, в конце концов. С темного берега воспоминаний Герда заговорщически улыбнулась, увидев его в компании друга, Ирвина Шоу, в вестибюле отеля «Риц». Улыбка была такая естественная, что медсестра решила, будто пациентка пришла в себя. «Чертов Роберт Капа», – прошептала она еле слышно.

Все это Герда успела увидеть меньше чем за секунду, а потом подняла вместе с ним бокал шампанского за удачу, когда в 1947 году на втором этаже Музея современного искусства в Нью-Йорке он с Чимом, Анри Картье-Брессоном и Марией Эйснер отмечали создание агентства «Магнум». Как бы ей хотелось быть там с ними!

Но ближе всего к нему Герда почувствовала себя на шоссе к Доай-Тхан, в нескольких километрах от Ханоя. Капа слишком долго губил свою печень, напивался до бесчувствия, делал все возможное для того, чтобы его убили, устав от жизни без нее. Жара, влажность, грязные гостиницы, полные клопов, золото рисовых полей под вечерним солнцем, хрупкие снасти рыбаков, шляпы – как ракушки на головах у девчонок, босыми ногами крутящих педали велосипедов на грунтовых дорогах, свежая зелень на склонах гор, позолоченные шпили пагоды, термос с холодным чаем, рокот самолетов, вездесущие солдаты Вьетминя, скрывающиеся в высоких камышах. Он выпрыгнул из джипа, чтобы сделать последний снимок для своего репортажа, который назвал «Горький рис» – как фильм Джузеппе де Сантиса. Медленно поднялся по пологому склону, поросшему молодой травкой, чтобы поймать в кадр против света людей на другой стороне плотины, и вдруг, едва нажав кнопку спуска – щелк – ощутил, что мир рассыпался на куски. В Доай-Тхан. Под Ханоем.

Герда почувствовала, как косточки его ног разлетелись в воздухе, точно щебень. Чистый фосфор. Его череп на ее ребрах, кости его левой пясти в ее правой руке. Кость лобка тесно прижата к его трахее. Фосфат кальция. Именно тогда Герда поняла, что все пережитое ими уместилось в одной-единственной крохотной вспышке на небосклоне, потому что времени не существует. Она снова открыла глаза. Было пять часов утра. Айрин Голдин, голубоглазая медсестра, заботливо склонилась над изголовьем ее кровати.

– Нашли мою камеру? – еле слышно спросила девушка.

Сестра отрицательно покачала головой.

– Жаль, – сказала Герда, – новая была.

От автора

В январе 2008 года в Мексике обнаружились три коробки со 127 пленками и фотографиями гражданской войны в Испании, принадлежащие Роберту Капе, Герде Таро и Давиду Сеймуру – Чиму. Более 3000 нигде не публиковавшихся фотографий. Кинематографистка Триша Зифф вышла на эти коробки через потомков мексиканского генерала Франсиско Агилара Гонсалеса, который, находясь на дипломатической службе в Марселе в конце тридцатых годов, помогал беженцам-антифашистам. В настоящее время материалы находятся в Международном центре фотографии в Нью-Йорке, где их исследуют. Почти все газеты написали про находку, без сомнения самую значительную в истории фотожурналистики.

В основе этой истории – одна из фотографий, найденных в Мексике, опубликованная в «Нью-Йорк таймс». Я имею в виду снимок, на котором Герда Таро, совсем молодая, уснула на узкой кровати в гостиничном номере в пижаме Роберта Капы. Можно было бы подумать, что это мальчик, если бы не тонкие выщипанные брови. Она лежит на боку, рука под грудью, короткие волосы взлохмачены, левая нога согнута, простыня под ней сбита, как будто Герда долго вертелась, прежде чем уснуть.

Фигура Роберта Капы интересовала меня давно. Альбомы его фотографий всегда занимали почетное место в моей библиотеке, рядом с Корто Мальтезе, Одиссеем, капитаном Скоттом, бунтом на «Баунти», Хитклифом и Кетрин Эрншо, графом Алмаши и Кэтрин Клифтон, Джоном Ридом и Луизой Брайант и всеми моими усталыми героями. Не раз я думала – не написать ли что-нибудь о его жизни? Мне казалось, что уж один-то роман от нашей страны Капа заслужил. Они с Гердой заслужили. Я так уверилась в этом, что чувствовала себя перед ними в огромном долгу. Но, видимо, тогда время отдать его еще не пришло. Тут не выбираешь. Роман пишется, когда пишется.

Помимо фотоархивов, на этапе предварительного сбора материала мне очень помогли некоторые книги. В первую очередь хочу упомянуть биографию Роберта Капы, написанную Ричардом Уэланом, затем – захватывающий очерк Алекса Кершоу «Кровь и шампанское». Воссоздавая атмосферу Мадрида, Валенсии и Барселоны со всеми царившими там политическими и любовными интригами, я опиралась на книгу Поля Престона «Идеалисты под пулями», где крайне достоверно и точно описан процесс перерождения всех тех, кто приехал лишь наблюдать за событиями, но был волей-неволей заворожен последней, если можно так выразиться, романтической войной, или, по крайней мере, последней из тех, где можно было встать на чью-то сторону. Важную роль в работе над романом сыграло и прекрасное исследование журналиста Фернандо Ольмеды о Герде Таро, опубликованное издательством «Дебате», которое помогло мне несколько сгладить пробелы, образовавшиеся из-за невозможности доступа к документальным источникам на немецком, поскольку этим языком я владею очень слабо. В книге Фернандо Ольмеды собрано огромное количество данных и свидетельств из труда немецкой писательницы Ирме Шабер, автора единственной исчерпывающей биографии Герды Таро, опубликованной на сегодняшний день и, к сожалению, не переведенной на другие языки. Именно Ирме Шабер, без сомнения, принадлежит заслуга спасения от забвения одной из самых интересных и отважных женщин XX века.

Этот роман многим обязан и моим друзьям – журналистам и военным корреспондентам, которые своей жизнью, своими репортажами и своими книгами показали мне, что существуют путешествия в один конец, без обратного билета, и что война – это такое место, откуда человек никогда не возвращается окончательно. Они знают, о ком именно я говорю и до какой степени они являются частью этой истории. Ею я хочу воздать должное памяти всех погибших репортеров, мужчин и женщин, которые отдали и каждый день продолжают отдавать свои жизни, делая свою работу, чтобы мы могли знать, что произошло в мире до того, как спокойно сядем завтракать у себя дома.

Что до меня, то я попыталась честно отразить все эпизоды этих прожитых до конца жизней, включая самые темные и спорные моменты, связанные, например, со знаменитым снимком «Смерть солдата-республиканца». Все эпизоды, связанные с гражданской войной, реальны и подтверждаются документами, как и имена писателей, фоторепортеров, бойцов интернациональных бригад и военных, которые упоминаются в книге. Остальное – адреса, семейные воспоминания, книги, которые читали герои, – воссоздано с той свободой, на которую имеет право романист.

Мне хотелось отразить напряженный ритм и сложность тех лихорадочных лет с тем же мастерством и с той же страстью, с какой они отражены в фотографиях Роберта Капы, Герды Таро и Давида Сеймура. Но я не умею настолько талантливо управляться с камерой, так что мне ничего не остается, как преодолеть расстояние между изображением и словом своими средствами и в своей манере. Каждый делает, что может.

И в заключение хочу сказать, что никто не способен, заканчивая роман, остаться таким же, каким его начал. В каком-то смысле эта книга, как и опыт любой войны, представляет для меня как романиста путешествие без обратного билета. Часть меня навсегда останется в том жестоком времени, в тех расстрелянных снах, где рассвет застал Герду Тару такой нежной, в пижаме.

Примечания

1

Перевод Е. М. Голышевой. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

В русском издании романа этот фрагмент из первой главы с описанием Москвы опущен.

3

«Огненные кресты» (Les Croix de Feu), «Боевые кресты» – военизированная фашистская организация во Франции в период между двумя мировыми войнами.

4

Фашисты! Сволочи! (фр.)

5

Я тебя узнал, я знаю, кто ты (фр.).

6

У меня две любви (фр.).

7

Джекобе Джо – американский импресарио немецкого боксера Макса Шмелинга, чемпиона мира в тяжелом весе 1930 года.

8

Пер. В. Шраги.

9

Перевод М. Н. Ваксмахер.

10

Привет (исп.),

11

Товарищ (исп.).

12

Ни хрена (исп.).

13

Старик река. О, старик река (англ.).

Content

Сусана Фортес
В ожидании Роберта Капы

I

II

Ill

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

От автора

Примечания