Кай Шрайбер

Честная ложь: почему мы продолжаем верить в то, что портит нам жизнь

Kai Schreiber

Wahre Lugen. Warum wir nicht glauben, was wir sehen Rowohlt

© 2019 by Rowohlt Berlin Verlag GmbH, Berlin, Germany

© Клюшина М. Б., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Введение

Запудривание мозгов

Доминирование лживой информации – трагедия науки – право на ошибку – дарвинизм кооперации – убедительность хороших и плохих аргументов

«Характерная особенность современной культуры – повсеместное запудривание мозгов». Вдохновляющее заявление американского философа Гарри Гордона Франкфурта в начале книги «On Bullshit» (1) выражает простую истину и затрагивает важный аспект человеческого взаимодействия. «Запудриванием мозгов» Франкфурт называет любое послание, которое пытается в чем бы то ни было убедить получателя, независимо от того, правдиво оно или ложно. Согласно его наблюдениям, далекая от истины болтология – это не исключение, а скорее правило, противоречащее принятым формам реализации общественного дискурса и дебатов. Причем в конфронтации идей всегда выигрывает та, чья аргументация и доказательства представлены лучше и убедительнее. Прения между людьми как разумными существами, таким образом, служат поиску истины, и ее обнаружение – высшее достижение общества.

Любая истина, установленная коллективно, с большой долей вероятности ложна или, во всяком случае, ошибочна. Законы дебатов и ведения споров только в исключительных случаях, скажем так, рациональны. Зачастую совсем другие факторы играют решающую роль в установлении истины. Иной раз сбивает с толку обстоятельство: как можно было приводить в качестве аргумента, казалось бы, неоспоримый факт, который, тем не менее, явно неправомерен. Утомительные приватные и общественные споры лишь верхушка огромного айсберга.

Ведь и восприятие участников дебатов субъективно и следует собственным скрытым законам. Они далеки от идеала, согласно которому достаточно воззвать к несведущему с призывом открыть глаза и тут же узреть истину. Представление о восприятии как об инструменте непосредственного выделения истины из беспорядочного мирского хаоса ошибочно. Собирая неизвестный пазл, наивно полагать, что его детали сложатся правильно (2). Нет, обманчивая картина, которую нам рисует мозг о сути человеческого восприятия, неверна в корне. Наш мозг пытается убедить нас в чем-то, что не опирается на фактическую, объективную истину. Иными словами, это и есть «запудривание».

Указывая на вездесущность лжи, Франкфурт попал в самое яблочко. Наконец-то кто-то высказал вслух то, о чем все подспудно догадывались. Наконец недуг облекли в слова. Впервые эссе Франкфурта было опубликовано в одном литературном журнале, а затем напечатано издательством Принстонского университета в виде тоненькой брошюрки. Так началось его триумфальное шествие по миру. Книга о том, что современный мир и наши дискуссии пронизаны пропагандистской ложью так же, как льды Антарктики испещрены трещинами, превратилась в международный бестселлер.

Красивое и убедительное повествование, но и оно не что иное, как запудривание мозгов. Ведь между его первой публикацией в 1986 году и временем, когда оно приобрело статус бестселлера, прошло 20 лет.

Любая истина, установленная коллективно, с большой долей вероятности ложна или, во всяком случае, ошибочна.

Можно вообразить, что американское общество 1986 года еще не созрело для идей Франкфурта, чтобы оно смогло оценить их правомерность. Ему понадобились скандал с участием Клинтона, когда пропагандистская машина встала на промышленные рельсы, и лживые речи как повод к третьему вторжению в Ирак. Вероятно, тогда, в последние секунды до начала завоевания мира интернетом – этим лживым спрутом (3) – в общем-то еще недостаточно правдоподобно звучащая ересь пробудила в широких массах потребность проанализировать то, что им пытаются втюхать.

При первом прочтении может показаться, что такое объяснение очевидно, поскольку обладает определенной внутренней логикой и указывает на причинно-следственные связи. На такие, про которые, как нам кажется, мы сами знаем. Это самый лучший прием. Мы обожаем идти на поводу у такой вот логики и рассказов о причине и следствии. В данной книге мы подробнее рассмотрим вопрос, почему так происходит и даже почему так и должно быть.

Разумные аргументы или запудривание мозгов: со стороны и то и другое равносильно пусканию дыма в глаза

Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что каузальные повествования вообще и предложенное выше объяснение того, почему сочинение Франкфурта стало бестселлером лишь спустя 20 лет, в частности имеют интересное слабое место: они сами по себе лживы. Они ничем не подтверждены. Ничем, что ученые сухо и официально называют «данными» (4).

Мне нравится, как об этом с сарказмом написал Марк Твен: «Никогда не давайте правде помешать интересной истории». А может, эта цитата еще лучше оттого, что не принадлежит Марку Твену, но она постоянно попадается на глаза в интернете, и поэтому вы мне поверили. Авторами многих популярных цитат вовсе не являются те, кому они приписываются.

Отрезвляюще? Разочарованы?

Английский зоолог Томас Генри Хаксли вошел в историю как ярый защитник эволюционной теории и получил прозвище «Бульдог Дарвина». Он стал прародителем целого клана видных ученых и писателей. Среди его внуков Олдос Хаксли, автор книги «О дивный новый мир», Джулиан Хаксли, первый генеральный директор ЮНЕСКО, психолог Эндрю Хаксли, продемонстрировавший на огромном, искусно расчлененном кальмаре механизм проведения сигналов в нервных клетках и получивший за это Нобелевскую премию совместно со своими коллегами Джоном Эклсом и Аланом Ходжкином. По меньшей мере три потомка интеллектуальных тяжеловесов. Томас Генри в своем докладе перед Британской научной ассоциацией назвал «смертельный удар безобразными фактами по прекрасной теории <…> большой трагедией для науки». Верно подмечено: в том, что опровержение ложной теории является для нас не триумфом знания, не прогрессом, не лучом света во мраке, а трагедией, даже убийством красоты, которым заложена катастрофа еще более высокого порядка с далеко идущими последствиями, а именно, трагедия восприятия.

То, что истинное не всегда кажется нам привлекательным, правильным и даже правдивым, но устоявшимся, обоснованным авторитетными людьми и убедительным, говорит о следующем. Когда идея отстаивается громко и с энтузиазмом, это проявление предрассудков и лженаук. То, что механизмы восприятия имеют смысл, что поддаться им и приобретенным в ходе эволюции инстинктам кажется обоснованным и захватывающим, придает сил. Но фальшивые истины, которые так приятны душе, часто ведут к губительным последствиям, а подчас к катастрофам – вот в чем суть трагедии восприятия. Это должно бы служить нам уроком. Но на деле все не так.

Как утверждает в своей книге «Being Wrong» (5) (пер. с англ. – «Будучи неправым». – Прим. пер.) американская журналистка Катрин Шульц, наличие правды и ее полное отсутствие, к несчастью, воспринимаются одинаково. С чистой совестью и твердой убежденностью мы верим чепухе, а потом удивляемся, когда опыт показывает обратное и возвращает нас с небес на землю. «Неужели нам лгали? А ведь казалось сущей правдой!» – пораженно восклицаем мы, в то время как из надувного шарика наших заблуждений с жалобным свистом выходит пшик и факты тяжелым грузом ложатся на плечи.

Как заметил американский астрофизик и писатель Нил Деграсс Тайсон, в науке хорошо то, что ее данные истинны, неважно, верите вы в них или нет (6). Поскольку он писал это в Twitter, то ему пришлось несколько упрощать мысль. Разумеется, научные теории не являются автоматически истинными. Это зависит от прочих вещей, которые мы считаем таковыми. Ест электрон траву или нет, конечно же, зависит от того, считаем ли мы его заряженной элементарной частицей или жвачным парнокопытным. Но как только мы решили, что Электрон – имя коровы, возникает вопрос: что они едят на пастбище? Точно так же мы можем вообразить (как, впрочем, и сами Электроны), что они грызут печенье, но объективная реальность проявит себя: «Постойте-ка, это же трава. Мы все это время жевали траву»[1] (Гари Ларсон).

Приверженность к суждениям, построенным на объективных измеримых данных, отличает науку от религии, суеверий, новомодной эзотерики и всего прочего из набора «Как запудрить мозги». Для человека, заинтересованного в том, чтобы благополучно справляться с жизнью, это принципиальное отличие.

Когда идея отстаивается громко и с энтузиазмом, это проявление предрассудков и лженаук.

Вопреки приятным и успокоительным чувствам, которыми наполняют нас инстинкты, рождая в головах заблуждения, все эти ошибочные представления приводят к крайне неприятным последствиям. Но как только чувства перестают доставлять удовольствие и умиротворение и порождают злобу, раздражение и страх, человек скатывается в еще более глубокую яму.

Вроде бы безобидные ошибки восприятия могут нести вред различных масштабов: от пробивания лбом дверей до бездумного выхода из экономического союза или победы на выборах поджаренного в солярии, расфуфыренного безумца (самореклама). Самыми извращенными ошибками восприятия являются, конечно же, те, чьи скверные последствия проявляют себя не сразу, а в отдаленном будущем. Это худший случай, потому что тогда мы не извлекаем уроков из своих ошибок, подобно собаке, которую наказывают гораздо позже, чем она изодрала ботинок.

Чтобы увернуться от угрожающих неприятностей, нам нужно понимать, когда наше собственное восприятие услужливо протягивает нам руку и, радостно насвистывая, направляет нас прямиком на ложный путь. Необходимо разработать инструменты, которые уберегали бы нас от блуждания в потемках, созданных эволюцией и собственно природой познания. Мы должны научиться не доверять своим чувствам. Без сомнения, это трудная задача, ведь в нужные моменты нам как раз следует доверяться инстинктам. Однако у нас довольно смутное представление о том, что такое чувства и для чего они нужны, поэтому бездумное подчинение им точно не лучшая идея.

Негатив от любой ошибки восприятия усугубляется еще и тем, что находятся люди, которые целенаправленно, в собственных интересах запудривают нам мозги. Мы знаем об этом и, тем не менее, очень восприимчивы к их лжи.

Восприимчивость к манипуляции – темная сторона столь восхитительного эволюционного прогресса. Одним из его достижений, которое делает из нас жертв мошенников и популистов, является кооперация. Она играет ключевую роль в реализации нашего социального инстинкта и моральных норм. Человечество страстно и упорно стремится к ней, ведь сотрудничество отличает нас от животных, от всех существ, способных к восприятию и мышлению (далее я покажу, что это не так). Однако то, что кооперация возникла в ходе эволюции, обнаруживают уже сами многочисленные интерпретации естественного отбора, согласно которым он – не что иное, как безжалостная борьба за выживание, беспощадный конфликт всех со всеми. Как и почему чужаки становятся друзьями в этом конфликте?

Здесь закралась фундаментальная ошибка определения эволюционных сил, которая находит свое отражение в обманчивом понятии «социал-дарвинизма»[2]. Английский биолог Ричард Докинз приводит в своей книге «Эгоистичный ген» (7) остроумный довод: не индивидуум является субъектом эволюционной борьбы за большее количество потомства, самую продолжительную жизнь и красивейшую яхту, а отдельные гены, порой даже воюющие между собой в пределах одного живого организма. На эти гены, к всеобщему удивлению, распространяются совсем иные законы, нежели те, о которых нам рассказывали в школе, традиционно придерживающейся дарвинистских взглядов.

Гены, отвечающие за кооперацию, носителями которых является человек, широко распространены в природе. Кооперируются не только люди, но и животные, растения, бактерии и миксомицеты[3]. Последние, например, группируются с амебами для дальнейшего распространения и формируют, таким образом, улитковидное образование. Эти псевдоулитки имеют строение, отличное от настоящих улиток, представляющих собой единый организм, состоящий из клеток. По структуре они напоминают небольшой городок с десятком тысяч самостоятельных организмов. Этот ползучий городишко образует плодовое тело, из которого в мир выпускаются отпрыски отдельных организмов – маленькие, полные надежд амебы (эквивалентом такого плодового тела в человеческом городке определенно являются школы и курсы). Такой процесс существует не только у миксомицет. Если навести микроскоп на вирусы, то можно увидеть, как они протягивают друг другу свои малюсенькие вирусные ручки и строят совместное вирусное будущее. Это особенно впечатляет потому, что малышей-вирусов в принципе отказываются рассматривать как форму жизни.

Но без сомнения, человек достиг вершины в искусстве кооперации. Наши успехи в этом деле затмевают миксомицетов и вирусы (8) по двум аспектам. Первый – поистине уникальные, сложные и гибкие коммуникативные способности человека. Их возможности простираются от умения получить информацию от собак, кошек, мышей и, прежде всего, других людей – особенно интересный для многих предмет обсуждения – до совместного формирования абстрактных идей, игр разума и создания целых теорий. Если вырвать мыслительный эксперимент из научного или философского контекста, он превратится в простой рассказ. Так мы обнаруживаем в истории успеха человечества параллельное существование науки и литературы. Или в истории провала человечества? Все зависит от того, чем закончатся вымирание видов, смена климата и распространение эпидемий. Будет интересно, не переключайтесь.

Идея уникальности человека с точки зрения лингвистики принадлежит блестящему ученому и мыслителю Ноаму Хомскому[4], который в 50-е годы сформулировал тезис о том, что умение людей говорить является результатом особых когнитивных способностей. Поскольку широко распространенное желание выделить человека из общего ряда биологических существ, кажется, так же сильно, как и желание резиновой дубинкой приравнять его к прочим животным, в 60-е годы предпринимались попытки оспорить тезис Хомского. С этой целью в одной нью-йоркской семье как ребенка вырастили шимпанзе. Животное одевали в человеческую одежду. Оно должно было соблюдать принятый в семье распорядок дня и прочее. Однако это не помогло научить его, Нима Чимпского (как в шутку прозвали шимпанзе), языку жестов, грамматика которого несравнимо проще человеческого языка.

История имела трагический конец. Хоть шимпанзе и не научился говорить, он воспринимал себя как члена семьи. Когда Ним Чимпский вырос, он обратился в поверженного героя. Животное обладало невероятной силой и поэтому стало представлять опасность для окружающих. Представьте себе разгневанного, чрезвычайно крепкого подростка… Ну, вы догадываетесь, чем закончился эксперимент. Из роскошной комнаты на Манхэттене его отправили в обезьянью клетку в приюте для животных, где он сошел с ума (9).

Второй аспект превосходства человека над другими видами – биологическая особенность развития, заключающаяся в том, что человеческие детеныши появляются на свет в высшей степени неприспособленными и в первый год жизни должны быть «дохожены». Это несет с собой большие осложнения. Особенно совершенная беспомощность, из-за которой ребенок и спустя годы после рождения сталкивается с трудностями. Вы наблюдали, например, когда-нибудь за четырехлетним малышом во время охоты на мамонта? Смешное зрелище. Но мамонты давно вымерли, а четырехлетнему ребенку нужно сначала все объяснять.

Беспомощность новорожденного с лихвой компенсируется одним эффектным преимуществом. Из мыслительного аппарата чрезвычайно несамостоятельного потомства, как из теста, с годами посредством социализации и окультуривания возможно сформировать все, что угодно. То, что мы называем воспитанием, – эволюционное достижение, которое делает возможной нашу адаптацию к быстрым изменениям.

А то, что мы называем культурой, знакомо многим биологическим видам. Например, пчелы разговаривают на местных диалектах, водя хороводы и виляя хвостиками. Вернее, у них есть свой танцевальный стиль[5], поскольку пчелы, конечно же, не говорят, независимо от того, в чем хотят убедить нас Вальдемар Бонзельс[6] и Карел Готт[7] в своих историях о Майе и Вилли. Или вспомним о знаменитой сотне обезьян[8] в Японии, которые научили друг друга мыть картошку в воде. В 90-е годы они служили не только примером культуры среди наших ближайших родственников, но и доказательством ее метафизической природы, существования своего рода всемирного разума. Тогда же была популярна теория морфогенетического поля[9] Руперта Шелдрейка[10]. И хоть она и вышла из моды, обезьяны все же представляют собой отличный пример того, что и животные имеют способности к социальному обучению.

Важно указать на непрерывность когнитивных способностей в животном мире, поскольку скепсис по отношению к таковым у человека и к их особой роли – центральная тема этой книги. Осознание того, что различия между человеком и животным все больше сокращаются, должно повлиять на наше восприятие важнейшей проблемы современности – систематическую жестокость по отношению к так называемым сельскохозяйственным и промысловым животным. Однако эта монументальная тема выходит за рамки данного повествования и заслуживает того, чтобы ей была посвящена отдельная книга, например, «Мясо» Джонатана Сафрана Фоера (10).

Мы и есть животные, и ведем себя как они. Наше мышление и восприятие развиты в той же мере, что у кошек и кротов. Однако из-за этого не следует отрицать то, что человек превратил свою культуру в если уж не беспримерный, то, во всяком случае, в не имеющий конкурентов эффективный двигатель для производства инноваций и кооперации и, таким образом, оставил далеко позади все другие биологические виды. Даже захватывающие дух успехи в деле построения государств таких чемпионов кооперации в животном мире, как муравьев, пчел, термитов и голых землекопов, блекнут в сравнении с великими коллективными проектами, как то: пирамиды, высадка человека на Луну или исполнение реквиема Верди.

Способная принимать различные формы человеческая культура не всегда оказывает исключительно положительное воздействие. Сразу приходят на ум возможности индоктринации[11], которую хорошо иллюстрирует известная цитата «Дайте мне ребенка до семи лет, и я сделаю из него человека». Ее часто приписывают основателю Ордена иезуитов Игнатию де Лойолу, но на самом деле не ясно, является ли он сам автором данного высказывания или его ему подкинул из стратегических соображений коварный Вольтер. В любом случае, мысль такова: первые годы жизни имеют решающее значение и необратимо влияют на остаток жизни человека, гораздо большее, чем для прочих представителей животного мира, которые в большей степени руководствуются врожденными инстинктами. Эта детская податливость приводит к тому, что взрослые в недоумении таращат глаза, когда видят, как ловко молодежь осваивает новые средства информации и технологии. И все же, если в ранние годы что-то пошло не так, то потом это исправить будет крайне трудно.

Человек превратил свою культуру в если уж не беспримерный, то, во всяком случае, в не имеющий конкурентов эффективный двигатель для производства инноваций и кооперации и, таким образом, оставил далеко позади все другие биологические виды.

С этой точки зрения, например, очень интересно, что за люди выйдут на свет божий, когда стены великого социального эксперимента под названием Северная Корея начнут осыпаться. К сожалению, рано ушедший из жизни замечательный публицист Кристофер Хитченс, вернувшись из путешествия по этой стране, писал о том, что ему показалось, будто вся система Кима сознательно пытается воплотить в жизнь все гротескные и настораживающие идеи Джорджа Оруэлла, описанные в его романе «1984». Последствия этого эксперимента в любом случае будут неутешительными. С пчелами подобное не случилось бы.

Как вершину культурного развития человечества во многом можно рассматривать технологии в широком смысле слова. Комбинация практических методов, например, инженерии и абстрактных результатов научных изысканий, приблизили человека к исполнению знаменитой библейской задачи (правда, сомнительной с моральной точки зрения) – подчинить себе всю планету со всеми живыми существами на ней от китов до вируса оспы. К слову, расплата за неверные решения и когнитивные ошибки принимает астрономические масштабы и заставляет бледнеть. Тот, кто сегодня не желает верить в климатические изменения или ставит под сомнение целесообразность прививок, подвергает риску не только человечество, но и всю биосферу, и это только в масштабах человеческой деятельности. Тем, кто вследствие собственных заблуждений свалится с вершины человеческого прогресса, предстоит дальнейшее падение вниз.

Мы свалимся. Не только по собственной вине, но и потому, что наш мозг убеждает нас в таких вещах, которые зачастую не соответствуют действительности и даже в принципе не могут быть правдой. Нас к этому подталкивают. Помимо того, что законы восприятия, с которыми мы в дальнейшем познакомимся, делают нас уязвимыми перед лицом лжи, существует и вторая великая трагедия человечества: изобретение кооперации и ее центральная роль в культуре породили людей, которых психологи называют психопатами. Но об этом поговорим позже, когда речь зайдет об общественном сознании.

Мы увидим, что сущность кооперации заключается в обмене плодами трудовой деятельности. Участники этого обмена смиряются с мелкими потерями ради того, чтобы другие могли наслаждаться большими выгодами. Но как мы также увидим, некоторые пользуются преимуществами такой кооперации, а ее негативные стороны их не касаются.

Таким образом, мы возвращаемся к тотальному запудриванию мозгов Франкфурта. Так как наше восприятие гораздо менее рационально и гибко, чем нам преподносит наш мозг, и поскольку есть люди, расторгнувшие общественный договор о сотрудничестве в одностороннем порядке и сделавшие ставку на кооперацию других в целях извлечения личной выгоды, то источник, из которого непрерывно рекой течет всякий бред, никогда не иссякнет.

Мы искренне верим в то, что хороший, истинный аргумент имеет бо́льшую убедительную силу, чем плохой и лживый, что правильные идеи должны получить широкое распространение, что в масштабах мировой истории и в пределах бытовых решений стрелка человеческого развития всегда указывает в направлении прогресса и просвещения.

Но что, если реализация какой-то идеи в большей степени дело случая и самоуправства, чем рационального расчета? Независимо от того, касается ли это целого общества или отдельной личности. Что, если плохо обоснованное мнение и заблуждение не исключение из правил, а само правило? А что, если есть люди, взявшие на вооружение законы эволюции и психологии, чтобы с их помощью использовать недостатки нашего восприятия в целях извлечения собственной выгоды за наш счет? Тогда нам необходимо научиться обращаться с идеями, знаниями, аргументами. Чтобы защититься от вони вездесущей лжи. Нужен ментальный фильтр. Для начала нам нужно понять, как работает восприятие и как появляется на свет нечто иррациональное.

Великий Туби

Фокусы Качкарта – как правильно перевернуть карту – дети и спиртные напитки – раздувание иллюзий и заблуждений – оскорбленное «Я» – рациональность против рационализаторства

Вы еще ключ не вставили в замочную скважину, как дверь распахивается изнутри и вас встречают гул громких голосов и ритмично гудящие басы. Группа подростков в коридоре смотрит испуганно и исчезает в зале. Вы бросаете чемоданы у двери и спешите в дом, где гремит веселая вечеринка, устроенная вашими детками. Вы вернулись на день раньше запланированного, думали сделать приятный сюрприз – в чемоданах поближе приготовлены подарки из отпуска, а реальность выглядит иначе. Пока счастливая молодежь крутится вокруг, искоса бросая на вас робкие и озабоченные взгляды, вы бегло оцениваете понесенные убытки. Ничего не разрисовано, не сожжено, вся мебель в порядке и на своих местах, не видно больших луж на полу – могло быть и хуже. Больше всего вас беспокоит спиртное, так как в хаосе вечеринки вы замечаете и несовершеннолетних, и ребят постарше, а рядом с колой и соком в стаканах коктейли и пивные бутылки. Некоторые напитки вы вообще не узнаете, а также не можете оценить возраст отдельных гостей. Перед вами несовершеннолетние и совершеннолетние с непонятными разноцветными напитками в руках. Пьющие алкоголь ведут разговоры с потягивающими лимонад. Сколько им лет, бог знает. А теперь вопрос. Как среди них вычислить несовершеннолетних, пьющих алкоголь, хотя бы ради приличия?

Сделайте паузу, отключитесь от праздничного балагана и текста этой книги, и наверняка решение придет само еще прежде, чем вы прочитаете в следующем абзаце, как следует поступить.

Будучи полицейским, вы бы провели проверку по одному из двух направлений: напитки несовершеннолетних и возраст пьющих спиртное. Другие категории гостей вас не интересуют, поскольку возраст тех, кто пьет лимонад, не имеет значения, а те, кто достиг совершеннолетия, разумеется, могут пить в вашем доме все, что им заблагорассудится. Таким образом, вам с ходу удастся внести немного порядка в грохочущий хаос. Поздравляю!

Но еще до того, как вы подумаете задать кому-нибудь вопрос, один из гостей удивительным образом прикует к себе ваше внимание. Он одет во фрак, на голове цилиндр. Молодой человек обмахивается веером, сложенным из колоды карт. Доморощенный фокусник, похоже, вносит разнообразие в программу вечеринки. Он наверняка послан вашими отпрысками в качестве отвлекающего маневра, пока в задней комнате будут уничтожаться «следы преступления». Юный фокусник сует вам под нос четыре карты с буквами «А», «К» и цифрами «4» и «7». Что на обороте карт, вам не видно.

«Я – великий Качкарт, – таинственно шепчет маг. – У всех моих карт на одной стороне нарисована буква, а на другой – число. Какую из этих четырех карт вы хотите посмотреть, чтобы убедиться в том, что четному числу на одной стороне всегда соответствует гласная на другой?»

Довольно примитивный трюк. Собственно говоря, это еще не сам трюк, а всего лишь вопрос. Но теперь ваше внимание действительно переключилось, ведь задание на редкость сомнительное и обескураживающее, а вы всегда гордились своей проницательностью. Вы же нечаянно не глотнули алкоголя, читая предыдущий абзац?

«Если вы сейчас дадите неверный ответ, – продолжает Великий Качкарт, предвкушая момент, когда вы выбросите белый флаг, – то не станете выражать свое недовольство по поводу вечеринки».

Дело принимает неожиданный поворот, а вы чувствуете себя крайне неуверенно. Может, вас успокоит то, что вы в этом не одиноки. Этот карточный фокус впервые был продемонстрирован в 1966 году Питером Качкартом Уэйсоном. Он не был иллюзионистом, но чем-то вроде того – экспериментальным психологом.

Менее 10 % зрителей дали в том далеком году правильный ответ (11). Однако мы не собираемся больше давить на вас, иначе ваши мыслительные возможности и восприятие основательно ухудшатся. Вы вообще еще в состоянии угадывать эти цифры? Хорошо.

Не торопитесь, дышите ровно и предложите ваш ответ. Какую карту или несколько вы перевернете? Великий Качкарт смотрит на вас в ожидании, покручивает накладные усы и ждет ответа так же терпеливо, как эта страница книги. Есть решение? Замечательно. Читайте дальше.

Большинство участников эксперимента хотели посмотреть оборотную сторону карточки с цифрой «4» и были совершенно правы. Так как, если бы на обороте карты не оказалось гласной буквы, то это было бы не по правилам. Но вам нужно перевернуть еще одну карту, а именно – сюрприз для многих – карту «К». Если вы и об этом догадались, то входите в число тех немногих, кому удалось ответить правильно. Выбрать «К» нужно было бы, потому что на ее обороте не может быть четного числа, ведь «К» – не гласная буква. Что стоит на оборотной стороне «семерки», не имеет значения, ведь в правилах ничего не сказано про нечетные числа. И оборотная сторона карты «А» тоже неважна из тех же соображений. Будь там четное число, правило соблюдено. Если же число нечетное, то срабатывает то же объяснение, что и с «семеркой»: про карты с нечетными числами в правилах ничего не говорится.

А теперь настоящий сюрприз. Представьте себе, мы заменим на карточках гласные на стаканы, а согласные – на рюмки для водки, четные числа – на картинки детей, а нечетные – на картинки взрослых. Согласно исходным правилам Великого Качкарта «все карточки с четными числами имеют гласную букву на обороте». Перенесем это правило на нашу вечеринку «все дети пьют безалкогольные напитки». Задача найти пару, которая нарушает правило, в обоих случаях идентична.

В 1992 году психологи Леда Космидес и Джон Туби повторили эксперимент своего коллеги Уэйсона (12, 13). Они опросили студентов университета, и на первичный вопрос с числами и буквами правильно ответили 25 % респондентов. Когда же речь зашла о несовершеннолетних, потребляющих спиртное на вечеринке, доля правильных ответов выросла до впечатляющих 75 %. Хотя заложенная в обоих примерах логическая проблема по сути одна и та же.

Психологическое профессиональное сообщество не может прийти к единству при объяснении вопроса, почему такая большая разница в результатах решения идентичных задач, даже спустя более чем 25 лет с момента проведения эксперимента. Однако сам факт, что наша способность решать логические задачи зависит от обстоятельств, которые, казалось бы, не должны иметь значения, остается неоспоримым. Говоря коротко, наше логическое мышление не настолько абстрактно, как нам хотелось бы думать.

Этот научный вывод действует отрезвляюще (во всяком случае, на взрослых людей, которые до тех пор были опьянены идеей, что человек мыслит чрезвычайно рационально. Ну а дети и без того всегда были трезвы) и дополняет собой ряд результатов исследований, свидетельствующих об ограниченности человеческих мыслительных способностей. Этот ряд за последние десятилетия стал таким длинным, что, кажется, уже уходит за горизонт.

Возьмите только два любопытных бестселлера швейцарского публициста Рольфа Добелли «Философия хорошей жизни» и «Территория заблуждений», и у вас под рукой будет 52 расписанных в ярких красках ментальных ошибки. Кто следит за специализированной литературой по психологии, постоянно открывает для себя все новые уловки, к которым прибегает наш мозг, чтобы ввести нас в заблуждение. С 2005 года проводится ежегодный конкурс, на котором исследователи могут представить новые, еще не описанные обманы восприятия, а публика голосует за лучший из них. Каждый год на конкурсе «Лучшая оптическая иллюзия года»[12] демонстрируются все более ошеломительные эффекты. Работы японского математика и художника Кокичи Сугихары четырежды с начала проведения конкурса получали премии. Одна из его фигур состоит, казалось бы, из четырех покатых желобов, которые противоречат законам тяготения: без разницы, куда положить в желобок шарик, он все равно иллюзорно катится вверх, к вершине фигурки. Другой объект Сугихары состоит из стоящих вертикально якобы круглых трубок, которые в зеркале отражаются как квадратные. Если цилиндр повернуть на 180 градусов, трубки кажутся теперь квадратными, а в зеркале отражаются уже как круглые. Не верите – посмотрите видеоролики (14).

Ну а если вы уже видели однажды сине-желтую спираль, движущуюся статическую фигуру, то вам знакомо одно из многочисленных исследований Акиоши Китаоки, профессора психологии из Токио, автора целых книг-сборников фантастических картинок-иллюзий. Запас еще не раскрытых иллюзий кажется неисчерпаемым, а все новое, что мы узнаем о восприятии, порождает более изощренные способы, как подцепить его на крючок.

Согласно постулату Зигмунда Фрейда, то, что мы называем «Я», наше сознание, есть лишь один из многих элементов управления поведением, причем не самый важный. Он называл это «третьим оскорблением человечества». Его тезис о том, что неосознанное управляет нашим поведением, то есть что «Я» не является хозяином в собственном доме (15), встал в один ряд с догадкой Коперника, что Земля находится не в центре Вселенной, и утверждением Дарвина, согласно которому человек ни в коем случае не вершина творения, а всего лишь животное среди других, продукт того же эволюционного процесса, что и тритон, и амфибия.

Но даже после этих трех оскорблений у нас, говорящих шимпанзе, еще оставалась уверенность в себе. Представление о безволосой обезьяне по имени человек как о рациональной интеллектуальной машине нашло выражение уже в самом родовом названии Homo sapiens. Им этот «человек разумный» обязан своей способности мыслить и носит его, как медаль на груди.

Тщеславное родовое название, впрочем, ошибочно не только потому, что человеческая способность думать рационально эфемерна и что на практике он часто далек от того, что мы называем «разумным». Даже с биологической точки зрения классификация кажется сомнительной, так как бессмысленно выделять человека в отдельный род. Генетически вместе со своими ближайшими родственниками настоящими шимпанзе (Pan troglodytes) и бонобо[13] (Pan panisscus) человек принадлежит к роду шимпанзе. Собственно, согласно аргументации, изложенной в книге «Третий шимпанзе» американским эволюционным биологом Джаредом Даймондом, человека следует называть Pan homo и скромно поместить в один ряд с братьями. Нам бы это точно не повредило.

Выдумать систему, отсортировать всех живых существ, чтобы наконец внести порядок в неразбериху, устроенную природой, а себя из этой системы из тщеславия исключить – не лучшее ли доказательство того, что дела с когнитивным аппаратом обезьяны, придумавшей это, обстоят не лучшим образом? Ее мозг не позволяет ей быть до конца рациональной и объективной. Но вместе с тем он позаботился о том, чтобы человек считал себя таковым. В этой фундаментальной ошибке – непоколебимой вере в объективную истинность и доказуемость собственных заблуждений – кроется корень многих проблем, с которыми сталкивается и отдельно взятый человек, и человечество в целом на всех уровнях, начиная с семейных ссор и заканчивая международными конфликтами и контролем за климатическими изменениями.

Психологам уже давно известно, что люди, которые в чем-то твердо убеждены, часто игнорируют доказательства противного. Возьмем, например, сторонников забавной теории, согласно которой, Земля – не приплюснутый шар, а плоский диск. Еще в античной Греции, пристально изучив данные землемеров, люди пришли к выводу, что Земля имеет форму шара. Сумма углов треугольника, который мы нарисуем палкой на песке, всегда составит 180 градусов. На согнутой же поверхности этого не произойдет, там все треугольники имеют сумму углов больше 180 градусов. Землемеры Греции, измеряя оливковую рощу, установили, что углы в треугольниках больших размеров на поверхности земли всегда давали сумму большую, чем 180 градусов, из чего следует, что Земля имеет изогнутую поверхность. Греки даже смогли рассчитать диаметр планеты, основываясь на размерах отклонений, и были чрезвычайно близки к правильному ответу.

Когда все это объясняешь людям, верящим в дисковую форму Земли, они отнюдь не почесывают задумчиво бороды и не говорят после короткой паузы: «Это интересно. Если внутренние углы треугольников на поверхности Земли всегда превосходят 180 градусов, то тогда мы живем на шаре. Похоже, мне нужно пересмотреть свою позицию». Вместо этого они проявляют изобретательность, пытаясь убедить вас в том, что приведенные контраргументы в очередной раз подтверждают истинность их теории: все остальные в мире, кроме них, не умеют правильно считать, или это часть заговора сохранять правду в тайне. Убедительно это звучит лишь для тех, кто искренне хочет верить в это, для других же это очевидное заблуждение.

Процесс, когда под вещи, в которые хочется верить, подводится голословная база, называется рационализаторством и является противоположностью рациональности. Рационализаторство имитирует настоящую рациональность, при этом оба ментальных процесса схожи.

Процесс, когда под вещи, в которые хочется верить, подводится голословная база, называется рационализаторством и является противоположностью рациональности. Рационализаторство имитирует настоящую рациональность, при этом оба ментальных процесса схожи.

Почему так много людей верит в широкий спектр сомнительных теорий от причудливых до реально опасных? Почему так легко убелить нас в чем-то, что противоречит так называемому здравому смыслу и что вредоносно и для нас самих, и для окружающих? Первая причина, быть может, лежит уже в самом понятии «здравый смысл», так как при близком рассмотрении многое из того, о чем нам сигнализируют инстинкты и интуиция, обманчиво и дезинформирует. Природой так устроено, что наше восприятие мира ограничено и пространственно, и социально. Небольшая группа людей должна была организованно устраиваться на незнакомой территории, и отлаженная общественная жизнь была зачастую важнее, чем точность сведений о мироустройстве.

В то время как человек ради столь милого сердцу спокойствия не был особо щепетильным по отношению к истине, он все же должен был быть уверен в своих решениях и установках, поскольку хуже неверного решения в критических ситуациях только промедление. Тот, кто удирает от саблезубого тигра в гору, пусть и продвигается медленнее, но имеет больше шансов на выживание, чем тот, кто стоит, парализованный, среди джунглей и взвешивает, в каком направлении лучше бежать. Это значит, что, хотя большая доля наших суждений ошибочна, а наше восприятие водит нас за нос, мы все-таки склонны им доверять. Мы постоянно переоцениваем свою способность мыслить здраво.

Ученые-экономисты, например, долгое время описывали человека как рационального участника экономической системы. Когда человека помещали в моделируемую ситуацию, он всегда поступал исходя из максимальной личной выгоды. Потом отдельные якобы рационально действующие участники встречались в другой сложной модели. Так они представляли себе все это.

Игра «Ультиматум»

Дональд наказывает Гусака – здравый смысл и понимание здравого смысла

Но этому противоречат результаты игры «Ультиматум», разработанной командой психологов в 1982 году. Два участника вступают в интересную игру, в которой они и соревнуются, и сотрудничают. Один, назовем его Глэдстоун Гусак[14], завладевает в результате невероятного везения сотней талеров. Однако деньги не поступают в его непосредственное распоряжение, он должен сначала сделать предложение по распределению денег второму игроку, назовем его Дональд Дак. Если Дональд принимает предложение Гусака, сделка совершилась. Если же отклоняет, то ни Гусак, ни Дональд ничего не получают, а сотня талеров со звоном возвращается в копилку экспериментатора Скруджа Макдака.

Согласно классической экономической теории Дональд должен принять любое предложение, не равное нулю, поскольку даже если он получит лишь один талер, это все равно лучше, чем ничего. Рациональное решение для обоих игроков в ключе этой логики: Гусак оставляет себе 99 талеров и один предлагает Дональду. Тот радуется своей удаче и принимает предложение. На том бы игра и закончилась, как это случилось с героями вымышленного городка Дакбург[15].

Это предсказание рационального поведения удивительным образом не имеет ничего общего с тем, как на самом деле поступали игроки. Во-первых, участники в роли Гусака действительно большую часть неожиданно приваливших сокровищ оставляли себе. Однако доли были далеки от прогнозируемых 99 к 1. В среднем они составляли 60 к 40, а следовательно, сделка была близка к честным 50 на 50.

Во-вторых, если игроку Дональду предлагалось менее тридцати талеров, он, как правило, от сделки отказывался. Иными словами, Дональд был готов наказать Гусака за злоупотребление его привилегированным положением, хотя при этом он сам нес потери. При распределении долей 75 к 25 участник в роли Дональда жертвовал своими 25 талерами ради того, чтобы слишком жадный Гусак остался ни с чем. В подобном социальном контексте человек, против ожиданий, поступает не рационально, не как мультяшная утка, а действует вопреки собственным интересам.

Однако в основе такого толкования результатов лежит одно недоразумение. При ближайшем рассмотрении дело несколько сложнее. Предположение, что рациональнее и разумнее при любых условиях стремиться к максимально возможной выгоде, на первый взгляд кажется очевидным, тем не менее, оно по меньшей мере спорно и даже ошибочно. Ведь в игре «Ультиматум» есть один важный аспект, который мы упускаем из виду, когда учитываем только выгоду от отдельно взятой партии. А именно, в жизни люди пересекаются не единожды, чтобы сыграть в «Ультиматум», а потом разойтись навсегда, как в море корабли. Наоборот, они сталкиваются друг с другом вновь и вновь, при новых обстоятельствах, в которых играет роль, сколько отдается, сколько берется и как вести переговоры. Как повели себя однажды в прошлом Гусак и Дональд, влияет на их нынешнее и будущее поведение. При таком раскладе убыток, понесенный в счет наказания, надо понимать как инвестицию в будущее. В долгосрочной перспективе он окупится, потому что в последующих партиях другой игрок предложит более справедливую сделку. Итак, крайне рационально действовать нерационально в краткосрочной перспективе, чтобы позже пожинать богатый урожай.

Каким будет соотношение долей в следующей игре, зависит от того, на что согласится Дональд. Если он категорически отклонит все предложения Гусака, которые не достигают планки 70 к 100 талерам, у последнего нет иного выбора, как и впрямь предложить эту неудобную для него сделку, если, конечно, он не хочет постоянно оставаться с пустыми карманами. Психология человека настроена на справедливую сделку с небольшим преимуществом у того, кому принадлежит контроль за ситуацией. Это обстоятельство оправдывает поведение Дональда и Гусака, позволяет считать его рациональным в долгосрочной перспективе и спасает основную идею, что решения, принимаемые человеком, действительно имеют здравый смысл.

Интересно во всей этой истории то, что хоть реальное поведение людей и было разумным, но их представление о разумности противоречит этому. Как это характеризует наше восприятие и процесс принятия решений? Почему в условиях экономического взаимодействия мы считаем разумным любое решение, ведущее к выгоде, неважно, насколько мала она будет, а на деле ведем себя иначе, действуя в интересах будущего? Рассмотрим этот вопрос комплексно и со всех сторон. На поверхности лежит то, что по факту представление о рациональном поведении и поведение само по себе – две абсолютно разные вещи.

Чтобы понять, как такое возможно и какие факторы раздваивают нашу душу, для начала мы должны совершить экскурс в историю развития человека, к истокам и основам нашего восприятия. Органы восприятия, как и все части живого организма, прошли многомиллионный путь изменений и подчиняются законам эволюции. Кто хочет понять принципы работы восприятия, должен сначала разобраться в законах эволюции. Как произошла жизнь и что она собой представляет? Что такое восприятие и познание и для чего они? И что есть в связи с этим рациональное поведение?

Прикинемся дурачками и начнем с самого начала. Шагнем далеко назад и посмотрим, какие процессы происходили на заре истории нашей безжизненной планеты.

Навострили уши и следуем за мной по крутым дорожкам от Большого взрыва к первичному бульону[16].

Восприятие для начинающих: внимание, первичный бульон

От взрыва к жизни

Вселенский хлам – за 3 минуты до начала истории Земли – некто поднимает свою голову

Вначале был Большой взрыв, во время которого ничто взорвалось и Вселенная стала расширяться. Даже самым матерым экспертам по фейерверкам от астрофизики до сих пор не ясны причины Большого взрыва. Может быть, это произошло, потому что, как сказал Франсуа Рабле, природа не терпит пустоты, а может, потому, что возникновение Вселенной было просто случайностью или катастрофой.

Эту неясность охотно эксплуатируют набожные люди, получившие естественно-научное образование, чтобы протащить идею творца в эмпирическую картину мира. Такой образец поведения, когда непонятное и неопределенное объясняется бездоказательными утверждениями, встретится нам еще не раз. Это – один из механизмов, который часто вводит нас в заблуждение. Здесь следует упомянуть чайник философа Бертрана Рассела[17]. Он утверждал, что суждение о том, что якобы между Землей и Марсом вокруг Солнца вращается чайник, еще долго будет справедливым только потому, что оно неопровержимо. Оно, скорее, бредовое. Однако груз доказательства истинности данного утверждения возлагается не на того, кто хочет его опровергнуть, а на того, кто его высказал. С этим противоядием мы тоже встретимся неоднократно.

Итак, возникшая Вселенная была пустынна и безжизненна, горячая смесь из мерцающей энергии и квантовой пены, пронизанная колеблющимися ультрамикроскопическими струнами. Но и в этом современные физики отнюдь не едины. Возможно, теория струн[18] – это чепуха. Но нас такие детали мало интересуют. От Большого взрыва мы перепрыгиваем на три минуты в будущее, богатое на события. Это именно тот промежуток времени, который описывает в своей книге «Первые три минуты»[19] Стивен Вайнберг (известный американский физик и лауреат Нобелевской премии) и где вы сможете с увлечением прочитать то, чего не найдете здесь. Через три минуты из квантовой пены и плазмы образовались ядра атомов водорода и гелия, сама же Вселенная превратилась в своего рода огромный, раздувающийся шарик пространства-времени. Даже если к шарику привязана открытка со сведениями об отправителе, то мы ее еще не нашли.

Из носящейся внутри этого шара пространство-время материи формировались первые звезды, в которых беспорядочно клубились газовые массы. Звезды так разыгрались с атомами, что те начали распадаться и излучать энергию. В хаосе протекала термоядерная реакция, и появился свет. В порыве любви звезды притягивались друг к другу, скапливались, образуя галактики и суперкластеры, и, светясь, вращались вокруг общего центра. Под пушистым газовым облаком воспроизводилось твердое ядро, которое у более крупных и плотных звезд с шумом разлеталось в разные стороны, когда они взрывались на пике своего существования.

Суждение о том, что якобы между Землей и Марсом вокруг Солнца вращается чайник, еще долго будет справедливым только потому, что оно неопровержимо.

С нашей точки зрения, радует то, что благодаря звездным взрывам значительно позже сформировались планеты со всеми их обитателями. Поэтому сегодня есть не только такие простейшие химические элементы, как водород и гелий, но и атомы более сложных веществ, входящих в состав материала, из которого мы делаем различные емкости и при желании наполняем их водородом и гелием. Например, знаменитый дирижабль «Гинденбург» или надувные шарики в форме морского котика.

Хвала чудесным химическим элементам! Теперь у нас есть хорошие рестораны, журналы для любителей аквариумов, а также, к сожалению, модные украшения и комиссар Чиллер из сериала «Место преступления». А еще вот эта книга или прекрасный сборник рассказов о химических веществах Флориана Вернера «Гелий и “кошачье золото”». Все это стало возможным всего лишь потому, что бескорыстные звезды породили углерод, необходимый для типографской краски, а потом, став сверхновыми, пожертвовали собой, чтобы распространить его в космосе. (Только вопрос: стоило ли оно того?) По давно сложившейся традиции, печатные издания, как и другие полезные вещи, превращены в предметы, лишенные души. Все же поклонникам книжной культуры будет приятно услышать, что молодая Вселенная из кожи вон лезла, чтобы они могли листать страницы бумажных книг, а не нажимать на кнопки электронных, потому что, как известно, последние сплошь состоят из электронов, а не природных элементов. Подозрительная штуковина.

Создание замечательных химических элементов умно и замысловато, и даже похоже на прозорливое планирование. Однако не будем морочить себе голову: юная Вселенная – это механизм, и в ней не было ничего особенно хитроумного или бестолкового, рационального или иррационального. Она не изобретала ни благоразумного, ни глупого поведения.

На тот момент и само изобретательство было немыслимо, ведь что касается мышления, то здесь стоит прочерк. Парадоксальным образом тогда и прочерка-то не было. Потому что для этого необходима для начала так называемая жизнь, двигающая прогресс. Правда, ее развитие затянулось более чем на три минуты. Прежде всего потому, что без ответственной за него команды оно длится непостижимо дольше, чем при наличии таковой и регулярных совещаний.

«Непостижимо» я использую здесь в его прямом смысле: для постижения временных пространств, в пределах которых происходит развитие, мы природой не приспособлены. Наш мозг буквально не в состоянии это постичь. Временной отрезок в три минуты – не проблема, мы можем соотнести его со временем приготовления яиц на завтрак или опозданием поезда. Но три миллиарда лет? При всем недовольстве немецкими железными дорогами, даже на самых скверных участках это недостижимый показатель. Почему бы тогда сразу не три фантастиллиарда[20] Эрики Фукс? В нашем мозгу это равнозначные величины. Для того чтобы составить представление об астрономических и геологических промежутках времени, их часто сравнивают с годом и его последней долей секунды: если вся история Земли соответствует одному году, то известная нам история человечества занимает в нем примерно последнюю минуту.

Однако даже такая аналогия не позволяет осознать реальный порядок величин, но зато показывает их непостижимость. Хоть мы и не имеем представления, как соотносятся между собой десять тысяч и три миллиарда лет, мы все же осознаем – что-то с нашим пониманием не так.

Эта проблема проходит красной нитью в повествовании данной книги, так как во всех отношениях мы несовершенны. Такое положение вещей ни в коем случае не недостаток, а, как мы увидим, необходимая часть целого. Самое большее, на что мы можем надеяться, – не безупречное восприятие и острый, как лезвие ножа, ум, а осознание собственных границ. Недоверие, порожденное легким дискомфортом, в противовес своей же собственной безопасности.

Но достаточно об этом, потому что, прежде чем давать напутствие людям, нужно, чтобы они еще появились. Так что предоставим Вселенную, полную космического хлама и газа, на невообразимый срок в пару миллиардов лет самой себе и констатируем тот факт, что мы не в состоянии представить себе, насколько это долго.

Тем временем огромные каменные глыбы пролетают мимо светящихся газовых облаков, мелкие глыбы кружатся вокруг более крупных, что-то плавится, что-то обледенело, где-то что-то с грохотом (или за отсутствием атмосферы беззвучно) врезается во что-то другое и разлетается на куски. Бесконечное, громыхающее светопредставление бездушной материи, пока, наконец, нечто или, скажем прямо, некто – маленькая особа, подозрительный персонаж – не поднимает головку из первичного бульона. Некто, кто оглядится вокруг и оценит ситуацию в корне неверно. Величественный момент, свидетелей которому нет. Наконец возникла так называемая жизнь!

В репертуаре камней, лун, солнц и газов нет ни истины, ни правды. Для жизни же они являются основополагающими наряду с обменом веществ, репродуктивной способностью и реакцией на окружающий мир. Согласно этому определению, жизнь – это существование субстанции, зародившейся в «сверхновом теле». Она самоорганизуется в глыбы и шары и захватывает другие вещества из соседних «сверхновых тел» против их воли, а потом с шумом выбрасывает непригодные к употреблению части. Из полезных для себя остатков шары и глыбы создают новые, не излучая при этом даже самого слабого света ни когда рождаются, ни когда гаснут. Парочка таких глыб полагает, что ответ – 42, но и это, конечно, неверно, ведь это ответ на вопрос, который никто не задавал.

Все это звучит как злые наговоры. Обескураживает то, что отсутствие всякого свечения у жизни – отнюдь не конструктивная ошибка. Заблуждения и так называемые иллюзии – это не сбой в работе восприятия, а важная особенность его природы. Кто хочет придать исторический вес этой мысли, может процитировать латинскую крылатую фразу влиятельного схоласта позднего Средневековья Гая Скрипта из его главного труда: Percipere est errare, что на русский переводится как «Чувствовать значит ошибаться». Но это было бы в высшей степени несерьезно, так как, во-первых, никакого Гая Скрипта в помине не было, и это неуклюжая ребяческая попытка латинизировать мое собственное имя. А во-вторых, ссылка на авторитеты не делает вещи истинными. Это распространяется в особенности на самих авторитетов, которые отделываются сентенциями на таких экзотических языках, как латинский и математический.

Но если способность ошибаться встроена в аппарат восприятия, то, значит, оказаться правым – это, скорее, исключительное явление. Достижение этой исключительности требует большого напряжения и немалых усилий. Хотя все результаты восприятия ненадежны, есть очень веские основания для того, чтобы наш мозг скрывал это от нас. Парадокс заключается в том, что также есть веские основания для того, чтобы помешать мозгу это делать. Выступать против собственного мозга и собственной телесности – отчаянное предприятие. Лучше всего оно знакомо нам по бесплодным попыткам похудеть, бросить курить и даже больше не поддаваться на всякие бредни. В этих случаях организму сложно одержать победу. Это действительно как для амеб, так и для людей. А напряжение – то, чего недавно возникшая жизнь всячески избегает.

Чтобы понять, почему дела обстоят именно таким образом, нам нужно, наконец, посмотреть, откуда вообще пошла жизнь во всем ее многообразии, со всеми ее инфузориями-туфельками, китоглавами[21], муравьиными львами, пчелами и ехиднами. Как эволюционировала столь великолепная кишащая масса из скоплений звезд?

Прежде всего, какими были законы развития и чем оно было ограничено? Формировались ли свойства и поведение организмов в соответствии с этими правилами? Из чего слеплены все эти удивительные тела?

Вьюрки наступают

Многообразие природы – дятловый вьюрок, вьюрок-вампир и другие – жертва олуши – дефекты копии как топливо для развития – сложность не есть цель – выживаемость и совершенство не одно и то же – свинья не птица

Наше знание о силах, участвовавших в формировании жизни, совсем недавнее достижение не только в геологических масштабах. В масштабах истории человека также прошло немало времени, прежде чем был получен вразумительный, а не ссылающийся на авторитеты ответ на простой вопрос – с чего все началось? То есть научный ответ, а не схоластический.

Выступать против собственного мозга и собственной телесности – отчаянное предприятие. В этих случаях организму сложно одержать победу.

В науке о становлении жизни, вопреки всеобщей мечте о гениальном творце, представлено множество ее авторов. Для вдохновения и логичного образного представления коллективного проекта развития часто вытаскивается на свет божий фраза Ньютона «If I have seen further it is by standing on the shoulders of giants» (Я видел дальше других только потому, что стоял на плечах гигантов). Она указывает на один важный аспект – познание невозможно и немыслимо без подготовительных работ. Кроме того, приведенная сентенция имеет еще один грешок: как вы уже догадываетесь, Ньютон такого не говорил. Она гораздо старше и впервые упоминается в XII веке схоластиком Иоанном Солсберийским.

Известнейшим среди отцов эволюционного учения является, конечно же, английский ученый Чарльз Дарвин, с чьим преданным бульдогом Генри Хаксли мы уже встречались на страницах этой книги. Опубликованный в 1859 году его труд «Происхождение видов путем естественного отбора» остается монументальным началом революции в науке и мировоззрении. Даже сегодня, когда научные библиотеки заполнены отчетами более поздних исследований в области биологии, проливающими свет на причины многообразия видов, и особенно ставших возможными благодаря разработке генетических методов, работа Дарвина является основополагающей.

Ключевой идеей дарвиновской революции было радикальным образом перевернуть нашу (1) всеобщую картину мира. Радикализм начался с коллекции маленьких птичек. Из своего путешествия по Галапагосским островам Дарвин привез несколько чучел пернатых, которых он считал дальними родственниками известных ему дроздов, вьюрков, дубоносов и прочих птиц. Однако в ходе более точного исследования, проведенного в Лондоне орнитологом Джоном Гулдом, выяснилось, что все эти на первый взгляд разные виды принадлежат к одному и тому же семейству, известному сегодня как земляной вьюрок. Гулд заметил, что почти все виды земляных вьюрков больше нигде на Земле не встречаются.

Мир – это волшебный сад, полный ошеломительных чудес

Среди них были питающиеся насекомыми дятловые вьюрки, древесный вьюрок-вегетарианец, пьющие кровь других птиц вьюрки-вампиры и гигантские вьюрки, во время полета которых их ребра образуют форму, схожую со свирелью, и ветер играет в них. Ну ладно. Последний вид я придумал сам. Но разве это не более толковая идея для генетиков по сравнению с клонированием велоцираптора или мамонта? На случай, если вы теперь усомнились и в существовании вьюрка-вампира, вот его полное название Geospiza difficilis septentrionalis, он питается теплой кровью простодушных олуш, тоже птиц. Мир – это волшебный сад, полный ошеломительных чудес.

Так называемые биологические ниши в разных частях Земли населены разнообразными видами пернатых. На Галапагосских островах они сохраняются за различными видами вот этих земляных вьюрков (2). Неожиданное открытие вдохновило господина Дарвина на его основополагающий тезис. Согласно ему, каждая система в природе, обладающая определенными простыми механизмами существования, производит многообразие видов. Оно возникает потому, что члены одной системы вынуждены постоянно приспосабливаться к условиям окружающей среды и корректировать свой жизненный уклад, то есть адаптироваться к определенным биологическим нишам, а их очень уж много. Когда они отделены друг от друга большими расстояниями, как в случае с островами, то различия у потомства со временем могут стать столь велики, что общие черты утрачиваются – появляется новый вид. Некоторые виды сами создают себе ниши, достаточно вспомнить цветущие ландшафты, которые бобры превращают в грязные пруды.

Механизм, который был предложен Дарвином в качестве основного, часто называемый также «мутация» и «селекция», в терминах современных цифровых технологий можно назвать несовершенным, чреватым ошибками копировальным процессом. В биологии копированию соответствуют серии поколений, когда из более старой версии растений и животных появляется новая, как правило, довольно похожая на своих предшественников. Довольно похожая, но по разным причинам не идентичная – вот эту вариативность и использует эволюция в целях совершенствования организмов, чтобы лучше защитить их от возбудителей всяких болезней и паразитов.

В компьютерной безопасности говорили бы тогда о «методе грубой силы»[22]. Тот, кто хочет, например, взломать код-пароль этим способом, тот долго перебирает пароли вслепую, пока чисто случайно не наберет нужную комбинацию символов. В данном случае задача осложняется тем, что только правильное решение ведет к прогрессу: малейшее отклонение имеет те же последствия, что и полностью неправильно подобранная комбинация. На этом основании метод грубой силы применительно к взламыванию человеческого кода не работает: одно только количество кодов, которые нужно перепробовать, подорвет здоровье амбициозных хакеров.

В рамках эволюции ситуация не столь печальна, поскольку любое даже самое незначительное улучшение уже успех. Наилучшего результата можно достичь, продвигаясь маленькими шажками. Но это займет время, так как всякий прогресс обнаруживает себя через случайные изменения, а на каждую попытку приходится по нескольку поколений. У бактерий это занимает считаные минуты, а у человека 20 лет. Чтобы метод грубой силы вообще имел шансы на успех, необходимо либо действовать быстро, как компьютер, либо иметь столько времени, сколько есть у эволюции.

Одним источником вариативности является мутация. Во время биохимического копирования генома в клетках постоянно случаются ошибки. Если ошибка произошла при делении половой клетки, то она передастся следующему поколению. Другой источник – смешение родительских генетических характеристик в результате полового контакта, при этом и без ошибок копирования и мутации могут возникнуть отклонения между генетическими признаками родителей и детей. Способность этих детей зачать потомство определяет, будет ли измененный геном распространяться дальше или мутация была тупиковой.

В этом и заключается движущая сила биологического развития: организмы размножаются и меняют свои свойства. Те из них, чьи свойства наилучшим образом соответствуют условиям окружающей среды, размножаются быстрее и преобладают в популяции. На этом заканчиваем с блицизложением основного принципа эволюции. Он занимает центральное место в понимании развития нашего восприятия. Что из него следует, а что нет?

Именно положения теории эволюции вводят нас в заблуждение. Одна ошибка касается идеи прогресса, с которым часто уравнивают эволюцию. Она берет свое начало в западной религиозной традиции. В библейских текстах о сотворении мира человек создается в самом конце творческого процесса и помещается в уже готовый мир, чтобы править им. Человек – вершина развития, которое начиналось с таких простых вещей, как свет и вода, через растения и земноводных двигалось к все более сложным птицам и млекопитающим. Ему как наивысшей точке в истории мира подчинено все стоящее ниже. Похожим образом нам представляется и эволюционный путь, с неким встроенным указателем, стрелкой в сторону прогресса – из незамысловатого прошлого вперед в сложное будущее, от первичного бульона к атомным электростанциям, от бактерий к председателю наблюдательного совета. Сложных существ мы считаем более развитыми, чем простых, рассуждаем с высокомерием, даже если и восхищены, об ископаемых останках живых организмов, когда в очередной раз кто-то где-то пробил стену какой-то пещеры и обнаружил внутри животное, которое так больше никогда и не эволюционировало. На самом деле с точки зрения всегда прогрессирующего биологического развития скот уже давно отстал, но удивительным образом он все еще существует.

Тут надо быть осторожным. Все животные и растения, существующие в настоящий момент на земле (включая и тех немногих на околоземной орбите), имели столько же времени в своем распоряжении на развитие и берут свое начало от того самого древнего организма.

Возвышающий нас в собственных глазах тезис, что эволюция стремится к усложнению, усердно трудится во имя некой цели и что мы как самая сложная форма из существующих ныне на Земле представляем конечный пункт долгого, возможно, обдуманного развития, не имеет иных доказательств, кроме наших убеждений. Большая часть биомассы Земли – растения, насекомые, планктон и бактерии, а не парикмахеры и дезинфекторы телефонов, которыми населил свою девственную планету Дуглас Адамс[23]. А у более простых существ наверняка имелась бы своя теория насчет того, почему именно папоротник и вонючие клопы являют собой вершину эволюции, и что вся эта сложность без надобности и даже представляет собой ложный путь. Если бы только они были достаточно сложны, чтобы выдумывать подобные теории (3). Другими словами, лишь очень сложное животное может прийти к нелепой мысли, что сложность сама по себе представляет ценность.

Но у эволюции нет никакой цели, и она ни к чему не стремится. Она лишь заботится о том, чтобы живые существа с течением времени лучше приспосабливались к существующим и относительно стабильным условиям жизни. Если условия поменяются, будь то затянувшаяся зима Ледникового периода или потепление, весь замечательный прогресс растворится, как кубик льда в горячей воде: продвинутый организм вымрет. Не помогут и миллионы лет развития.

Эволюция не только не имеет никакой высшей цели и совершенствует подчиняющихся ее законам живых существ не из объективных соображений, а всегда строго в рамках конкретных обстоятельств. В них она отнюдь не страдает перфекционизмом. «Survival of the Fittest», или «Приспосабливающиеся лучше всего выживают», – неофициальный рекламный слоган эволюции, из которого, однако, вовсе не следует, что выживающие – это наилучшим образом приспособившиеся.

Два туриста, спасаясь от медведя, взобрались на дерево. Один из них предлагает товарищу спуститься и бежать. Второй отговаривает, поскольку медведи передвигаются гораздо быстрее, чем люди. Даже будь у них спортивный автомобиль, у зверя в лесу все преимущества. Но это ничего, возражает первый турист, мне и не надо быть быстрее медведя. Мне нужно всего лишь быть быстрее тебя.

Так и с эволюцией. Нет надобности изыскивать наилучшую стратегию. Достаточно чуть лучше справляться с проблемой, чем твой непосредственный сосед. А когда эволюция не поспевает за изменениями условий окружающей среды, то почти гарантировано, что ни один из организмов с проблемой не справится. Пройдет просто слишком мало времени для взлома генетического кода. А возможно, более ранние способы адаптации стоят теперь на пути решения актуальной проблемы. Невозможно заставить эволюцию отрастить свинье крылья, даже если популярная на YouTube теория о темной стороне геофизики – правда, и полы по всему миру скоро обратятся в лаву (если вам это ни о чем не говорит, погуглите «The Floor is Lava»[24] (пол – это лава (англ.). – Прим. пер.), найдете себе новое хобби). В любом случае свинья – плохая отправная точка, если вы хотите создать птицу. Это так и для таксидермистов, и для эволюции.

Резюмируем. Эволюция постоянно привносит изменения в живые организмы, чтобы они при сложившихся условиях окружающей среды производили большее потомство, чем их конкуренты. Но это не значит, что эти организмы безупречно приспособлены к окружающему миру. Это также не говорит о том, что они всенепременно более сложные и умные существа. И это ни в коем случае не значит, что их шансы на выживание действительно выше, поскольку конкуренты и хищники находятся под тем же эволюционным давлением и в той же степени приспосабливаются к изменениям.

Гонка Черной королевы

Бег наперегонки и состояние покоя – половой отбор – кто перетянет павлиний хвост – куриный гандикап – лось и деревья – как Киплинг пришел к своим рассказам

О том, что все виды, судя по всему, адаптируются одновременно, впервые написал в 1973 году биолог Ли ван Вален (4). Он дал этому феномену название «Гонка Черной королевы», позаимствовав его из книги «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла, где Черная королева Зазеркалья объясняет Алисе, что в ее стране жители должны все время бежать, чтобы оставаться на месте. Это означает: даже если эволюция работает на полную мощность, потенциально настоящего прогресса не происходит.

Видение эволюции как силы, которая непрерывно изменяет все живое в сторону улучшения, натыкается на два принципиальных возражения. Мы представляем себе борьбу за выживание среди организмов как таковую среди животных и растений, взятых обособленно. Однако Ричард Докинз приводит следующие убедительные контраргументы в своей книге «Эгоистичный ген» (и тут, между прочим, ученые во многом едины): живые организмы – несовершенная индифферентная сцена, на которой играют действительные актеры эволюционного спектакля, таинственные хозяева нашей судьбы – гены. Они, передаваясь из поколения в поколение, на протяжении всей истории мира создают многообразие. По факту это отдельные гены репродуцируются в ходе биологического процесса и соревнуются друг с другом. Они выступают против генов конкурирующего класса или против своего же, но случаются порой конфликты и между генами одного индивидуума. Эдакая эволюционная междоусобица в клетках нашего организма – неудивительно, что уже утром мы чувствуем себя уставшими.

Нет надобности изыскивать наилучшую стратегию. Достаточно чуть лучше справляться с проблемой, чем твой непосредственный сосед.

Борьба генов между собой в пределах одного организма носит исключительный характер, так как большинство из них имеют общей целью благополучие животного, ведь только тогда они сами смогут воспроизводиться. Однако гены, специфичные для определенного пола, играют особую роль. Они есть у всех организмов и в зависимости от пола функционируют по-разному. Может показаться, что с ними происходит нечто парадоксальное: они добиваются успеха даже тогда, когда мешают организму. Эта сложность называется гендерной селекцией, при которой один пол осуществляет выбор партнера среди представителей другого по определенным критериям. Одна и та же комбинация генов может, например, наделить самца таким свойством, которое навредит ему в борьбе за выживание, но создаст преференции в глазах самок, которые предпочитают данное свойство.

Шикарные разноцветные перья павлиньего хвоста – результат такого перетягивания гендерного каната. То, что нам кажется красивым, для павлинов бестолковое приобретение. Длинные перья, которые сначала надо отрастить, а потом еще повсюду таскать за собой, – изрядный балласт при полете и истинное мучение. Для биологов наличие такого балласта долгое время оставалось поводом для недовольства, так как оно противоречит основополагающему принципу эволюции, согласно которому признаки, способствующие лучшей выживаемости, должны умножаться. Дарвин сам писал, что ему становится дурно всякий раз, когда он видит павлиний хвост (предположительно, все-таки по научным причинам, а не из-за римских оргий).

В 1930 году биологом Роналдом Фишером была предложена теория, объяснявшая формирование подобных ущербных свойств тем, что они служат для привлечения внимания противоположного пола. В теории Фишера самки имеют изначально случайно приобретенную склонность предпочитать более длинные хвосты, которая со временем укрепилась и привела к тому, что павлиньи веера становятся все роскошнее и роскошнее вопреки всем своим издержкам. Так называемая концепция гандикапа[25], выдвинутая израильским биологом Амоцом Захави в 1975 году, привнесла в теорию дополнительный компонент. Согласно аргументации Захави, вредные признаки павлиньих вееров не случайный побочный эффект, в них заложен весь смысл процесса, поскольку самки фазанов рассматривают перья хвоста как подтверждение мужской состоятельности. Самец, который, несмотря на свой бесполезный роскошный груз из перьев, не надрывается, а, гордо вышагивая, несет его, должен обладать хорошей генетикой.

До сих пор еще ни один павлин не умер, распуская хвост. Это принесло даже пользу, ведь животноводы взяли на себя роль самок и оберегают его от лисиц и хищных птиц. Не всем так везло в ходе эволюции. Примером обратного может служить так называемый ирландский лось, обитавший примерно 8 тысяч лет назад на широких просторах Северной Европы и Азии. По величине он был как живущие сегодня на Аляске самые крупные лоси, но у него были массивные рога шириной до 3,5 метра. Лоси, чьи останки частенько находили на болотах Ирландии (отсюда и название), долгое время служили хорошим примером действия законов эволюции. Их непрактично большие рога приняли за доказательство того, что эволюция не обязательно улучшает способность вида к выживанию. Вымирание этих животных считается трагическим окончанием вышедшей из-под контроля любви лосиных самок к эстетике. Сегодня ученые не уверены (что не вызывает сомнений) в том, были ли ирландские лоси истреблены охотниками или погибли в результате климатических изменений.

Но отвлечемся от павлинов и лосей и поразмышляем над важным именно для нас вопросом – о правилах, по которым развивается восприятие. В последние десятилетия сложилась традиция под названием «эволюционная теория познания» или «эволюционная психология». Она-то и занимается данным вопросом. Это научное направление оказалось очень продуктивным и даровало нам много ценных сведений о поведении человека, животных и растений. Но, к сожалению, оно склонно к упрощению и ошибочным умозаключениям, поскольку под любое наблюдение за проявлениями психики можно подвести звучащее правдоподобно обоснование с точки зрения эволюции. Некоторые люди боятся публичных мест, где играют на флейте (медики сказали бы Agoraphobia peruana). Причина же страха кроется в том, что когда-то в истории эволюции огромные, кондоровидные вьюрки-разбойники терроризировали людей. Здесь очевидная чушь звучит очень правдоподобно, но она зачастую не есть разумный аргумент. Истории, которые интересно слушать, но которые не имеют конкретных доказательств, называются «просто сказки». Как и собрание абсурдных коротких рассказов Редьярда Киплинга, в которых он описал качества разных животных. Сложность эволюционных процессов и проблематичность их подтверждения ископаемыми доказательствами способствуют возникновению вот таких «просто историй», перед лицом которых нужно быть предельно осторожным.

Хотя то, как организована наша психика на данный момент, является конечной точкой долгого эволюционного пути, это не значит, что наше восприятие совершенно, безупречно адаптировано к окружающей среде и не ошибается. Наоборот, думается, что его особенности сформировались в результате эволюции таким образом, как и не ожидалось – подобно тому, как пестрый веер павлиньего хвоста не предназначен для полетов, а сверх меры большие рога ирландского лося для борьбы. Иначе говоря, слепой часовщик под именем эволюция, который моделировал наше восприятие, ставил цели, не имеющие ничего общего с познанием истины.

Вот если бы, например, умение переоценивать свои возможности приносило пользу или при управлении рисками было бы эффективно преувеличивать угрозу, то эволюция непременно наделила бы нас этими качествами. Если бы половой отбор проходил так, что женщины всегда выбирали тех мужчин, которые не отдают себе отчет в своих слабостях, то и тогда бы мы выжили. Однако осторожно: это все – заманчивые «просто истории». Главное – правдивое восприятие вещей не есть основная цель. Основная цель – выжить и размножиться.

Один небольшой пробел в нашей экспресс-экскурсии по истории возникновения жизни мы должны еще заполнить. Даже в фундаментальной теории Дарвина (5) среди источников биологического многообразия остается неразгаданной одна важная загадка. Комбинация мутации и отбора, вариативности и выборки объясняет, как дело может дойти до возникновения нового вида при определенных биологических обстоятельствах, и она даже делает понятным, почему некоторые виды выживают, в то время как другие вымирают. Она даже разъясняет, почему некоторые животные (и человек) ведут себя на первый взгляд, казалось бы, противоречащим собственным интересам образом. Однако в самом начале эволюционного процесса есть большое темное пятно. Ведь в мире, где еще не зародилась жизнь, не может быть и эволюции. У камней нет рогов, у газов хвостов из перьев. Неживая материя не отмечена печатью эволюции, поэтому она лежит себе спокойненько. Что способствовало появлению жизни?

Чтобы вдохнуть жизнь в лениво развалившуюся бездушную материю, спустя миллиарды лет хаотичного снования обломков каменных пород по Вселенной ей нужен был новый импульс, второй первичный бульон, а именно, биологический, без которого невозможны ни жидкости, ни секрет, ни слизь.

Нам нужна большая тарелка первичного бульона. Официант!

Первичный бульон с начинкой

Грозы в Бульоне первых дней – космос открывает глаза

Итак, вначале был Бульон, и погода в нем была отвратительная.

В 1952 году химик Стэнли Миллер и физик Гарольд Юри провели один прорывной эксперимент. Он показал, что при достаточно изменчивой погоде (6) из смеси газов и жидкостей, которые с высокой долей вероятности присутствовали в составе атмосферы Земли раннего периода, могут синтезироваться органические молекулы. Сначала солнечные лучи позаботились о том, чтобы нагреть атмосферу и создать перепады температур, вследствие чего возникли ветра и воздушные потоки. В результате их движения явилось электричество, его разряды в виде молний извергаются на Землю во время гроз. Миллер и Юри смоделировали весь этот процесс в лабораторных условиях. Они устраивали искусственные грозы в обогреваемых стеклянных колбах с водой, аммиаком, метаном и водородом. Через неделю непогоды исследователи обнаружили в кастрюле с супом аминокислоты, являющиеся базовым строительным материалом для белковых цепочек, из которых соткано все в природе. Полученную смесь они назвали первичный бульон[26], в оригинале primordial soup (первозданный суп), буквально суп первых дней жизни. Тот, кто верит в возникновение жизни путем первичного бульона, относится к Церкви Миллера и Юри. Неплохое названьице.

В 1961 году биохимик Джоан Оро сварил суп по рецепту с незначительными отклонениями и обнаружил аденин, одно из четырех оснований, из которых строится двойная спираль ДНК – носителя наследственной информации (7). О том, как именно из неорганической смеси газов появилась жизнь, среди ученых нет единства. Существующие теории подкупают своей оригинальностью и чудаковатостью. Большинство ученых умов сходятся во мнении, что сначала чисто химические процессы произвели органические молекулы, которые могли синтезировать дочерние молекулы. Так была запущена описанная Дарвином эволюция.

Сначала, видимо, образовались различные формы молекул на базе имеющегося исходного материала и биомолекул. Зародилась биохимическая экосистема, в которой все эти молекулы двигались случайным образом, бесцельно и множились. Следующий большой шаг на длинном пути от камней к запудриванию мозгов был сделан, когда одна из дочерних молекул придумала кое-что, чего еще свет не видывал. Каждой из молекул для самовоспроизведения необходим конкретный исходный материал. Чтобы, например, создать цепочку РНК, нужны четыре вида нуклеиновых кислот. Как показал эксперимент Миллера – Юри, нуклеиновые кислоты при определенных условиях возникают сами собой, но эти определенные условия должны наступить. Сквозь Бульон достаточно часто должны проходить электрические разряды, в противном случае репликация[27] исключена.

Эти условия наверняка выполнялись не повсеместно. Исходный материал не везде имел одинаковую концентрацию. По сей день минералы концентрируются в жилах недр и в модных побрякушках. Для дочерних молекул не везде было достаточно корма. Вот если бы одна из них разработала простой способ измерения, где и сколько есть нуклеиновой кислоты, чтобы поживиться, то у них в распоряжении была бы потенциально полезная информация.

Не играет никакой роли, может ли наша простейшая субстанция оценивать концентрацию нуклеиновых кислот в пространстве или отслеживать факторы, влияющие на нее, – частоту и яркость молний, например, или давление газа, которое указывает на приближающуюся грозу. Важно то, что наша молекула найдет сигнал, который поможет ей с незначительным преимуществом обойти своих сестер.

Сигнал сам по себе для молекулы бесполезен до тех пор, пока она все еще бесцельно носится, подгоняемая ветрами, и случайно сталкивается с другими. Ведь она сама не может ни отыскать области, лучше приспособленные для ее размножения, ни намеренно в них оставаться, пока случайно не наткнется на них. Нужно еще кое-что, что могло бы повлиять на наше маленькое живое существо, чтобы оно поняло, в каком направлении двигаться. Иными словами, оно должно уметь действовать в соответствии со смыслом сигналов, поступающих извне. Восприятие и поведение представляют собой, в определенном смысле, единство – обстоятельство, которое, как мы увидим позже, имеет ощутимые последствия и для нас с вами.

Живые существа, обладающие восприятием, как писал в своей книге «Космос»[28] научный мультиталант Карл Саган, – это инструмент, с помощью которого Космос познает себя сам. Итак, в те давние времена, когда первые формы жизни начали наблюдать за окружающей средой и реагировать на нее, Космос раскрыл один из своих метафорических глаз и взглянул на себя самого. Хотя с тех пор некоторые из его глаз регулярно закрываются, но постоянно открываются новые, и поток восприятия не прерывается, подобно бесконечной цепи самой жизни. Во всяком случае, до настоящего момента.

Эта изобретенная походя, своеобразная штука – восприятие – пригодилась Космосу в его творческом самолюбовании и самопознании. Но какой толк от этого живым существам, которые населяют и наблюдают этот Космос? И, вообще, как именно оно работает, это новоиспеченное восприятие? Почему оно стоило того, чтобы создавать у живых существ органы чувств, нервную систему, которая анализирует сигналы, поступающие от них? Кто видел нервную систему вблизи или у кого самого такая есть, знает, что органы чувств представляют собой стоящую инвестицию, а иной раз, когда с ними происходит что-то странное, могут превратиться в тяжкий груз. Восприятие, должно быть, классная штука, коль скоро эволюция пустилась в дальний путь за ним. Чтобы, например, из светочувствительных молекул развились глаза с сетчаткой, хрусталиком и тушью для ресниц вокруг них.

Эту классную штуку мы сейчас и рассмотрим поближе.

Восприятие, должно быть, классная штука, коль скоро эволюция пустилась в дальний путь за ним. Чтобы, например, из светочувствительных молекул развились глаза с сетчаткой, хрусталиком и тушью для ресниц вокруг них.

Восприятие для продвинутых: условно вероятно

Мы видим все наоборот

В игровой комнате – метафора бессмысленности бытия – виражи истребителей – теории обнаружения сигналов – белый шум на экране – различные виды ошибок – ошибки идеального наблюдателя – замени одну ошибку на другую

Помните вечеринку в начале книги?

На ней была, конечно, и игровая комната со старыми видеоприставками. Увидя ее, поколение CC (Candy Crush[29]) ужаснулось бы от того, насколько примитивной была эпоха проводных телефонов. Играя в Pong[30], ракеткой нужно было управлять с помощью джойстика с вращающейся вокруг своей оси ручкой. Что такое бывает, они читали только в книжках. Среди прочего в этой комнате стоит игровая консоль, которая, благодаря смекалистым инженерам, позволяла пострелять по тарелочкам на допотопном ламповом телевизоре (1). При этом по экрану прыгал маленький прямоугольник, игрок направлял пластиковый пистолет на него и стрелял. Один счетчик считал количество совершенных выстрелов, а другой – количество попаданий в цель. После короткой паузы появлялся новый светящийся прямоугольник. Игра называется «Метафора бессмысленности бытия». Ее можно было заказать в магазине «Товары почтой», предшественнике «Амазона».

В общем-то «Метафора бессмысленности бытия» не очень сложная игра. Вы смотрите на темный экран, а когда где-нибудь на нем появляется светящееся пятнышко, видите свою цель. Теперь вам следует направить пистолет на это пятнышко и спустить курок. На этом моменте и заметна разница между новичком и экспертом, так как время на реакцию и скорость моторики имеет значение. Но и такое незамысловатое дело, как увидеть на экране цель, на самом деле не из простых. Это выражается в нетерпеливых выкриках «Да, вон смотри же», которыми нас пытаются убедить в своей правоте те, кто сам ничего еще не видит. Поскольку смотреть и видеть не одно и то же. Смотреть в нашем представлении значит держать глаза открытыми. А остальное происходит само собой. Плюс еще немного здравого смысла, и вещи видятся такими, какие они есть.

Но такая простота – самообман, монументальный и опасный.

Это становится ясно, если представить себе дефектный штепсельный разъем. Электричество перестанет поступать по шнуру от консоли к телевизору, и светящийся прямоугольник скроется за полотном белого шума, как это было раньше, когда по телевизору заканчивалась программа передач. Теперь по всему экрану пляшут светлые и темные пятна, и распознать в этом хаосе появляющуюся цель гораздо сложнее.

Без сомнения, при таком раскладе число попаданий снизится. Мы просто пропустим некоторые цели, а порой нам будет казаться, что мы ее заметили, а это было всего лишь мерцание экрана. Чем светлее шум по сравнению с нашей целью, тем чаще мы будем ошибаться.

Если точки белого шума неяркие, мы ошибемся, вероятно, в 10 % случаев. Как только они будут становиться ярче, доля ошибок возрастет на 13 %. При дальнейшем увеличении яркости белого шума количество ошибок может достигнуть 100 %. Мы просто перестанем узнавать цель. Печально, но восприятие вовсе не идеально, в нем есть дефекты. Известное дело, так что нет повода писать в связи с этим целую книгу.

Действительно, звучит банально, и пока речь идет об устаревшей видеоигре, нам от этого ни тепло ни холодно.

Давайте увеличим напряжение и добавим во все это перчинки: все, что мы предполагали о нашей способности ошибаться, полная чепуха. Чтобы понять, почему это так, откатимся на 80 лет назад – во время, в сравнении с агрессией и безумием которого все современные вредоносные заблуждения просто меркнут. Как технически, так и теоретически наша компьютерная игра схожа с задачами, стоявшими перед радиолокационными службами противовоздушной обороны времен Второй мировой войны. Например, по всем Британским островам были расположены РЛС (радиолокационные станции). Они должны были засечь на подлете бомбардировщики жаждущих крови немцев.

Может показаться, что сама технология радара была подсмотрена у летучих мышей, которые во время полета испускают ультразвук и внимательно прислушиваются к отражающемуся эху. Таким образом они могут определить место нахождения добычи и возможных преград. Несмотря на свою схожесть, обе технологии (и человека, и летучей мыши) развились независимо друг от друга. В эволюционной теории такие случаи называются «параллельной эволюцией»: два организма находят одинаковое решение подобных проблем. Пример тому мы уже встречали у Дарвина и его вьюрков, занимавших ниши дроздов, кондоров и вампиров. А теперь вот и второй, с человеком и летучими мышами. Первый морской радар был запатентован в 1912 году. Он был реакцией на гибель непотопляемого «Титаника». Прибор появился всего спустя месяц после предположительной смерти героя Леонардо Ди Каприо[31] в ледяных водах Северной Атлантики. Методы же охоты летучих мышей были продемонстрированы в 1938 году, когда радиолокатор был уже широко распространен (2).

Технология радара работает по тому же принципу, что и сонар летучих мышей, только вместо ультразвукового излучения используются радиоволны. Радиоантенна посылает с постоянной частотой радиосигнал и регистрирует, подобно летучим мышам, его отражение от летательных аппаратов, птиц или НЛО. Внеземные воздушные суда были тогда вовсе ни при чем. НЛО (неопознанным летающим объектом) называли те отражаемые на радаре объекты, которые не соответствовали существующим летательным аппаратам.

То, что в отличие от моли, которой природа дала защитный механизм против сонаров летучей мыши, в летательных объектах, созданных человеком, таковой не был предусмотрен, – досадный пробел в военной истории. Моль слышит ультразвуковой сигнал, тут же начинает выделывать виражи, чтобы усложнить летучим мышам задачу по их поимке. К счастью, я мало разбираюсь в ведении воздушного боя, но хаотично снующие в воздухе боевые самолеты кажутся мне неплохим решением. Во всяком случае, это лучше, чем покрытие, делающее самолеты невидимыми для радаров, потому что если самолет такой дорогущий, как современные истребители, то хотелось бы видеть его в действии. Особенно когда он выделывает крутые виражи.

Однако самолеты спокойно летают по небу, поэтому человек наблюдает их на экране радара. По фильмам все знают этот светящийся обычно зеленым экран, на котором по кругу медленно двигается луч и рисует на радаре световые пятна отраженных объектов (3). При этом речь идет буквально о жизни и смерти, ведь эти пятна – приближающиеся самолеты. Вопрос о том, какой механизм отвечает за восприятие человеком этих опасных пятен на радаре и как можно усовершенствовать их точность, системно изучался в 50-е годы. Результатом исследований стала теория обнаружения сигнала. В 60-е годы психологи Дэвид Грин и Джон Свет перенесли данные этой теории на природу восприятия. Выход в свет их книги «Теория обнаружения сигнала и психофизика» в 1966 году можно считать моментом зарождения новой и чрезвычайно продуктивной области психологии с одиозным и неоднозначным названием «психофизика».

В аккуратно прибранном мире исследования психофизики быстро завершились бы: обнаружение ярких пятен на темном экране – задача решаемая. Организмам, которые населяют такой чистый мир, не пришлось бы беспокоиться об искажениях и иллюзиях; они бы ошибались, лишь если бы не адаптировались к окружающей среде вообще, а призыв «открой глаза» был бы и правда наилучшим советом.

Но мы живем не в идеально устроенном мире, а в таком, в котором энергия распределяется неравномерно и скручивается в медленные и беспорядочные вихри (неравномерность, ведущая к хаосу и смятению. Да, где еще такое возможно?). Случайности происходят одна за другой, шумят и трещат на каждом углу и во всех концах, словно дряхлое авторадио в туннеле. Для игры «Метафора бессмысленности бытия» это значит, что как яркость экрана, так и яркость цели непредсказуемы. И то и другое в любой момент времени может колебаться. То, что без этого шума было бы простой задачей, вдруг меняется коренным образом. Была ли то просто вспышка на экране, вызванная колебанием яркости, или это приближается крылатая посылка, начиненная бомбами? Была ли светлая точка настоящей целью, по которой надо стрелять из пластикового пистолета, или только шум?

В этом кроется сущность восприятия. Вроде бы мы отдаем себе отчет в том, что оно может ошибаться. Иногда мы не видим чего-то, хотя оно есть, а в другой раз видим то, чего нет.

Иногда мы видим то, чего нет. Этот автомобиль действительно стоит перед домом

В первом случае речь идет об ошибке, которую можно назвать «просмотрел», во втором – о галлюцинации.

Обе ошибки знакомы нам из собственного опыта, и мы о них всегда помним. Мы часто говорим: обман зрения, ослышался, просмотрел. Короче говоря, мы ищем причину в себе. Если бы мы были безупречны, то идеально приспособились бы к окружающей среде. Мы считаем, что с помощью восприятия познаем мир таким, каков он есть на самом деле. Причина ошибок заложена в нас самих, в нашей несовершенной организации.

Но это не так.

В чем мы не отдаем себе отчета и чему всячески противится наша интуиция, так это то, что оба типа допускаемых нами ошибок – это две стороны одной медали. А именно, кто захочет избежать первой ошибки, неизбежно допустит вторую. Иначе говоря, идеальное восприятие просто исключено.

Почему это так?

Вот вам головоломка: предположим, что на экране белый шум, а яркость цели варьируется случайным образом. Но даже самая темная цель всегда выделяется на фоне шума. Хоть задачка и посложнее, чем с экраном без помех, но разрешимая. Интересно становится, когда самые светлые элементы шума делаются ярче, чем самая темная цель. Тут с задачей уже не справиться. Чтобы отличить цель от помех, яркость должна иметь определенный порог. Все, что находится ниже порога видимости, мы называем шумом, все, что выше его, – целью.

Восприятию свойственно ошибаться, а количество ошибок варьируется.

При таком подходе, где бы мы ни провели границу, сверху всегда будет особенно яркий шум или же особенно темные цели снизу. И тут появляются ошибки. Нет такой стратегии восприятия, которая работала бы безупречно.

Более того, в данной ситуации не может быть стратегии, которая при любых обстоятельствах сводила бы число ошибок к минимуму.

Почему? Давайте сначала подумаем, что происходит, когда порог устанавливается выше самого яркого шума. Поскольку все, что над порогом, мы идентифицируем как цель, а все, что ниже, игнорируем как помехи, то перестаем распознавать цель, даже если она там есть. Вероятность галлюцинации будет равна нулю. Но поскольку граница установлена слишком высоко и яркость шума перекрывает яркость цели, то мы неизбежно ее не улавливаем, просматриваем. В случае с компьютерной игрой это нехорошо, а в случае с радаром катастрофично, так как цель, которую просмотрели, потом сбросит бомбы.

Если мы хотим замечать больше целей, надо опустить планку. Чем она ниже, тем больше целей мы распознаем правильно – и тем чаще видим цель тогда, когда ее вовсе нет. Итак, слишком низко опущенный порог видимости приводит к тому, что количество ошибок одного типа сокращается, а другого увеличивается. Кажется, мы попали в ловушку, и она не иллюзорна. Любой человек попадает в нее, потому что сигнал и шум в реальной жизни практически всегда перекрывают друг друга. Будучи в состоянии покоя, мы легко распознаем вибрацию звонящего телефона, но во время пробежки наверняка пропустим звонок. Представьте гул голосов в супермаркете, вы идете одни, люди вокруг вам незнакомы, и вдруг кто-то окликнул вас. Тот, кто не хочет ничего упустить, находясь в условиях, когда сигнал и шум на одном уровне, должен быть готов к галлюцинациям. А от внимания того, кто не хотел бы испытать галлюцинации, наверняка ускользнет что-то важное.

Мораль: восприятию свойственно ошибаться, а количество ошибок варьируется.

Случайность и необходимость

Порядок и хаос, Инь и Ян – что-то мне известно, а что-то нет – шум нарушит планы мышей и людей – о природе случайностей – Эйнштейн не любил играть в кости – Вселенная играет в кости, пока никто не видит

Как же можно уменьшить негативные последствия фатального несовершенства нашего восприятия? Когда, встав утром, мы поднимаем жалюзи, распахиваем занавески или кувалдой пробиваем брешь в стене, чтобы взглянуть на окружающий нас мир, то в слабых лучах утреннего света (или на беспощадно палящем полуденном солнце – у кого как) нам открываются два вечно противоборствующих принципа. Я имею в виду не соседей справа и слева, которые годами скандалят из-за висящих над забором яблок. Я говорю о противоречии, которое буквально пронизывает все восприятие и оттуда влияет на все, что мы пытаемся предпринять.

Все наши тщетные попытки сделать что-то хорошее и избежать плохого, взяв мир под контроль и управляя им, похожи на перетягивание каната между двумя основополагающими принципами. Эту конфронтацию можно рассматривать как борьбу между порядком и хаосом, или как битву между законами природы и случайностью, или так же, хотя и менее целесообразно, как противостояние Инь и Ян из журнала комиксов Yps.

Как этих антагонистов ни назови, они определяют все наше существование, и механизмы восприятия играют при этом далеко не последнюю роль. Ведь все не закономерные, а случайные явления не годятся для того, чтобы выступать базой для умозаключений, принятия решений и действий.

На нас всех распространяется то, что загадочный персонаж Джон из Цинциннати из одноименного телевизионного сериала принял для себя как мантру: «Что-то я знаю, а что-то нет». Другая известная цитата гласит: важно и разумно знать, где пролегает граница между важностью и разумностью.

Весь эволюционный проект под названием «Восприятие» можно рассматривать как попытку живого существа с толком использовать законы природы, чтобы заполучить небольшое преимущество перед завистливым собратом по разуму и в то же время свести к минимуму любые случайности. Чем больше мы разбираемся в ситуации, как нам кажется, тем меньше остается места для случайности. Когда-нибудь для нашего восприятия не останется преград и все загадки мироздания будут разгаданы. Скептично настроенные ученые, сомневающиеся в достижимости этой цели, критикуют ее или считают наглым зазнайством.

Если случайные изменения мешают нашим исследованиям, а на воспринятые сигналы накладываются помехи, то цель объяснить секреты природы в принципе недостижима. Если в эфире белый шум, нельзя гарантировать чистоту наших мыслей и восприятия. Принятые на основании искаженных данных решения чреваты ошибками, и даже самые хитроумные планы мышей и людей провалятся.

Но что же это такое – случайность? В жизни все, что происходит неожиданно, мы называем случайностью. Чем реже случается некое событие, тем мы более склонны считать его случайным. «Это случайность!» – воскликнете вы, если в третий раз за вечер встретите соседа, которого никогда не видели. При ближайшем рассмотрении обнаружилось бы, что сосед с недавних пор стал ходить на курсы вязания, которые начинаются в то же время, что и ваша аквааэробика. Или что он собирает как раз поспевшие яблоки.

Логично, что события либо подчиняются законам природы и потому предсказуемы, если обладать достаточной информацией о прошлом, либо нет, и тогда независимо от прошлого они непрогнозируемы и являются истинной случайностью. Я говорю здесь об «истинной случайности», потому что, хотя логичными представляются только упомянутые две возможности, для наблюдателя существует еще одна, третья. А именно, якобы случайно встреченный на лестничной площадке сосед, спешащий на курсы вязания. Неискушенному исследователю это могло бы показаться случайным, хотя процесс закономерен, потому что ему неизвестен тот закон, в соответствии с которым разворачивается событие, или у него отсутствует необходимая информация. Этот вид случайности можно назвать квазислучайностью.

Сначала обратимся к истинной случайности. Как утверждает современная наука, она действительно существует. Здесь нас не спасет даже решительное заявление Альберта Эйнштейна «Бог не играет в кости», хотя он такого никогда не говорил (4). Свой протест против случайностей, которые основательно вплелись в законы молодой и набирающей обороты квантовой механики, Эйнштейн высказал в 1926 году. Тогда еще и не пахло ответом на вопрос, идет ли речь в квантовой механике об истинной случайности или нет. Чутье такого сведущего и опытного ученого, как Эйнштейн, при имевшихся обстоятельствах было путеводной звездой (даже если, как оказалось впоследствии, он был не прав).

Физикам действительно казалось невозможным спрогнозировать результаты отдельных измерений в квантовой механике. Все, что можно было сказать об элементарных частицах, укладывалось в рамки теории вероятностей. С вероятностью в 30 % электрон пролетит через левую дверь, в 70 % – через правую. А что он сделает в действительности, нужно подождать, посмотреть. Ни один пушечный выстрел, даже барона Мюнхгаузена, не ведет себя столь своенравным образом.

Казалось, действие законов, обнаруживающих себя в поведении элементарных частиц, может быть предсказано теорией вероятностей, но не поведение самой частицы. Иными словами, предсказуемо только поведение большого количества частиц: из миллиона электронов примерно 300 тысяч пролетит через левую дверь, а 700 тысяч – через правую. Что же сделает отдельная частица, предсказать невозможно. Это и есть истинная случайность.

Тем не менее в течение десятилетий возможность того, что так называемые скрытые переменные лежат в основе наблюдаемой случайности, оставалась открытой. Скажем иначе: вероятно, и в мире квантов можно было бы спрогнозировать любое событие, если бы только знать все о частицах, задействованных в нем. Причины случайностей, возможно, в том, что 30 % электронов левши, а 70 – правши, чего нам не известно.

Все-таки в 1982 году физику Алену Аспе удалось экспериментальным путем получить доказательства того, что в квантовой физике отсутствуют скрытые переменные. То есть он подтвердил существование истинной случайности (5). Ее можно наблюдать только в поведении отдельно взятых элементарных частиц, но одинокие частицы крайне редко встречаются в обычной жизни. Физикам надо сильно постараться, чтобы отделить роящиеся частицы друг от друга и изучить их по отдельности. В основном мы имеем дело с их невообразимым количеством (6). В многочисленных скоплениях частиц вероятность случайности отсутствует, и появляется возможность давать прогнозы.

В принципе невозможно предсказать, как поведет себя отдельно взятая подогретая молекула воды, потому что она действительно не подчиняется никаким законам. Но в жизни то, что чашка горячего чая останется стоять на столе и не превратится в следующий миг в кита или горшок с петуньей, гарантировано. С одной стороны, конечно, жаль, потому что популяция китов и без того крайне мала, но и успокаивает, так как с петуньями дела обстоят с точностью до наоборот. Да и перед лицом случайных явлений в мире мы были бы в буквальном смысле слова беззащитны. Один транспорт на дорогах чего стоит, если машины будут поворачивать, не обращая внимания на сигналы светофора, просто следуя случайному квантовому порыву. Не дай бог такому произойти, особенно если вы – велосипедист. Так что все-таки это хорошая новость, потому что она означает, что та случайность, которую зафиксирует наше восприятие, не есть истинная, непредсказуемая, которую несет с собой бессовестное, нестандартное поведение оторвавшегося от общества кванта. Бьющий ключом ручеек случайностей в нашей жизни, превращающий сухие факты в кашу из ошибок восприятия, имеет другой источник.

Восприятие, облачившись в накидку и обтягивающие одежды супергероя, вылезет из кожи вон, чтобы все упорядочить и спрогнозировать будущее. Его противником в этой игре выступает суперплут, которого невозможно просчитать, – всемогущий, так называемый детерминированный хаос[32], который с незапамятных времен борется за господство над реальностью.

Хаос фракталов

Экспоненциальный рост – шахматная доска с рисом – буря из-за японских бабочек – будущее не просчитать

Само прилагательное «детерминированный», то есть «предопределенный», намекает на то, что этот хаос не имеет отношения к бытовому. Это не беспорядок в комнате подростка или на письменном столе. Детерминированный хаос – это нечто особенное и своего рода волшебное. Его пытается изучить и систематизировать теория хаоса. В простонародье ее еще называют «теория динамических систем». В 80-е годы она удостоилась статуса звезды в научной среде, потому что благодаря ей из до умиления простеньких математических уравнений появились изображения неземной красоты. Так на первый план выдвинулись взгляды основоположника теории Бенуа Мандельброта и его множество (множество Мандельброта), которое, быстро снискав популярность, украсило стены студенческих общежитских каморок и страницы журналов и вошло в историю под именем «фрактал».

Восприятие, облачившись в накидку и обтягивающие одежды супергероя, вылезет из кожи вон, чтобы все упорядочить и спрогнозировать будущее. Его противником в этой игре выступает суперплут, которого невозможно просчитать, – всемогущий, так называемый детерминированный хаос, который с незапамятных времен борется за господство над реальностью.

Затем подтягивается история бабочки в Японии, взмах крыльев которой повлиял на телепередачи в Европе, а именно на прогноз погоды. Он породил незначительный воздушный вихрь, который вызвал порыв ветра. Тот, в свою очередь, изменил направление воздушного потока, который нарушил теплый фронт. Общая метеорологическая обстановка в Арктике была выведена из равновесия, и в Европе разыгралась буря, где было бы солнечно и ясно, если бы бабочка не взмахнула крыльями. Разумеется, это всего лишь «просто история», которая вроде бы звучит убедительно, но сомнительно. Как из взмаха крыльями может возникнуть буря?

Предметом теории хаоса являются ситуации, когда мизерные изменения очень быстро приводят к невероятным последствиям. «Очень быстро» в данном случае значит «экспоненциально». Экспоненциальный рост известен, например, по классической математической загадке с кувшинками, которые ежедневно вдвое увеличивают занимаемую ими площадь. Если через 10 дней озеро полностью покрыто кувшинками, то в какой момент оно заросло лишь наполовину? Или как в индийской притче о Кришне, который одержал победу над королем в шахматной партии и в качестве награды выторговал себе немного риса. Одно рисовое зернышко за одну клетку шахматного поля, два зернышка – за вторую клетку, четыре – за третью, и так за каждую следующую вдвое больше, чем за предыдущую. Король, видимо, был новичком не только в шахматах, но и в математике. Ведь его долг Кришне превысил мировой урожай риса в год. А пруд, между прочим, будет наполовину покрыт кувшинками на девятый день, но вы это и так знали.

В общем, для экспоненциального роста характерно, что некий показатель за определенный промежуток времени многократно увеличивается. Это ведет к тому, что общее число вырастает с большой скоростью до неимоверных масштабов. Таким образом, непредсказуемость события проскальзывает в мир, который работает, как часовой механизм, через заднюю дверь. Все процессы в хаотических системах протекают в каждый момент времени строго детерминированно, упорядоченно и предсказуемо, но, несмотря на это, вскоре их охватывает неуправляемый хаос. Поскольку никогда нельзя знать абсолютно точно, где находится в конкретный момент каждая часть пазла, с какой скоростью она двигается и какова ее температура, и поскольку любой физический показатель увеличивается экспоненциально, то на удивление скоро из самой незначительной неточности разрастается полное неведение.

Однако оно не означает, что в любой момент времени невозможно предсказать с некоторой степенью точности, что произойдет в следующий. Отличным тому примером является прогноз погоды, который на период в 1–2 дня с высокой долей вероятности окажется верным. Но чем дальше вперед мы хотим заглянуть, тем ненадежнее он становится. Примерно через 2 недели, какую модель прогнозирования ни используй, – это будет все равно что ткнуть пальцем в небо. Гроза или солнце? Все модели годятся лишь на короткий период. Но это – не их слабая сторона, а, согласно теории хаоса, свойство погоды. Виноваты бабочки. Вот бы они вымерли, тогда на планете, наконец, вновь установится хорошая погода.

Вывод из всего сказанного выше приводит в чувство: любой вид восприятия ошибается, и тем чаще, чем сильнее фоновый шум. Шум в переносном смысле – это всякое воздействие на восприятие, которое нельзя предсказать и объяснить. Поскольку в этом и заключается природа детерминированного хаоса, восприятие в том виде, как его себе наивно представляют люди, в принципе исключено. Работа человеческих органов чувств не ведет неизбежно к познанию объективной реальности. Глядя на все в этом мире, нельзя быть абсолютно уверенным в том, где оно расположено, как выглядит и каким образом поведет себя в следующий миг. Царством восприятия правит Король вероятности, а он – мутный тип.

Но такой ли уж и мутный?

Где коза?

Восприятие есть вероятность – вероятность есть хаос – масса и день рождения – охота на козу – правда кажется ложью – голубь бьет человека – не спрашивайте голубя, зачем это ему нужно

Мы не будем здесь ломать голову по поводу фактического существования или отсутствия объективной реальности. Вопросы такого рода оставим философам. Все, что нам стало известно о мире за столетия научных изысканий, четко указывает на ее существование, и этого более чем достаточно для практических целей.

Но наблюдение за этой реальностью не дает нам никаких надежных сведений о ней. Так как все воспринимаемое человеком всегда грешит неточностью. В речи это выражается в формулировках, типа: «Я на 99 % уверен, что никакого бомбардировщика там нет». А ночной мотылек в сумерках сада, вероятно, думает так: «При таком свисте ультразвука с уверенностью в 50 % можно предположить, что летучая мышь вышла на охоту. Надо уносить ноги». Правда, для этого он должен уметь просчитывать и разговаривать, до чего эволюция дойдет еще не скоро, несмотря на Чернобыль и Фукусиму.

Глядя на все в этом мире, нельзя быть абсолютно уверенным в том, где оно расположено, как выглядит и каким образом поведет себя в следующий миг. Царством восприятия правит Король вероятности, а он – мутный тип.

Восприятие – это чистой воды дело случая, при этом никогда не достижимая уверенность заменяется на убежденность различной степени. Тот, кто собирается вылезти из канализационного люка на проезжей части, где навстречу друг другу едут два грузовика, должен положиться на свой слух. Судя по шуму двигателя, машина двигается по его стороне дороги или по противоположной? Она удаляется или приближается? Услышит ли человек это напрямую, или звук отразится от стен домов, стоящих вдоль улицы, – все это не надежная информация, а эдакие весы вероятности, на одной чаше которых «может быть», а на другой «может и не быть». Когда он решается высунуться из люка, он уже уверен. Решение принято. На основе вероятности. И тут возникает следующая проблема. Ведь люди должны быть начеку, учитывая вероятность в любых ее проявлениях.

На некоторые вопросы ответить довольно несложно. Например, на этот: какова вероятность того, что в лото ты первым вытянешь единицу (1:49), или какова вероятность выпадения шестерки в игре в кости с двумя кубиками (1:36)? Легкотня, не правда ли? А добавьте-ка еще парочку кубиков, и даже умудренные опытом математики поседеют, считавши (7).

Если игра в кости для вас слишком легкомысленная, то вот вам другой пример. Какова вероятность, что в одном помещении, где находятся 23 человека, по крайней мере двое родились в один и тот же день? Точную цифру назвать, конечно, сложно, но в любом случае она довольно мала, верно? Мы можем, конечно, попытаться посчитать: вероятность того, что двое родились в один день, равна 1/365, у 23 человек это уже 23/365 или всего 6 %. То есть это скорее невероятно. Согласны?

Рискует тот, кто утверждает, что люди без специального образования не решат эту задачку правильно. Чисто интуитивно. Поэтому ее любят задавать на курсах по теории вероятности для начинающих. Ответ: вероятность того, что из 23 человек по крайней мере двое родились в один день, чуть больше, чем если бы вообще никто, – поражает.

Как такое возможно? И как можно это постичь? Искомую вероятность вычислить трудно, но как часто бывает легче вычислить обратное. Итак, какова вероятность того, что все 23 случайным образом выбранных человека родились в разные дни? Пройдемся по всем ним по порядку: у первого день рождения может быть в любой день из 365, у второго – в любой день из 364 за исключением дня рождения первого, у третьего – в любой день из оставшихся 363 и т. д. Результат формулы 365/365×364/365×363/365×…×343/365 и будет искомой вероятностью и составит 49,27 %. Вероятность же того, что двое имеют свои дни рождения в один и тот же день, будет равна, соответственно, 50,73 %, которых не хватает до полной сотни. Это действительно немногим больше, чем дни рождения в разные дни. Разница между нашей интуицией и истиной такая же, как разница между 6 % и 51 %. И это не единичный случай.

Рассмотрим знаменитый пример того, куда может завести интуиция, – так называемая задача с козами. Представьте, вы – участник телевизионной игры. Декорации такие: три закрытые двери, за одной из которых героя ожидает приветливая, умная и ласковая коза. Если вы откроете эту дверь, будет вам друг на всю жизнь. За двумя другими – бесценный утешительный приз – красиво упакованная спортивная машина. И вот вы выбираете одну дверь. Наугад. Ведь ваш улавливающий даже мелкие нюансы носик, которым вы с легкостью отличили бы вонь выхлопных газов от ароматов козы, ведущий заткнул пробкой. Но этим его подлость не ограничивается. Так как, едва вы сделали свой выбор, парень подходит к одной из двух других дверей и открывает ее. Вы уже в ужасе ждете увидеть за ней печальные глаза козы, которой еще долго предстоит быть одинокой. Но, к счастью, за ней лишь печальные фары «Феррари».

Остаются еще две запертые двери. Тут коварный ведущий предлагает вам попытать счастье еще раз. Вы можете остаться при первом решении, а можете и изменить его, указав на другую дверь. Как вы поступите? Останетесь при первом решении? Измените его? Или вам все равно?

Ведущий игры оценивает вашу интуицию

Если вас сбивает с толку это задание и перечисленные выше вопросы, то это не только потому, что вас тревожит очаровательная перспектива прожить жизнь с козой. Прежде всего потому, что ваш мозг не предназначен для решения подобных проблем. Если ваша интуиция работает так же, как у большинства людей, то вам должно быть безразлично, изменить решение или нет. Дверь выбрана наугад, это – одна из двух закрытых дверей, и неизвестно, за какой из них скрывается приз. Вероятность, что за ней находится коза, составляет 50 %. А то, что ведущий сделал с третьей дверью, значит так же мало, как то, какого цвета его нижнее белье или какая кличка у стоящей на кону козы.

Но, к сожалению, не это правильный ответ.

Правильный ответ: все, пожелавшие поменять решение, удваивают свой шанс на выигрыш и на жизнь с козой. Такой результат настолько противоречит нашей интуиции, что даже дошло до скандала, когда он был представлен широкой общественности в 1990 году в американском журнале Parade Magazine. Автор колонки, Мэрилин вос Савант[33], получила тысячи писем с возражениями от разгневанных читателей. При этом не было никакой разницы, имели ли отправители писем математическое образование или вообще никакого. Подавляющее большинство были в корне не правы, независимо от уровня их образования, степени уверенности в себе и изощренности сарказма.

Сложности, которые мы, люди, испытываем при решении данной проблемы, находят свое отражение в одном только количестве приводимых аргументов в пользу изменения первого решения. Их так много, и они все такие разные, потому что скептики после каждого нового объяснения пожимали плечами, искажали логику на удобный им манер и продолжали верить в свою правоту.

Одно из объяснений начиналось с того, что шансы с ходу указать на нужную дверь изначально составляли одну треть, поскольку выбор совершался наугад между тремя одинаковыми дверьми. Большинство с этим сразу согласилось. То есть в одном из трех случаев за дверью стоит коза, а в двух других автомобиль. Что находится за выбранной дверью, уже не изменить, что бы ни сделал ведущий с третьей дверью. Значит, шансы по-прежнему составляют 1:3. Таким образом, вероятность для невыбранной двери составляет 2:3, а следовательно, вдвое больше, чем вероятность для выбранной сначала двери. Итак, правильная стратегия в этой игре – менять решение.

Теперь эта задачка известна в мире специалистов как парадокс Монти Холла. Ее назвали в честь ведущего американского телевизионного шоу, благодаря которому она стала популярна. Может быть, это произошло еще и потому, что решение проблемы противоречит простой логике дилетантов и, что примечательно, логике многих экспертов. В кругах математиков обсуждаются природа вероятности, точность формулировки задачи с козой и возможные стратегии ведущего (8). Но то, что представляет интерес для математика, слишком хитроумно для простого смертного.

Полное фиаско человека перед задачей с козой ставит исследователей перед внушительной и серьезной проблемой: почему решение противоречит человеческой логике? Существует целый ряд психологических механизмов, которые помогают понять природу ошибки. Например, «эффект собственника», когда человек склонен давать положительную оценку тому, чем владеет. Или «тенденция к статусу-кво», то есть стремление к любым изменениям относиться с недоверием. Тот, кто на пользовательских форумах когда-нибудь уже наблюдал высокоэмоциональные споры по поводу малейших изменений внешнего вида сайта, понимает, о чем речь.

Все эти эффекты в конечном итоге описывают только тот факт, что люди очень слабы в решении подобных задач и что для них важнее, например, чувство, которое они испытывают, когда обладают чем-то, или чтобы существующий порядок вещей не менялся. В меньшей степени их интересует правильный ответ в задаче по теории вероятности. Тем не менее перечисленные эффекты не дают ответ на вопрос, почему это так.

Если же мы вновь обратимся к древнейшему организму на заре жизни на планете, то увидим, что ему не приходилось выбирать между тремя дверями на шоу, чтобы выиграть праовечку Шаб Ниггурат[34]. Так же редко нам приходится в повседневной жизни сталкиваться с этой проблемой. Или нет? Так ли уж далека эта задачка от реальности, как кажется? Если да, то что особенное в человеке делает невозможным решение вопросов, не имеющих отношения к жизни?

В 2010 году психологи Уолтер Хербрансон и Джулия Шредер опубликовали результаты исследования, проведенного ими с голубями. Рассматривалась аналогичная проблема, что и в задаче про козу (9). Перед птицами было три переключателя, которые они должны были нажимать клювом. Компьютер случайным образом выбирал переключатель, который выигрывал, и регистрировал выбор голубей. Пернатых натаскали щелкать клювом по кнопке, пока та горела белым светом. Потом белые огоньки гасли, и выбранная голубем кнопка и одна из двух оставшихся загорались зеленым светом. Он сигнализировал о том, что птица должна либо подтвердить свой выбор, клюнув ту же кнопку, либо изменить его, клюнув другую зеленую кнопку. Если голуби тыкались клювом в потухшую кнопку (в задаче про козу она соответствует открытой и, таким образом, выбывшей из игры двери), то ничего не происходило. Если они касались зеленой кнопки, которую компьютер назначил победительницей, то получали корм. Если же они нажимали на проигрышную кнопку, то тоже ничего не происходило. В этом случае зеленый свет выключался, а спустя некоторое время загорался белый, и начинался новый прогон.

Стоявшее перед голубями задание аналогично математической задаче с козой. Задаче, в решении которой людям всегда обеспечено поражение, потому что они не только ошибаются, но и пишут преисполненные собственной правоты злобные комментарии. С голубями дело обстояло совершенно иначе. Через две недели тренировок они уже могли успешно справляться с заданием: в 96 % прогонов они меняли свой первоначальный выбор и щелкали клювом по другой кнопке, то есть действовали в соответствии со стратегией, увеличивающей шансы на выигрыш.

Другими словами, в ходе тренировок голуби вычислили стратегию успешного поведения и обращались только к ней. Умные птицы обошли нас, якобы хитрых обезьян, не только в элегантности и красивом оперении, но и в вопросах теории вероятности.

Перейдем к сути рассказа. Если вы такой же, как большинство людей, то приведете сейчас немало рациональных доводов в пользу ошибочности умозаключения, что человеческий мозг склонен к заблуждениям. При этом срабатывает тот же механизм, что и у многих поколений школьников, приукрашивающих глубину собственных познаний в различных областях, прежде всего в естественных науках и математике. Ну, хорошо, с задачей про козу мне не справиться, согласитесь вы. Но в обычной жизни я и не сталкиваюсь с подобными ситуациями – мне не искать коз за дверью! Более того, никакая коза мне и не нужна, мне нужен спортивный автомобиль. И вообще, толку-то от этого.

Один лишь этот аргумент должен бы заставить вашу внутреннюю систему безопасности визжать от беспокойства. Но не потому, что возможность вашей правоты исключена. И такое может случиться. Например, я научился вязать, когда столкнулся с экзистенциальным кризисом. Тогда я сделал эскиз и несколько месяцев вывязывал иероглифическую монаду Джона Ди[35], чтобы, когда шарф будет готов, ни разу не надеть его. Из этого опыта, однако, не следует, что научиться вязать было занятием совершенно бессмысленным. Я это знал и до того. Как бы то ни было, дело сделано.

Беспокоить вас должно было бы то, что в случае с подобными обобщающими аргументами неважно, верны ли они. Они ничего не говорят ни о затратности, ни о полезности приобретаемого опыта, а лишь устраняют неприятное чувство, которое возникает, когда мы чего-то не умеем. Причем ценой истины.

На время отвлечемся от этой мысли. Давайте подумаем: вдруг, если присмотреться повнимательнее, то задача про козу вовсе не чужда реальности? На каком же этапе наша интуиция дает сбой?

Условная истина

Комбинация вероятных погрешностей – гром и молния – идти против интуиции – коза кусает себя за хвост

Вряд ли у кого-то есть трудности с пониманием основ теории вероятности. Еще раз: есть три двери, значит, есть один шанс из трех наугад открыть нужную. Но потом вмешивается ведущий и нарушает наш ход рассуждений. С точки зрения математики открытие одной двери никак не влияет на изначально рассчитанную вероятность. Она по-прежнему составляет 1:3. Но после этого нам кажется, что вероятность выросла до 50 %. Исследования психологов пока не могут обстоятельно объяснить, почему возникает эта ошибка.

В случае с обобщающими аргументами неважно, верны ли они. Они ничего не говорят ни о затратности, ни о полезности приобретаемого опыта, а лишь устраняют неприятное чувство, которое возникает, когда мы чего-то не умеем. Причем ценой истины.

«В линиях и кружочках реализуется и то, чего в природе нет, и то, что в ней заложено как возможное». К экзистенциальному кризису можно относиться, как Джон Ди, и записывать вот такие мысли. А можно просто вязать

Как бы то ни было, объясняется она так: мы должны имеющуюся вероятность – предположение, что мы уже сделали правильный выбор, – соотнести с новыми данными. В тот момент, когда ведущий открывает дверь, за которой нет приза, к нашему ненадежному предположению добавляется непроверенная информация, и, несмотря на любезность со стороны ведущего, в голове начинает происходить путаница.

Такое пространное описание игрового шоу с козой, как и любая абстракция, имеет свой практический смысл. Оно поможет нам обнаружить скрытые модели и проследить общие принципы. Сочетание ненадежных данных с новой непроверенной информацией подозрительно похоже на саму природу восприятия.

Ведь как мы уже увидели, из случайной и хаотичной (в математическом смысле) природы жизни следует, во-первых, что ни один организм не может быть полностью уверен в том, что он наблюдает. На всем, что он видит, слышит и чувствует, висит маленькая табличка с предостережением: «Может быть, а может и не быть».

А во-вторых, восприятию еще больше присуще то, что часто говорят об обучении: оно никогда не заканчивается. Мы в любой момент можем рассмотреть ситуацию еще раз и изменить наше мнение о ней. Даже если казалось, что нам все о ней известно. Например, мы судим о погоде не только по сверкающим в небе молниям, но и по доносящимся до нас раскатам грома, и не важно кто мы: впервые появившиеся на Земле существа в поисках пропитания или люди, беспокоящиеся о том, как бы не сорвался запланированный пикник. Может быть, вспышка света была недостаточно яркой, или нам померещилось, или это отблески экрана соседского телевизора. Но когда после вспышки непонятного происхождения так ухнет гром, что кошка на весь вечер исчезнет под диваном, станет очевидно, что это и правда была молния.

Что я хочу этим сказать? Наше восприятие постоянно занято тем, с чем великолепно справляются голуби, но что для людей выше их сил, так это понять изменения вероятности, когда присутствуют их комбинации.

Снова возьмем интригующий пример с козой. Изначальный вопрос, находится ли она за дверью № 1, пока теоретический. Чтобы ответить на него, не нужно никаких данных, достаточно парочки предположений о том, как она там оказалась. Если и коза в поисках укрытия, и игрок в поисках козы выбрали дверь наугад, то вероятность того, что он найдет ее, составляет 1/3. На втором этапе добавляется еще одно условие, где ключевое слово «если». Какова вероятность, что за дверью № 1 нас ждет коза, если мы выбрали дверь № 1, а дверь № 2 была позже открыта?

Из случайной и хаотичной природы жизни, во-первых, следует, что ни один организм не может быть полностью уверен в том, что он наблюдает. А во-вторых, восприятию еще больше присуще то, что часто говорят об обучении: оно никогда не заканчивается.

В части решения задач с обусловленными вероятностями на нашу интуицию, как видно, положиться мы отнюдь не можем. Где не работают ответы по наитию, там не остается ничего другого, кроме как прибегнуть к сухой теории, на вооружении у которой утомительные, но непоколебимые законы. За рассматриваемые нами ситуации отвечает теория вероятности или статистика. Эти дисциплины, именно потому что они «идут против интуиции», внушают страх студентам математических факультетов. Но в то же время трудная для восприятия статистика вступает в нещадный бой с популистскими и, скажем прямо, глупыми возражениями. Нужно всего лишь научиться пользоваться ею в повседневных ситуациях. Уж если вы что-то и должны вынести из этой книги, так это то, что без четкого понимания законов теории вероятности и ее доказательств любой ступает на мрачный путь заблуждений и иллюзий и устремляется к вершинам умственного убожества, где его поджидают печальные последствия собственных ошибок.

Возможно, сейчас вы мне не верите. Ведь вы же чувствуете, что дела обстоят иначе. Именно это чувственное противостояние и есть проблема. Мы все склонны принимать за действительное то, во что верит большинство, а разговоры о бесполезности математики слышны и там и тут. Но почему мы охотно принимаем на веру мнения других? Потому что другие поступают точно так же. И вот уже коза сама кусает себя за хвост. Возникает порочный круг. Наша голова имеет свою форму, чтобы мыслям в ней удобно было двигаться по кругу.

Слепота незнания

Полет бомбардировщиков – кто водит машину лучше – кто не знает эффект Даннинга – Крюгера, тот ему и подвержен

Однако слепое принятие чужих ошибок не единственная причина, почему мы находимся в конфронтации с законами восприятия и статистикой. Пожалуй, еще большее значение имеет механизм, о котором ученым стало известно всего около 20 лет назад и который можно по праву назвать матерью всех ментальных ловушек. Название сатирического антивоенного романа американского писателя Джозефа Хеллера «Уловка-22» стало именем нарицательным для всех безвыходных и парадоксальных ситуаций. Действие в нем разворачиваются на севере Италии во время Второй мировой войны. Участники событий – летчики американской бомбардировочной эскадрильи. В книге описано несколько каверзных случаев, но самым известным из них стал следующий: пилот может быть освобожден от исполнения опасного для жизни задания, если докажет, что он невменяем. Все, что необходимо сделать, чтобы получить освобождение, – это написать соответствующее заявление.

Поскольку рейды бомбардировщиков могут закончиться смертью и безумны по своей сути, то сама подача заявления доказывает, что пилот в здравом уме. Кто не желает принимать участие в бомбардировках, тот не может быть психически нездоровым. Все заявления отклонялись лишь на том основании, что их написали. Именно то условие, которое позволяло решить проблему, исключало ее решение.

Похожая ситуация складывается, когда человек пытается осознать законы теории вероятности. Психологам известно, что людям свойственно переоценивать себя в сравнении с другими. В 1986 году шведский психолог Улла Свенсон проводил исследование с красивым названием «Вожу ли я машину осторожнее и лучше, чем другие?». Оно показало, что 93 % опрошенных североамериканцев считают, что водят автомобиль лучше, чем остальные (10). Эксперимент проводился неоднократно, и всякий раз результаты были одинаковыми.

В 1999 году двое других ученых произвели сенсацию своей статьей, вынесшей на суд читателей еще один до сих пор обделенный должным вниманием механизм, который способствует переоценке человеком собственных сил. Он был назван в их честь – эффект Даннинга – Крюгера – и является не менее абсурдным и парадоксальным, чем «Уловка-22» Хеллера. Дэвид Даннинг и Джастин Крюгер заметили, что существует взаимосвязь между двумя качествами испытуемых. А именно, между компетентностью в задании, которое необходимо было выполнить, и уверенностью в том, что он в состоянии хорошо справиться с поставленной задачей.

Пока все звучит безобидно и не лишено смысла. Тот, кто может хорошо справиться с заданием, сам знает это. Если поверить, что человек не совсем помешанный на себе, то такая взаимосвязь определенно должна быть. Однако примечательна одна деталь: на самом деле все наоборот. Наш мозг переворачивает все с ног на голову: чем ниже квалификация человека, тем больше он склонен переоценивать свою компетентность. Этим эффектом Даннинг и Крюгер объясняли то обстоятельство, что неквалифицированные люди не только не способны решить проблему, но и именно из-за своей некомпетентности не в состоянии осознать собственную несостоятельность. Выражаясь иначе, те, кто чаще всего ошибаются, в большинстве случаев сами этого не замечают (11).

В случае с вероятностями возникает гремучая смесь. Вряд ли кто-то обладает безупречной интуицией, что чрезвычайно затрудняет разработку правильных стратегий в обращении с вероятностями. Не облегчает задачу и то, что большинство не желает прикладывать усилия и разбираться, в конце концов, в принципах работы восприятия. Итак, эффект Даннинга – Крюгера описывает тех, кто несведущ в этом вопросе, постоянно принимает ошибочные решения, делает неверные оценки и чаще всего убежден в своей правоте. Более того, они даже считают себя очень предусмотрительными и знающими.

Это обстоятельство – особенно извращенная ловушка, потому что скрытая. Только тот, кто знает, что угодил в ловушку, может в принципе попытаться освободиться из нее. Зачем разрабатывать еще какую-то теорию, если ты чувствуешь, что и так все знаешь о вероятностях?

Ответ на поставленный вопрос – в двух коротких, но выразительных словах.

Игра.

Деньги.

Игра принимает серьезный оборот

Мы играем не для школы, а для жизни – свобода принять другое решение – испуганный морской кролик – учиться неприятно – или приятно – предсказуемость азартных игр – проблема оцинкованной монеты

Как мы увидели, эволюция слепо прилагает массу усилий, чтобы подчиняющиеся ее воле живые существа со временем как можно лучше приспособились к условиям окружающей среды. Звучит хорошо, но не стоит забывать, что основной инструмент эволюции – смерть менее приспособленных. А здесь могут быть свои приоритеты, если собственный вид прошел долгий путь развития, это не делает его нашим другом. А другом беспомощным и слабым тем более.

Из-за случайных мутаций эволюционная адаптация редко ведет прямиком к решению – да еще и к не самому лучшему. Это особенно затруднительно, если условия меняются так быстро, что флегматичная эволюция просто не поспевает за ними. Обитатели изменчивого мира сражаются с проблемами, к преодолению которых они не приспособлены в полной мере.

Еще хуже ситуация выглядит, если взять каждого в отдельности. На индивидах эволюция сказывается лишь в момент зачатия. Рыба, которой при рождении был выдан список определенных инстинктов, в дальнейшем больше не может рассчитывать на помощь матушки эволюции. Либо выданных инстинктов хватит, чтобы пережить этот день, либо в какой-то момент рыба поведет себя неправильно, клюнет на блеснувшую добычу и будет сожрана притаившимся за ней морским чертом[36].

Решение проблемы заключается в том, чтобы сделать эволюционно заложенные модели поведения немного более гибкими и дать животным возможность учиться на протяжении жизни – дать определенную свободу. Свободу принимать решения в той или иной ситуации, основываясь на своем предыдущем опыте, а не слепо подчиняться диктату генетической программы.

В 2000 году уроженец Вены невролог Эрик Кандел был удостоен Нобелевской премии за открытие того, как природа в обличье животных, сопротивляясь упрямым детерминированным законам физики и химии, формирует способность к обучению. Точнее сказать, он получил премию за то, что напугал невинных калифорнийских морских кроликов. Это представители морских слизней длиной до 75 см, обонятельные органы которых немного похожи на кроличьи уши. Слизняки реагируют на неожиданные раздражители извне, втягивая жабры, окутывающие их тельце, словно дышащий туман. Если за первым испугом не последовало нападение морского волка и никаких других неприятностей не приключилось, то морской кролик вздыхает с облегчением. Он снова распускает свою прекрасную жаберную ауру и спокойно ползет дальше своей дорогой.

Кандел смог продемонстрировать, что после серии пугающих стимулов, за которыми не последовало никакого вреда для организма, слизняки со временем научились игнорировать их. Прежде всего, ему удалось на простых организмах детально показать, какие биохимические процессы протекали в их нервной системе во время научения и где именно (12). Обучение в его простейшей форме – это биохимическая машина, которая управляется без участия каких-либо сложных мыслительных операций.

Животные, которые начинают свой жизненный путь с таким прекрасным новым инструментом в багаже, как обучаемость, теперь имеют маленький недостаток по сравнению со своими предшественниками. Ведь чистый инстинкт, базирующийся на рефлексах, можно применять сразу. А вот тому, чтобы осадить врача, который слишком сильно бьет молоточком по колену, нужно учиться. Так что потребуется время на тренировки. А когда речь заходит о выживании или предотвращении травм колена, то ко всему прочему добавляется риск получить во время тренировок именно тот ущерб, которого хотелось бы избежать. Морской кролик, может, и разучился бояться в исследовательской лаборатории, потому что с ним ничего плохого не случилось, но в открытой природе с его собратьями чаще происходит кое-что иное: за испугом следует печальная участь быть съеденным. Морские кролики – лакомый кусочек и входят в меню большой семьи охотников, начиная с омаров и заканчивая обезьянками по имени человек, обитающими на суше.

За пределами лаборатории детеныши готовятся к будущей жизни с помощью игры. В принципе, в них действуют те же правила, что и в реальных ситуациях, но последствия ошибки в значительной степени смягчены. Прятаться и удирать от хищников или недружелюбных членов соседнего племени было чрезвычайно важным для человека умением на протяжении тысячелетий. Ситуации, в которых эти навыки использовались, были весьма опасными для жизни. Поэтому человеческие дети с незапамятных времен играют в прятки и догонялки и, не рискуя жизнью и не подвергая себя чрезмерному стрессу, отрабатывают именно эти навыки, – а попутно, конечно же, еще и социальное поведение в конфликтных ситуациях, общение с людьми и целый ряд других умений.

Однако риск не должен быть излишне малым, поскольку механизмы обучения предполагают наличие так называемого сигнала об ошибке. Когда тучи сгущаются и мир серьезно угрожает нам, нашим поведением по большей части двигают автоматические и рефлекторные реакции, возникающие благодаря выбросу в кровь гормонов стресса. Чтобы повлиять на эти реакции, которые по сути схожи с рефлексами морского кролика, необходим сигнал об ошибке, который следует сразу за совершенным действием. Гнев, который испытывают дети, когда их укрытие раскрыто или когда во время игры в догонялки на плече оказывается рука другого, является самым верным признаком того, что они совершенствуются и что обучение достигает своей цели.

Для утопистов, которые предпочитают обходить неприятные чувства, новость, конечно, отнюдь не радостная. Может, полегчает, если уяснить простую мысль, что разочарование от проигрыша в игре может быть показателем прогресса. Ура! Снова мир, кажется, перевернулся с ног на голову. Играть и учиться – одно и то же, а разочарование от проигрыша – признак того, что в долгосрочной перспективе будешь выходить победителем.

Однако мы вовсе не хотим вместе с водой выплеснуть и ребенка. Хорошие эмоции также указывают на продвижение в обучении или, по крайней мере, на то, что ребенок освоил навык лучше, чем его конкурент или чем того ожидал учитель. Но это приятное чувство может оказаться и эффектом Даннинга – Крюгера в действии. Если, например, плохо спрятавшийся за занавеской трехлетний ребенок начинает принимать себя за иллюзиониста мирового класса, потому что его родители, обыскивая квартиру, громко расписываются в своей беспомощности, то этот малыш, скорее всего, так и не научился удалять свое тело из нашего пространственно-временного континуума, подобно джедаю. Просто он еще так мало понимает в том, что происходит, что его мозг не может выдать правильный сигнал об ошибке. Йода[37], тебя отлично видно за занавеской. Но такая полная переоценка себя для трехгодовалого ребенка за занавеской возможна только потому, что родители ему подыгрывают. Они подозревают, что правильный сигнал об ошибке не приведет к успеху в обучении, а лишь вызовет фрустрацию, и не дают ребенку должной обратной связи.

Играть и учиться – одно и то же, а разочарование от проигрыша – признак того, что в долгосрочной перспективе будешь выходить победителем.

Иначе дела обстоят с теми играми, из которых люди свое детское игровое поведение переносят на взрослую жизнь. В так называемых азартных играх с их порой невероятно высокими ставками больше нет участников, тупо блуждающих по квартире. Тот, кто сейчас неправильно оценит свои шансы, в того с хохотом ткнет пальцем суровая реальность. «Эй, ты плохо спрятался за занавеской, – крикнет она, зло ухмыляясь, – ставки сделаны, и ты проиграл».

Исторически вся математическая ветвь теории вероятностей берет свое начало в необходимости понимания игроками правил, следуя которым они буквально жизнь свою ставили на кон. Какова вероятность собрать всех тузов в игре в дурака? Насколько вероятно, что из 10 игроков за покерным столом у одного окажется 2 короля? Есть ли стратегия, чтобы выиграть в рулетку наверняка? Или еще практичнее: как мы можем быть уверены, что монета того немного подозрительного типа, с которым мы познакомились в пабе, – без подвоха? Если это так, то значит, она может упасть любой стороной с вероятностью 50 %. Или, строго говоря, монета падает на обе стороны с одинаковой вероятностью, потому что она может также, хотя и теоретически, встать на ребро.

Ведь мы-то знаем, что умелый фальсификатор в состоянии изготовить такую монету, с которой втрое чаще выпадает решка, поэтому мы начеку. Задача теории вероятностей теперь – вычислить законы случайности. Поначалу это может показаться несколько парадоксальным, ведь случайный результат непредсказуем и указывает на отсутствие каких-либо законов. Но даже если, всякий раз подбрасывая монетку, мы не знаем, выпадет орел или решка, мы все же можем предположить, что и то и другое примерно одинаково вероятно. Если при многократных попытках этого не происходит, значит, что-то не то либо с монетой, либо с фокусником.

Скажем, монету подбросили 50 раз, в 23 случаях выпала решка. Это достаточно близко к 50 %, и потому маловероятно, что монета фальшивая. Иначе решка выпадала бы в 3 раза чаще. Поддавшись азарту, мы ставим ферму со всем скотом на то, что при трех бросках дважды выпадет орел. Но в этот момент фокусник быстро сует монету в карман и тут же достает снова.

Мы знаем, что представляет из себя этот малый, и не доверяем ему. Может, он подменил монету и пытается теперь мошенническим способом завладеть нашим имуществом? Какова вероятность этого, если трижды выпадет решка?

Возможно ли рационально ответить на эти вопросы? Если да, то как?

Формула пастора

Слово «если» – проиграть ферму или работать на ней? – британский пастор начинает считать – в дебрях научных постеров

Мы полагаем, что у фокусника две монеты. Одна из них настоящая и падает с равной вероятностью как решкой вверх, так и орлом. Другая – оцинкованная и в три раза чаще ложится решкой вверх. Фокусник достает из кармана одну из них. Он-то точно знает, какую именно достал. Но мы должны внимательно наблюдать, чтобы сформировать свое мнение. Какова вероятность того, что монета настоящая, если после первого броска выпала решка? Как она изменится, если при повторном броске опять выпадет решка? А если решка выпадет и в третий раз?

Мы снова в стране «Если» и обусловленной вероятности. Но теперь речь не о воображаемой козе из журнальной статьи, а о перспективе проиграть ферму и целое стадо. Потому что, если мы придем к выводу, что он намеренно использовал фальшивую монету, то ему не поздоровится.

Как и прежде с козами, принцип простой. Мы не знаем, честный ли человек наш фокусник или мошенник. Возможно и то и другое. Поэтому вероятность игры настоящей монетой – 50 %. То есть мы не знаем, действительно ли монета оцинкована, и вынуждены гадать. Тут мы сталкиваемся с одной из ключевых проблем теории вероятностей. А именно: монету подбрасывают, и выпадает решка. Теперь мы получаем информацию, которая меняет наше мнение. Мы начинаем подозревать, что монета оцинкованная, потому что в таком случае решка выпадает чаще. Таким образом, вероятность того, что мы имеем дело с настоящей монетой, будет уменьшаться с каждым выпадением решки. Но насколько точно?

Этим чисто математическим вопросом озадачился в середине XVIII века британский пастор по имени Томас Байес. Всю жизнь он занимался теологией и вероятностями и обе науки изучал в Эдинбургском университете. Особенно его занимали обусловленные вероятности. Одна из работ пастора на данную тему была публично зачитана его другом в Лондонском королевском научном обществе в 1763 году, спустя два года после смерти автора. Тогда была принята такая форма научной публикации. Работа содержала формулу, которую впоследствии развернул знаменитый математик Пьер-Симон Лаплас. В память о пасторе Томасе она называется теорема Байеса. На заре истории науки она так глубоко проникла в теорию вероятности и в исследования восприятия, что без нее их невозможно представить.

На сегодняшний день восприятие понимается как байесовский процесс и представляет собой постоянную оценку обусловленных вероятностей. Записанная, теорема Байеса кажется соблазнительно простой и поэтичной – особенно если ничего не смыслишь в этой специфической математической лирике.

Теорема Байеса гласит p(T|B) = p(T) × p(B|T) / p(B).

Все ясненько?

До сих пор помню свою первую научную конференцию на ежегодной встрече Общества нейронаук. Это крупное мероприятие, в котором принимают участие более 30 000 ученых со всего мира и где обнародуются новые теории и результаты исследований. В выставочных залах, как осенние стаи перелетных птиц на голых ветвях деревьев, собираются исследователи в области нейронаук, и стоят бесконечные ряды стендов. На каждом из них висят постеры с результатами последних научных исследований отдельных рабочих групп. Дебри таких постеров – это сегодняшний аналог чтений в Лондонском королевском научном обществе.

Стенды сгруппированы по тематикам. Один ряд посвящен изучению освоения языка маленькими детьми, другой – роли кальция в клеточных мембранах синапсов у морских кроликов, а по соседству представлены теоретические выкладки о свойствах искусственных нейронных сетей. Когда продираешься сквозь эти дебри, кажется, что ты заблудился и попал в место, где почти не ориентируешься, – со мной такое случилось, когда я забрел в заросли стендов о молекулярной генетике и биохимии. Рядом с ними группками толпились специалисты в перечисленных областях и обменивались мнениями. Я шел, изумленный и мало что понимающий в их разговорах, а вокруг гудели голоса этого остающегося закрытым для меня мирка.

Однако гораздо больше, чем незнакомые области (где мне просто не хватало знаний, чтобы вступить в разговор и поддержать его), меня впечатлили те группы, где обсуждались известные темы, но на каком-то диковинном языке. Похожие чувства я испытал, когда впервые услышал о приложении байесовской теории к системе восприятия. Количество исследований в этой области растет с каждым годом, о чем свидетельствуют плотно висящие постеры. В конце концов я быстро привык к формулам и математической логике Байеса, но тогда я думал, что чтение странных значков раскроет невидимые трещины в земле, как Vrata od mora[38], и я пройду сквозь подземный мир, о существовании которого и не подозревал.

Все не так печально, но мне придется попросить вас действительно как следует сосредоточиться. Итак, отложите мобильный телефон (конечно, может быть, вы как раз на нем и читаете эту книгу. Тогда не откладывайте). Формула Байеса чрезвычайно важна, а упакованное в нее знание – своего рода отправная точка в познании мира человеком, поэтому каждый должен выделить время, чтобы на примере с монетками проследить и понять ее суть.

Если вы относитесь к числу тех, кого математические формулы повергают в ужас, то можете снова присоединиться к нам в конце следующей главы. Там дается объяснение байесовского правила, и я обещаю, что вы не пропустите ничего принципиально важного для понимания изложенного в книге. Вам лишь придется поверить мне как эксперту на слово касаемо вещей, которые вы смогли бы осмыслить самостоятельно, прочитав главу полностью. Это – справедливое разделение труда и основа всех основ.

Некоторые скорее дадут проткнуть им руку, чем займутся математикой

Однако главный посыл этой книги – всегда требуется немного усилий, когда дело касается реализации основной цели восприятия, а именно, улучшения нашей жизни. В долгосрочной перспективе те, кто избегает этих усилий, причинят вред себе и окружающим. Итак, не бойтесь. Я представляю, как вы себя чувствуете, когда на вас наглыми глазами смотрит голая формула. Дайте мне руку, и я проведу вас через дремучий лес чисел.

Оно стоит того.

Байесовские дебри

Указатель пути в числовых дебрях – условно достоверно – просчитать мошенника – восприятие и предрассудки

Чтобы было легче сориентироваться, прямо на входе в числовые дебри пастора Байеса (Вход свободный!) на большом указателе яркой краской начертана формула:

А рядом улыбающийся смайлик. Очень полезно, сразу смекаешь, что к чему.

Что же означают странные знаки в этой диковинной последовательности? Согласно условиям, 4 маленьких «р» – это различные вероятности, а буквы в скобках указывают, какие именно.

«F» – это предположение, что подброшенная монетка была настоящей. «Z» обозначает выпадение решки. Остаются еще странные вертикальные линии. Их следует понимать как «если», вводящее условие вероятности.

p(F|Z) – вероятность того, что играют неподдельной монетой, если она падает решкой вверх. Значение p(F|Z) – это, собственно, цель нашего эксперимента, на основе его мы и будем судить о том, какой была монета. Остаток формулы показывает, как вычислить интересующий нас показатель.

Вторая вероятность в формуле, p(Z|F), – так называемая обратная. То есть вероятность того, что решка выпадает, если монета не поддельная. Как мы уже знаем, она составляет 50 % или 0,5.

Всегда требуется немного усилий, когда дело касается реализации основной цели восприятия, а именно, улучшения нашей жизни. В долгосрочной перспективе те, кто избегает этих усилий, причинят вред себе и окружающим.

Теорема Байеса демонстрирует, что, несмотря на взаимозависимость, обе вероятности не идентичны. Томас Байес и его формула говорят, что мы можем вычислить искомую вероятность из тех, которые нам уже известны. Тогда в зависимости от того, как упадет монета, будет формироваться и наше к ней отношение.

В формуле недостает еще двух выражений – p(F) и p(Z). Это общая вероятность того, что монета настоящая и будет падать решкой вверх. Обе вероятности не имеют вертикальной линии и, значит, ничем не обусловлены. Поскольку в нашем примере у игрока 2 монетки, одна из которых настоящая, а другая поддельная, мы можем легко установить исходное значение p(F). При случайном выборе из двух монет оно составит 50 %: p(F) = 0,5.

p(Z) – вероятность того, что выпадет решка, тоже проста в вычислении. Монета может упасть либо орлом вверх, либо решкой, и если нам больше ничего не известно о ней, то оба варианта одинаково возможны. Таким образом, p(Z) = 0,5.

Теперь, согласно формуле Байеса, вероятность того, что монета не поддельная, если она падает решкой вверх, выражается так: p(F|Z) = 0,5 × 0,5 / 0,5. То есть вероятность остается неизменной. Но мы хотим знать не только, что настоящая монета приземляется решкой вверх, но, прежде всего, с какой из монет мы имеем дело. Применяя формулу Байеса, рассмотрим вероятность для оцинкованной монеты. Следуя той же логике, мы записываем формулу: p(G|Z) = p(G) × p(Z|G) / p(Z). Как и прежде, p(G) и p(Z) равны 0,5 каждая.

Но p(Z|G), то есть вероятность того, что выпадет решка, если подбрасываемая монетка оцинкована, теперь выше. В таком случае это происходит в 3 раза чаще. В среднем в трех из четырех случаев. Таким образом, p(Z) равно ¾ или 0,75. Результат вычисления таков: p(G|Z) = 0,5 × 0,75 / 0,5 = 0,75.

Итак, у нас есть p(G|Z) = 0,75 и p(F|Z) = 0,5. Это единственно существующие возможности в нашем случае, потому что монета либо оцинкована, либо нет. Обе вероятности должны, как и ранее, в сумме давать 1. Для этого мы делим каждое значение на их сумму 0,5 + 0,75 = 1,25.

Так, мы получаем: p(G|Z) = 0,75 / 1,25 = 0,6 и p(F|Z) = 0,5 / 1,25 = 0,4.

Вероятность того, что в нашем примере играла не оцинкованная монета, снизилась с 50 % до 40, при условии, что выпала решка. После броска p(F) = 0,4, а p(G) = 0,6.

Что же произойдет, если мы подкинем эту же монету во второй раз и снова выпадет решка? Всю предварительную работу мы уже проделали. Значения вероятностей остаются прежними, что и в первом раунде, только p(F) и p(G) изменились после первого броска.

Итак, мы имеем: p(F|Z) = 0,4 × 0,5 / 0,5 = 0,4 и p(G|Z) = 0,6 × 0,75 / 0,5 = 0,9. Оба результата делим на их сумму, которая теперь составляет 1,3, и получаем p(F|Z) = 4/13 и p(G) = 9/13, или приблизительно 31 % и 69 %.

Мы достаточно потренировались и теперь можем все повторить в третий раз. На этот раз у нас получается p(F|Z) = 4/13 и p(G|Z) = 27/26, а после сведения суммы до единицы (путем деления 35/26) уже p(F) = 8/35 и p(G) = 27/35, что примерно 23 % и 77 %.

Как предсказывалось ранее, с каждым броском, при котором выпадает решка, вероятность того, что мы имеем дело с оцинкованной монетой, возрастает с первоначальных 50 % до 77 после третьего броска. Иначе говоря, если трижды выпала решка, то вероятность того, что фокусник пытается нас надуть, в 3 раза выше, чем вероятность честной игры.

Так, получив несколько отдельных результатов, можно сформулировать суждение. Следует отметить, что наше мнение о ситуации, сформированное расчетами, никогда не может быть точно на 100 %, сколько бы раз ни выпадала решка. Значение p(F|Z) не может достигнуть нуля и исчезнуть из уравнения. Наше суждение всегда остается лишь оценкой вероятности и не лишено сомнения.

Внимания заслуживает и другой момент.

Свои расчеты мы начали с предположения, что игрок вытащит из кармана оцинкованную монетку или настоящую с одинаковой долей вероятности. Однако если нам известно, что человека уже обличали в мошенничестве, то мы подозреваем его в нечистой игре с самого начала. Скажем так: мы с самого начала ставим 1:3, что он вытащит поддельную монету. Тогда уже в начале игры p(F) = 0,25 и p(G) = 0,75.

Если теперь трижды выпадет решка, эта вероятность вырастет с 25/75 % до примерно 18/82 % после первого, 13/87 % после второго и 9/91 % после третьего броска. Вероятность обмана возросла в 10 раз. И это без изменения даже мельчайших деталей, лежащих в основе наблюдений.

На этом месте мы выходим из волшебных дебрей пастора Байеса. Итак, можно сделать потрясающий вывод, что в основе всего лежит точная формула Байеса и нюансы теории вероятностей. Но вибрации от этого потрясения волнами проходят через все, что мы воспринимаем и ощущаем.

Ведь не только p(F) и p(G) влияют на нашу оценку ситуации. Мы даже не можем начать весь расчет, пока не решим, какое значение должны иметь эти две вероятности. На основании чего мы должны это сделать, спросите вы. А нам нечего на это ответить, потому что на данный момент мы еще не сделали никаких наблюдений.

Значение начальных параметров мы задаем исходя из собственных предубеждений.

На плечах великанов

Относительность – масса, умноженная на скорость света в квадрате, равна БУМММ – звезда за Солнцем – невидимый третий – широкие плечи Римана

У предубеждений недобрая слава. Однако сколько они на самом деле создают проблем на охоте за знаниями и истиной и какое противостояние порождают среди экспертов, наглядно видно на примере одного открытия, имевшего самые невероятные последствия в истории науки.

Его величество Артур Эддингтон был одним из известнейших астрофизиков в мире, а по совместительству виртуозно объяснял суть научных достижений, прежде всего – теории относительности. Сам Альберт Эйнштейн отозвался о его книге, посвященной теории относительности, как о самом лучшем введении в тему.

Лишь немногие научные теории оказали такое огромное влияние на поп-культуру и фантазию обывателей, как теория относительности. Также многие сходятся во мнении, что она чрезвычайно сложна для понимания.

Только, пожалуй, квантовая механика с ее забавными частицами и случайностями превзошла ее. Кроме всего прочего, поговаривают, что Эйнштейн, этот ученый гений с растрепанными волосами, шкодливо показывающий язык перед объективом фотокамеры, сам с трудом ее понимал. Впрочем, с некоторыми оговорками это не исключено, ведь он с трудом мог объяснить явления квантовой физики, его точка зрения расходилась с мнением большинства в научном мире. Хотя понимал он ее очень хорошо.

Центральная формула теории относительности E=mc^2 как олицетворение научной экстравагантности и причудливого математического языка давно заняла свое место на футболках и кофейных чашках. Эта коротенькая формула не просто привлекательна, она воплощает собой опасную и вместе с тем магическую сторону научного успеха. В ней так мало знаков, и они так незамысловаты, всего лишь три буквы и двойка. Сим-салабим, и знак равенства отождествляет материю и энергию, и становится возможным высвободить элементарную, неукротимую и, скажем прямо, непостижимую силу из темницы внутри ядра клетки. Эта сила может стереть с лица земли города, заразить радиацией целые океаны. Она, как дамоклов меч, занесенный ядерными супердержавами, десятилетиями висит над головами человечества и будет висеть до тех пор, пока Трамп, Ким и их дражайшие коллеги не изменят свою позицию.

Практически все ныне живущие на планете знают лишь один мир, в котором на горизонте поджидает эта внушающая беспокойство сила. Уже не осталось в живых тех, кто родился до «Проекта Манхэттен»[39], Малыша[40] и Толстяка[41]. Тем, кто хочет больше узнать о странной романтике милитаризма, которой пропитаны эти милые имена для смертоносного оружия, придется по вкусу потрясающая документальная книга Джона Херси[42] «Хиросима». Во время прочтения фоном можно пустить восьмую серию сериала Дэвида Линча «Твин Пикс: возвращение» – вершину визуализации кошмарных историй. Сама теория относительности выделяется среди различных знаний человека о мире. Ее плоды мы пожинаем даже тогда, когда в наших мобильных телефонах включена функция GPS для определения местонахождения. Без теории относительности не работало бы так хорошо (или плохо) приложение «Карты». Оно бы вообще не работало.

Когда Альберт Эйнштейн представил общую теорию относительности, обо всем этом и отдаленно нельзя было помыслить. Все ее положения были еще безобидными фантазиями, которые в худшем случае несли в себе угрозу картине мироустройства, но не всему миру. Но E=mc^2, мистическое равенство массы и энергии, явлений и возможностей, уже существовало в пространстве, под искривления которого теория относительности с ее заумными выкладками должна была прогнуться и в которое непостижимым образом вплеталось время.

Как бы то ни было, Артур Эддингтон совершил в 1919 году экспедицию на остров Принсипи у берегов Африки, чтобы там во время солнечного затмения собрать подтверждения безумных парадоксальных теоретических предсказаний Эйнштейна. Свет далекой звезды, находящейся позади Солнца, если смотреть с Принсипи, из-за искривления пространства должен был обогнуть огненный шар и в центре нашего маленького мирка попасть в объектив фотоаппарата Эддингтона. Действительно, так и вышло.

Сама теория относительности выделяется среди всех знаний человека о мире. Ее плоды мы пожинаем даже тогда, когда в наших мобильных телефонах включена функция GPS для определения местонахождения.

В конце того же года Эддингтон представил результаты своих наблюдений Лондонскому королевскому научному обществу (13). Когда доклад был окончен, к нему обратился его коллега Людвиг Зильберштейн, отнесшийся к сенсационному открытию скорее скептически. Свои критические замечания он начал с комплимента: «Я не сомневаюсь, что Вы как один из, пожалуй, всего трех людей в мире, понимающих теорию относительности, знаете, о чем говорите». Эддингтон промолчал. Зильберштейн приободрил его и посоветовал не быть излишне скромным и просто принять комплимент. «Речь вовсе не об этом, – возразил Эддингтон. – Теперь мне интересно, кто же третий».

В этом эпизоде, как в оркестре, звучит целый спектр важных вопросов о природе познания, науке и восприятии. Доверие, которое мы оказываем экспертам во многих областях, идет вразрез с тем, что мы по большей части плохо или вообще не в состоянии судить о том, не говорят ли они нам глупости. Имеет значение и тот факт, что большинство важных научных достижений необходимо вырывать зубами и когтями из цепких лап интуиции. Конечно же, в истории создания атомной бомбы скрывается и проблематика самого знания: не всякое знание ведет к приятным последствиям, и ничего, что однажды было придумано, невозможно отменить. Но невежество в любом случае еще более опасно. Сколь ни была бы ужасна атомная бомбардировка, но если бы первая бомба была разработана не в Лос-Аламосе, а в немецком Хайгерлохе, мир сегодня выглядел бы совсем по-другому.

Эйнштейн опубликовал общую теорию относительности в 1915 году. Ее положения об искривляющемся пространстве-времени опирались тогда на широкие плечи немецкого математика Бернхарда Римана, который в 1857 году, выступая с докладом по теме своей диссертации с неброским названием «О гипотезах, лежащих в основе геометрии», предложил новую, причудливую геометрию. В ее рамках он исследовал концепцию n-кратного расширения пространства, многообразие n-измерений и внутреннюю причину пространственных соотношений. Умопомрачительные вещи, иными словами. Тогда казалось, его математические выкладки представляют какой-либо интерес лишь для специалистов. Но 50 лет спустя выяснилось, что разнообразные пространства Римана с их изогнутой геометрией не просто математическое баловство, а скрытый фундамент всей физической реальности. То невероятное, что противоречит всем нашим представлениям, в результате оказалось открытием, в прямом смысле слова взорвавшим мир. Одна из атомных электростанций, которую стало возможно создать благодаря, казалось бы, далеким от жизни и противоречащим всем нашим представлениям о природе и действительности математическим игрушкам Римана, уже свыше 8 лет бесперебойно сбрасывает в Тихий океан радиоактивные вещества.

Здесь стоит вернуться к пастору Томасу Байесу. Его теорема о восприятии и предвзятости оставалась неизвестной при жизни автора и вошла в мир математиков, лишь когда ее позднее применил известный французский математик, физик и астроном Лаплас.

Окей, компьютер

Многообразие – помощник пастора Байеса – кошелек, набитый монетами и вероятностями

Если ваша жизнь ничем не отличается от жизни большинства людей, то в вас жив еще скепсис. Замечательно, скажете вы, теорема Байеса дает нам в руки уравнение, с помощью которого можно описать долго накапливавшиеся ненадежные данные. Она рассказывает, как меняется оценка в зависимости от дополнительных наблюдений. Мы убедились в этом на конкретном примере с монетой. Но когда в обычной жизни мы попадаем в аналогичную ситуацию, при которой есть две возможности: обычная монета или фальшивая? Да никогда. Реалистичнее выглядел бы такой сценарий: во время прогулки в лесу я слышу хруст. Сквозь листву мне мерещится темный силуэт. Или это в зарослях просто темнее, чем на тропинке, и то, что мне привиделось, вовсе не такое темное? Была ли это длинная лапка пролетающей мимо птицы или веточка? Действительно запахло поджаренной курицей или это я проголодался? Не велоцирапторы ли поблизости? Что-то шуршит в глубине стоящей плотной стеной молодой поросли? Это отчаянный крик или у меня в ушах шумит?

Разнообразие чувственных впечатлений и возможных объяснений столь велико, что теорема Байеса, в принципе любопытная, должна бы еще больше упростить и без того несложную прогулку по лесу благодаря разумным расчетам. Как такая примитивная формула вписывается в обычную жизнь?

Так думали долгое время, как и в случае с многообразием математических курьезов Римана. Но потом пришел Эйнштейн, дал сначала толчок развитию квантовой механики, а потом опубликовал свою теорию относительности.

Квантовая механика позволила изобрести транзисторы, которые постепенно становились все миниатюрнее и многочисленнее. Затем они превратились в микрочипы, и вдруг появился немыслимо быстрый и производительный компьютер. Вместе с тем изменилось общее отношение к тезису, что якобы невозможно просчитать слишком сложное человеческое восприятие. Примечательно, тем не менее, что человеческий мозг по-прежнему во многих сферах остается эффективнее самого лучшего компьютера и по праву считается самой сложной частью организма. Удивительные стороны человеческого восприятия – это наш хлеб, и факт создания компьютера сильно изменил наше представление о мозге и духе. Правда, не всегда в сторону истины. Например, философ Джон Сёрл сформулировал ряд в высшей степени интересных утверждений, опровергающих мнение, что мозг – своего рода компьютер. Однако неважно, кто как относится к данному вопросу (т. к. не представляет интереса для обсуждаемой темы), колоссальная мощь компьютера плодотворно сказалась на развитии науки о мозге и восприятии. Ведь компьютер с легкостью рассчитает все вероятности для описанной ранее ситуации с ее потоком чувственных данных и пестрым букетом возможных интерпретаций.

Теорема Байеса, как мы увидели, позволяет быстро и легко вычислить вероятность участия в игре монетки, неподдельной или специальным образом оцинкованной. Если бы вы пропустили главу о математических дебрях, то вам пришлось бы просто поверить мне на слово. Может быть, я буду еще более убедителен, если скажу, что на мне надет белый халат ученого.

Хотя мы знаем, что в принципе бывают оцинкованные монеты, у нас все же нет достоверной информации о том, в ходу ли они, и уж тем более о том, лежит ли одна из них в кармане нашего фокусника перед торговым центром. Итак, могут быть фальшивые монеты, которые всегда падают только решкой вверх, или только орлом, или как-то иначе, но не с равной долей вероятности. Использовать могут любую из них.

Примечательно, тем не менее, что человеческий мозг по-прежнему во многих сферах остается эффективнее самого лучшего компьютера и по праву считается самой сложной частью организма.

Если наблюдать за монетой, чье поведение совершенно непредсказуемо, со временем у нас все равно сложится некоторое мнение о том, падает ли она случайным образом или нет. Как нам, в этой связи, применить правило Байеса? Теперь надобно вычислять не только вероятность для двух монет, но и вероятность того, что каждая из них может быть фальшивой. Теоретически это, кажется, невозможно, ведь необходимо рассчитать бесконечное множество вещей. Айфону с такой задачей не справиться – аккумулятор раньше разрядится.

Практически же не имеет значения, выпадет решка в 20 % случаев или в 21 %. Ведь подбрасывать монету придется тысячи раз, прежде чем вообще будет заметна разница. Достаточно взять грубо диапазон в 5 %, которые будут откладываться по шкале от 0 (монета никогда не падает решкой вверх) до 100 %, когда всякий раз выпадает решка. К слову, в списке из 21 монеты есть одна подлинная, у которой в половине случаев просто обязана выпадать решка. После броска каждой из них можно рассчитать по формуле Байеса, имеем ли мы дело с таковой. В результате игры с одними монетами эта вероятность будет возрастать, с другими же – падать. В зависимости от этого сформируется и отношение к монете.

До изобретения компьютера никому и в голову не приходило применять теорему Байеса не только для отдельных случаев, но и для целого ряда одновременно происходящих событий. Но для вычислительной машины подобные расчеты не представляют никакой сложности и являются обычными. Как выяснилось, восприятие человеком или животным того или иного явления можно описать, опираясь на теорему Байеса.

Идеальный наблюдатель

О вазах, зайцах и утках

Модель восприятия, при которой наблюдатель учитывает все возможности и к каждой из них применяет теорему Байеса, в исследованиях называют «идеальный наблюдатель». Причем слово «идеальный» не значит, что наблюдатель верит всей получаемой информации. Как мы сами уже убедились, это абсолютно невозможно. В гораздо большей степени «идеальный» значит, что наблюдатель в условиях реальности со всем ее хаосом, неточностями и неоднозначностями может извлечь из представленных данных максимальную пользу.

Это возможно, если он не только находит наиболее вероятное объяснение для наблюдаемого события, но и вместе с тем получает представление о том, насколько хорошо согласовались бы с имеющимися данными прочие его интерпретации. Так получаются, например, инверсионные фигуры, вроде знаменитой иллюзии кролика-утки, описанной философом Людвигом Витгенштейном[43], или вазы Рубина[44]. Здесь конкурируют между собой два вероятных толкования одной картинки. В зависимости от условий наблюдения смотрящий склоняется в сторону одного или другого.

Однако в невинной формулировке «условия наблюдения», как и в теории относительности, заложена бомба. Она окончательно подрывает наше наивное понимание восприятия и являет собой научную основу пристрастных суждений.

Гордость за предубеждения

Идеальный наблюдатель в действии

Еще раз вспомним теорему Байеса:

р(M|B) – вероятность того, что наше суждение верно, если некоторое наблюдаемое событие В наступило, вычисляется по двум компонентам. Во-первых, из вероятности, что это суждение соответствует истине р(М) без учета каких-либо данных, и, во-вторых, из фактора, указывающего на то, какова была бы вероятность сделанного наблюдения, если бы М было истинно. В множителе р(М), похрапывая, дремлет страшный циклоп. Без него теорема Байеса не работает и мнение идеального наблюдателя не формируется.

Для большего эффекта повторимся: то, что отражает этот множитель, – это вероятность, что наше суждение верно независимо от самого события. У нас есть для таких вероятностей практичное, короткое и многозначительное понятие. Мы называем их «предубеждениями».

Математика вероятностей непреклонна: без предубеждения невозможно сделать вывод о том, как нам расценивать наблюдаемое событие. Мы видим там в зарослях дрозда? Альбатроса? Ежика? Ундину? Примем ли мы вспышку света в облаках за шар-зонд? За ангела? За НЛО? Звучит неутешительно, но ответ сильно зависит от веры. Ведь, как показывает простая форма байесовского уравнения, очень устойчивое предубеждение может свести на нет любое наблюдение.

Наилучшее умозаключение животного или человека, или идеального наблюдателя, всего лишь прижившееся предвзятое суждение. Это имеет большой смысл – идеального наблюдателя называют так не для забавы, он действительно по-настоящему лучший из всех возможных. В то же время это таит в себе полную катастрофу.

Существенная разница между первым и вторым обнаруживается в том, правомерно ли предвзятое суждение или нет. Если да, то это поможет нам быстрее и лучше установить вероятность. Если нет, то ошибка неминуема. Единственное спасение в том, чтобы вновь и вновь применять теорему Байеса. Перед первым наблюдением мы имеем дело еще с чистым предубеждением. Но после каждого последующего результата мы замещаем это предубеждение суждением, которое складывается из предвзятого мнения и наблюдаемых данных. Если поступает достаточно новой информации, противоречащей привычному отношению к событию, то, по крайней мере, теоретически даже самое устойчивое предубеждение будет в конце концов побеждено.

Возможно, это случится очень быстро. Например, в случае с монетой, если человек убежден, что на обеих ее сторонах отчеканено изображение чьего-то бюста, и вдруг выпадает решка, его мнение тут же изменится. Правда, как правило, побороть крепкие ошибочные представления стоит больших усилий, а тем временем они имеют такой же вес, как истинное суждение.

Итак, дамы и господа, представляю вам идеального наблюдателя в действии. Все и так знает, но уточняет.

Вероятное отношение

Ошибки и предубеждения – наилучшее восприятие всего

Настало время подвести небольшой итог. Ведь на данный момент нами собрано достаточно тревожного материала, чтобы с удивлением спросить себя, как мы вообще в состоянии что-либо распознавать.

Идеальный наблюдатель в действии. Коллекционирование парейдолей[45], то есть узнавание узоров там, где их и быть не может, – любимое занятие человеческого мозга. Вот здесь пески Мертвой долины запечатлели «крик» только что прошедшего дождя (может быть)

Беспорядочная и непредсказуемая природа мира обусловила то, что мы при всех наблюдаемых фактах должны совершать ошибки. У нас есть лишь выбор, хотим ли мы упустить из виду те из них, которые соответствуют действительности, и учесть фиктивные. Хотя мы делаем все возможное, чтобы при неоднозначности обстоятельств как-то сохранить трезвость мышления, предрассудки все-таки мешают нашим оценкам. Человеческое восприятие в принципе неполноценно: оно либо слепо, либо подвержено галлюцинациям, либо им управляют наши установки.

Все это – не недочеты разработчика. Это лишь ограничения, которые присущи восприятию, даже лучшему из возможных. Когда смотришь под таким углом зрения, больше не удивляет тот факт, что ошибки, предубеждения и иллюзии кажутся вездесущими, а рациональное поведение и принятие истины вырабатываются с большим трудом.

Человеческое восприятие в принципе неполноценно: либо оно слепо, либо подвержено галлюцинациям, либо им управляют наши установки.

Воспользуемся возможностью и в заключение этого раздела, посвященного теоретическим основам восприятия, проведем небольшой эксперимент, связанный с, пожалуй, самой большой загадкой, которую нам до сих пор не удалось раскрыть. Если наше отношение к любым вещам базируется на теореме Байеса, как же получается, что мы не справляемся с проблемами, которые решаются с ее помощью? Поможет ли, когда отчетливо понимаешь, что к чему? Давайте проверим. Открывайте тетради, читайте и делайте.

Итоговый тест

Надежность и предубеждение – исчезающие риски

Возьмем на этот раз в качестве примера кое-что, чего, скорее всего, боятся все и совершенно справедливо. Каждый третий житель Германии в течение жизни болеет раком. Что может быть важнее, чем правильная интерпретация медицинских анализов?

Допустим, врач назначил вам анализ крови и сказал, когда в следующий раз прийти на прием, чтобы узнать его результаты. По его словам, 1 % людей в вашей возрастной группе с аналогичным букетом болезней заболевает раком. К несчастью для вас, анализ с точностью в 95 % оказался положительным. Вы, конечно же, жутко напуганы. Но какова же все-таки вероятность того, что у вас действительно именно та разновидность рака, которую обнаружил анализ?

Здесь мы снова сделаем небольшое отступление, ведь, пожалуй, самое важное в любом знании – это то, что человек сам его добывает. Прежде чем продолжить чтение, подумайте, как бы вы ответили на вопрос.

Сделали?

Надеюсь, что нет. Так как на вопрос, как он поставлен, нельзя ответить. Некоторые выводы никогда невозможно представить в числовом виде. Всегда существуют два типа ошибок, которые порождают подобные анализы. Он может что-то упустить или выдать ложный результат. Если надежность метода исследования определить лишь одним числом, то это будет по меньшей мере несерьезно и слишком все упростит. Встанем на сторону врача и предположим, что он объединил два разных показателя, поскольку они равны. Таким образом, анализ выявляет у 5 % здоровых рак, а у 5 % больных пропускает его. Это значило бы, что для вас вероятность того, что вы больны, составляет 95 %, как и подсказывает нам наша интуиция. Неутешительный расклад.

Однако в нашем распоряжении есть и другая информация, согласно которой ваш риск заболеть раком всего 1 %. Можно было бы снова попытаться произвести расчеты с помощью теоремы Байеса, но не беспокойтесь, мы выберем более наглядный способ, который с точки зрения математики ведет к тем же результатам. Если бы мы взяли анализ у 10 000 человек вашей группы риска, то он действительно показал бы сотню больных раком и 9900 здоровых. Если бы провели анализ у 95 % из сотни больных, то у 95 человек был бы установлен рак, а у 5 его просмотрели бы. Если то же проделать со здоровыми, то 95 % результатов окажется правильными, то есть подтвердит отсутствие болезни, а у 5 % анализ ошибочно покажет наличие заболевания.

5 % из 9900 здоровых – это 495 ошибочных результатов анализа. То есть из 10 000 пациентов анализ положительный у 590 человек, но только 95 из них действительно больны. Итак, ответ на поставленный вопрос таков: вероятность действительно быть больным раком при положительном результате анализа составляет 95/590 или 16 %.

Для контроля можно все это перепроверить, следуя логике Байеса, и заработать еще одну звездочку по прилежанию. Напомню, теорема гласит: p(K|P) = p(K) × p(P|K) / p(P), где К – это рак, а Р – это положительный результат анализа.

p(K) – вероятность болезни, то есть 1 %; p(P|K) – вероятность положительного результата анализа при фактическом наличии заболевания, этот показатель идентичен надежности анализа и составляет 95 %. p(P) – общая вероятность положительного результата анализа. Она складывается из двух отдельных групп. К одной относятся ошибочные результаты анализа у здоровых, что составляет 5 % из 99 %, то есть 99 % × 5 % = 4,95 %. К другой – корректные положительные результаты больных, это 95 % от 1 % всех больных или 0,95 %. Итого, общая вероятность положительных анализов равна сумме показателей обеих групп, то есть 4,95 % + 0,95 % = 5,95. Благодаря нашему доброму пастору Байесу вычисляем искомую вероятность p(K|P) = 1 % × 95 % / 5,9 % или все те же примерно 16 %.

Особо внимательные читатели заметили, что все цифры из первого примера соответствуют цифрам из формулы Байеса. Это, конечно же, связано с тем, что первый, более описательный перечень из 10 000 пациентов, основан в точности на той же логике, что и изящная абстрактная формула шотландского пастора.

Так, достаточно с нас вычислений. Самое время устроить заключительную головомойку. Эти жалкие 16 % риска заболеть раком, за которые говорит на 95 % достоверный тест, никак не укладываются у нас в голове. Равно как и решение задачки с козой.

С одной стороны, это имеет роковое значение, потому что, как мы видели на примере, неумолимая логика управляет и постановкой диагноза, и предотвращением бомбардировок, когда речь идет в буквальном смысле о жизни и смерти. Не внося никаких изменений, мы можем перенести наш пример на экран радара, с которого и началась история современной теории восприятия. Если на нем 1 % пятен – это действительно ракеты, а остальное – помехи и если операторы в 95 % случаев распознают угрозу правильно, тогда вероятность того, что мы действительно имеем дело с ракетой, когда видим ее на экране, также составляет смехотворные 16 %.

Так если хаос и мир вокруг пытаются своими шумом и неточностями сбить наше восприятие с толку и ошибки неизбежны всегда, как могут летучие мыши, бабочки и люди повысить свои шансы находить правильные ответы на свои вопросы? Как нам распознавать надвигающуюся опасность до того, как она нагрянет, причем не прибывая постоянно в панике, ведь ложные сигналы тревоги часто носят продолжительный характер?

Как нам научить своего идеального наблюдателя, чтобы ему не было так мучительно больно за себя?

Фокусы восприятия

Иллюзии и истина

Обман – это альтернативная истина – образы реальности – помидоры в красном свете – черное свадебное платье – бобер в ванне

До сих пор мы вынуждены были блуждать в дебрях абстракций, чтобы разобраться с основами работы восприятия. Удивительная и суровая правда в том, что ошибки и установки являются не дефектами, а конструктивным решением для перцептивной системы человека. Так будет всегда, независимо от того, насколько причудлив орган восприятия и насколько необычна информация, которую этим органом анализируют. Огромные ли, как паруса, уши диснеевского слона Дамбо, сотни ли глаз мифического великана Аргуса, обворожительный носик Клеопатры или забавный нос летучей мыши в форме подковы – все существующие в природе органы чувств борются с законами случайностей и сомнительными данными за интерпретацию реальности.

При поддержке уже ушедших из жизни мыслителей Томаса Байеса и Симона Лапласа мы увидели, как отдельный орган чувств, непрерывно продираясь сквозь хаос и неопределенность, медленно достигает цели. Наше восприятие подобно белке, которая едва ориентируется в пространстве, но в конце концов все же находит под ворохом листьев и сучков свой орешек. А если орех должен был быть грецким, а в результате оказался кешью, ну что ж, значит, белка снова поддалась иллюзиям. Подобными иллюзиями напичканы целые книги, и эта тоже. Верно?

Неверно.

То, что мы обычно называем иллюзией или оптическим обманом, представляет собой нечто иное и неправильно бросать его в один горшок с ошибками восприятия, которые здесь обсуждаются. Иллюзия – это ложь во спасение: мозг создает ее себе, чтобы быть в состоянии продолжать функционировать. Если есть иллюзии, значит, есть и объективная истина, под которую они коварно маскируются. Однако и маска есть иллюзия.

Теперь мы знаем, как по сути работает восприятие. Хаос и случай делают в принципе невозможным получить достоверную информацию о состоянии реальности. У нас есть правило на все случаи жизни, которое я впервые услышал от уже упомянутого ранее рационалиста Кристофера Хитченса, которое он, в свою очередь, позаимствовал у Вольтера, а последний называет своим источником итальянскую пословицу. Кого же цитирует эта пословица, неизвестно, но ясно одно: лучшее – враг хорошего.

Иначе говоря, не отвергай нечто само по себе хорошее только потому, что у него есть недостатки. Наличие чего-то хорошего с недостатками, как правило, лучше, чем его полное отсутствие (не говоря уж о плохом с недостатками или без них). А коль уж недостатки в принципе неизбежны, то мантра превращается в приказ.

Не существует маски, которая отделяла бы нас от идеала, объективного и в полной мере правдивого восприятия действительности, и которую следовало бы сорвать, чтобы восприятие стало более совершенным. Объективность как идеал в принципе невозможна и недостижима. Однако это не говорит о нашей неполноценности, а лишь является таковым положением вещей.

Образ маски и слова «иллюзия» и «обман» внушают, что существует своего рода занавес, который можно отодвинуть, если получить правильную помощь и нужную подсказку, и увидишь реальность. Гораздо продуктивнее осознавать, что восприятие только открывает нам доступ к миру наших чувств. А в нем один круг кажется больше, если расположен рядом с другим, что поменьше, а серый квадрат становится синим, если вокруг него все желтое. В мире чувств то, что мы ошибочно принимаем за обман, является законом, согласно которому работает восприятие.

Скажем наоборот: если мы настаиваем на том, что две линии, проведенные параллельно на фоне гало[46], – изогнутые, то у нас нет другого выбора, кроме как назвать все остальное, что мы наблюдаем, иллюзией.

Единственное, что доступно живому организму, – составить картину мира из потока данных, поступающих через его органы чувств. Но она – всего лишь картина, а не сам мир. Однако, кажется, остается один интересный вопрос. Если восприятие эволюционно предназначено для выживания, то почему так часто наша картина мира не совпадает с объективной?

Не отвергай нечто само по себе хорошее только потому, что у него есть недостатки. Наличие чего-то хорошего с недостатками, как правило, лучше, чем его полное отсутствие (не говоря уж о плохом с недостатками или без них).

Хоть на сам вопрос и нельзя ответить объективно и правильно, но мы не ошибемся, если сошлемся на то, что мир сложен. Ведь в отличие от примеров с радаром и козами в реальности на нас сваливается необозримое количество чувственных данных, порожденных сложными процессами. Большая часть происходящего в мире не только имеет визуальный образ, но и издает определенные звуки, как-то пахнет и оставляет привкус: событие – это фейерверк органов чувств.

Люди – существа, наделенные чувственным восприятием. При сборе информации мы задействуем не один, а сразу несколько каналов. Слаженная работа различных органов – очевидное преимущество, поскольку таким образом человек получает больше сведений. Большее количество информации, если только данные правильно соотнесены друг с другом, может привести к более надежным умозаключениям. Тем более что все это так сложно, потому что отдельные органы восприятия могут создавать одно и то же впечатление от совершенно разных реальностей.

Нечто соблазнительно красное и круглое на прилавке супермаркета может быть как спелым помидором, освещенным ярким дневным светом, так и недозревшим. Чтобы отличить один от другого, нам потребуется подключить дополнительные органы, и наш мозг позаботится об этом лишь в том случае, если это имело смысл в эволюционном прошлом. Если бы эволюция породила в Меловом периоде вместо динозавров нечистых на руку владельцев супермаркетов, а вместо папоротниковых лесов сети дискаунтеров, мы бы наверняка не клюнули на цвет овоща. А поскольку не управляющие супермаркетами тяжело ступали между рядами полок, а бронтозавры в зарослях папоротника, сегодня наш мозг в супермаркете переходит в режим энергосбережения, и мы покупаем незрелые помидоры. Хоть это и небольшой эволюционный дефект, но пока настолько новый, что не способствовал усовершенствованию человека.

Несколько лет назад по интернету гуляла фотография с изображением платья невесты. Примерно половина тех, кто видел ее, утверждали, что платье было белым в золотую полоску, тогда как другая половина считала, что платье было черным в голубую полоску. По сути здесь имела место та же уловка, что и в супермаркете с помидорами, правда, платье произвело значительно больший фурор. Нам известно, что магазины нас дурят. Фрукты на прилавке кажутся более спелыми, чем они есть на самом деле, благодаря специфическому освещению. В случае с платьем, глядя на фотографию, люди испытывали одновременно и ужас, и восхищение. Они слышали, как одни убежденно говорят, что платье черно-голубое, а другие, что белое с золотом. Или, может, наоборот. В подобных ситуациях создается впечатление, будто основополагающий общественный договор расторгнут. Если люди не могут договориться в отношении цвета свадебного платья, то что же станется с переговорами по вопросам разоружения или экологии? Или что будет, когда нужно заставить детей навести порядок в их комнате?

Вопрос со свадебным платьем на данный момент остается без определенного ответа, так как даже научное сообщество не придерживается единой точки зрения относительно того, что приводит к столь разнящемуся восприятию. Почему-то вокруг помидоров в супермаркете меньше споров. Можно объяснить это просто, потому что разница между помидорами не так сильно бросается в глаза. Даже если покупатель рядом считает, что помидор бледный, а вы видите, что он темно-красный и явно спелый, максимум, что вы сделаете, так это пожмете плечами. Различные оттенки красного находятся в пределах одного диапазона восприятия. Но белое и черное в прямом смысле противоположности. Как же один может видеть белое платье, а другой черное? Как в заголовке «Мужчина покусал собаку», благодаря которому важность новости резко возросла.

Другое объяснение связано с тем, что у мозга не так много простора для воображения, когда речь идет о цвете овоща. Супермаркет полностью освещен лампами дневного света, и только помидоры приобретают красный оттенок. Эффектная иллюзия. Платье мы видим на небольшой фотографии, и отнюдь не так уж просто понять, какого цвета освещение на ней. Возможно, роль играет и то, при каком свете мы рассматриваем фотографию. Определенны две вещи: в какой-то лаборатории по изучению особенностей восприятия цвета поработали над тем, чтобы нагнать тумана вокруг платья, и огромная разница в восприятии довольно сильно нас тревожит.

Если бы мы были не людьми, а бобрами, мы бы точно не купили те помидоры, а платье непонятного цвета осталось бы висеть на вешалке. Что бобру с помидора, будь он спелым или недозревшим, освещенным или нет? Но если бы мы ими были, то сидели бы в ванной. Кто-то из членов семьи издавал бы по громкоговорителю звуки текущей воды, а мы начинали бы строить из игрушечных уток и мыльниц бобровую плотину. Если бы мы были достаточно умными бобрами, мы бы, конечно, боролись с этим импульсом. Мы бы заговорили о том, что это иллюзия, которую создал наш родственник, чтобы заставить поверить в журчащий ручей, которого в помине нет.

А если бы мы были не просто достаточно, а очень умными бобрами, то знали бы, что это не иллюзия. Просто комбинация воспринимаемых нами сигналов откликается в памяти предков. Кто раньше сидел в воде и слышал ее всплески, тот поступал правильно, когда начинал строить плотину. Только в ванной с современной стереосистемой это может не сработать.

Будем же смышлеными бобрами и скажем себе: наши ошибки – не иллюзии, а наша истина – не объективна. Все, что мы чувствуем, – конструкт из данных, поступающих от органов восприятия, и, если он не вписывается в ситуацию, мы называем его иллюзией, а если согласуется, то истиной. В истории эволюции преобладали так называемые истины, поэтому еще живы мы и бобры, а не потомки вымерших миллионы лет назад, запутавшихся в жизни зверушек. Но не будем забывать, что «истину и иллюзию» лучше называть «полезная и бесполезная иллюзия». Собственно полезность обусловлена обстоятельствами и не является свойством предмета. При прыжке с парашютом быстрый спортивный автомобиль внушительная обуза, а на гонках Формулы 1 без него не победить. Но это неважно, ведь, решая задачу с козой, мы забрали один такой в качестве утешительного приза. Поэтому мы в состоянии более или менее правильно различать цвета при специфическом освещении. Правда, при покупках наша излишняя доверчивость влетает нам в копеечку.

Епископ в кустах

Цветовая константа через контраст – плохое укрытие для епископа

Наше чувственное восприятие не только напичкано фундаментальными ошибками, как пирог изюмом, но вдобавок ко всему почти всегда неоднозначно. Под этим я подразумеваю, что одно и то же чувственное впечатление почти всегда можно объяснить различными причинами. Вспомните фотографию со свадебным платьем и ошеломительную разницу в его восприятии. Один способ решения проблемы, как из неоднозначных данных составить однозначное мнение, состоит в комбинировании информации, поступившей как от одного и того же органа чувств, так и от нескольких. Сведение информации из различных источников к одному объяснению является основным принципом восприятия.

Но, как вы наверняка подумали, здесь есть свои подводные камни. Простейший способ комбинации чувственных данных – это создание контраста и толкование наблюдаемого события в контексте иной информации. Когда в игру вступают противоречивые данные, какое-либо ощущение уже нельзя интерпретировать единственно возможным способом, его приходится сравнивать с другими. Отличным тому примером является помидор из предыдущей главы, который при освещении кажется краснее и спелее, чем есть на самом деле. Как это работает?

Определенная игра света, падающего от шарика на ветке в глаза голодной обезьянке, зависит от многих факторов. Например, стеклянный шарик на новогодней елке независимо от цвета отсвечивает металлическим блеском. А яблоко, как правило, матовое. Вот если бы прошел дождь и намочил его, оно стало бы глянцевым. Но в наибольшей степени на внешнем виде фрукта сказываются, конечно же, его собственный цвет и оттенок внешнего освещения. Яблоко в лучах солнца выглядит иначе, чем оно же в тени зеленой листвы. А апельсин, на который падает тень, выглядит не так, как в сумерках или в красной пластмассовой корзине в супермаркете.

То, что мы вообще различаем цвета, уже более широкий спектр возможностей, чем простое видение изображения разной яркости. А само видение предметов в черно-белых цветах, в свою очередь, является усложнением более простого варианта, при котором отличаются лишь светлые пятна и нет возможности идентифицировать объект. Мы же можем видеть края предметов, сравнивая яркость соседних на изображении пятен, то есть благодаря контрасту. Это полезное умение, потому что оно позволяет определить, где заканчивается один объект и начинается другой.

Сведение информации из различных источников к одному объяснению является основным принципом восприятия.

Добавим к яркости цвет, и теперь мы можем не только видеть границы объектов, но и различать их окраску, даже если она совпадает с окружающими предметами. Становится особенно интересно и критично, когда эти объекты, например, – хищные звери. Затруднительно обнаружить на черно-белой фотографии притаившегося в кустах епископа, поскольку яркость его рясы и листвы одинаковая. Наверное, поэтому он и прячется там. Но если бы фотография была цветной, пурпурно-красная ряса четко выделялась бы на фоне зелени. Так охотящиеся за фруктами обезьяны могут легко избежать встречи с затаившимся в кустах епископом и не попадутся ему в лапы. Только осенью, когда листва окрашивается в красные оттенки, а епископы, готовящиеся к зимней спячке, особенно голодны, даже различающим цвета обезьянам угрожала бы опасность.

Принцип формирования контраста и сравнения работает безупречно не только при поиске апельсинов и епископов на фотографиях. Он позволяет создать общую картину, когда правильное восприятие зависит не только от цвета самого объекта, но и от света вокруг.

Благодаря этому на практике мы можем понять, лучи ли заходящего солнца окрасили яблоко в красный, или оно такое, потому что спелое и съедобное. И не только потому, что спелые яблоки имеют большую пищевую ценность, а потому, что осень наступила и голодные епископы вышли на охоту.

Механизм, посредством которого наши глаза и мозг отделяют одни сигналы от других, работает так же, как и установление границ предметов путем оценки контраста. В этом случае используется цвет, который преобладает в изображении. При сравнении с ним становится возможным определить другие оттенки.

Этот процесс похож на то, что в искусстве фотографии называется баланс белого. Там, как и в человеческом зрении, цветовой блик, создаваемый подсветкой, удаляется с изображения для достижения более правдивых цветов. Профессиональный фотограф корректирует весь снимок так, чтобы цвет белого куска картона и на цифровом изображении также выглядел белым.

То, что необходимо сделать с фотографией, чтобы она в результате не выглядела фальшиво, и то, что супермаркеты подсовывают нам неспелые овощи и фрукты, просто включив красные лампочки, имеет общую основу. Механизм коррекции цветов предполагает, что вся инсталляция освещается одним оттенком. Фотография платья, которую мы держим в руках или видим на экране смартфона, и прилавок с помидорами – лишь малая часть всей картины, другие же могут быть освещены иначе.

Механизм постоянства цвета очень продуктивен. Он позволяет нам воспринимать цвет как свойство объекта, в отличие, например, от температуры, которая обусловлена отчасти самим объектом и отчасти окружающей средой. Можете называть это иллюзией, если хотите. Но попробуйте фотографировать только при электрическом освещении без баланса белого или цветокоррекции, чтобы увидеть, насколько неправильно восприятие цвета в строгом смысле слова даже тогда, когда все сделано хорошо. Кусок белого картона в свете электрической лампочки кажется нам белым, но на самом деле (и это видно на фотографии) он желтый, потому что свет лампы тоже желтый.

Итак, что же считать иллюзией? Цвет, как мы его видим? Или цвет, каким он был бы при белом освещении?

Вот почему употребление слова «иллюзия» в теории восприятия неправомерно. Восприятие лживо, и это правда.

В стереолаборатории

Двуглазые больше – фиксированный взгляд в стереоскоп – объединение чувственных данных – больше чувственных данных – больше предвзятости

Комбинирование чувственных данных и сигналов выходит за рамки простого сравнения и установления различий. Оно позволяет создавать качественно новые представления. Интересным примером является зрение с помощью двух глаз, так называемое стереоскопическое. Оно объединяет изображения, которые видят наши глаза, в один образ.

На первый взгляд это может показаться не особо убедительным и даже лишним. Зачем два глаза, если и одним видно? С этой позиции и рассматривали вопрос философы и врачи древности. Было широко распространено мнение о том, что человек и большинство животных имеют два глаза, потому что симметричные лица симпатичнее. Или потому, что это позволяет не ослепнуть полностью, когда один выйдет из строя.

Так долго продолжалось, пока кто-то не обратил внимания на то, что наши глаза видят не одно и то же и что между двумя картинками есть небольшие различия. Самое очевидное – разные поля зрения. У человека они идут внахлест в центре, но по краям есть большие области, где левый глаз видит то, что находится слева, а правый – то, что справа.

Чтобы убедиться в этом, закройте правый глаз, а левым смотрите прямо. Отводите указательный палец правой руки к правому виску, пока не потеряете его из виду. Если сейчас вы откроете правый глаз, а левый закроете, вы снова увидите не только ваш палец, но и все пространство справа, которое до того было скрыто от вас.

Сложив вместе то, что видит левый и правый глаз, мы значительно расширяем область зрения. Это наша отличительная человеческая черта. У всех же животных, чьи глаза расположены на голове по бокам, поле зрения практически удваивается. Например, акулы получают почти панорамный вид, только небольшую область перед носом и позади себя они не могут видеть одновременно.

Наши глаза видят не одно и то же, между двумя картинками есть небольшие различия. Самое очевидное – разные поля зрения. У человека они идут внахлест в центре, но по краям есть большие области, где левый глаз видит то, что находится слева, а правый – то, что справа.

Расширение поля зрения – это только начало. В совмещении двух изображений нет ничего необычного. Другое преимущество опять же связано с шумом и неопределенностью, которые постоянно докучают всем типам восприятия. При каждом последующем измерении погрешность уменьшается, то же самое происходит и со зрением, которое производит своего рода съемку местности. При нескольких замерах результаты отклоняются в ту или иную сторону. Если же измерения обобщить, то среднее значение будет ближе всего к правде.

Это значит, что два глаза не только имеют большее поле зрения, но и что в области, где правое и левое поле зрения перекрывают друг друга, они видят острее. Оба эти преимущества можно назвать количественными. Что плохо видно одному глазу, другому видно лучше или больше.

Еще интереснее качественные преимущества. Ведь оба глаза видят не одно и то же. Различие в картинках, может, и незначительное, но результат примечателен. Небольшое расстояние между глазами (у человека это примерно 6 см между зрачками) значит, что левый глаз имеет хоть и минимально, но иную перспективу, чем правый. Расположите указательный палец одной руки прямо перед собой в 20 см от носа, а палец другой еще на 20 см дальше, а затем посмотрите на них сначала левым глазом, а потом правым. Вы заметите, что пальцы меняют свою позицию. Ближайший палец то слева от дальнего, то справа.

Во время прогулки в лесу, глядя в сторону зарослей, левый глаз заметит пушистый хвост белки за деревом, а от правого он будет скрыт за толстым стволом. Это различие в перспективе обнаруживает себя всюду, где одни объекты скрываются за другими. Первый, кто задумался над этим и подкрепил фактами, был Леонардо да Винчи в XV веке. С тех пор прошло еще 200 лет, прежде чем кто-то обратил внимание на то, что вообще все, на что мы смотрим, каждый глаз видит под своим углом, с небольшим смещением и немного по-другому. Это различие есть основа того, что мы сегодня называем 3D-изображениями или стереокартинками.

Впервые стереокартинки были созданы и описаны английским физиком Чарльзом Уитстоном в 1838 году. Он сконструировал прибор, благодаря зеркалам и линзам которого два рисунка с простыми объектами (такими, как пирамида или кубик) сливались в одно целое. У зрителей создавалось впечатление, что они видят объемную фигуру. Уитстон назвал свой аппарат стереоскопом от греческих слов «прочный, надежный» (stereos) и «вид» (skopeo). Когда он в 1837 году совершил открытие и изобрел диаскоп, фотография находилась еще в зачаточном состоянии. Нисенфор Ньепс всего за 10 лет до этого сделал первую и старейшую на сегодняшний день фотографию. Но уже скоро разработанные Уитстоном и его конкурентом Дейвидом Брюстером стереоскопы в комплекте со стереоизображениями распродавались, как булочки для сандвичей. Каждый хотел иметь у себя в гостиной такой «стереовизор». Ведь если обычные фотографии с их реалистичным изображением мира завораживали публику, то уж стереоскоп был просто волшебством. Изображение смотрелось крупнее чем на самой фотографии, цвета были насыщенными, а складывающиеся из двух плоских картинок объемные формы, казалось, можно взять в руки.

Из-за ошеломительной популярности понятие «стереоскопия» стало настолько известным, что даже музыкальная индустрия первой половины XX столетия взяла его себе на вооружение и нашла ему применение в инновационной акустической разработке. Звук зазвучал реалистично, когда две отдельные записи воспроизводились двумя независимыми динамиками. По аналогии со стереоскопией разработчики назвали свое детище стреофонией – строго говоря, это не совсем корректно, так как в стереофонии речь идет скорее о восприятии звука, исходящего из размещенных в разных местах помещения источников, а не о восприятии как таковом. Тем не менее термин прижился, благодаря чему теперь мы называем музыкальные центры стереосистемами.

Способность видеть двумя глазами и слышать двумя ушами позволяет не только качественно улучшить зрение и слух, но и получить сенсорную информацию из двух источников. Объединение картинок дает нам представление о пространстве и возможность ориентироваться в нем, а восприятие аудиосигналов – понимание того, где находятся источники звуковых волн.

Скосите глаза так, чтобы увидеть третью картинку, фонтан – в 3D с прозрачной водой, отделившейся от заднего фона

Однако обе формы восприятия были бы также возможны при умной оценке сигналов одним органом чувств. Согласно статистике, примерно у трети населения по разным причинам стереоскопическое зрение нарушено, но многим в быту это не мешает, иногда они даже не знают об этом.

Так происходит, потому что информацию о форме и расположении объекта в пространстве передает целый ряд сигналов: перспектива, нюансы поверхности, тень, которую отбрасывает объект, и т. д. Например, ближе расположенный объект загораживает дальний (это впервые отметил да Винчи), или особенности узора поверхности в зависимости от ее наклона – если наклонить лист бумаги в клеточку, то кажется, что линии сужаются в направлении наклона.

Похожим образом и одно ухо может определить, откуда исходит звук. Кроме всего прочего, это обусловлено формой ушной раковины, благодаря которой разные направления звучат по-разному. Вдобавок ко всему у животных, которые привыкли полагаться на свой слух, ушная раковина еще и подвижная и, подобно антеннам, улавливает частоту звука и более точно устанавливает, откуда он исходит.

В случае с нашим пространственным зрением, чтобы получить представление о форме или расположении объекта, сигналы, поступающие из разных источников, объединяются. А в жизни это не только информация, связанная со зрением, но и восприятие предмета на ощупь, а также память. Подобно тому, как это происходит с одним чувственным данным, и целая комбинация из их множества подчиняется теореме Байеса. Таким образом, чем больше их поступает от разных источников, тем ближе формируемый образ к реальности. В то же время полученными из разных источников данными управляют наши установки, и это неизбежно. В случае с большим количеством чувственной информации мы имеем дело с целым клубком предубеждений.

Комната Адельберта

В кривой комнате – великаны среди нас – вырасти под влиянием установок

Американский психолог Адельберт Эймс в 1946 году спроектировал комнату с косыми стенами, криво выложенной напольной плиткой и перекошенными оконными и дверными проемами. Если рассматривать ее одним глазом через маленькое отверстие в стене, то кажется, что правый дальний угол помещения находится очень близко, а потолок низко. Левый же угол, наоборот, располагался далеко, а потолок над ним высоко. Задняя стена справа была высотой лишь метр, а слева аж четыре, но благодаря углу, под которым Эймс все это соорудил, в глазок с точки зрения перспективы комната выглядела нормальной. То же касалось и всех искаженных элементов помещения. Косые линии плитки на полу казались прямоугольными, кривые окна и двери выглядели нормальными.

Несмотря на то что комната в действительности была кривая, через дырку в стене все выглядело прямым и ровным. Однако после того как мы узнали о теореме Байеса и роли предвзятого отношения к вещам, неудивительно, что помещение видится нам таким, каким оно обычно бывает: прямоугольным, с нормальными окнами и правильным рисунком на полу.

Это само по себе удивительное открытие, и оно становится похожим на авантюру, когда наш друг Адельберт Эймс входит в свою комнату. Скажем, он входит через дверь, расположенную в удаленной, высокой части задней стены. Потолок там вдвое выше Адельберта. Старинная постройка – делаем мы вывод. Теперь мужчина двигается вдоль кривой стены вправо. Через глазок мы видим человека, который идет вдоль задней стены прямоугольной комнаты слева направо. Но в то же время из-за кривой формы помещения потолок становится все ниже, так что Адельберту приходится сесть на корточки и обхватить колени руками, чтобы вообще вместиться в угол.

Для нашего восприятия есть две принципиально разные тактики поведения: либо отказаться от привычного суждения, что комната – это четырехугольное помещение с прямыми стенами, либо отвергнуть убеждение, что люди не вырастают в 4 раза за считаные секунды.

Наверняка вы догадываетесь, какое абсурдное решение придумала эволюция, конструируя нашу систему восприятия: через дырку в стене мы видим психолога по имени Адельберт, который передвигается по совершенно нормальной комнате и при этом подрастает в 4 раза. Сцена из книги «Путешествие Гулливера». Если не верите, то я рекомендую вам заглянуть в Youtube. Для нашего аппарата восприятия очень важно, чтобы помещения были такими, как положено, и тот, кто сам ничего подобного еще не пережил, скорее заподозрит психолога в способности вытягиваться и уплотняться, чем стены в кривизне. Так как фотокамера и кинокамера сами вышли из темной комнаты с маленькой дырой в стене, называемой camera obscura[47], в случае с комнатой Эймса они – наилучшая замена глазу, смотрящему через щелку.

Благодаря зафиксированной позиции камеры впечатление даже еще более убедительно: Адельберт «Гулливер» Эймс во время прогулки по комнате превращается из карлика в великана и обратно. «Если я и видел в жизни больше, чем остальные, – сказал бы Адельберт, – то только потому, что построил комнату, в которой я выгляжу как великан».

Поиск ошибок в стереосистеме

Для воздушного наблюдения нужны оба глаза – различия в изображениях и как их найти – фокусы косоглазия – иллюзия обоев – изобретение изображений «волшебный глаз» – поиск ошибок

Фокус с комнатой Эймса работает, потому что без двустороннего зрения в игру вступает твердая установка. Она создаст прямоугольное помещение, даже если придется отказаться от другого убеждения, что человек не может вдруг вырасти в четыре раза. Если же подключить второй глаз, то мозг сможет понять, что углы комнаты удалены по-разному, и тогда предубеждение перестанет влиять на восприятие. В этом и заключается настоящий выигрыш от того, что у нас два глаза.

Для нашего аппарата восприятия очень важно, чтобы помещения были такими, как положено, и тот, кто сам ничего подобного еще не пережил, скорее заподозрит психолога в способности вытягиваться и уплотняться, чем стены в кривизне.

Еще более эффектная особенность стереоскопического восприятия уже давно используется при оценке аэрофотосъемки. Благодаря появлению компьютеров сегодня она больше не нужна, но может пригодиться, если вы увлекаетесь разгадыванием головоломок, где нужно найти отличия между двумя картинками. Одна из проблем аэронаблюдения заключается в том, что оно долгое время было похоже на разгадывание загадок. Вот перед вами лежат два снимка одной и той же местности, снятые в разное время, и нужно понять, в чем отличие. Найти его – задача утомительная и скучная, и успех в этом деле отнюдь не гарантирован.

Процесс решения данной проблемы – это что-то типа сплошного траления[48]. Сплошного, потому что каждый кусочек фотографий последовательно сравнивается. Если снимки довольно большие и сложные, поиск занимает много времени.

Другой пример сплошного поиска – найти на странице, исписанной буквой «С», ту единственную, которая перевернута в обратную сторону. Ее поиск может длиться бесконечно и оказаться безуспешным, особенно если неизвестно, есть ли она там вообще.

Правильная оценка расстояния и величины – главная задача, если не хочешь поцарапать язык сосновыми иголками

Представьте теперь страницу, где все «С» ярко-зеленые, а одна – красная. «С» другого цвета тут же бросится в глаза. Поиск другого цвета называется параллельным, в этом случае разница будет видна сразу. Пока число отличающихся объектов мало, они привлекают к себе внимание.

Что касается аэроснимков, то можно превратить сплошной поиск в параллельный и заметно ускорить дело, и поможет в этом стереоскоп Уитстона. Если рассматривать оба снимка одновременно так, что левый глаз видел бы первый, а правый – второй, то оценка местности происходит по тому же механизму, который лежит в основе стереоскопического восприятия. Если на одном из снимков есть светлое пятно в том месте, где на другом темное, то в реальном мире этому есть объяснение. Первое – в объектив попал маленький объект, например, пролетавшая мимо муха. Это было бы искажением изображения и, пожалуй, поводом прихлопнуть муху. Другое объяснение – объект, который мы видим, при разных углах зрения приобретает разные оттенки, то есть его поверхность либо отражает свет, либо блестит.

При рассматривании снимков чувственные данные суммируются там, где фотографии одинаковые. Общая картинка немного более контрастная и резкая, чем взятые по отдельности. Но там, где есть отклонения в изображении, подобно странице с множеством зеленых букв и одной красной, при сведении двух снимков с воздуха они сразу бросаются в глаза. Этот удивительный эффект долгое время, до появления современных компьютеров с их супервозможностями по обработке фотографий, был базовым методом в анализе снимков воздушного наблюдения за зданиями, улицами, движением транспорта и людьми, уставившимися в стереоскопы.

Но как вам применить этот метод, чтобы ускорить поиск отличий при сопоставлении изображений в журнале, не прибегая постоянно к стереоскопу Уитстона? Тайна скрывается в так называемом «расфокусированном разглядывании», при котором одно изображение наслаивается на другое, что в стереоскопе достигается с помощью зеркал и линз.

Гранитный монолит Хаф-Доум в национальном парке Йосемити, Калифорния. Две половины этого стереофотоснимка имеют 4 отличия

Существует два способа сделать это. Первый – скосить глаза так, чтобы левым видеть правую картинку, а правым – левую. Второй – как будто через фотоаппарат глядеть вдаль, при этом глаза смотрят почти параллельно. Левый глаз видит левую картинку, правый – правую. Недостаток параллельного метода в том, что оба изображения не должны быть шире, чем расстояние между зрачками, что примерно составляет 6 см. Иначе глазам придется вылезти из орбит, что у здорового человека невозможно (1). Большинству легче скосить глаза, чем смотреть параллельно. Причина этого в том, что параллельная позиция глаз обычно означает, что мы рассматриваем что-то вдали. Тогда хрусталики рефлекторно настраиваются на восприятие на больших расстояниях, а расположенные вблизи изображения расплываются.

Их можно обнаружить путем сплошного сравнения изображений. Но гораздо проще и быстрее, как в предыдущем примере, скосить глаза

Сначала должна быть ослаблена связь между резкостью изображения с положением глаз, только тогда удастся рассматривать стереокартинку параллельным методом. То, что мозг умеет симулировать взгляд вдаль, – ценное эволюционное приобретение. Ведь с расстоянием увеличивается и размер картинки, а вместе с тем и всех объектов, изображенных на ней.

Только в начале 90-х годов XX века Кристофера Тайлера, одного из моих коллег из Сан-Франциско, посетила ошеломительная мысль, как посредством этого метода можно добиться возникновения еще одного измерения (2). Уже давно известно, что обои и кафель на стене можно рассматривать расфокусированным взглядом. Хоть узор на соседних полосках обоев одинаковый, как правило, но, если скосить глаза или глядеть вдаль, кажется, что он то ближе, то дальше, чем стена. Это вызывает забавный психоделический эффект, причем без наркотиков. Натуральный кайф от косоглазия.

Галлюцинация, которую может испытать неискушенный человек, глядя на обои, по понятным причинам называется «иллюзия обоев». Тут Кристофер Тайлер обратил внимание, что небольшое изменение в узоре усиливает эффект. Если кусочек обоев немного сместить влево или вправо, рисунок в месте разреза прервется. Ранее в истории эволюции человека не было скучающих дизайнеров обоев, но были предметы, разно удаленные в пространстве. В психоделическом восприятии «иллюзии обоев» часть рисунка выбивается из общей картины.

Если сделать узор достаточно замысловатым и с большим количеством деталей, можно моделировать любые поверхности, передвигая компоненты узора туда-сюда, а зрителю будет казаться, что они парят в воздухе. Кристофер Тайлер – соавтор знаменитых изображений «волшебный глаз», на которых благодаря этому простому геометрическому принципу из, казалось бы, беспорядочно разрисованных картинок выныривают дельфины, высовывают грозно разинутые пасти динозавры и вырастают выстроенные бобрами запруды.

Не каждый может видеть изображения «волшебный глаз». Непреодолимым препятствием может стать уже встречавшаяся нам рефлекторная связь между положением глаз и дальностью. Если не удается нарушить эту связь, то картинка размыта, а два изображения не сливаются в дельфина, перепрыгивающего через сердечко. Если же удалось преодолеть этот барьер, то метод «волшебного глаза» может оказать нам неоценимую помощь в решении загадок на сравнение изображений. Нам нужно лишь поступить так, как мы это делали с двумя половинками стереограммы или двумя полосками обоев, скосить глаза так, чтобы изображения слились.

Поскольку оба изображения в значительной мере идентичны, общее впечатление получится, как от одной плоской картинки. Но в тех местах, где есть различия, появится пятно, как будто дыра – этот эффект в корне меняет поиск. В то время как обычный метод требует исследования изображений фрагмент за фрагментом, с техникой сведения это как пузыри лопать. Все различия видны сразу.

Давайте опробуем ее на примере с текстом. Скосите глаза так, чтобы оба текста перехлестнулись. Настройте резкость, и несовпадения сразу станут заметны. Вы можете найти разницу с помощью сплошного поиска, но это будет долго.

Все это окажется увлекательно и полезно, если вы однажды угодите в дурацкую ситуацию, когда мрачные колдуны и садисты-логики бросают невинных людей в темницу за то, что те не могут быстро и правильно ответить на заданный вопрос. В случае, если они потребуют от вас указать все различия на двух версиях одной и той же картины в обмен на освобождение, вы будете спасены.

Больше нигде и никогда вам это не пригодится.

Вернемся немного назад и посмотрим, что мы узнали в этом разделе. Путем объединения нескольких однородных чувственных данных, например, двух почти одинаковых изображений обоих глаз, перед нами открываются совершенно новые возможности восприятия. Вдруг мы начинаем видеть глубину помещения там, где до сих пор были лишь плоскости. Благодаря Кристоферу Тайлеру мы видим волшебные парусники там, где непосвященный видит разноцветные картинки. Мы получили возможность рассматривать аэроснимки и разгадывать головоломки в журналах новым, необычным способом. И все это благодаря объединению почти неразличимой информации, поступившей от каждого из глаз в отдельности.

Метод «волшебного глаза» может оказать нам неоценимую помощь в решении загадок на сравнение изображений. Нам нужно лишь скосить глаза так, чтобы изображения слились.

А что бы с нами сталось, если бы вместо второго глаза на его место приклеили что-нибудь совершенно другое, например, ухо? Если бы нам пришлось сводить воедино звук и изображение? Немое кино превратилось бы в химеру из звуков и образов?

Поход в кинотеатр фантазий

Уши сипухи[49] – лягушонок Кермит[50] – иллюзия чревовещания – правда и правдоподобие – «дада» Гари Мак-Гурка

Как уже упоминалось, уши имеют свой стереомеханизм. Так, благодаря тому, что они воспринимают звуки разной громкости с небольшой задержкой, человек может определить направление, откуда идет звук. Но все-таки по сравнению с летучими мышами и сипухами, у которых слуховой аппарат доведен до совершенства, мы никудышные слухачи. Сипухи слышат просто великолепно, потому что перья, обрамляющие их мордашки и придающие им характерный вид, связывают в пучки звуковые волны и передают их в уши. Благодаря этому естественному приемнику они могут расслышать биение сердца прячущегося в листве мышонка на расстоянии нескольких метров. У сипух также два уха, имеющих разную форму и расположение. С их помощью птицы точно определяют, откуда в темноте леса доносится сердцебиение мыши. Восприятие и обработка звука мозгом животных настолько схожа со стереовидением, что изучение пространственного слуха у сипух позволило понять, как работает и человеческое пространственное зрение.

По сравнению с чрезвычайно острым стереослухом сов, наш очень ограничен. Когда мы слушаем «Белый Альбом»[51], максимум, что мы в состоянии различить, так это то, что гитара Джона – слева, а Джорджа – справа. Послушайте симфонию № 5 Бетховена и попытайтесь понять, находится ли первая скрипка слева или справа от виолончели. Гиблое дело.

Информация о месторасположении объекта в сигналах органов слуха часто ошибочна. Забавно, когда неточный сигнал объединяется с точным. Например, зритель видит перед собой лягушонка Кермита рядом с опрятным молодым человеком. Когда лягушка разевает рот, в то же время слышатся выкрики: «Аплодисменты! Аплодисменты!» В данном случае мы могли бы вновь обратиться к испытанной логике нашего старинного друга Томаса Байеса. Не вдаваясь в математические подробности (о, я слышу облегченные вздохи? Стыдитесь!), мы легко заметим, что его правило применимо и здесь. Судя по увиденному и услышанному, напрашивается предположение, кто и где говорил. У нас имеется две вероятности местонахождения говорящего Кермита, которые можно рассчитать по формуле Байеса.

Сейчас произойдет кое-что интересное. Мы четко видим – сидит Кермит. Поэтому зрительная вероятность вполне определенная. В отличие от слуховой вероятности, при которой есть широкий выбор возможностей. Приблизительно мы можем услышать, доносится ли призыв «Аплодисменты!» слева или справа, но более точные сведения о местонахождении лягушонка это нам не дает. Выражаясь языком Байеса, это значит, что распознанное направление источника звука, скорее, мало влияет на вероятность. Сидит ли он слева с краю или чуть ближе к центру, слышится примерно одинаково. Когда смотришь, все иначе: Кермит находится именно там, где мы его видим, и в связи с этим все вероятности тут же сводятся к нулю.

Если сейчас, согласно Байесу, собрать все это воедино для формирования общего восприятия (что, кстати, называется «байесовским выводом»), то с точки зрения математики информация о местонахождении Кермита, которую мы получили благодаря слуху, почти полностью игнорируется. Лучший способ совместить ненадежный сигнал с надежным – практически не придавать значения первому.

Если же теперь мы видим прямо перед собой, как Кермит открывает и закрывает рот, а звук при этом доносится откуда-то справа, потому что говорит не лягушонок, а молодой человек, то противоречие между увиденным и услышанным должно учитываться. Наше восприятие позаботилось о том, чтобы расположение Кермита лишь ненамного смещалось от того места, где мы видим его голову, в направлении, в котором мы его слышали. В итоге мы воспринимаем весь аудиовизуальный спектакль «Кермит говорит» там, где видим лягушку.

Сложилась многовековая традиция называть иллюзией все удивительные факты восприятия. Описанный выше пример называется «иллюзия чревовещания». Суть его в том, что чревовещатель или актер кукольного театра создает впечатление, будто комок ткани с пуговицами вместо глаз одушевленное существо и умеет говорить. Благодаря иллюзии чревовещания мы не впадаем в ступор в кинотеатре, когда голоса актеров раздаются из динамиков рядом с экраном.

Из этого можно сделать вывод, что, объединяя два вполне надежных чувственных сигнала, мы склонны доверять тому, который более точен. Удобный случай подложить свинью: факт, что один сигнал является надежнее и точнее, чем другой, как правило, не имеет ничего общего с тем, что он верный.

Воспринимать глупости и верить в них так же возможно, как и интуитивно попасть пальцем в небо и даже не понять этого. Если разница между этими двумя случаями туманна и спорна, не переживайте. Путаница между «правильно» и «убедительно» – обычное дело для нашего мозга. Он не заботится, будем ли мы поступать правильно, его задача создать у нас ощущение правильности. Поэтому мы искренне верим в тряпичных лягушек, вещающих человеческим голосом, и ни о чем особенно не задумываемся.

Не думайте, что все необычное о комбинировании визуальных и слуховых сигналов уже сказано, давайте поговорим о Мак-Гурке – о Гари Мак-Гурке.

В 1976 году он случайно обнаружил один эффект, который с тех пор называется его именем и уже поэтому относится к самым замечательным психологическим явлениям. Эффект Мак-Гурка возникает, когда увиденное противоречит услышанному. Только здесь речь идет не о месторасположении в пространстве, а о содержании сказанного, что и порождает проблему. Мак-Гурк и его студент Мак-Дональд показывали маленьким детям видео, в котором произносились слоги. Таким образом они хотели исследовать, как работает детское восприятие языка. Звучание произносимых слогов не соответствовало движению губ человека на экране. Целью было установить, какие слоги будут восприниматься детьми: те, что они слышат, или те, что видят. Эксперимент показал, что не только дети, но и сами исследователи, к своему изумлению, в итоге и вовсе слышали абсолютно другие, третьи звуки. На записи звучало «баба», губы двигались так, словно произносили «гага», а Мак-Гурк и Мак-Дональд распознавали их как «дада». В параллельном измерении этот эффект мог бы называться по имени автора книги «Так говорил Обердада» (3) синдром Йоханнеса Баадера[52] или аудиовизуальный казус Хуельсенбека[53]. Но он называется эффект Мак-Гурка.

Он был подтвержден многочисленными исследованиями, но его механизм по-прежнему не ясен. Для нас же интересно то, что эффект Мак-Гурка чаще встречается у людей, хорошо воспринимающих информацию как на слух, так и визуально. Следовательно, можно считать, что восприятие путем объединения различных чувственных данных вовсе не становится проще. Пока сенсоры канала восприятия получают сигналы от одного раздражителя, у нас есть преимущество: изображение, получаемое двумя глазами, четче и контрастнее, чем от одного глаза. Но как только по каналам идут потоки разнородной информации, то в месте слияния их так закручивает, что конечный результат может сильно удивить. Таким образом, склонное к ошибкам восприятие окончательно запутывается и становится таким же причудливым, как дадаический текст. Там, где воедино сливается много потоков, возникает угроза наводнения.

Переизбыток раздражителей и магическое число 7

Рабочая память и семь раздражителей – шлюзы восприятия – содержание ума в ясном и бодром состоянии

«Магическое число семь, плюс-минус два», так называлась статья психолога Джорджа Миллера, вышедшая в 1956 году (4). В ней автор описывал результаты своих исследований и утверждал, что рабочая память человека при некотором усилии с его стороны может удерживать примерно 7 единиц информации. Все, что превышает этот объем, либо ускользает от нашего восприятия, либо забывается, либо приводит к конфузам.

Сегодня, например, в любом снимке цифровой камеры значительно больше семи пикселей. Но человеческие глаза совершеннее. Вы когда-нибудь видели фотографии голубого шара Земли на фоне звездного неба? Хе-хе, нет, не видели, потому что все подобные шедевры – фальшивки, изготовленные в Photoshop. Не существует камеры, способной снять такое. Либо голубая планета будет слишком светлая, либо звезды – слишком темные. Чип фотоаппарата не может сделать так, чтобы и Земля, и звезды были одинаково освещены. Зато это под силу нашему воображению или мастерам компьютерного фотомонтажа.

Однако почему же наш внутренний глаз совершеннее цифровой камеры, если одновременно мы можем обдумывать лишь 7 вещей? И вообще, как мозг, чье внимание настолько ограничено, справляется с таким огромным количеством звуков и образов, сыплющихся на него ежесекундно? Почему это не повергает нас в шок и не перегружает информацией?

Рабочая память человека при некотором усилии с его стороны может удерживать примерно 7 единиц информации. Все, что превышает этот объем, либо ускользает от нашего восприятия, либо забывается.

Минуточку! Неправильный вопрос! Мы именно перегружены информацией. Но как нам, несмотря на непрерывный поток данных, оставаться в здравом уме и твердой памяти и быть в состоянии действовать?

Шлюз, который уменьшает волну устремившихся к воротам восприятия данных до удобоваримых объемов, называется вниманием. «Каждый знает, что такое внимание, – писал один из отцов современной психологии Уильям Джеймс. – Это – сосредоточение ума, ясного и живого, на одном предмете или мыслительном процессе. Сфокусированность, концентрация сознания – вот его суть. Быть внимательным значит отказаться от одних дел и вещей, чтобы быть эффективным в других».

Он высказал эту мысль 130 лет назад. С тех пор у человечества накопилось много знаний о восприятии, но ключевым в его определении по-прежнему остается следующий тезис: игнорировать неважное в пользу важного. Правда, как и всегда это бывает с восприятием, перед нами встает старая проблема: чтобы судить о том, что важно, а что нет, сначала нужно рассмотреть и оценить все. Тот, кто решает, на чем ему сосредоточиться, должен делать это, руководствуясь собственными внутренними установками и ценностями. Тот же, кто начинает задумываться, прежде чем решиться, тот никогда ни на чем не сосредоточится. Если сначала взвешивать все дела, чтобы понять, какие следует отложить, меньше работы не сделается. Подобно тому, что восприятие должно ошибаться, внимание в силу необходимости должно вновь и вновь отвлекаться от важных вещей.

Может, сравнение цифровой камеры с нашей рабочей памятью и покажется вам неуместным, но оно позволяет уяснить: мы обладаем поистине богатым представлением об окружающем мире, и число объектов, которые мы одновременно можем наблюдать, выходит далеко за рамки «семи плюс-минус два». Правда, это представление – глубокое заблуждение нашего восприятия. По факту мы видим гораздо меньше, чем думаем.

Убрать «А» с помощью «Б»

Зрение – затратное, но выгодное дело – слепое пятно – как сделать слепое пятно видимым – галлюциногенный пирог – линия должна продолжаться – образная память? Ее не существует!

Причина необходимости внимания для всех видов восприятия в том, что обработка информации затратное, утомительное и дорогое дело. Мозг потребляет до 20 % всей энергии в организме, и большая его часть занята анализом визуальной информации. Если бы мы всегда так хорошо видели, как нам кажется, то органы, которым не хватает энергии, голодали бы еще больше.

Основополагающий принцип эволюции – несбалансированное соотношение затрат и пользы. Для животного является явным преимуществом способность видеть четко и ясно все, что его окружает. Размер головы ограничивает как величину мозга и его производительность, так и размер глаз как перцептивного органа. Ведь для размещения оптики и обеспечения разрешения нужной силы необходимо место. Что касается размеров головы, то человек, судя по всему, дошел до своего максимума. Прежде всего, из-за большого обхвата головы роды для женщины столь болезненны и опасны.

Если бы природа только могла наделить человека зрительным бандажом, обрамляющим всю голову (как визор у Джарди Ла Форжа – героя сериала «Звездный путь: Следующее поколение»), который позволил бы одновременно и с одинаковой четкостью видеть все вокруг. Но такое зрение не было бы для человека таким уж хорошим, потому что внимание рассеивалось бы. Другая крайность – очень подвижные глаза на вращающейся вокруг своей оси голове. Тогда они смогли бы захватывать лишь небольшие участки обозреваемого поля, но изображение было бы в чрезвычайно высоком разрешении, поскольку все силы зрительного аппарата направлялись бы на данную область. Такие глаза могли бы непрерывно обследовать окружающую местность, подобно РЛС-антеннам, чтобы ничего не упустить.

Наше зрение – это нечто среднее. В центре поля видимости глаза видят очень небольшой участок в очень высоком разрешении и большую область вокруг в сравнительно худшем качестве. Вместе с тем они все время двигаются и фокусируются на том, что для человека представляет интерес. Чем дальше от направления взгляда находятся объекты, тем меньше участков мозга задействовано в их обработке.

Если в каждый момент времени мы достаточно хорошо видим лишь небольшую часть общей картины, остальное должно быть расплывчатыми, бесформенными цветными пятнами. Но это не так. Сосредоточьте взгляд на дефисе между приведенными ниже словами и попытайтесь, не отрывая глаз от него, читать дальше. Готовы?

Ученый-энциклопедист.

Насколько это у вас получится, зависит от расстояния между глазами и книгой, а также от остроты вашего зрения. Например, я сейчас нахожусь там, где и огромные орлиные глазища ничего не увидели бы. Если вы сейчас начнете удаляться в моем направлении, гарантированно потеряете из виду ученого-энциклопедиста.

Почему мы не воспринимаем то, что плохо видим?

Наверное, вам известно, что из-за маленькой конструктивной ошибки в строении нашего глаза зрительный нерв (эдакий кабель, подключающий сетчатку к мозгу) в том месте, где он отходит от сетчатки, не чувствителен к свету. Это – слепое пятно. Но даже этот дефект мы не замечаем. Увидеть слепое пятно можно только намеренно. Закройте левый глаз, правым посмотрите на «А», медленно отодвигайте страницу от себя, а затем придвигайте обратно:

В 20 см от глаз «Б» станет невидимой. Просто пробел в восприятии, который восполнится в тот же миг, как вы откроете левый глаз. «Б» снова появится, но будет нечеткой. Вы же смотрите одним глазом, поэтому испытываете эффект, о котором упоминалось, когда мы говорили о стереограммах и разнице между изображениями, полученными каждым из глаз.

Видение мира – галлюцинация, порожденная нашим мозгом. Это – неоспоримый факт, который мозг от нас тщательно скрывает. Только в тот момент, когда «Б» попадает в слепое пятно одного из глаз, можно на мгновение усомниться в честности нашего мозга. Но, как правило, в обычной жизни нам этот дефект ничем не грозит. Вот если бы мы периодически резко слепли, то это нас пугало бы, и мы срочно мчались бы к врачу. А тут… Да, слепое пятно. Ну и что.

Подумаешь, не так уж и страшно, что мозг из полученной чувственной информации выпекает вкусный галлюциногенный пирог. Сигналы восприятия замешаны все на той же байесовской вероятности. Основным ингредиентом является то, что по-умному называют «априорное распределение оценки» или, выражаясь простым языком, «искажающая реальность установка».

Видение мира – галлюцинация, порожденная нашим мозгом. Это – неоспоримый факт, который мозг от нас тщательно скрывает.

В ситуации со слепым пятном это значит, что «Б», которая вместо сетчатки попадает на зрительный нерв, прекращает посылать восприятию сигналы о своем существовании. Бац, и исчезает. Мы не улавливаем ее и не замечаем этого. Потому что у нас есть ожидание того, что мы должны видеть, или установка. Эффект проявляется в большей мере, если «Б» находится не на чистом листе. Тогда пустота слепого пятна заполнится тем, что ожидается, исходя из прочих чувственных данных, – то есть мы увидим совершенно чистый лист бумаги. Если же лист испещрен буквами, то их станет на одну больше.

Повторим эксперимент: закрываем левый глаз, правым смотрим на «А» и водим страницей вперед-назад, пока «Б» не исчезнет. Задержите ее в этой позиции, не открывая левый глаз, и переместите взгляд с верхней «А» на расположенную ниже. Скорее всего, «Б» появится вновь, потому что теперь она не попадает в слепую зону. Важно то, что, вероятнее всего, вы не видите и пробел в центре линии, куда теперь приходится слепое пятно. Оно должно было прервать линию, но нет. Мозг достраивает этот промежуток, руководствуясь ожиданиями.

Можно предположить, что такой эффект базируется на образной памяти, которая якобы зафиксировала, как выглядит линия, пока та находилась в зоне видимости, а потом заполнила дыру в восприятии. Однако это значило бы, что мы переоцениваем нашу зрительную систему. Это легко проверить, переведя взгляд с нижней «А» на верхнюю. Если образная память зафиксировала «Б», то почему же буква исчезает без тени возражения?

Слепота к изменениям

Почему мы плохо улавливаем разницу между изображениями – исчезнувший двигатель – эффект водопада – басня об администраторе и стекольщике – похитители тел не вторгнутся – или вторгнутся, но мы их не заметим

На мысль о том, что у нас нет образной памяти, наводит множество явных недостатков восприятия. Например, человеку стоит немалых усилий определить разницу между двумя изображениями. Ранее мы убедились: если на обе фотографии смотреть одновременно, сделать это еще относительно просто. Но если рассматривать сначала одну, потом другую, дело значительно усложнится. Нашей памяти хватает только на семь деталей плюс-минус две. Поэтому мы вынуждены постоянно смотреть туда-сюда, пока в скромный набор из семи элементов не попадет искомое отличие.

Возможно, я вас еще не убедил. Тогда еще пример. Скажем, человеку сначала показывают снимок, на котором изображен самолет с заходящими на борт пассажирами, а потом аналогичный, на котором у самолета вдруг не оказывается огромной турбины на крыле. Конечно же, это он заметит сразу. Однако является ли это доказательством существования образной памяти?

Хорошо, что в качестве примера мы взяли самолет с исчезнувшей турбиной. Потому что то же самое сделал Ричард Ренсинк по поручению компании Nissan в середине 90-х годов. В ходе эксперимента он пытался понять, почему автомобилисты часто в упор не видят другие машины и пешеходов, хотя смотрят прямо на них (5). Он выкладывал перед испытуемыми фотографии самолета с турбиной и без нее. И те, несколько обескураженные, в считаные секунды замечали отсутствие двигателя.

Это был всего лишь так называемый контрольный стимул, с которым ученые потом, собственно, и сравнивают результаты исследования. Во второй части эксперимента Ренсинк на компьютере демонстрировал участникам сначала обычную фотографию, а потом измененную. Причем пауза между показами, во время которой экран становился черным, была не больше секунды. Результаты резко отличались от результатов первой части. Люди в течение нескольких минут сидели, уставившись в экран с мигающими изображениями, и не видели между ними никакой разницы.

Дело не в том, что изменение вдруг стало невидимым. Ведь, казалось бы, люди знают, что двигатель должен исчезнуть, они смотрят прямо на него, прежде чем картинка сменится, и должны заметить его отсутствие. Но нет. Даже при таком раскладе разница не улавливается. То, что испытуемые видели на первом этапе эксперимента, не было отличием между изображениями. Фотография была одна и та же, но с изменениями. Возможно, вам покажется буквоедством – изменение или отличие, томат или помидор, – ведь изменение есть причина отличия. Но для восприятия это два разных явления.

Если вы когда-нибудь долго и неотрывно смотрели в глаза змеи по имени Каа из «Книги Джунглей» или в центр вращающейся спирали, то вам знаком следующий феномен: нам кажется, будто все, на что мы смотрим, двигается в обратном направлении. Спираль сжимается, а мы думаем, что она растягивается, и наоборот. Это явление еще называется эффект водопада, потому что то же происходит, если длительное время смотреть на что-то, что равномерно двигается в одном направлении, как, например, водопад. Сенсоры движения в нашем мозгу привыкают, и, когда взгляд переводится на неподвижный объект, создается впечатление будто и он движется. Забавно то, что это мнимое движение, хотя мы однозначно воспринимаем его именно как настоящее, не связано с размером и местом объекта.

Так происходит потому, что в нашей зрительной системе за распознавание движения и определение местонахождения объектов отвечают разные участки. Обычно движущиеся предметы перемещаются. Когда шевелится спираль, она сбивает с толку только сенсоры движения, но не сенсоры локации. Поэтому мы видим, как объект двигается, но при этом не перемещается, и восприятие это никоим образом не смущает.

Подобное происходит и с турбиной самолета. Где-то меняется цвет и контраст, одно очертание уходит, появляется новое. Все эти изменения сами по себе уже раздражители, которые привлекают внимание к пропавшему двигателю. Но черная пустота в момент переключения изображений на компьютере удаляет все эти раздражители. В этот миг исчезает весь образ, а потом он снова появляется, и непосредственное сравнение с предыдущей версией уже невозможно.

Единственная надежда – образная память, сохранившая предыдущую версию, с которой мы могли бы сравнить новую. Если бы мы обладали таковой, то, как в примере с двумя полями букв, которые мы рассматривали одновременно в разделе «Поиск ошибок в стереосистеме», нам сразу же бросились бы в глаза все изменения (кстати, расхождения в буквах в строках 3, 6 и 8. I, B и M слева превратились в H, A и L справа соответственно). Вместо этого мы после долгих и утомительных поисков наконец замечаем, что детали внушительных размеров на снимке больше нет. Недостаток восприятия, продемонстрированный Ренсинком, получил название «слепота к изменениям». Она придает нам чувство, что мы окружены множеством вещей и прекрасно помним, где они находятся и как выглядят, даже когда не смотрим на них.

Внутренний голос, вероятно, нашептывает вам сейчас, что уж вы-то точно заметили бы изменения на картинке и мигание на экране этому не помешало бы. Насколько распространены убежденность и переоценка собственных возможностей, настолько они и ошибочны. В научном сообществе данное явление имеет свое название – «слепота к слепоте к изменениям». Тот, кто не хочет признавать, что он слеп к слепоте к изменениям, тот… Пожалуй, оставим это. Наука – и так дело тяжелое, не будем над ней смеяться.

Однако и нам отнюдь не просто, потому что наши проблемы не заканчиваются на исчезнувшей турбине самолета. «Слепота к изменениям» как психологический феномен связана с внимательностью, то есть со всем известным процессом фокусировки на одном объекте восприятия в ущерб другим. Конечно же, восприятие не ограничивается только зрением. В процесс втянуты все наши умственные способности. Например, вопрос о том, что опаснее – принимать беженцев в стране или переходить дорогу на красный свет, – тоже предмет восприятия. Он не имеет большого смысла, потому что риски и обстоятельства этих двух отличных друг от друга ситуаций нельзя сравнивать. Тем не менее чисто статистически уличное движение, конечно же, представляет большую опасность для тела и жизни, чем любой вид насилия. Но это не мешает нашему мозгу уделять одной опасности больше внимания, чем другой.

Разве такие сложные вещи имеют отношение к «слепоте к изменениям»? Ответом является ясное и однозначно воспринимаемое «да».

Коллеги Ренсинка Дэниел Саймонс и Даниэль Левин провели в конце 90-х ряд экспериментов, в которых перенесли черное пятно, мигающее в момент переключения картинок, в реальный трехмерный мир (6). Первый из них протекал следующим образом: участник подходит к гостиничной стойке. Немного поболтав с приветливым администратором, он переходит к сути своей проблемы и спрашивает, нет ли на ресепшене карты города. Разумеется, есть, отвечает администратор и ныряет за стойку. Потом он снова появляется, подает карту и желает хорошего дня.

Наверное, немногие узнали бы своих родственников с большущими кленовыми листочками вместо лиц

По пути от гостиницы к центру города участнику исследования предоставляется шанс подправить свою карту, так как случайный турист спрашивает у него дорогу. Он достает свою новенькую карту города и уже собирается показать путь к Музею Молота, как мимо проходят два рабочих с большим упакованным в картон стеклом в руках и отвлекают его. Но стекло не бесконечное, и он возвращается к туристу и показывает-таки ему дорогу. Окрыленный и довольный собой, идет дальше. Он, как и половина испытуемых, ничего не заметил, но Саймонс и Левин дважды сыграли с ним забавную шутку. На рецепции администратор исчезает за стойкой, и с картой в руках появляется совсем другой человек. То же самое случилось и после, когда мимо проносили стекло, один из рабочих поменялся местами с туристом. Турист ушел со стеклом, а дорогу участник объяснял стекольщику.

Вы сейчас собираетесь возразить, что с вами не случилось бы ничего подобного, потому что вы обращаете внимание на людей и уважаете их. Если бы их заменили копиями, вы бы это заметили, показывали бы на них пальцем и кричали бы нечеловеческим голосом, как Дональд Сазерланд во «Вторжении похитителей тел». Поздравляю вас, вы сделали бы отличную рекламу фильму.

Однако если вы и правда так думаете, то прочтите еще раз о болезни под названием «слепота к слепоте к изменениям». Велики шансы, что вы страдаете этим заболеванием. Саймонс и Левин также обнаружили, что перемену не замечают чаще, если люди, которые меняются между собой, относятся к другой социальной группе, нежели участники эксперимента.

Нам нужно еще кое-что осознать. Хотя этому всеми силами противится наша интуиция, как кошка купанию: изменения, на которые не было направлено наше внимание, остаются незамеченными даже тогда, когда имеют для нас жизненно важное значение.

Роль внимания в «слепоте к изменениям» вдохновила Дэниела Саймонса и его коллегу Кристофера Шабри на дальнейшие исследования в данной области, и можно с уверенностью сказать, что результаты их изысканий относятся к одним из самых выдающихся за последние годы (7). В ходе эксперимента испытуемым показывали видеозапись игры в баскетбол. Соревновались 2 команды по 3 игрока в каждой, которые постоянно шныряли между друг другом. Испытуемые должны были подсчитать количество пассов, сделанных игроками в белом; что делали игроки, одетые в черное, значения не имело. Если вы впервые слышите об этом эксперименте и понятия не имеете, какими были результаты, то я советую вам прервать чтение, найти демонстрационное видео в интернете и посмотреть его. Сделать это вы можете, например, на канале Дэниела Саймонса на Youtube. Оно называется Selective Attention Test (8). Будет жаль, если вы прочитаете о результатах, не представляя себе, каково это быть слепым к слепоте к изменениям. Должен вас предупредить, что раз вы уже морально подготовлены, то, возможно, попадете в число тех, кто справился с тестом на селективное восприятие. В таком случае вы в некоторой степени встали на путь выздоровления.

В нашем восприятии много слепых пятен, даже если нам известен правильный ответ. Вы, наверное, знакомы с занимательной фотографией Р. С. Джеймса, на которой на первый взгляд изображен абстрактный узор из белых и черных пятен. Если вы однажды разглядите, что скрывается за ним, то всегда будете сразу видеть сам рисунок.

Изменения, на которые не было направлено наше внимание, остаются незамеченными даже тогда, когда имеют для нас жизненно важное значение.

Пора поговорить о результатах эксперимента. В то время как испытуемые заняты подсчетом передач игроками в белой форме, по полю идет женщина в черном костюме гориллы. Она медленно двигается между игроками, бьет себя в грудь и выходит из кадра. Всего лишь четверть участников, сосредоточенных на поставленном задании, заметила гориллу.

Саймонс и Шабли назвали эффект «слепота невнимания». Объект сам по себе может быть и необычным, и примечательным, но, если наше внимание на нем в достаточной мере не сосредоточено, восприятие его игнорирует. Фокусники используют этот эффект в своей работе с незапамятных времен. Кто знает толк в том, как манипулировать вниманием публики, обставит все так, что никто ничего и не заметит.

Опять мы в ситуации выбора между дождем и водосточной трубой. Промокнем мы в любом случае. Ограничения нашего мозга вынуждают нас отделить важное от неважного и целенаправленно воспринимать только что-то одно. Но чтобы сделать этот выбор, восприятие изначально должно функционировать корректно. Оно похоже на ухмыляющуюся кошку, которая кусает себя за хвост до тех пор, пока сардоническая улыбка на ее мордашке не растечется в море черно-белых пятен и не исчезнет.

А что ей делать, этой кошке? Если она будет обращать внимание на все подряд, то захлебнется в потоке нерелевантной информации. Ей стоит воспользоваться крайне полезным фильтром внимания, проглядеть все, что изначально не учла.

Снова в дело включаются механизмы, с которыми мы выросли, управляемые нашими ментальными установками. Пожалуй, прежде чем взглянуть на эту беду под другим углом, хороший момент подвести итоги.

История такова

Идеальное восприятие допускает ошибки и базируется на предубеждениях – к чему все эти усилия?

Восприятие – трудное дело. С помощью его мозг животных (и в меньшей степени, конечно, органы восприятия растений, бактерий и грибов) пытается в хаосе окружающего мира определить, где правда. В этом процессе ошибки неизбежны. Как мы уже видели, они не есть признак того, что аппарат восприятия похож на неправильно собранную полку из «Икеи», когда парочка болтов оказались лишними и их зашвырнули в дальний угол мозга. Ошибки – часть восприятия.

С точки зрения математики его можно назвать поиском правильной вероятности. Какова вероятность того, что мое предположение об окружающем мире соответствует действительности? Байесовский метод научил нас, что без предположений, не зависящих от того, что мы наблюдаем, не обойтись. В обычной жизни они наши установки, предубеждения.

Нехорошее впечатление складывается после попыток интерпретации реальности.

Ошибки и предвзятое суждение – вот чем мы располагаем. Но они – не дефект машины восприятия, а, скорее, горючее, на котором она пробирается по ухабам человеческого разума. С одной стороны, это утешает, потому что теперь становятся понятными наша извечная склонность ошибаться и умственная немобильность. Вот если бы взгляд животных на бурлящий мир служил не только для утешения и развлечения, пока они разгоняют тоску между приемами пищи, вот если бы восприятие было честным и приводило к практичным поступкам, возможно, это была бы плохая новость.

Самое время разобраться, для чего такое восприятие пригодно в жизни и чем хорошо для мозга.

Что же оно такое?

Спросим-ка Гоми[54].

Польза восприятия

Гоми в нашей голове

Восприятие без движения есть напрасный труд – двигаться без восприятия значит забрести не туда – восприятие и действие едины – Гоми на месте режиссера – Гоми смотрит «Место преступления» – долой Гоми!

Еще раз вернемся к первичному бульону, к первой вспышке разума. Один организм слепо блуждал в темноте, пока не научился определять, вспыхивает ли свет перед ним или позади него. Разве он не приобрел благодаря своему новоиспеченному восприятию явное преимущество и в соответствии с законами эволюции не победил в борьбе видов за выживание, пока его слепые современники вымирали? Можно было бы так подумать. Но это глубокое заблуждение.

Восприятие само по себе – для организма бесполезный расход энергии. Работа органов чувств и необходимая оценка и распределение сигналов в мозгу довольно сложны. Информация о том, где залежи кошачьего золота, лучшая еда и – на следующем этапе – где живут хищники или конкуренты, – становление социальной жизни. Все это полезно лишь тогда, когда человек может позволить себе поменять ресторан или перейти на другую сторону улицы. Тот, кто видит опасность, но не имеет возможности увернуться от нее, находится не просто не в лучшем положении, чем слепой, а даже в худшем. Он растратил на восприятие драгоценные ресурсы, которые мог бы вложить в размножение или более толстую кожу.

Забавно, но со способностью двигаться то же самое с небольшими оговорками, но с точностью наоборот. Слепым организмам тоже нужно менять места. Например, если они потребляют пищу быстрее, чем она восполняется в месте их обитания. Стаду слепых коров было бы полезно время от времени уходить подальше, потому что иначе, пока они толкутся по грязи и собственному навозу, им грозит голодная смерть. Но только с возможностью восприятия способность двигаться приобретает действительно практический смысл.

Это обстоятельство является ключевым в недопонимании природы восприятия. Его результаты отграничены от прочих когнитивных функций: мы что-то воспринимаем, решаем, двигаемся, чувствуем, перевариваем, вспоминаем. Все это мы делаем отдельно друг от друга.

Восприятие же невозможно вне зависимости от действий. Так назначено эволюцией. Тому, у кого нет мышц, которыми нужно управлять, и зрение ни к чему. Говоря так, я опираюсь на последние исследования в области нейронаук и психологии о внутренней структуре умственных процессов у человека. Идея единства восприятия и действия долгое время оставалась неизвестной в силу своей категоричности.

Довольно долго источником для научного представления о разуме был маленький человечек, который сидит на стуле режиссера в комнате управления нашего мозга. По-латински его зовут homunculus (человечек), он – вымышленный герой драмы, которая разворачивается у нас в голове и рассказчиками которой являемся мы сами. На спинке стула гомункул написал «Гоми», так он себя называет сам. Он с удовольствием подружился бы с нами и поведал, что происходит у нас в голове. Это звучит так приятно и радушно. Однако, если мы хотим понять суть восприятия, мы должны доказать Гоми, что его нет.

В нашем воображении он сидит на месте режиссера, а органы чувств хозяина черепа снабжают его информацией об окружающем мире. Визуальную картину окружающего, снятую для него глазами хозяина, он рассматривает на экране проектора в рамке из натурального дерева – у Гоми есть вкус и стиль, и уж коль скоро он целыми днями заперт в голове другой личности, пусть она хоть симпатично выглядит.

Перед Гоми большой пульт с ручками, рычажками и маховичками, с помощью которых он управляет мускулатурой хозяина и, конечно же, всеми психологическими функциями его тела, прежде всего, выбросом гормонов. Если ему, например, вздумается воскресным вечерком посмотреть детективчик, он виртуозно повернет одну ручку, потянет другой рычажок, в мудреной последовательности и с определенной скоростью, усадит своего хозяина на диван и заставит взять в руки пульт и включить сериал «Место преступления». Следующее переключение на пульте управления, и человек вздыхает, встает и достает себе из холодильника пива. Может, Гоми наколдует еще и навернувшуюся слезу? Так он выразит весь комплекс эмоций, которые вызывает состояние немецкого телевидения. Или это он тронут мастерством актерской игры Тиля Швайгера?

Каким бы ни был повод для слез, в этой классической модели человеческого ума протекают все когнитивные и эмоциональные процессы. Но на самом деле они не в голове, управляемой Гоми, а в нем самом. Гоми и есть ум человека, он получает информацию через органы чувств и управляет головой. Так мы представляем себе ум как нечто, что наблюдает, управляет и существует параллельно с материальным миром или над ним.

Логическая проблема такого объяснения умственной деятельности человека лежит во внутреннем мире гомункула. Как протекает внутренняя жизнь, так же остается необъяснимым, как было до изобретения Гоми. Загадку, которую надеялись решить, лишь передвинули в его голову. Родители слышали об этом методе решать проблемы и знают, что он не работает.

Если теперь мы хотим понять внутренний мир Гоми, нам необходимо создать для него такую же модель, как мы это сделали для человека. Но тогда появится еще один, более маленький гомункулус внутри Гоми, душевную жизнь которого тоже пришлось бы разгадывать. Нарисованная картина больше похожа на бесконечный коридор, образуемый двумя параллельно расположенными зеркалами. Этим ничего не объяснить. Выходом из зеркального коридора стала бы настоящая теория о том, как из чувственных ощущений Гоми слагаются его внутренние переживания и как он принимает решения.

Если бы она существовала, то прибегать к помощи Гоми было бы нерационально, он стал бы совсем не нужен. Это было бы хорошо, потому что гомункул – это очевидный тупик. Он – своего рода реакция на все более будоражащие описания биохимических процессов в нашей нервной системе и на опасение, что духовная жизнь – сама сущность человеческого бытия – будет развенчана безжалостной наукой.

Довольно долго источником для научного представления о разуме был маленький человечек, который сидит на стуле режиссера в комнате управления нашего мозга.

Возможно, говорит наша тревога. Возможно мозг и получает электрические и химические сигналы, которые строго подчиняются законам природы. Возможно, наши мышцы и управляются именно таким образом, возможно, что гормоны и другие химические факторы и влияют на наше самочувствие, но в центре все же находится независимый дух со всем его достоинством, который обладает свободной волей и тонко управляет бездушной материей.

Моя цель – основательно выбить из вас это заблуждение, если оно вам близко. Вероятно, будет неприятно, как это обычно и случается, когда наши предубеждения подвергаются сомнениям. Тогда в одно мгновение байесовский фундамент рассыпется и будет погребен под обломками. Но это полезно для здоровья, так что без страха решайтесь.

Гоми за работой

С другой стороны, если вы и так придерживаетесь мнения, что Гоми – ложный путь, следующий раздел придется вам по вкусу. По коже пробегут приятные мурашки, и вы преисполнитесь чувством торжества от осознания собственной правоты. Наслаждайтесь этим приятным ощущением, пока можете. Ваша очередь придет, когда мы заговорим о кооперации и подражании.

Прежде чем это произойдет, мы должны сначала разрушить краеугольный камень европейской истории духа, на который на протяжении веков опиралась наша наивная вера в свободу воли и неподкупность восприятия и мышления.

Долой Гоми! Долой дуализм!

Дуализм

Проблема души и тела – ошибка Декарта – шишковидная железа не для этого – предопределенность гармонии – квантовый кубик в мини-трубах – дух бессилен, он только смотрит

Однажды человеку порядком надоело в холодном поту признавать то, чего он не знает. Тогда он прибегнул к систематическому изучению того, на чем держится мир. С тех пор он все чаще сталкивается с насущным вопросом, как устройство этого материального мира с его обусловленными законами природы объединить с внутренними переживаниями личности, его духовным и умственным миром.

Как может быть, чтобы в мире, управляемом законами, причинами и следствиями, существовал дух, чья свободная воля может влиять на него? В философии этот вопрос называется проблемой души и тела.

В европейской традиции первым этой проблемой занялся французский философ Рене Декарт. Его объяснение имеет подкупающее достоинство, так как играет на руку нашей интуиции и систематизирует якобы осознаваемые нами переживания. Однако у решения, предложенного Декартом, имеется один большой недостаток – оно абсолютно неправильное и, более того, грубо вводит в заблуждение и даже вредно.

Что получается при ближайшем рассмотрении? В 1641 году Декарт сообщил миру, что дух и тело – это разные вещи (1). Телесная и духовная субстанции существуют независимо друг от друга, как материя и мысль. Идея о разделении – очевидная и фатальная логическая ошибка. Ведь физический мир материи подчиняется закону причины и следствия, – тезис, во времена Декарта уже наклевывавшийся, а сегодня доказанный. Исключением из правила является, пожалуй, лишь квантовая случайность. У нас нет указаний на то, что события случаются без причины.

Какова же тогда роль духа в жизни, если он представляет собой обособленную и не зависящую от причинно-следственных связей субстанцию? Если духовное извлечь из неразрывной цепочки причинно-следственных отношений, то оно не влияет на жизнь тела и с практической точки зрения не имеет существенного значения. Если же, наоборот, дух может воздействовать на тело, то он – причина и влечет за собой некое следствие. Тогда принципиальная разница между ними испаряется без следа, и дух есть лишь аспект нашей телесности.

В свете этой дилеммы, которая превращала теорию дуализма в абсурд, различные представители данного философского направления на протяжении всей истории по-разному выходили из затруднительной ситуации. Однако любой из выходов нехорош. Хорошие решения все похожи друг на друга, а остальные – плохи каждый по-своему.

Плохое решение Декарта состояло в том, что в его тезисе содержались ограничения. Духовное и телесное отделены друг от друга, но не всегда и не везде. То есть где-то в особом месте, в середине центра нашего универсума (буквально в центре наших голов), они соединяются. Шишковидная железа величиной в несколько миллиметров, которую также называют эпифиз, Декарт без лишних церемоний объявил местом, где духовное может повлиять на телесное. В ней же телесное также обратно воздействует на духовное, потому что… А почему нет?

Речь сейчас не идет о том, чтобы принизить дух Декарта, который во времена, когда о теоретических основах нервной системы даже не помышляли, сделал шишковидную железу вместилищем души. В те времена, возможно, и было о чем подискутировать. Но на сегодняшний день это очевидная чепуха, потому как шишковидная железа по своей функции и связям просто не подходит на роль единственного посредника между телом и духом. Механизм, с помощью которого могла бы осуществляться такая посредническая деятельность, неясен, несмотря на все накопленные знания о работе нервной системы.

Коллега Декарта Готфрид Лейбниц в принципе не пытался отыскать механизм, делающий возможным взаимодействие духовной и телесной субстанции. Вместо этого он выдвинул постулат о том, что тело и дух существуют параллельно и независимо друг от друга, как двое часов на одной стене в часовой мастерской, которые, тем не менее, показывают одно и то же время. Тянете руку, чтобы возразить? Это все только ваше тело. Прекрасный факт, что духовное и телесное сосуществуют в такого рода гармонии, Лейбниц не мудрствуя лукаво приписал всемирно известному универсальному источнику всех чудес. Согласно ему, бог сам позаботился о том, чтобы дух и материя, двигаясь по жизни параллельными дорогами, всегда желали одного и того же и действовали одинаково. Этот механизм, от которого волосы встают дыбом, ученый назвал «предустановленная гармония» и, очевидно, полагал, что этим что-то объясняется.

Самая ранняя серьезная попытка хоть как-то спасти дуализм была предпринята в середине 90-х годов известным математиком сэром Роджером Пенроузом и анестезиологом Стюартом Хамероффом (2). Они перелопатили гору накопленных за столетия эмпирических данных и для построения своей теории обратились к тому единственному месту, за которое можно было бы уцепиться духу. Они покопались в малюсеньких трубках внутри нервной системы, так называемых микротрубочках, и выдвинули гипотезу о том, что протекающие в них квантовые процессы, как и все подобные, случайны. Только эта случайность на самом деле место, где обитает дух. В квантовых трубках Пенроуза и Хамероффа в кости играет не тот старик, на которого пенял еще Эйнштейн, а мы все становимся игроками в клетках собственного мозга.

Эта теория на самом деле неопровержима, потому что ее предсказания трудно или невозможно проверить. Даже наблюдение за этими мини-трубками представляет собой серьезную проблему для любого исследователя, который не может проникнуть в них. Однако нейробиологи в целом сходятся во мнении, что во многих отношениях все это крайне неправдоподобно. Главный контраргумент заключается в том, что даже если гипотеза верна и наше сознание смещает квантово-механические вероятности таким образом, что это изменяет функцию мозга параллельно мысли, которая вмешивается в материю, – даже если мы примем эту, казалось бы, авантюрную идею, не прибегая к критике, с точки зрения биофизики просто невозможно, чтобы мини-трубочки имели практическое влияние на работу нервных клеток. Они для этого просто слишком маленькие.

Для сторонников дуализма остается последнее стоящее решение. Предполагается, что наше тело, как состав без локомотива, катится по стандартным рельсам и что каждый поворот заранее известен. Но все же наш дух стоит во главе состава, делает вид, что тянет за рычаги и поворачивает руль, впадая в иллюзию, что он как будто и правда как-то влияет на направление движения. Концепция, из которой проистекает это странное умозаключение, называется эпифеноменализм. Специалисты без сложных терминов были бы такими же голыми, как король из сказки Андерсена. Из всех попыток спасти дуализм больше всех на правду похож именно эпифеноменализм.

Если идеи дуализма о душе и теле и призваны защитить наше достоинство от нападок ученых-материалистов, то в этом отношении эпифеноменализм поражает воображение. Духовное, которое должно обеспечить нам независимость от цепей материального мира, предстает здесь в качестве абсолютно бессильного, обманутого зрителя. Стоит ли говорить о достоинстве у столь слабого существа? Явно нет.

На этом прекратим атаку на дуализм. Так как остается нерешенной проблема посерьезнее, чем вопрос о том, из чего сделан Гоми. В том месте, где дуализм и наша интуиция представляют себе дух и «Я» на стыке между восприятием и действием, между органами чувств и мышцами, совсем нет места для офиса. Там уже целый парк другого оборудования.

И приборы эти один страннее другого.

Сенсомоторика

Опасность душевой кабины – познание через несчастный случай – апперцептивная агнозия бросает письмо в ящик – восприятию нужна цель – слепые, которые видят, не зная об этом – убегая от волков

То, что восприятие и действие находятся не на противоположных краях нашего духовного опыта, а сотканы в единое полотно, стежки которого мы не замечаем, пока не зацепимся за них, ученые показали на примере знаменитого несчастного случая. В 1988 году у одной женщины из Канады сломался газовый титан в ванной, когда она принимала душ. Личность женщины хранится в строгой тайне. В многочисленных научных статьях ее имя всегда сокращали до Д. Ф. В титане этой дамы была дефектная горелка, угарный газ заполнил душевую кабину.

В горнодобывающей промышленности угарный газ представляет опасность в основном под землей. Он тяжелее воздуха и поэтому скапливается в углублениях и закрытых местах, типа шахты или душевой кабины. Там он вытесняет все другие газы. Угарный газ отравляюще действует на кровь, она насыщается им, и снабжение организма кислородом прекращается.

Наше тело, как состав без локомотива, катится по стандартным рельсам, и каждый поворот заранее известен.

Поскольку угарный газ бесцветен, не имеет вкуса и запаха, то заметить, что вдыхаешь его, а не кислород, можно только когда упадешь. А так как от его воздействия не только падают, но и теряют сознание, то человек неподвижно лежит и задыхается.

Поэтому в прежние времена шахтеры брали с собой в шахту канареек, клетки с которыми развешивали по стенам. Птицы значительно более восприимчивы к недостатку кислорода, чем люди, и могут служить системой безопасности. Если канарейка перестает петь или падает в обморок, значит, пора уходить из рудника. У Д. Ф. не было канарейки и никаких других чувствительных домашних животных. В результате отравления угарным газом она сначала потеряла сознание, и из-за длительного кислородного голодания ее мозг сильно пострадал.

Правда, женщину вовремя обнаружили. Как и в случае с Финеасом Гейджем, выжившей жертвой другого знаменитого несчастного случая (ему во время взрывных работ отлетевший стальной прут проткнул лоб, и он стал объектом различных исследований), отравление Д. Ф. тоже получило неожиданный поворот.

Вред, наносимый кислородным голоданием, часто поражает весь мозг, а не отдельные участки. Поэтому, несмотря на многочисленные исследования, не удалось однозначно сказать, какие ткани мозга Д. Ф. были повреждены и какие функции нарушены. Совершенно ясно одно: вследствие несчастного случая у нее развилось нарушение, которое специалисты называют апперцептивная агнозия. (Многие ученые страдают так называемым синдромом самозванца, ощущением, что заработали свое высокое положение путем обмана и жульничества, а не благодаря своим способностям. Такие выражения, как «апперцептивная агнозия» или «синдром самозванца» ослабляют это болезненное чувство.) Агнозия значит, что Д. Ф. с трудом распознает объекты и едва ли может описать их свойства. Понятие «апперцептивный» указывает на то, что у женщины есть нарушения собственно восприятия.

На практике это выражается следующим образом (3). Д. Ф. показывают металлическую щель почтового ящика и спрашивают, как опустить туда конверт. Женщина не может ответить на вопрос, при том, что способность говорить не пострадала. Когда ей показывают кубик, она не находит слов для описания его размеров, формы и положения в пространстве. Благодаря невезучим жертвам несчастных случаев, людям, перенесшим инсульт, и другим патологическим ситуациям мы многое узнали о функциях головного мозга. Случай с Д. Ф. хоть и трагический, но с научной точки зрения не особо примечательный.

Чудеса начинаются, когда ее просят что-то сделать. Например, когда она стоит перед щелью для писем, недолго думая ей в руки суют письмо. То, что происходит затем, – причина, почему Д. Ф. стала знаменитостью в научных кругах. Женщина без особых затруднений может развернуть письмо так, чтобы оно вошло в отверстие. Но, по ее уверениям, она не понимает, как повернут конверт. Когда ее просят подбросить кубик, о размерах и положении которого она только что ничего не могла рассказать, она берет его, правильно расставляя большой и указательный пальцы в правильных местах, и подбрасывает.

В мозгу Д. Ф. осознанное восприятие окружающего мира, о котором она может рассказать, и неосознанное, на основе которого она совершает действия, разъединились. Только функции одной из форм восприятия, а именно речевой и осознаваемой, полностью нарушены. Да, она не так быстро и точно бросает конверт в почтовый ящик и подбрасывает кубик по сравнению со здоровыми, но, как мы можем заключить, не из собственной прихоти.

Восприятие, которое мы упрощенно представляем себе как объект с органами чувств на входе и осознанное переживание с последующим действием на выходе, на самом деле сложное явление, при котором многие процессы протекают параллельно. Осознаваемое нами впечатление, возможно, и близко не является таким уж важным для действия, как нам того хочется. Может быть, мы действительно всего лишь зрители.

Каждый процесс восприятия отличается от другого, и их результаты в итоге не совпадают. Такие выводы сделали Мелвин Гудейл и Дэвид Милнер, которые первыми исследовали Д. Ф. в 90-х годах. Они подрывают наше представление о том, что мозг обращает в действие чувственные данные.

С помощью Гоми, который не годится на роль метафоры более сложного человеческого мозга, было бы невозможно получить такие знания. Поэтому нейронауки давно отправили его на покой. Правда, это не мешает ему витать призраком в так называемой житейской психологии. Мы еще вернемся к нему, когда будем говорить о том, что такое «Я», о котором все мы мечтаем.

Из картины болезни пациентки Гудейл и Милнер сделали вывод, что параллельные потоки чувственных данных служат разным практическим целям. В случае нарушений у Д. Ф. речь шла об осознаваемых переживаниях с одной стороны и о двигательной моторике – с другой. Именно последний участок пути, на котором за ощущениями следует действие, обладает поразительным свойством переводить чувственную информацию об окружающей среде на язык инструкций к действию. Поэтому Д. Ф. могла развернуть конверт правильной стороной. Но в то же время человек не осознает, что это его «Я» ответственно за весь процесс. Умственная работа, для демонстрации которой раньше был предназначен Гоми, на данном этапе себя не обнаруживает вообще.

Другим примером разобщения сознания, восприятия и действия является так называемое слепозрение. Причины данного нарушения до конца не выяснены. Однако известно, что оно возникает, когда повреждены те участки в затылочной доле мозга, которые первыми обрабатывают визуальную информацию, поступающую от глаз. Пациенты со слепозрением сообщают, что они совершенно слепы. Если им показать мяч, они скажут, что ничего не видят. Если их спросить, какого цвета мяч, они рассмеются, ведь спрашивать об этом слепого – абсурд. Если же их попросить угадать, в подавляющем большинстве случаев они назовут правильный цвет. Если им бросить яркий мяч, они поймают его.

На вопрос, как им это удается, они отвечают, что просто повезло и на самом деле они ничего не видели. Забавно, но после многочисленных повторений эксперимента им даже в голову не приходит с их ясновидением попытать счастья в рулетке или лотерее. Особо впечатляющие способности продемонстрировал в 2008 году пациент со слепозрением по имени Т. Н. Группа исследователей попросила его пройтись с тростью для слепых. Мужчина не знал, что ученые у него на пути расставили офисные приборы, между которыми он теперь мастерски маневрировал. Он протиснулся между стеной и маленьким мусорным ведром, осторожно обошел проектор, даже не коснувшись его тростью. Потом Т. Н. утверждал, что ничего не видел и действовал, как заблагорассудится. Эти примеры указывают на два важных обстоятельства для нашего поиска правдивого восприятия.

Во-первых, то, что мы считаем восприятием (то есть осознанное упорядочение данных о внешнем мире и индивидуальные переживания) – возможно, всего лишь неосознанный побочный эффект на пути к основной цели – грамотному действию. Основная цель на языке ученых называется «сенсомоторная трансформация», что означает преобразование чувственных данных в движение. Восприятие есть не то, что поставляет знания, а то, что имеет прикладной характер. При таком подходе речь идет не о том, чтобы отобразить истину, а о том, чтобы наилучшим образом соотнести свои переживания с реальностью.

Ведь если цель восприятия – действие, то эволюция, формируя его аппарат, должна была встроить соответствующий рычаг. Внутренние переживания в отличие от поступков напрямую не воздействуют ни на успех, ни на неудачи человека. Совпадают ли внутренние представления о реальности, базирующиеся на деятельности организма, с самой реальностью, эволюции безразлично до тех пор, пока все идет гладко. Так или иначе, Д. Ф. и Т. Н., а также масса других пациентов показывают, что осознанные переживания, судя по всему, не имеют отношения к тем скрытым процессам в мозгу, благодаря которым мы не спотыкаемся постоянно о мусорные ведра.

Представьте себе, вы, изможденный, стоите перед крутой горой и должны решить, взбираться ли вам по ней. Чем сильнее вы устали, тем круче будет казаться гора. Если же за вами гонится стая волков, вы и гору-то не заметите. «Гора? – спросите вы. – Какая гора?» Но в любом из этих случаев, если вас остановит человек в белом халате и попросит изобразить подъем по склону, ваши руки примут нужную, правильную позицию. Иными словами, осознанное восприятие напичкано галлюцинациями. Двигательный аппарат подвержен этому в значительно меньшей степени.

Если до сих пор мы видели путь от восприятия к действию в свете ярких вспышек лишь местами, то теперь мы поменяем направление движения: каковы последствия действия для восприятия?

Как оказывается, они имеют массу последствий.

К чему приводят наши действия

Кот из дома, мыши в пляс – сдвинутый глаз – почему нам нужно уметь предсказывать собственные поступки – яд на кончике стрелы на службе у ученых – прыгающие цели и баллистические глаза

Люди и животные используют восприятие для того, чтобы поступать исходя из сведений, поставляемых органами чувств. Говоря откровенно, эволюцию не заботит богатство нашей внутренней жизни. Для слепых сил естественного отбора важно, что имеется на выходе.

Примерно таких же взглядов придерживался и психолог из США Джон Уотсон, родоначальник бихевиоризма, нового для 1913 года направления в психологии. В своих исследованиях он применял методы точных наук. В крайнем проявлении бихевиоризм настаивал на том, что кроме восприятия и наблюдаемого поведения, для понимания организма ничто больше не имеет значения. Следовательно, изучение сознания не только бесполезно, но даже уводит в сторону и приводит к ошибочным выводам. Это не заблуждение, если трактовать подход Уотсона как реакцию на психоанализ Фрейда.

Восприятие есть не то, что поставляет знания, а то, что имеет прикладной характер.

Пожалуй, самый знаменитый бихевиорист Беррес Фредерик Скиннер релятивизировал строгий отказ от исследования психических состояний и тем самым сделал большой шаг в сторону доминирующего в настоящее время взгляда на духовное в нейронауках. Он выдвинул гипотезу о том, что и чисто внешние явления влияют на индивидуальные внутренние переживания человека и формируют их.

То, что восприятие изначально влияет на поступки, в определенной степени очевидно. Его основная задача – выживание организма. Прийти в казино жизни, бросить кости и победить.

То, что, наоборот, вся деятельность человека влияет на восприятие, поначалу не столь очевидно. Однако представьте себе: вы – кошка и выследили мышку, которой суждено стать вашим ужином. Пока вы стараетесь как можно тише подкрасться к ней, замечаете, что образ мыши на сетчатке вашего глаза зашевелился. Похоже, она все-таки услышала вас. Вы решаете рискнуть и делаете прыжок вперед. В тот же миг и образ мыши на сетчатке совершает прыжок. Обескураженные, вы приземляетесь в пустоту, а мышь тем временем отходит от шока и быстро выбирается из клубка пыли.

Что же произошло? Из-за движения тела изменяется и позиция органов восприятия. Поэтому человеку кажется, что все движущиеся объекты, которые он видит, слышит и чувствует, сами передвигаются. В связи с этим перцептивный аппарат организмов должен различать изменения в восприятии, обусловленные их собственными движениями и перемещениями в окружающей среде.

Это было бы относительно просто, если бы все животные бегали только в одном направлении, словно поезда по рельсам. Но они могут двигаться во всех направлениях, с разной скоростью и ускорением. Они умеют менять форму тела и перемещать органы чувств в соответствии с его положением, например, глаза и уши.

Основной механизм, с помощью которого наш мозг решает эту проблему, называется эфферентная копия. Суть заключается в том, что нервная система делает копию нервного сигнала, посылаемого в мышцы, чтобы там запустить определенное движение. Она используется для того, чтобы предсказать, как повлияет действие на восприятие, до того, как оно совершится. Чтобы продемонстрировать работу копий, немецкий физик и врач Герман Гельмгольц предложил эксперимент, поставить который и вам под силу. Если вы закроете один глаз, а на другой слегка надавите пальцем с внешнего края, то будет казаться, что все вокруг немного движется. На первый взгляд ничего удивительного, ведь изображение на сетчатке сместилось, когда вы немного сдвинули глаз в сторону.

Во время обычного движения глаз слева направо картинка на сетчатке перескакивает. Однако при этом у вас ощущение, что окружающий мир стабилен. Звучит успокаивающе! Но с точки зрения глаз обманчиво.

Гельмгольц объяснял это тем, что во втором случае мозг заранее просчитал перемещение изображений, потому что глаза управляются изнутри. А глазное яблоко, находящееся под давлением пальца, не дает зрительной системе никаких указаний на причину смещения. Движение глаза обусловлено приказом, поступившим в мышцы. В мышцы пальца. Спрогнозировать, как они изменят позицию глаза, мозгу явно не под силу.

Чтобы с помощью эфферентной копии можно было заглянуть в будущее, мозгу необходима внутренняя машина, которая делала бы то же самое, что и мышцы, но виртуально, – моделировала собственное поведение. В случае с глазами, например, это модель, которая из команды «Глаза направо!» выдает прогноз о том, что произойдет с изображениями на сетчатке.

Если бы эта рыба учла, как ее передвижение изменит восприятие, то не заплыла бы не туда

Было бы необычно, если бы глаза аналогичным образом приводились в движение не глазными мышцами, а пальцем.

Впрочем, строго говоря, эксперимент Гельмгольца – это лишь половина сути теории. Другая половина показала бы, что при параличе глазных мышц посланная мозгом команда «Глаза направо!» не сдвинула бы их с места, но зато произвела бы субъективное впечатление, что увиденная сцена переместилась. Ведь внутренняя модель сдвинула бы полученное изображение вправо. Чтобы проверить это, потребовалось бы ввести испытуемым в мышцы глаз нервно-паралитическое вещество, вроде южноамериканского яда кураре. Разумеется, это слишком опасно, чтобы кто-то до 1974 года рискнул такое проделать.

Но в 1974 году трое ученых, Джон Стивенс, Роберт Эмерсон и Алан Розенквист, во имя науки ввели себе яд кураре, причем первый в такой дозе, которая его полностью обездвижила. Только на правой руке тугая манжета препятствовала току крови и таким образом не давала распространиться яду по всему телу. Стивенс в любой момент мог прервать эксперимент, подав знак пальцами (4).

Как оказалось, феномен, который ученые предсказывали ранее, действительно имеет место. Если парализованный пытался посмотреть направо, его глаза оставались неподвижными, но вся представавшая взгляду картина смещалась в требуемую сторону. Исследователи сообщали, что смещение не воспринималось как наблюдаемое движение, картинка в одном месте просто исчезала и в новом появлялась. Кроме всего прочего, из-за этого героического и несколько сумасшедшего эксперимента теория эфферентной копии считается достоверной.

Другим примером служит осязание. Здесь модель должна предсказывать, как ощущается движение пальца. Если поступающий в мозг сигнал ярче выражен, то мы не только понимаем, что пальцы сомкнулись, но и что захватили объект. Сообщение чувствительных к надавливанию нервов в обоих случаях очень схоже, но отклонение от предсказания внутренней модели порождает внешне обусловленное ощущение. Аналогичным образом движение изображения на сетчатке, в то время как глаз неподвижен, привлекает к себе наше внимание. До сознания доводится информация, что объект перемещается в пространстве. Может, это таракан! О, боже, о, боже! Если таракан будет и дальше бежать своей дорогой, пока ваши глаза обездвижены, то в какой-то момент скроется из виду.

В последние десятилетия появилась отдельная исследовательская область, которая изучает глаза в движении. Она важна, потому что именно тогда внутренняя модель любопытным образом обнаруживает свои границы. Если, например, в момент, когда глаза быстро вращаются в своих орбитах, где-то в зоне видимости произойдет вспышка света, она будет замечена не там, где сверкнула на самом деле, а там, где движение глаз прекратилось.

Не менее популярен среди ученых метод внезапного смещения зрительной цели. Движение глаз является баллистическим, это значит, что орган зрения работает, как стрела, выпущенная из лука. Сначала выбирается цель, затем импульс от глаз идет в мышцы. Если глаз в этот момент двигается, то он следует по одной определенной траектории и останавливается там, где начал свой путь импульс. Если цель в это время неожиданно переместить чуть вправо, то взгляд не дойдет до нее. Испытуемые даже не осознают, что цель сместилась. Глаз же автоматически совершает еще одно дополнительное движение. Если бы дротики вели себя подобным образом и просто перепрыгивали немного в сторону, после того как промазали, то метание их в пьяном виде так не разочаровывало бы.

Независимо от того, что человек осознает, мозг запоминает разницу между предсказанием модели и фактическим местонахождением цели. С течением времени движение глаз испытуемых уходило все дальше до того, как цель перескакивала, и взгляд попадал куда нужно.

Забавный анекдотичный случай на стыке медицины и психологии проливает свет на то, насколько эти внутренние модели могут быть важны для восприятия. В середине XX столетия врачу Джону Кроуфорду был поставлен ошибочный диагноз. У него был артрит коленного сустава, но врачи предположили туберкулез и выписали только что разработанный антибиотик стрептомицин. Как выяснилось, одним из побочных действий лекарства является так называемая ототоксичность. На практике это странное слово означает в худшем случае необратимое разрушение вестибулярного аппарата. Однажды утром Кроуфорд упал, когда умывался. После того как он приподнялся и попытался найти, за что можно ухватиться, чтобы встать, по его словам, ему пришло в голову, что его органы равновесия повреждены.

Движение глаз является баллистическим, это значит, что орган зрения работает, как стрела, выпущенная из лука.

Пока эта история представляет собой только личную трагедию и интерес для врачей, которые собираются прописать кому-то стрептомицин. Но наблюдения, которые сделал Кроуфорд после того, как отказал вестибулярный аппарат, достойны целой научной статьи (5). Без него он был не в состоянии выровнять движения головы и глаз во время ходьбы. Если он хотел посмотреть на идущего навстречу прохожего, ему нужно было остановиться. Еще более странным было то, что сначала он не мог читать, лежа в постели. Короткое подергивание головы при каждом ударе сердца сбивало его взгляд с цели, а буквы делались размытыми.

Очевидно, что ни одна эфферентная копия и внутренняя модель не смогли бы компенсировать такие нарушения зрения. Вероятно, потому что предсказание эффекта от прогулки или удара сердца на изображении в глазах слишком сложная и комплексная задача, для которой внутренняя модель не предназначена. А также, может быть, потому, что после отказа вестибулярного аппарата должно пройти время, чтобы модель перенастроилась. Во всяком случае, Кроуфорд рассказывал, что спустя время при соблюдении определенных практических правил – например, останавливаться только там, где есть за что ухватиться, – он почти научился жить без затруднений.

Факт, что восприятие требует предсказания последствий действий, имеет существенное значение. Ведь модели способны на гораздо большее, чем просто препятствовать тому, чтобы во время движения глаз не казалось, что мир скачет.

Модели, прогнозы, сознание

Чем еще полезны модели – постоянство объектов на чаше весов – смертоносная машина стрекоза – модели и инструменты

Восприятие и действия переплетены, одно без другого бессмысленно. Для работы первого организму необходимы внутренние модели, позволяющие избежать галлюцинаций, которые в противном случае сопровождали бы каждое его действие. Тогда как элементарное восприятие анализирует актуальные сигналы, модели берут за основу все полученные до сих пор чувственные данные, чтобы спрогнозировать будущие ощущения. Если нервная система развивает эту способность, открываются совершенно новые возможности.

Такая система служит не только для непосредственного прогнозирования будущего, но и для проверки предположений, с которыми организм сталкивается в жизни. Если они ошибочны, то предсказания не будут совпадать с ощущениями. Простейший вариант модели мог бы ожидать, что определенное восприятие чего-либо не закончится внезапно и без причины. Например, солнце не перестанет светить или ряд из букв не сложится в абракадабру.

Нарушение допущения, как и все неточные прогнозы таких внутренних моделей, вызывает некоторое беспокойство. В одной из серий «Теории Большого взрыва» (сериала, который, к сожалению, становится все более невыносимым от сезона к сезону) Шелдон в лечебных целях должен был научить свою подругу Эми переносить непредвиденные концовки – в ее случае внезапное прекращение любимого сериала. Смех над этим моментом подпитывается в равной степени хохотом за кадром и нашей способностью сочувствовать расстройству психики Шелдона.

Швейцарский ученый, занимавшийся вопросами психологии развития детей, Жан Пиаже разработал свою модель, которую назвал постоянством объектов. Ее сторонники полагают, что объект, исчезнувший из поля зрения, мыслится субъектом как продолжающий существовать. Большая часть животных обходится без этого, но вороны, собаки, кошки, обезьяны и человек обладают данной особенностью. Пиаже исходил из того, что у младенцев это знание формируется в течение первого года жизни на основе опыта. Между тем замечено, что и у младенцев уже есть задатки постоянства объекта. Исходя из этого предполагают, что, возможно, это врожденное свойство.

Если мы видим, как в поле нашего зрения пролетает мяч, и хотим его поймать, то мы полагаемся не только на наше восприятие положения мяча в конкретный момент времени. Мы учитываем траекторию его полета, положение в пространстве в данный момент и скорость и прикидываем, где он окажется в ближайшем будущем. В бейсболе или теннисе без прогнозов, ограниченное одним моментом, восприятие было бы перегружено.

Такая модель – не привилегия сложно устроенного мозга. Это доказывает, например, невероятной красоты хищное насекомое – стрекоза. Исследователи из Швеции и Австралии недавно доказали, что ее успехи охотника основываются на том, что при нападении она руководствуется не выбором жертвы, а местом, где та должна появиться (6). Видимо, это просто маленькое чудо, что, когда мне было 9 лет, я смог избежать нападения большой стрекозы, которая преследовала меня, учуяв за километры. Несмотря на все свои провидческие способности, она не поджидала меня дома. Очень умно для существа, чьи глаза, наверное, больше, чем желудок и мозг, вместе взятые.

Однако второе преимущество, пожалуй, еще важнее. Ведь такое свойство делает возможными симуляции. Это значит, что если у меня есть модель для прогнозирования того, как поведут себя камни на косогоре, то я могу не только применить ее, но и увернуться от скатывающегося с горы камня. Я могу ее также использовать для того, чтобы представить себе самый большой валун и предсказать траекторию его движения, если он начнет падать. Я даже могу нарисовать в воображении различные варианты, как этот камень должен изначально лежать, чтобы, скатываясь, он придавил жаждущее крови хищное животное, которое преследует меня. Например, стрекозу.

Хуже любой стрекозы только натасканный на убийства кот-киборг

Моделирование позволяет воспринимать мир не только таким, каков он есть, но и каким он мог бы быть. Оно позволяет мысленно прокрутить события до самого их конца.

Если моделирование и игра мысли касаются объектов и инструментов, то они позволяют живому существу строить планы и воплощать их в жизнь. Вороны, например, умеют решать задачи, где требуются вспомогательные материалы. Поразмышляв некоторое время, птица безошибочно и целенаправленно применит то, что ей необходимо (7). Это явное указание на то, что вороны способны на такого рода мыслительные игры.

Если же речь заходит об абстрактных понятиях, вроде причины и следствия, то мы – мастера сложного и научного планирования.

Когда мыслительные эксперименты касаются социальных объектов, то есть других животных и людей, то с их помощью мы создаем стратегии или сочиняем рассказы. Во всяком случае, на это указывает архаичная форма притч, служащих моральным наставлением и передающих каноны поведения.

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению Эго в воображении несуществующего Гоми, давайте сначала еще раз сформулируем его основную задачу – принятие решений на основе чувственных данных.

Однако это рискованное дело, если вспомнить, насколько шатким и подверженным ошибкам является восприятие.

Решения и риски

Почему мы не умеем принимать решения – маленький зоопарк ошибок – вторая система Канемана

Многое, что с нами происходит, будь то плохое или хорошее, влияет на исполнение и результат ранее принятого решения. Отправляясь на встречу и выбирая, как ехать, мы выбираем ту линию метро, на которой поезд застревает из-за поломки. Мы решаем поехать на машине, но сбиваемся с пути. Мы оставили открытым окно в спальне, а до этого не стали подключать сигнализацию. Даже события, казалось бы, не подвластные нашему контролю (как то генетически обусловленное заболевание), развиваются по-разному в зависимости от того, принимаем ли мы регулярно решения по их предотвращению.

Всякий раз, когда перед нами стоит выбор из нескольких возможностей, мы обязательно примем одно фатальное решение. Знаменитую первую аксиому исследователя в области коммуникации Пауля Вацлавика «Невозможно не общаться» можно отнести и к принятию решений. Стоя перед выбором, невозможно не принять решение, потому что даже бездействие – это уже выбор, и он приведет к определенным последствиям. Мир полон непредсказуемых опасностей, в нем трудно заполучить преференции. Тот, кто постоянно принимает подходящие решения и поступает так, что это приносит ему только пользу и максимально снимает риски, может считать себя счастливчиком.

Кроме всего прочего, психологическая теория решений представляет собой широкое и непаханое поле, на котором скрывается много обманчивых и парадоксальных явлений. Особенно в деле принятия решений и оценки рисков мы подвержены целому букету различных когнитивных иллюзий и ошибок.

Например, гнев из-за потерянных 100 евро несравнимо больше, чем радость, когда они нашлись. Безобразная гавайская рубашка нравится нам только потому, что висит в шкафу, хотя ее давно пора выбросить. Пока мы к чему-то привязаны, мы склонны игнорировать все то, что идет вразрез с нашей установкой, и преувеличивать положительные стороны предмета или явления. Трудно продать постоянно ломающуюся машину, даже если вкладывать в ее ремонт больше денег. Хотя мы прекрасно знаем это, но расходы на ржавую груду металла повышают в наших глазах ее ценность.

Разница в цене за бутылку вина в 5–25 евро кажется нам огромной, а разницу между 1005 и 1025 евро за баночку икры мы вообще не замечаем. Но большинству людей цена 5 евро на вино кажется ниже, если ее сравнивать с очень большой, но отвлеченной цифрой.

Если же случилось несчастье, то мы готовы потратиться, только чтобы предотвратить его повторение. Так происходит даже тогда, когда подобная вероятность стремится к нулю, а деньги можно было бы инвестировать в снижение других, более реальных рисков. Мы могли бы продолжать в том же духе почти бесконечно. Все эти вещи хорошо отражает название книги пионера в области изучения процесса принятия решений Дэна Ариели «Предсказуемая иррациональность» (8).

В 2002 году известный психолог Даниель Канеман получил Нобелевскую премию «за применение психологических методик в экономической науке и исследования принятия решений в условиях неопределенности». В дихотомии этого процесса проявляется одна из основных особенностей нашего восприятия. Об этом он говорит в своей книге «Думай медленно… Решай быстро» (9). Ученый выделяет две отдельные системы. Одна работает быстро, подвержена эмоциям, интуитивна и обусловлена предыдущим опытом и, таким образом, соответствует байесовскому предубеждению, установке. Восприятие, базирующееся на установке (у Канемана она называется эвристикой), быстрое и автоматическое. Но, как мы уже видели, оно склонно игнорировать новую информацию и полагаться лишь на имеющуюся установку, даже если она не коррелирует с ситуацией.

Во избежание этого нам нужна вторая система Канемана. Она работает не автоматически, требует усилий, заставляет поставить под вопрос истинность установки и маневрировать. Для этого нужна дисциплина. Выводы этой системы часто идут вразрез с нашей интуицией и чувствами. Ее большое преимущество состоит, однако же, в том, что она позволяет избежать невероятного количества ошибок, которые неизбежно допускает первая и которые уже освещались в этой книге.

Принимать неправильные решения – дело неблагодарное.

В теории решений есть тезис, с которым перекликается мнение Нила Деграсса Тайсона, опубликованное им в Twitter. Согласно ему, наука истинна и тогда, когда в нее не верят. То есть не следует ожидать, что негативные последствия плохого решения не наступят лишь потому, что вы считаете его верным. Тот, кто убежден, что вода, к которой он несется, сидя в машине, – мираж, поскольку вокруг одна лишь пустыня, а на небе ни облачка, застрянет в водоеме с затопленным двигателем. Ошибочные установки неумолимо наказываются реальностью. Здесь в помощь вторая система Канемана, в некоторой степени наблюдающая за работой первой. Когда ошибки слишком очевидны, она включается и подгоняет установку под реальную действительность.

Пока мы к чему-то привязаны, мы склонны игнорировать все то, что идет вразрез с нашей установкой, и преувеличивать положительные стороны предмета или явления.

Такая рациональная система исправления ошибок может пониматься как модель, но не внешнего мира, а самого человека, который получает, обрабатывает чувственные данные и принимает решения. Модель, которая изменяет сама себя.

Там, где модели внешнего мира позволяют различать реальное состояние вещей и ожидаемое, у восприятия появляются новые измерения. Существует немало спекуляций на тему того, что такое сознание или чем оно должно быть, для чего и у кого оно есть (у нас), у кого – нет (у животных, которым мы желаем навредить), у кого оно все-таки есть, кроме нас (животные, с которыми делим жилую площадь). Способность распознавать отклонения между нашими представлениями и реальностью определенно является важной составляющей карточного домика нашего сознания.

Если простое восприятие дает нам представление об окружающей среде, то модели – о возможностях выбора. А те, посредством которых мы конструируем самих себя, мы называем «Я» и имеем довольно смутное представление о нем.

Воображаемое «Я»

«Я» и сомнения – раздвоенный мозг – куриная и утиная половины – выбор лопаты из ложных соображений – объяснение собственных поступков – приземление розового слона

В дуализме[55] «Я» как идея является не воплощением (от слова «плоть»), так как это было бы глупостью, а воодуховлением (от слова «дух»). Абстрактный образ духа, который наблюдает за всем и принимает решения. Мы идентифицируем себя с этим «Я». Мы делаем ставку на интроспекцию и интуитивные ощущения с их закономерностями, учимся понимать себя. Декартовское «Я думаю, значит, я существую» мы принимаем за непосредственный собственный опыт. На что еще можно положиться, если не на это? Что может быть менее сомнительным, чем тот факт, что здесь есть «Я», которое сомневается?

Звучит убедительно, но урок, который мы должны в результате извлечь, гласит, что это всего лишь убедительный, но ни к чему не ведущий шум. Именно «Я» с высокой долей вероятности является искусно созданной иллюзией, с помощью которой мозг заставляет нас совершать действия. Выражаясь иначе, иллюзия того, что им управляет активное «Я», – образ, необходимый человеку, наблюдающий за собственными действиями и исправляющий свои ошибки.

То, что «Я» иллюзорно, не проиллюстрируешь более метко и убедительно, чем с помощью легендарных экспериментов, проведенных неврологом Майклом Гаццанига в сотрудничестве с Джозефом Леду, участниками которых стали больные эпилепсией. Ряд экспериментов длинный, но сто́ит ближайшего рассмотрения. Здесь мы изложим некоторые из них (10). Вместо имен нам известны только инициалы испытуемых. П. Т. с детства страдал тяжелыми приступами эпилепсии. Несмотря на то что по крайней мере в общих чертах механизмы эпилепсии известны, и сегодня встречаются пациенты, не поддающиеся медикаментозной терапии. В крайних случаях, как с П. Т., вопреки всякому лечению постоянно повторяются опасные для жизни, тяжелые тонико-клонические приступы[56]. Тогда остается лишь нейрохирургическое вмешательство.

Возможным решением может быть удаление тех областей мозга, которые вызывают эпилептический припадок. Но при некоторых формах болезни это исключено. Иногда пациентам проводят, пожалуй, самую необычную операцию на мозге – каллозотомию – рассечение мозолистого тела. Мозолистое тело – это пучок нервных волокон, соединяющий правое и левое полушария головного мозга. В результате такой операции, хотя оба полушария остаются соединены стволом головного мозга, сигналы больше не распространяются из одного в другое. Ствол головного мозга регулирует преимущественно автоматические, неосознаваемые функции организма – рефлексы и т. п. Что касается практически всех когнитивных функций, то в этом смысле оба полушария таких пациентов предоставлены сами себе. В быту они хорошо справляются со своими задачами и не подвержены эпилептическим припадкам, но Гаццанига и Леду установили, что при определенных условиях ситуация принимает драматический характер. Хотя правое и левое полушария с точки зрения анатомии похожи друг на друга, как два яйца, но, если оставаться в рамках приведенной метафоры, одно яйцо куриное, а другое утиное. У каждого из них свой функционал.

Левое полушарие головного мозга управляет правой половиной тела, а правое – левой. То же распространяется и на зрительный аппарат. Но не так, как вы могли бы ожидать. Изображение в каждом глазу делится пополам. Мозг «смотрит» на левую половину изображения правым полушарием, а на правую – левым. Не спрашивайте, так ли это, – точного ответа никто не знает.

Все эти детали учли в своих ставших классикой экспериментах Гаццанига и Леду. Они усадили П. Т. перед экраном и попросили не сводить глаз с маленького крестика в центре его. Это гарантировало исследователям контроль над тем, что происходит в каждом из полушарий. Слева от крестика они показывали ему заснеженный ландшафт, а справа – снимок курицы крупным планом. Итак, левое полушарие видело курицу, правое заснеженный ландшафт.

При этом руки П. Т. лежали на столе перед ним. Его задача состояла в том, чтобы то правой рукой, то левой выбирать объект, который лучше всего соответствовал тому, что он видел. Обе руки выбрали лопату, но можно предположить, что по разным причинам. Детская лопатка полезна в любом случае, но вот что ей раскапывается, отличается по цвету и запаху.

То, что за столом сидят два человека в одном теле и каждый из них видит разное и принимает различные решения, было бы довольно странно. Но это только начало. Еще в XIX веке в ходе исследований пациентов, переживших инсульт, ученым стало известно, что за речевую способность отвечает левое полушарие мозга. На основе этого Гаццанига и Леду устроили ловушки.

Как описано выше, они показывали изображения и просили левой рукой выбрать предмет. Правое полушарие головного мозга, которое управляет левой рукой, видело заснеженный ландшафт и выбирало лопатку. Просто и банально. Ученые спросили П. Т., почему он сделал такой выбор. Его левое полушарие, не задумываясь, ответило: потому что лопатой можно вычистить курятник. С одной стороны, в этом есть смысл, потому что именно из этих соображений левое полушарие и выбрало бы лопатку. Но на самом деле это сделало правое.

Левое, «говорящее» полушарие всякий раз во время эксперимента давало какой-то нехарактерный ответ.

Гаццанига и Леду повторяли свой эксперимент в различных вариациях, результат всегда был одним и тем же. Мозг пациента, перенесшего каллозотомию, не может отличить истинное объяснение собственного поведения от попытки угадать его причину.

Из этого следует единственный вывод: наш мозг принимает решения не так, как нам того хотелось бы. Мы сначала поступаем каким-то образом, а он смотрит на результаты поступка и приводит их в согласие с внутренним представлением о себе. То, что внутренняя модель «Я» привела нас к действиям, которые мы только что совершили, должно стать объяснением нашего поведения. Иными словами, мы воспринимаем собственное «Я» не напрямую, а опосредованно, путем наблюдения за своими поступками. Если шагнуть дальше в сторону абстракции – путем наблюдения собственных действий в воображаемой ситуации.

Например, мы можем себе вообразить, что прямо сейчас с неба спускается розовый слон на блюдце. Что бы мы сделали? Вы, скорее, относитесь к той категории людей, которые с воплями бросятся наутек, или вы тот, кто с интересом приблизится к слону? Поверили бы мы своим глазам? Когда мы нашу модель себя поместим в свою фантазию и посмотрим, как она поведет себя, то сможем ответить на поставленные вопросы. Чем необычнее и нестандартнее ситуация, тем выше вероятность, что у нас неверное представление о себе. «Я не ожидал от себя такого», скажем мы потом, после того как вскарабкаемся на спину приземлившегося розового слона.

Вот и снова мы узнали о себе что-то новенькое. Всем нам знаком этот момент. Просто нужно серьезно отнестись к тому, что он на самом деле означает и что из него следует. Если «Я» не принимает решения, а представляет собой лишь отговорку, которую придумал себе мозг, чтобы оправдать давно совершенные действия, то исполнение важнейшей задачи «Я», а именно реализация нашей свободы волеизъявления, находится под угрозой.

Однако не все так плохо, так как свободной воли, как мы ее понимаем, не существует.

Свободная воля

Тело и дух в житейской философии – почему не может быть свободной воли – кредо Эйнштейна – иллюзия свободной воли как инструмент исправления ошибок – свобода как избавление от внешнего принуждения

Свободная воля – это то, из-за чего ведутся жаркие споры между философами, психологами и представителями нейронаук. Трудно дать рациональное определение этому понятию. Мы же, как и прежде, обозначим его с точки зрения житейской психологии. Свободная воля – распространенное объяснение духовной жизни и ее элементов, которое мы обычно используем, чтобы понимать самих себя и окружающих. Житейская философия примерно так описывает свободную волю: как индивиды мы состоим из тела и духа. Тело поддерживает дух, дух управляет телом. Дух собирает информацию об окружающем мире посредством органов чувств, а затем на основе этих данных принимает решение, совершая выбор между альтернативными способами поведения. В этой свободе выбора заключается важнейшая часть достоинства и ценности нашего духа. В этом определении многие, наверное, узнали то, что мы называем свободой воли. Возникает вопрос: может ли она вообще быть, если разделение человека на телесное и духовное не работает, как мы сами в этом убедились?

Мы воспринимаем собственное «Я» не напрямую, а опосредованно, путем наблюдения за своими поступками.

В принципе каждое событие, как правило, имеет два логичных объяснения. Либо оно обусловлено обстоятельствами внешнего мира и, таким образом, является звеном бесконечной цепи причин и следствий, называемых законами природы. Тогда, строго говоря, остается не так много места для свободы. Либо это дело случая, и событие наступает по не зависящим от внешнего мира причинам. То есть на него ничего не влияет. Тогда это случайное событие.

Таким образом, любое событие или неизбежно, или предопределено обстоятельствами, или случайно. В таких жестких рамках, кажется, нет места для свободной воли в том виде, как мы ее себе представляем. Даже с позиции индивидуума ей негде развернуться.

Представьте, что вы попали в следующую ситуацию. Несмотря на наклейку с предупреждением «не трогать», кто-то из коллег достал из офисного холодильника ваш йогурт и съел-таки. Теперь вы можете либо попытаться найти виновника, либо оставить все как есть и в следующий раз принести с собой белковый батончик и орехи. Сторонний наблюдатель знает об обеих возможностях и с нетерпением ждет вашего решения.

Для вас же ситуация выглядит иначе. Либо ваш характер вкупе с предыдущим опытом подскажет, как отреагировать, и тогда ни о какой свободной воле и речи быть не может, а только лишь о логичном поступке. Либо ваше решение не связано ни с предыдущим опытом, ни с характером, ни с ситуацией. Тогда чем оно продиктовано? Здесь альтернативой предопределенному действию выступает его величество случай.

Подобную аргументацию мы находим уже в сочинении Артура Шопенгауэра «О свободе воли» от 1839 года. Отголоски этого текста появляются спустя столетие у Эйнштейна: «Я не верю в свободу воли. Слова Шопенгауэра «Человек волен делать то, что он пожелает, но не может желать, что он пожелает» сопровождают меня на протяжении жизни и примиряют с людскими поступками, даже когда они по-настоящему причиняют боль. Знание о несвободе воли не дает мне всерьез воспринимать как собственные, так и чужие поступки и суждения и сохранять здоровое чувство юмора».

Снова мы сталкиваемся с загадочным феноменом, что наша интуиция с поразительной страстью отгораживается от истины. Ведь сколь ни убедительна аргументация против существования свободной воли, за 180 лет после Шопенгауэра она не прижилась, и вряд ли кто-то готов пойти по стопам Эйнштейна и принять его взгляды.

Почему нет?

Вероятный ответ, который лучше всего вписывается в узкие рамки между чувственными впечатлениями и выбором, таков: восприятие и принятие решений происходит в математических рамках, в которых ошибки практически гарантированы. Наш когнитивный аппарат, правда, обеспечил нам привилегированное положение: мы умеем эти ошибки замечать. Но даже тогда мы обычно мало можем на них повлиять. В этом убеждает комната Эймса, обзови ее хоть черной магией, хоть точным перцептивным механизмом.

Что касается принятия решений, то дело обстоит несколько иначе. Если постфактум мы устанавливаем, что некое решение не дало желаемого результата, то мы возвращаемся в тот момент, когда принимали его, спрашиваем себя: какая была альтернатива? Или, в зависимости от того, насколько все пошло не так: что нужно было сделать по-другому?

Чтобы этот процесс (который у Канемана называется «медленное мышление» и может повлиять на будущие решения в аналогичных ситуациях) был продуктивным, мы должны проиграть в воображении все варианты для данной ситуации. То есть нам нужна модель самих себя, реагирующих привычным образом или абсолютно иначе.

То есть мы должны представить самих себя свободными людьми.

В некотором смысле мы таковыми и являемся, потому что в узких рамках, в которые нас поставила наша способность к обучению, мы все-таки умеем перекрутить внутренние колесики, которые предопределяют решения. Но и это тоже часть нашего поведения. Не удается уйти от философского осмысления невозможности свободного волеизъявления.

Если у вас испортилось настроение, то утешит тот факт, что есть и другой аспект свободы – практический. А именно, вопрос о том, возможно ли в конкретной ситуации реализовать личные желания и идеи и не попытается ли кто-то извне по злому умыслу воспрепятствовать этому. Сообща отстаивать такую форму свободы воли имеет больший смысл, нежели горевать об утрате той, которой и быть не может.

Как вообще возможно, чтобы живые существа не ставили друг другу палки в колеса, а поддерживали или даже вместе что-то предпринимали? Как нашему виду удалось, несмотря ни на что, освободиться от незрелости, в которой повинен наш перцептивный аппарат? И почему этот освобожденный и способный к кооперации вид до сих пор толпами бегает за шарлатанами, обманщиками и демагогами, которые, по-видимому, плодятся бесконечно?

Восприятие для профессионалов

Кооперация (для поиска правды)

С марсианским зондом на ток-шоу – загадка сотрудничества – правило Холдейна – трампизм как объяснение любезности – теория игр – Хиллер и Бенджен

Вспомним, какие основные слабые стороны нашего перцептивного аппарата нам уже встретились: он совершает ошибки, пренебрегает советами, подвержен предвзятости. Подумаем также обо всех конкретных слабостях, иллюзиях и заблуждениях, которые в современном мире выставлены напоказ, как в былые времена физические недостатки на шоу уродов. Мы готовы заплатить больше, если перед покупкой нам показали очень большое число, которое с ней никак не связано. Если мы выберем десерт, который будем есть по понедельникам в течение месяца, то потом, когда желания изменятся, мы будем раздражаться всякий раз, как нам подадут не наш любимый десерт. Мы считаем вещи более ценными, просто потому что мы их выбрали.

В свете, который падает на нас из дверей этого музея недостатков, может показаться удивительным, что человеческий вид так успешен в деле выживания и за миллионы лет еще не истребил сам себя, поскольку все половозрелые самцы, перепрыгивая с ветки на ветку, переоценивали свои спортивные способности и попадали прямиком в пасть льва. Как нам справляться с собственной уязвимостью? Против простых ошибок восприятия, вызванных помехами, помогает длительное наблюдение. Против более сложных, а также против применения неправильных стратегий полезно накапливать опыт (вернее, наделать побольше ошибок, что по сути то же самое) и больше смотреть по сторонам. Продолжительность жизни каждого индивидуума ограничена, поэтому приходится экономить время на обучении. Если весь день лежать на боку и жевать бананы, то не сконцентрируешься на кривых комнатах, не сконструируешь стереоскоп. Трудно даже написать книгу.

Ключевой секрет успеха человечества в борьбе со всеми этими невзгодами, несомненно, заключается в способности к сотрудничеству. В нем и в общении перед нами открывается вся сокровищница накопленного опыта. Устремленные в небо башни, мерцающие ракеты, зонды, годами бороздящие пески Марса, библиотеки, симфонические оркестры, коллективное восприятие, которое мы называем журналистикой и наукой, и, к сожалению, религия, Facebook и послеобеденные ток-шоу – все это было бы немыслимо без сотрудничества, на которое человек способен и к которому интуитивно стремится.

Как это бывает с настоящими секретами, науке долгое время было неясно, как кооперация вообще стала возможной в мире, где все должны носить футболки с надписью «Эволюция создала это эгоистичное тело». Если отвлечься от эволюции и заняться творчеством, то эта специфическая проблема снимается. Сотрудничество, милосердие и альтруизм можно поставить в заслугу все тому же богу, которому беззастенчиво приписываются все важные явления в этом мире. Однако вся теория создания мира и человека, которая вырисовывается из этого, – бредовая.

Как бы то ни было, с тех пор как эволюция дала мыслящим существам гораздо более совершенную модель зарождения жизни, остается загадкой, как организмы, которые ведут себя как пауки в банке, дошли до того, что смирились друг с другом и научились сотрудничать.

Ключевой секрет успеха человечества в борьбе со всеми невзгодами, несомненно, заключается в способности к сотрудничеству.

В фауне эта загадка обнаруживает себя в сооружениях насекомых, пожалуй, самым поразительным образом. Пчелы-работницы отказываются иметь потомство – для эволюции немыслимое дело. Еще сам Дарвин в своем «Происхождении видов путем естественного отбора» предположил, что стерильные работницы имеют родственные связи со всеми прочими пчелами в улье. Возможно, они косвенно выигрывают от личной жертвы своей бездетной жизни за счет общего блага всей пчелиной семьи.

В середине XX века эту гипотезу обосновали и систематизировали биологи Джон Холдейн и Рональд Фишер. В 60-х годах Ричард Прайс вывел математическую формулу данного явления, а знаменитый эволюционный биолог Уильям Дональд Гамильтон популяризировал ее (1). Результат их усилий стал носить имя одного из ученых мужей, который внес наименьший вклад в становление гипотезы, – правило Гамильтона. Его можно обозвать и именами трех других – правило Холдейна – Фишера – Прайса. Так или иначе, оно гласит, что один организм должен помогать другому, если этот другой звонит по телефону и просит о помощи.

Нет, стоп. Чушь. Согласно правилу Гамильтона, один организм должен помогать другому, когда величина вклада в размножение другой особи больше, нежели цена помощи, помноженная на степень родства обеих.

«Секундочку, что, простите?»

Это вы сейчас воскликнули? Во всяком случае, я бы так и сделал. Один из авторов правила, Холдейн, объяснял, что он всегда готов отдать свою жизнь за двух родных братьев или за восемь двоюродных. Такие цифры получаются, потому что у родных половина генов общая, а у двоюродных это лишь 1/8. Данное правило, в детали которого мы сейчас не будем погружаться, отлично зарекомендовало себя в мире животных. Оно действительно может объяснить феномен сотрудничества и альтруизма между родственниками. В человеческом обществе это называется «непотизм» от латинского слова nepos – род: продвижение личных интересов через привилегии родственников. Скоро это будет называться трампизмом.

Если кооперируются две неродственные особи, то трампизм не оправдывает себя как объяснение. Например, у дальних родственников в глухой деревне в среднем генетическое сходство настолько мало, что их уже нельзя рассматривать как жертву, готовую положить себя на алтарь всеобщего блага.

Как оказалось, решить эту проблему можно было только на конкретном и простом примере, когда несколько расплывчатые формулировки благотворительности, альтруизма и сотрудничества стали более понятными. Список достижений венгерского ученого Джона фон Неймана[57] как нельзя кстати, чтобы сбить с кого-нибудь спесь. В своей работе «К теории общественных игр» от 1928 года он обосновал новую математическую дисциплину – теорию игр (2). Ее длинная тень падает и на современную психологию, и на исследования рисков, и на экономические науки.

На самом деле теория игр задумывалась как чистой воды игра. Простой пример – теорема о том, что в крестики-нолики никто не может выиграть, если знает, что делает. Теорию Байеса задним числом тоже можно отнести сюда же, так же как и уже упомянутую игру «Ультиматум».

Здесь нас, прежде всего, интересует, пожалуй, самая известная игра во всей теории – «дилемма заключенного». История проста: два вора, назовем их Герхард Бенджен и Макс Хиллер, вместе совершили преступление. Когда лодка, на которой они бежали, пришвартовалась к берегу, их арестовали, и теперь они находятся под подозрением по косвенным уликам.

Хиллера и Бенджена допрашивают по отдельности. Если ни один из них не заговорит, за недостатком улик оба получат по году тюрьмы. Если один будет молчать, а другой валить всю вину на него, тот, которого оклеветали, сядет за решетку на 10 лет, а клеветник отправится домой из зала суда. Заговорят оба – получат по 5 лет каждый.

Сейчас мы поговорим о том, почему ситуация, в которую когда-либо попадало менее половины всех психологов, может стать настолько значимой. Для начала поподробнее рассмотрим историю Бенджена и Хиллера.

Дилемма Бенджена и Хиллера

Двое заключенных в одной ловушке – логика сотрудничества и логика измены – турнир Аксельрода – Милашка, Подлец и Марио Барт – око за око – трагедия альменды

Как лучше поступить заключенному Бенджену? Он задается вопросом, какие вообще варианты есть у него и какие у его подельника Хиллера, сидящего в соседней камере. Он обдумывает возможное поведение Хиллера и прикидывает, как ему наилучшим образом поступить в каждом случае. Сложная ситуация упрощается за счет того, что есть два варианта отказа от дачи показаний, один из которых – свидетельствовать против подельника. В общем, выражаясь юридическим языком, либо войти в сговор, либо выдать соучастника преступления. Скажем, Хиллер решает войти в сговор. Тогда и Бенджен может поступить так же, и обоим придется отсидеть год в тюрьме. Но он может и выдать Хиллера, и уйти от ответственности. Итак, предательство – наилучшая стратегия для Бенджена, если Хиллер молчит.

Если же Хиллер станет валить на Бенджена, в то время как тот молчит, последнему светит срок в 10 лет. Если же Бенджен тоже заговорит, оба отправятся за решетку на 5 лет. То есть если Хиллер выдал подельника, то Бенджену надо поступить аналогично, чтобы получить наиболее приемлемый результат.

В том-то вся и хитрость дилеммы заключенного: то, что правильно для Бенджена, является и наилучшим раскладом для Хиллера. Независимо от того, знают ли оба, как поступил другой, предательство – лучшая стратегия для обоих. Если каждый решится на нее, то оба отправятся в тюрьму на 5 лет. Если же они будут хранить молчание, то исход для обоих будет еще лучше, но это только если у каждого на уме исключительно собственная выгода. Поэтому вся ситуация представляет собой дилемму.

Как бы проста ни была дилемма заключенного, основной принцип последствий сотрудничества и предательства обнаруживает себя в повседневной жизни людей и животных. Независимо от того, каков вклад другого, сотрудничество с партнером всегда имеет свою цену, а преимущества оно дает лишь тогда, когда и партнер готов к нему. Именно это кажется неумным с точки зрения издержек.

Так выглядит ситуация с позиции теории игр. Как же живым организмам, корысть которых продиктована самими эволюционными правилами, удалось преодолеть этот барьер и объединиться? Разве не должна была природа навеки остаться камерой убийств, в которой все борются против всех в этом бесконечном поединке реслеров? Этот вопрос занимал исследователей с самого появления теории эволюции, но до начала 80-х годов XX столетия оставался без ответа.

Ученый-политолог Роберт Аксельрод организовал турнир (3). Его участники, оседлав компьютеры – эту новую форму жизни, – сражались друг с другом – или друг против друга. Правда, в схватку вступали не они сами, а их запрограммированные представители. Компьютерные программы, разработанные участниками, снова и снова раунд за раундом проигрывали дилемму заключенного.

Независимо от того, каков вклад другого, сотрудничество с партнером всегда имеет свою цену, а преимущества оно дает лишь тогда, когда и партнер готов к нему.

Суть турнира состояла в том, что каждая программа играла против других, против собственной копии и против программы, которая действовала случайным образом. «Победителем» становился «участник», получивший наименьшее суммарное количество лет тюремного заключения. Для того чтобы почувствовать себя участниками турнира, мы можем рассмотреть некоторые из возможных стратегий. Простейшие: с одной стороны, всегда сотрудничать и, с другой, всегда предавать.

Что произошло, если бы в турнире участвовали только эти два типа игроков – Милашка и Подлец? Если Милашка вступится за Подлеца, то кончит плохо: за раунд он получит 10 лет тюрьмы. Если же он выступит против, оба пойдут на сотрудничество и в следующем раунде получат по году. В сумме срок Милашки составит 11 лет. В раунде против Милашки Подлец выйдет сухим из воды и избежит наказания. Играя против другого Подлеца, он заработает 5 лет тюрьмы за раунд, а в итоге и за игру.

Итак, Подлец выигрывает турнир с двумя противниками с крупным счетом. Неудивительно, ведь мы уже убедились, что наилучшая стратегия – всегда предавать в независимости от действий другого. Поскольку в турнире Аксельрода принимали участие компьютеры, то дело усложнялось настолько, насколько было способно программирование в 80-е годы. При этом учитывалось, как повел себя другой игрок в предыдущих раундах. Стала возможной такая стратегия, при которой он вступал в сговор, и это длилось до тех пор, пока партнер не предавал его. С этого момента он последовательно использовал обратную стратегию, играя с третьим участником. Этому новому игроку, назовем его Марио Барт, явно не до веселья.

Марио играет теперь в роли Милашки как против Милашки, так и против другого Марио. Против другого Подлеца он сам выступает Подлецом, за исключением самого первого раунда, в котором он один-единственный раз даст обставить себя другому Подлецу. Таким образом, в турнире из трех игроков Милашка набирает 12 лет тюрьмы. У Подлеца в результате дуэли с Марио добавляется 5 лет с учетом того, что в одном раунде против него он не получил срок. В сумме это 10 лет. Сам Марио, игравший против Милашки и Марио-Милашки, а также против Подлеца в роли Подлеца, зарабатывает 1+1+5=7 лет. Стратегия Марио бьет как по Милашке, так и по Подлецу, и Марио выигрывает турнир.

Милашка, Подлец и Марио Барт ставят в тупик Герхарда Бенджена и Макса Хиллера

Мы видим, что в ходе соревнования компьютеры приобретают своего рода личность, и в эту простую проблему вводится новое измерение – нравственное. Туда, где до сих пор речь шла лишь о слепом сотрудничестве или использовании партнера в собственных целях, просочился еще один аспект – доверять или не доверять. Получается, что простая стратегия Марио Барта – лучшее, что можно сделать здесь?

На примере с тремя игроками можно догадаться, насколько сильно все запутывается. Множество различных стратегий конкурируют друг с другом, особенно если каждая из них представляет собой реакцию на поведение партнера. Блестящая идея Аксельрода избежать этой проблемы, переложив всю запутанную работу на компьютер, окупилась весьма примечательным образом.

Турнир выиграл не Марио Барт – лишенная психологии машина, способная просчитать все возможные стратегии и целенаправленно их применять. Победила программа под названием «Око за око», разработанная американским математиком и психологом российского происхождения Анатолием Рапопортом. Название «Око за око» не случайно напоминает одну из древнейших традиционных правовых норм человечества. Но в отличие от боевого клича «око за око, зуб за зуб», высеченного на древней стеле, известной как Кодекс Хаммурапи, и угрожающего возмездием, программа менее воинственна. Ее, скорее, следует понимать как «подзатыльник за подзатыльник» или «как ты мне, так и я тебе».

В отличие от некоторых поистине сложных программ, заявленных на турнире Аксельрода, «Око за око» состояла из убогих четырех строчек кода, где было записано: «Око за око» сначала сотрудничает, а потом поступает так же, как партнер в предыдущем раунде.

Она выступила против самых продвинутых и сложных разработок того времени. Аксельрод создал программу, которая имитировала поведение своего партнера по принципу Цепи Маркова[58] и применяла при этом формулу Байеса, чтобы как можно точнее спрогнозировать, как будет действовать другой игрок в следующем раунде. И даже эта в 100 раз более умная программа проиграла незамысловатому принципу «Как ты мне, так и я тебе». И не просто проиграла. Поскольку турнир был полон сюрпризов, Аксельрод организовал его повторно. Программистам предоставили в распоряжение результаты первого турнира, и они смогли проанализировать слабые стороны своих детищ и устранить их. Безуспешно. Снова победу одержала чарующе незамысловатая четырехстрочная «Око за око».

Этот результат предложил материал для изучения ученым-эволюционистам, философам, занимающимся вопросами морали, теологам и всем прочим, кому важно понимать феномен сотрудничества между людьми, любовь к ближнему и сочувствие. В основе многих концепций как прежде, так и сейчас лежит положение, что приносить себя в жертву ради других – благо с моральной точки зрения. В религии его часто творит высшая инстанция, бог или его помощники. Это, пожалуй, основная причина, почему атеистам часто в качестве контраргумента приводят утверждение, что без веры произойдет моральное падение человечества. Такое утверждение совершенно логично, потому что, если радушное отношение между людьми достигается путем авторитарного распоряжения со стороны всемогущего бога, то его отмена приведет и к отмене радушия.

Противная сторона (назовем ее атеистами) заносчиво ссылается на то, что зло творит по отношению к человечеству тот, кто угрожает им наказанием. Учитывая уроки, вынесенные из победы темной лошадки, созданной Рапопортом по имени «Око за око», атеисты тоже совершенно правы. Поведение в убыток себе и на благо других не достигается внешним принуждением, а мотивировано самим индивидом. Можно было бы сказать так: его свободной волей, если бы таковая существовала. Вместе с тем не бывает бескорыстия, а только выгодная для индивида стратегия поведения (4).

Возьмем старые как мир 2 противоположности – эгоизм и альтруизм. Наш мозг, пытаясь привнести порядок в хаос чувственных данных, склонен формировать пары из противоположностей. Все на планете – люди, животные, растения – в равной мере были отправлены в этот мир без спроса. Эгоизм и альтруизм – два аспекта поведения, которое помогало нашим предкам ориентироваться в мировом хаосе и быть успешнее, чем сородичи. Цель каждого организма в первую очередь – размножение. Она эгоистична, однако достижима, если оказывается помощь другим. Возможно, звучит парадоксально, но это так.

«Око за око» объясняет, как эгоист может быть одновременно и альтруистом. Такой вывод напрашивается лишь при соблюдении некоторых условий, которые и были заданы на турнире: взаимодействие именно двух партнеров, которые знакомы между собой и постоянно контактируют.

Если представить альтруизм как основную тенденцию учитывать не только личные, но и общественные интересы, то в реальном мире он имеет свои границы. Стоит лишь подумать о морях, где популяции рыб катастрофически снизились вследствие их ловли, об отравленных химикатами почвах или вырубленных лесах, получится длинный удручающий список ситуаций, когда недальновидное эгоистичное поведение выходит за рамки здравого смысла и наносит ущерб всему вокруг. И этот список с каждым днем становится все длиннее.

Эгоизм и альтруизм – два аспекта поведения, которое помогало нашим предкам ориентироваться в мировом хаосе и быть успешнее, чем сородичи.

Явление само по себе не ново. С момента выхода в свет в 1833 году эссе британского экономиста Уильяма Форстера Ллойда оно известно как «трагедия альменды». В эссе автор приводил гипотетический пример луга, который использовался крестьянами как пастбище и никому конкретно не принадлежал. Каждому отдельному крестьянину было выгодно водить на луг больше скота, чем другие. Но когда так поступают все, это приводит к тому, что на лугу пасется слишком много животных, и со временем он будет просто опустошен. Аналогично дилемме заключенного, в трагедии альменды выгода каждого обращалась в убыток для всех. Но в отличие от дилеммы заключенного здесь не существует простого решения.

В 60-х годах эколог Гарретт Хардин откопал работу Ллойда и заимствовал его идею, чтобы довести до сознания человечества экологическую катастрофу – перенаселенность планеты (5). Мораль трагедии альменды для Хардинга заключалась в том, что людей необходимо принудить действовать на собственное благо, так как если им позволить подчиняться своим импульсам, они погубят сами себя.

И турнир Аксельрода, и программа Рапопорта четко показывают границы альтруизма в реальном мире. Если бы участники играли лишь один раз, а не 200, как это было, логика бы изменилась. У них не было бы причин для альтруизма и принцип «ты мне, я тебе» полетел бы в тартарары. Здесь мы сталкиваемся с оборотной стороной медали: если альтруизм представляет собой эгоизм, прирученный путем личностных взаимоотношений, то если устранить их, исчезнет и альтруизм. Неожиданным образом объяснение готовности человека помочь обосновывает тот факт, почему недоверие к чужакам является универсальным человеческим качеством и почему чужаки склонны разорвать общественный договор в одностороннем порядке.

В сообществе, где большинство членов объединяются (то есть тратят энергию и ресурсы во благо других), может быть успешной идея, которая в группе эгоистов чистейшей воды совершенно бессмысленна – стратегия психопата. Она состоит в том, чтобы делать вид, что сотрудничаешь, но принимать помощь других.

Как ошибки – это не недостаток, а часть природы восприятия, так и наличие психопатов в обществе (по серьезным оценкам, их количество колеблется от 1 % до 20 %, и места их концентрации – высшие эшелоны власти и партийные ячейки) (6) – не дефект, а характерная черта кооперации. Как и все ошибочные выводы и слабые места восприятия не перевешивают его сильные стороны, так и предрасположенность к жульничеству и предательству – это лишь небольшая плата за несоизмеримо большие преимущества, которые привнесла с собой в жизнь человека способность к сотрудничеству.

Одно из этих преимуществ, которое возвышается над всеми прочими, – это наличие профессий и экспертов. Возьмем, например, крестьянина. Так безобидно звучащее слово возникло 10 000 лет назад, но с тех пор крестьянин прошел длинный путь неолитической революции, становления современного общества, развития городов, появления атомного оружия и телевизионных дискуссий. Даже если перед ним встанет угроза быть замененным программируемой косодробильнодоильнозабойной машиной, этот род деятельности гарантированно будет принадлежать к пяти самым влиятельным наряду с профессиональными наблюдателями, журналистами, философами и учеными.

Однако прежде чем мы обратимся к профессиональному наблюдению, следует упомянуть еще об одном неудобном вопросе, который мы должны себе задать: компетентное наблюдение и сотрудничество – это замечательно, но ведь большинство из нас списывают друг у друга.

Копирование – сотрудничество с опечатками

Не для школы, а для жизни – списывание как результат сотрудничества – большинство всегда право – не смотри на серый дым – притча об отказе от личной ответственности оказывается фейком – история шпината – история, полная иронии – списывание в науке

Подозреваю, что последняя фраза не всем читателям покажется такой уж печальной. Еще в школе мнения насчет списывания сильно расходятся. Для одних – это законное средство сэкономить время и силы, которое не наносит настоящего ущерба, потому что то, что нужно выучить, в жизни не пригодится. Для других – недоразумение, так как, например, урок родного языка все-таки стоит того, чтобы к нему подготовиться. Изучая даже ненужные предметы, человек учится учиться, а для тех, кто этого не делает, история остается историей. Как гласит поговорка, я тогда списал и поэтому запомнил.

Как бы то ни было, в мире всегда есть люди, которые лучше нас в чем-то. Это было известно и 40 лет назад, но сегодня мы живем в цифровом мире. В нем от знания, о котором Сократ сказал scio me nescire[59], нас отделяет лишь строка поиска Google. В переводе на современный язык «Я гуглю то, чего не знаю». Перед нами пример преимущества разделения труда. Теперь не нужно изучать и осваивать того, что требует много усилий, подготовки и тренировки. Вместо этого вам нужен профессионал, который с усердием приобретает необходимые знания и навыки. А все остальные могут воспользоваться результатами его труда и, так сказать, списать правильные ответы.

В свете этого больше не позорно списывать у других, а даже наоборот. Потому неудивительно, что не только школьники поступают, как их сосед по парте. Младенец в детской коляске косится на другого, чтобы не пропустить момент, когда нужно начинать кричать, а умирающий на смертном одре повторяет слова своего кумира: «Ну, удивите меня!» Копирование – просто-напросто цивилизационный продукт.

В 1951 году психолог Соломон Аш провел серию исследований по конформизму, которые показали удивительные и неутешительные результаты (7). В первом эксперименте 8 участников собрались за одним столом. Сначала он демонстрировал им карточку, на которой была нарисована одна линия. Потом он вытягивал вторую карточку с изображением трех линий разной длины. Одна линия была идентична линии на первой карточке, а две другие сильно отличались друг от друга. Участников по очереди просили найти совпадающие линии. В первых двух сериях эксперимента все проходило так, как и ожидалось. На третий раз 7 из 8 человек вдруг уверенно дали один и тот же неверный ответ. Что довольно сильно удивило восьмого, ведь он не знал, что остальные семеро – подставные персоны.

Как реагирует человек, когда его окружение единодушно утверждает нечто ложное? В эксперименте Аша почти 40 % испытуемых повторяли ответ, данный большинством. Большая часть участников остались при своем мнении, несмотря на социальное давление, но расхождение результатов все-таки гигантское. Когда тест повторялся не под давлением группы, а человек в одиночку выполнял задание, практически все ответы были правильными.

Аш попытался разузнать у испытуемых причины такого поведения. Картина оказалась поистине сложная. Некоторые объясняли, что подумали, будто неправильная линия показалась им той, что нужно. Другие сказали, что сами не дали бы такой ответ, но исходили из того, что неправильно поняли задание. Третьи, хоть были уверены, что большинство ошибается, решили не вступать в конфликт и согласились с их мнением.

Итак, чужие суждения также представляют собой информацию о предмете восприятия. Чем увереннее и решительнее они произнесены, тем больший вес приобретают в нашем восприятии.

А кто думает, что такое может случиться, только когда сравниваются длины двух линий, а не что-то имеющее значение, того убедят в обратном результаты исследований, проведенных Биббом Латане и Джоном Дарли в 1968 году (8). Для участия в эксперименте они пригласили студентов. Пока те ожидали в специальной комнате, им дали заполнить анкеты. Когда они это делали, через щель в двери начал просачиваться плотный едкий дым и постепенно стал заполнять помещение, и вскоре уже нельзя было ничего увидеть, и стало тяжело дышать.

Желание подстроиться под большинство приводит к тому, что появляются странные цветы

Как и в эксперименте Аша, все участники, кроме одного, были посвященными. Сообщники ученых не обращали никакого внимания на дым или, пожимая плечами, давали понять, что не видят в этом никакой проблемы. Испытуемые, которые находились в комнате в одиночестве, в трех из четырех случаях выбегали и поднимали тревогу. 90 % тех, кто находился вместе с остававшимися равнодушными участниками, вели себя так же, как они.

Латане и Дарли проводили свои эксперименты в Колумбийском университете в Манхэттене. В тот момент они находились под впечатлением от убийства 28-летней Китти Дженовезе. На девушку напали, когда она возвращалась домой, и зарезали ножом. Происходило это в 1964 году. Позже «Нью-Йорк таймс» сообщила, что 38 свидетелей больше получаса наблюдали за отдельными эпизодами совершавшегося преступления, и тем не менее никто не вызвал полицию. Этот ужасный случай вошел впоследствии в учебники по психологии и служил иллюстрацией так называемому эффекту свидетеля[60], суть которого сводится к тому, что никто из наблюдающих не поможет пострадавшему.

Печальная ирония в том, что статья «Таймс», заимствованная учебниками, изобилует ошибками и дезинформирует. Из 38 свидетелей только до нескольких дошло, что происходит на самом деле. Кроме того, полиция все-таки получила два тревожных звонка. Автор статьи сознательно прибегнул к преувеличениям. Газета с небольшим опозданием в 2016 году опубликовала опровержение (9). Но, как и в аналогичном легендарном случае с неправильно поставленной запятой в цифре, указывающей содержание железа в шпинате, которая еще лет 100 будет побуждать мамочек толкать в своих сопротивляющихся детишек эту зеленую слизь, опровержение никому не помешало и дальше неверно освещать события того дня.

Списывание и копирование других людей – похоже, естественный ход жизни. Даже когда речь идет об исследованиях, осуждающих безнравственность этого явления. По иронии судьбы это распространяется и на только что упомянутый миф о шпинате. Вы наверняка знаете историю о немецких ученых, которые когда-то в XIX веке хоть и правильно подсчитали содержание железа в шпинате, но, публикуя свои результаты, поставили запятую не в том месте. Указанное в статье число превышало истинное в 10 раз. Ошибку, не проверяя, стали воспроизводить снова и снова, благодаря чему овощ снискал мировую славу. Еще забавнее то, что вся эта история – фейк, распространившийся благодаря тому, что все бездумно списывали ее друг у друга.

В 2010 году криминалист по имени Майк Саттон потрудился и провел расследование (10). Оказалось, что не было никакой запятой, как и не было никаких немецких ученых. Была лишь юмористическая статья от 1981 года, в которой упоминались оба факта, но без ссылок на источник (11) и статья от 1995 года об опасности распространения ложных данных за отсутствием должного оформления цитат, которая приводила историю о шпинате в качестве примера (12). Как бы то ни было, но в истории о шпинате в 10 раз больше иронии, чем железа в листьях этого овоща.

Конечно, в научных работах должны быть приведены не только собственно сведения, например, о поведении морских кроликов в результате испуга, но и, прежде всего, ссылки на тех, кто все это установил. Корректное цитирование коллег – это шест в центре танцпола научной работы, вокруг которого соблазнительно изгибаются исследователи. В 2002 году два инженера опубликовали исследование о плясках, устраиваемых учеными, когда те цитируют друг друга. Майкл Симкин и Ввани Ройховдхури установили, что не всякий элемент таблицы Менделеева с порядковым номером 79 (золото) блестит (13). Напротив, все, кто верит в неподкупную объективность ученых – а таковых осталось немного, или данная книга не достигла поставленной цели, – должны громко воскликнуть «Ау!».

У инженеров зародилась хитрая идея не расспрашивать самих ученых о причинах их поведения, а заставить поступки говорить за себя. Из нескольких известных работ они извлекли тысячи цитат и просмотрели их одну за другой. Неудивительно, что они обнаружили, что в них небольшие неточности – обычное дело. Например, страница указана неправильно или цифры переставлены местами. И это не самое худшее.

Примечательно то, что одни и те же ошибки и опечатки встречаются у разных авторов. Напрашивается вывод, что источники цитат указывались авторами не самостоятельно, а скопированы из чужой статьи, в которой использовалась цитата и давалась ссылка на ее источник.

Симкин и Ройховдхури создали математическую модель, согласно расчетам которой 20 % ученых, цитировавших своих коллег, читали их работы. Остальные 80 % источники не открывали, а списали у других авторов. Кажется, вершина человеческой мысли – наука – это смешение сотрудничества и копирования, как и поведение любого индивида.

Поэтому, конечно, удивляет, что еще есть люди, которые считают ученых не обычными людьми, а научную деятельность рассматривают как процесс, подчиняющийся своим объективным законам. Пришло время взглянуть поближе на саму науку.

Декарт, поставленный с ног на голову

Эмпирическая наука – проблема индукции – невозможность надежных суждений – я думаю, значит, я сомневаюсь – оптимального достаточно

Современная эмпирическая наука, какой мы ее знаем и любим, – дитя эпохи Просвещения. В этот период в истории культуры человек начал искать выход из лабиринта собственной незрелости и постигать мир самостоятельно, как писал Кант. В рамках воззрений Байеса и наших размышлений о восприятии и познании эту задачу можно было бы сформулировать так: вновь полученные данные должны стать более значимыми, чем эвристика и априорная вероятность. Особо стоит отметить заслуги в формировании науки шотландской ветви Просвещения, и прежде всех, философа Дэвида Юма.

Им была предпринята смелая попытка путем наблюдений выявить закономерности развития событий и на их основе спрогнозировать еще ненаблюдаемые явления в пространстве и времени. Амбициозное и рискованное дело, но обреченное на провал. Нельзя доказать, что солнце взойдет завтра, только тем, что оно так делает уже миллиарды лет. Хотя это и кажется наиболее вероятным способом, но он не работает. Недоказуемость стала позднее центральной проблематикой индукции.

Индукция в теории познания – это способ рассуждения от частных фактов и положений к общим выводам. На сегодняшний день господствует единство во мнении, что индукция по разным причинам невозможна. В первой части книги мы констатировали, что в мире есть случайности и квазислучайности, которые в равной мере чинят препятствия точному прогнозированию событий. Одно лишь это обстоятельство в состоянии погасить пламя разгорающейся попытки индуктивного рассуждения.

Даже если бы во вселенной все работало в соответствии со строгими законами и предсказуемо, нет никаких гарантий, что эти законы неизменны. Ведь относительное их постоянство всего лишь наблюдение, которое в любой момент может рассыпаться. С тех пор как почти 300 лет назад Дэвид Юм сформулировал свой безрадостный вывод, философы тщетно бьются над ним.

Однако же все не так уж печально.

Как нам уже известно, ошибки – часть нашей природы, а следовательно, и коллективного восприятия законов природы в научном познании. Невозможность надежных суждений – не результат преподавания ложных знаний в университетах, а наличие границ познания.

Прежде чем мы поговорим о последствиях этих ограничений: само утверждение, что надежные суждения невозможны, представляется таким же ненадежным. На первый взгляд парадокс, но это впечатление обманчиво. Как солнце, возможно, завтра решит не всходить, так и невозможность надежных суждений может быть упразднена божьим декретом или в результате космической катастрофы. Во всяком случае, мы можем так записать и считать, что это вероятно.

Однако сам вопрос, как заметить, что некоторый научный вывод стал надежным, показывает, что наше мышление отправляет нас в очередной раз в загадочную область. Ведь ощущения надежности знания недостаточно, так как у наших чувственных данных семь пятниц на неделе. И как сильно отличался бы мир от знакомого нам, в котором стала возможной индукция?

Индукция в теории познания – это способ рассуждения от частных фактов и положений к общим выводам.

В свое время Декарт сделал центром своей философии сомневающееся Эго. Оно, согласно объяснениям ученого, несомненно, существует, так как сам факт сомнения указывает на то, что где-то там внутри есть «Я», которое его испытывает. Однако после столетий изысканий в области философии и нейрологии это Эго местами растворилось и даже, кажется, не существует как таковое. День, когда мы включим машину, которая хоть и имеет убеждения и восприятие и умеет подвергать их сомнению, но не обладает никаким «Я», еще не наступил, но его легко себе представить. Во всяком случае, мы можем сформулировать эту гипотезу и противопоставить одному мысленному эксперименту другой.

А может, перевернуть Декарта с ног на голову, объявив зерном познания не сомневающееся воображаемое Эго, а само сомнение? Ведь сомневаться можно во всем. И только то, что во всем можно сомневаться, несомненно. Однако оставим эти игры разума и займемся практикой. С помощью нее можно быстро избавиться от большинства экспертов по философии.

Прежде чем мы увидим, как практический поиск законов природы справляется с проблемой индукции, вспомним предостережение Вольтера: лучшее – враг хорошего. Невозможность индукции не играет никакой существенной роли ни в нашем восприятии, ни в науке. Ее философская проблема в меньшей степени заключается в принципиальной возможности и в большей в вопросе, как такого рода невозможный процесс может быть продуктивным. Ведь, хотя выведение общих правил из частных фактов невозможно с точки зрения доказательной базы, мы постоянно именно этим и занимаемся, и очень успешно.

То, что надежность познания в принципе не существует, – не говорит о том, что метод нерабочий, а указывает, где проходят границы этого познания. Они одинаковы для всех методов. Фатальная ошибка всех систем, построенных на чувствах и верованиях, будь то банальная интуиция, абсурдная теория заговора или религия, состоит не в том, что они неверны, а в утверждении, что якобы они вовсе не ошибаются, потому что их истины не подчиняются законам этого мира.

Аналогично тому, как не бывает духа, свободного от законов природы, на них влияющего, не бывает и моделей мира, не подчиняющихся законам познания и исключающих ошибки. Цель всякой эмпирической науки – не в нахождении нерушимых доказательств существования объективной реальности, а в как можно более достоверном описании ее.

Методы, с помощью которых современная наука это делает, в общем и в частности похожи на те, которые мы использовали для описания восприятия. На основе теорий и моделей строятся точные прогнозы того, что должно произойти при определенных, точно описанных обстоятельствах. Наука аккуратно воссоздает эти обстоятельства и перепроверяет, сбывается ли прогноз. Если да, то теория подтверждается, если нет – считается в целом несостоятельной. Требующая стараний и терпения задача ученого состоит в том, чтобы выявить ошибки и устранить их.

Статистическая значимость и эффект

Обман футурологов – ставки на спорт – легко – статистическая значимость и эффект, и почему не следует их путать – паук в моей постели

Помощником при измерении достоверности научных результатов является статистика. Стоит задержаться на время, чтобы уделить внимание некоторым деталям, так как в них зарыто, пожалуй, одно из самых вредных недоразумений, связанных с интерпретацией полученных данных. Чтобы оценить значимость информации, ученый создает небольшую мысленную игру. Ее суть в том, что в большинстве экспериментов сравниваются две версии одной теории, которые при определенных обстоятельствах выдают отличные друг от друга прогнозы. Мысленная игра вычисляет вероятность того, что предсказанное отличие присутствует, потому что соответствующая версия теории верна или потому что непредсказуемые отклонения в измерениях случайным образом имели правильную направленность. Слишком абстрактно? Будем конкретнее.

Скажем, мы имеем дело с предсказателем, который, чтобы производить впечатление серьезного ученого, называет себя футурологом. Он предсказывает вам, выиграет ли ваша любимая футбольная команда. Неделю за неделей на ваш электронный почтовый ящик приходит письмо, содержащее всего одну букву: «В» – для выиграет, «П» – для проиграет или «Н» – для ничьей. После 5 правильных предсказаний отправитель спрашивает, не хотите ли вы оформить платную подписку на его достоверные прогнозы. Стоит ли тратить деньги? Может, удастся с помощью футуролога опустошить кассу букмекерской конторы?

Обратимся к научному тесту на определение статистической значимости прогнозов. Он дает ответ на простой вопрос: какова вероятность того, что футуролог сделал 5 правильных прогнозов наугад? На каждую игру есть 3 варианта ответа, и один из них «угадал правильно», то есть его вероятность 1:3. В сумме для 5 игр это дает чуть больше 0,4 %.

В науке стандартом статистической значимости для вероятности случая принято считать 5 %. 0,4 % далеки от данной цифры. Ученые в этом случае говорили бы о результате с высокой степенью статистической значимости. Порог отклонения в 5 % значит, что достоверный результат будет получен случайно в одном из 20 случаев. А это, в свою очередь, значит, что из 20 научных результатов в среднем один неверный, если все занятые в исследовании приложили максимум усилий и не допустили методической ошибки.

Это только начало всех трудностей, так как наш футуролог оказался на удивление не до конца честен с вами. Письма с предсказаниями он отправлял не только вам, но еще 242 адресатам. Причем каждому из них он посылал одну из 243 возможных цепочек из трех букв. Вероятность того, что каждый адресат получит комплект правильных предсказаний, составляет на самом деле 100 %. Результат не является статистически значимым.

Проблема возникает, даже если не было умысла обмануть. Возможно, футуролог и правда сделал общую рассылку с одними и теми же результатами. Но поскольку у каждого из адресатов своя любимая команда, 5 предсказаний для 18 футбольных клубов Бундеслиги могут оказаться верными. Итак, по нашим оценкам, вероятность случайного угадывания увеличивается примерно в 18 раз, пока мы не установили, о какой именно команде идет речь. В данных обстоятельствах 5 раз правильно предсказать результаты матча для любого клуба все еще маловероятно. С точки зрения науки это значит угадать случайно.

Точное значение в этом случае сложно вычислить, но оно и не играет никакой роли. Важно, что в трех случаях письма, полученные нашим любителем футбола, были одинаковыми и что 5 раз подряд результат матча был предсказан правильно. Тем не менее мы получили 3 различных показателя статистической значимости прогноза, от банального «потому что случайно верно» до «верно с высокой долей вероятности». Что влияет на результат и что во всех настоящих научных исследованиях является критичным, так это тщательность, с которой спланирован, задокументирован и проведен эксперимент или опыт.

Даже если наш ученый все проделал максимально тщательно и все расчеты проводились корректно, остаются две оговорки. Одна касается порога отклонения в 5 %. Напомню: из 20 значимых результатов в среднем один случайный. Говоря о многих тысячах исследований во всех дисциплинах, результаты которых публикуются ежемесячно, в научных журналах накапливаются всевозможные потенциально ошибочные положительные результаты. Не только восприятие склонно к галлюцинациям, но и наука в целом.

Вторая оговорка, чуть ли не важнее предыдущей. Она связана с тем, что статистическая значимость описывает лишь один аспект научного результата. Значимость соответствует чувству уверенности или неуверенности в себе у человека. Это паук ползет по тумбочке, или тень скользнула? Не имеет значения, насколько мы уверены, гораздо более существенно, насколько важен для нас ответ. У меня мелькнула бы мысль, как помочь заблудившемуся существу, а у того, кто боится пауков, мысли пошли бы совсем в другом направлении. В науке принято говорить о двух величинах: статистической значимости и статистическом эффекте, которые часто намеренно или неосознанно смешивают журналисты, пишущие статьи на научные темы.

Во многих исследованиях (например, в тех, где пытаются установить, вызывает ли некий продукт рак или излечивает его, или помогает ли в борьбе с избыточным весом) говорят о значимом эффекте, но на самом деле он может быть минимальным. Значимым, например, было бы влияние конкретного лимонада на продолжительность жизни, если бы было доказано, что тот, кто пьет его, в среднем живет на 10 секунд дольше того, кто пьет лимонад другого производителя. Если бы разница в 10 секунд не превысила пятипроцентный барьер вероятности того, что результат получен случайно. Чтобы определить статистическую значимость малых погрешностей, потребуется большое количество испытуемых и море лимонада.

Поскольку в реальном мире практически все немного коррелируется друг с другом (например, даже месяц рождения немного сказывается на чувстве юмора), то можно найти статистически значимое подтверждение почти для всех взаимосвязей, если исследовать достаточно большие массивы данных. Но эффект будет таким же маленьким, как в примере с лимонадом и продолжительностью жизни, и при всей статистической значимости им можно будет пренебречь. Правда, это не мешает средствам массовой информации трубить о доказанном положительном влиянии лимонада на продолжительность жизни. А если две недели спустя выяснится, что, кроме всего прочего, есть малюсенький значимый эффект на частоту заболевания раком, то они и об этом раструбят.

Хотя все эти результаты верны, кажется, что они противоречат друг другу и подрывают доверие к ученым, которые каждую неделю пулей несутся опровергать выводы исследований предыдущей недели новыми невероятными результатами и надеются, что благодарная общественность проглотит все.

Вот мы и собрали почти все элементы, необходимые для конструирования небольшой модели, как правильно «запудрить мозги». Она объяснит, почему подавляющее большинство из нас почти все время с благодарностью и готовностью принимают на веру самые большие глупости, и при этом их согревает чувство собственной правоты.

Настоящие чувства и субъективная истина

О кажущихся противоположностях – насос, качающий кровь – вагон-убийца – почему без эмоций не бывает логического мышления – плацебо-мышление

Науку часто упрекают в черствости и бесчувственности. Рационализм, на котором, как на фундаменте, воздвигнуты столпы научного знания, может, функционален, но холоден как лед. Бытует мнение, что понимание – дело тонкое, мозг – интересный орган, а в важных вопросах надо слушаться сердца, потому что именно там обитает правда.

Если упрямый защитник холодного разума и сухих фактов, лишенный сантиментов, возразит, что сердце – всего лишь мышца, занятая тем, что качает по сети эластичных труб смесь из гормонов, эритроцитов и кислорода, самопровозглашенный романтик может с триумфом воскликнуть: «Я же говорил! Никакого чувства прекрасного, ах, эти мясники, убивающие душу!» И разгоряченно добавит: «Наука хочет познать и описать живое, но ей не приходит ничего лучшего на ум, как изгнать дух из тела и препарировать последнее в буквальном и переносном смысле. Она понятия не имеет о целостности человека, об истине, в ее руках лишь обломки и трубки, никак не связанные между собой. Когда разглядываешь человека под микроскопом, это разрушает его и не остается места для загадки».

Подобным клише нет конца.

В «Фаусте» главный герой, несерьезно занимающийся наукой и одержимый поиском истины, высказывает перекликающееся с приведенным выше суждение, а Мефистофель постоянно все отрицает. Это часто понимается буквально и охотно цитируется, дабы подкрепить критику технократии. Афоризмов и крылатых слов в том же духе и по сей день не счесть, как, например, знаменитая мудрость Лиса из «Маленького принца»: «Хорошо видит только сердце».

Конечно же, это неправда. Ни у человеческих, ни у лисьих сердец нет глаз, они есть только у картошки. Большинство сердец даже не знали бы, что им делать с изображениями без предварительной их обработки мозгом. «Хорошо видят только затылочными долями» было бы правильнее сказать, однако совсем не поэтично.

Так красиво звучит неприятие сухой науки и так нежно отдаются эти звуки внутри нас, что мы хотели бы слушать их бесконечно. Человек любит приукрашивать иррациональное, импульсивное и мифическое. Ментальная ошибка – широко распространенное убеждение, что рациональное, логическое и научное мышление противопоставляется эмоциям.

Ничего более ложного быть не может.

Наоборот, рациональное мышление и эмоции – две стороны одного процесса, цель которого с минимальными затратами извлечь из ситуации максимальную пользу. Эмоции без мышления привели б к беде, мышление без эмоций – к бездействию. Логика не может решить, что вам съесть на завтрак. На одних эмоциях вы не сориентируетесь в незнакомом городе, если заблудитесь.

Особенно интересно, как в одной связке работают ум и эмоции, когда речь заходит о решении нравственных вопросов. Здесь обнаруживается, насколько неадекватны оба аспекта сами по себе. Рассмотрим один из самых замечательных и популярных примеров из философии морали последних лет, так называемую проблему вагона.

Ситуация неприятная: железнодорожный вагон, никем не управляемый, катится по рельсам с горки. Дальше по склону на рельсах работают 5 железнодорожников, которые заметят несущийся вагон слишком поздно, и он их раздавит. Вы наблюдаете эту картину, но ваши возможности вмешаться ограничены.

В одном случае можно изменить направление движения вагона смерти, прежде чем он настигнет рабочих. Нужно перевести стрелку, и вагон-убийца по соседнему пути покатится в долину. Любой бы так и сделал, но как быть, если на соседнем пути тоже стоит один рабочий? Рациональный анализ ситуации подсказывает вам: вы лично не знакомы ни с одним из рабочих и было бы лучше, если вместо пяти погибнет один. Но перевести стрелку все равно кажется неправильным. Будь возможность предложить собственный вариант, немногие бы решились на то, чтобы толкнуть на вагон самого полного мужчину. Своей массой он остановил бы смертоносное движение. Но и в этом случае жизнь одного поставлена против жизней других.

Рациональное мышление и эмоции – две стороны одного процесса, цель которого с минимальными затратами извлечь из ситуации максимальную пользу.

Философы и психологи в жарких дискуссиях пытаются понять причину выбора. Детали эмоциональной стороны процесса нас сейчас не интересуют. Для нас важно, что решение невозможно принять, не задействовав чувства. Ни в этой ситуации, ни в какой другой. Ум может критически рассмотреть варианты действий и оценить, каковы потери и выгоды в каждом случае. Но он не может принять решение.

Логика и рациональное мышление сами по себе бессодержательны. Они представляют собой лишь метод, с помощью которого человек делает выводы и прогнозирует последствия. Они – наша внутренняя модель закона причины и следствия.

Содержанием же является то, что в логике называется «аксиомой». Аксиома – это не производная, не вывод, а не требующее доказательств истинное положение. Из них по правилам логики выводятся все другие положения (14). В восприятии аксиомам соответствует то, что теории принятия решений называют эвристикой, а по Байесу – априорная вероятность. С самого начала мы называли их предубеждениями, установками. По нашему субъективному опыту они знакомы нам как чувства, эмоции.

Помните логическую задачу из Введения? Карточки с гласными и согласными для подростков и алкоголя на вечеринке. Обе ситуации были идентичны по своей логической структуре, но большинству казались разными как две вселенные и поэтому приводили к разным решениям. Аналогично с проблемой вагона: логический анализ ситуации – это не конец процесса принятия решения, а его начало. Принимать их за нас – не задача осознанного и рационального мышления, оно должно путем анализа в идеальном случае избежать ошибочных действий.

Применяя самые лучшие модели, какие только дает в распоряжение духу опыт, рациональное мышление досконально оценит все возможные последствия любого решения. Но это пока только прогноз: что может произойти, если. Чтобы прийти к какому-то решению, мы взвешиваем «за» и «против». Такая оценка в определенном смысле то же, что наши чувства. Так, попытка принять рациональное решение без всяких эмоций растворяется в облаке логики. Это исключено. Решение, принятое без эмоций, называется параличом.

Другая крайность – эмоции без рационализма – представляет еще бо́льшую проблему. Рационализм, как всем известно, – дорогостоящее приобретение. Тот, кто хочет быть хитрым и умным, должен есть больше, чем животное, довольствующееся меньшей смекалкой. Ему необходимо совершить больше ошибок, чтобы вынести из них урок, правда, у них часто высокая цена. Если бы не было игр, едва ли кто-то смог бы себе позволить учиться правильно думать.

«Думать бесчувственно» или «чувствовать бездумно». Какое из названий подойдет больше, решать вам. Или чувствовать

Полная концентрация и мобилизация всех душевных сил должны быть брошены на обдумывание воображаемых сценариев. Иначе существует опасность наткнуться на фонарный столб или просмотреть гориллу, угрожающе бьющую себя в грудь. Состояние, когда человек не осознанно прорабатывает ситуации, а живет на автопилоте, было досконально изучено психологом Элен Лангер. Она называет его «бездумным поведением». Понятие подразумевает также безрассудство, неспособность учитывать прошлый опыт и невнимательность.

Лангер изучала, что подводит нас к тому, чтобы делать приятное другим. Дело было в библиотеке. Она отправила сотрудников к копировальной машине (15). Там они ждали, пока кому-то понадобится аппарат, и просили пропустить их вперед. Люди уступали охотнее, если просьба была чем-то обоснована. Например, «Вы не пропустите меня, а то я тороплюсь?» срабатывала лучше, чем простое «Вы меня не пропустите вперед?». Наверное, и «Вы не пропустите меня вперед, а то за мной гонится женщина в костюме гориллы?» тоже прошло бы. Суть же в том, что причина могла быть совершенно идиотской, но объяснение все равно действовало. Даже «Вы не пропустите меня, мне надо сделать копии?» приводило к тому, что люди уступали место. Хотя каждый стоял в очереди по той же причине. Лангер назвала эти объяснения «плацебо-информацией». В массе повседневных ситуаций их достаточно. Главное, что они формально звучат как объяснение, пусть и не имеют убеждающей силы. Когда видишь это, то становится понятно, как популистам удается обмануть своих сторонников откровенно лживыми заявлениями.

Человек выйдет из состояния бездумного поведения, когда фактическое подменяется плацебо-мышлением, симулирующим рациональное. Либо когда такое поведение станет слишком очевидным – то есть на кон будут поставлены не пара минут ожидания. Или же когда выигрыш от него несоизмеримо больше.

В большинстве случаев мы используем практичное изобретение, которым нас наградила природа – кооперацию, – и бездумно полагаемся на эксперимент. Что же могло пойти не так?

Проповедник эмпиризма

Чудо и опасности кооперации – первые попытки толкования реальности – дилемма эксперта – третий уровень проблем восприятия – кому верить?

Сколь невозможно одному насекомому построить муравейник высотой в метр или собрать достаточно меда, чтобы пережить зиму, столь же невозможно одному человеку постичь природу реальности, изготовить пианино или научиться играть на нем, не умирая при этом от жажды и голода. Только сотрудничество в группах делает возможными определенные достижения и ускоряет и улучшает результаты. Иначе некоторые проблемы и задачи были бы совершенно нерешаемы для отдельного человека. Мы можем выдумать отшельника, который в одиночку строит ракету, чтобы полететь на Луну, и даже написать об этом роман, но в реальном мире такого не бывает.

У кооперации между людьми, каким бы важным инструментом она ни была, есть проблема, с которой, например, общественные насекомые не сталкиваются. Одна пчела может положиться на то, что ее коллеги по соте поработали настолько аккуратно, что при первом же порыве ветра ей на голову не свалится крышка. В пчелином хороводе работница не станет спрашивать себя, не нашла ли пчела там впереди особо роскошное море цветов и не заманивает ли она теперь весь рой в обратном направлении, чтобы потом спокойно опустошить поляну в одиночку. Все пчелы находятся друг с другом в родственных связях, и их кооперация не имеет двойного дна.

У людей ситуация выглядит иначе, сложнее.

Восприятие – это нудное и трудное дело в шумном, полном сбивающих с толку явлений мире, и избежать всех ошибок чисто теоретически невозможно. Но даже если мы хотим это сделать так хорошо, как только можем, если мы хотим каждый по отдельности и как общество быть идеальными наблюдателями в байесовском смысле, мы должны приложить усилия, чтобы все изучить и подумать. На это ни у одной обезьянки в мире, которая хочет еще что-то есть, размножаться, иногда спать и по непонятным причинам смотреть в воскресный вечер «Место преступления», нет времени.

Такими же беспомощными фантазиями были и первые теории о состоянии мира. Гроза? Дело рук гневливого парня с огромным молотом. Животные? Творение странного человека, обладающего суперсилой. Поля истощились, и люди голодают? Наверное, надо побольше потанцевать или убить козу (или поставить под дерево спортивный автомобиль, если мы открыли не ту дверь). Все эти истории и модели мира, конечно, фундаментально ложны, но довольно много людей дружно верило в них и, таким образом, зародилось социальное сотрудничество, и это было только начало.

Мало-помалу, благодаря постоянному совместному наблюдению за миром, кое-что стало проясняться в этом бардаке. Ответственность за наблюдение возлагалась на людей, которые особенно хороши были в этом виде спорта, умели собирать материал, сортировать его и размышлять о взаимосвязях. Когда еще не было целостной системы во всем этом, их называли чокнутыми, позднее стали называть философами, а сегодня мы знаем их как ученых. В течение всего времени они делали все возможное, чтобы достичь того, что, согласно Дэвиду Юму, невозможно: из частных фактов вывести общие законы и создать общую модель, которая позволила бы предсказывать будущее.

Чтобы скорбный труд этих экспертов, так же как и их шаманящих и проповедующих – будем великодушными – коллег, был полезен и остальным членам общества, специализирующимся на других вещах (например, на выпекании хлеба или написании книг), последние вынуждены верить им на слово.

Научные методы имеют целью установление истины путем сбора объективных данных. Однако во всем этом проекте под названием наука сокрыт один скорбный парадокс. Если бы одному индивиду было под силу собрать достаточное количество фактов, чтобы потом сложить представление о том, на чем держится мир, ему не понадобились бы никакие инструкции и ученые.

В том и заключается принцип разделения труда, что специалисты делают выводы, на самостоятельное выведение которых у неспециалистов ушли бы годы. Мы, дилетанты, вынуждены просто верить в них, невзирая на то, насколько добросовестно они устанавливаются. Потому что, во-первых, так или иначе, не может быть в высшей степени убедительного доказательства какого-либо закона. Но еще важнее, что не всякое доказательство может быть понятно для каждого.

Ученый, который за годы тренировок приноровился в хаосе находить закономерности и в тумане обмана разглядеть истину, для большинства членов общества не кто иной, как проповедник в храме эмпиризма. Либо ты ему веришь, либо нет.

Если присмотреться, что же на самом деле представляет из себя кооперация и по каким правилам она работает, то начинаешь во всем сомневаться. По крайней мере, так подсказывают нам наши инстинкты, которым, кстати, тоже не надо бы доверять.

Так мы добрались до третьего уровня проблем, связанных с восприятием. На первом уровне речь шла о том, правильно ли мы воспринимаем окружающий мир и где пролегают границы этого восприятия. На втором мы узнали, что наша единственная надежда – объединение как можно большего количества данных из всех возможных источников; и делать это лучше в сотрудничестве друг с другом. А на третьем мы должны выяснить, каким специалистам следует доверять. Нам надо понимать, кто из них всех транслирует правду, а кто лжет. Майя, богиня иллюзий из индуистской мифологии? Или Майя, дружелюбная пчелка, которая обещает показать нам правильный путь в долину знаний?

Неужели глупая игра слов действительно уместна, когда дело касается таких серьезных вопросов?

Вероятно, да.

О магах и фокусниках

Обман как развлечение – монеты из ничего – ошибки экспертов – кто не пишет, о том не помнят – о подделках и прическах – почему все наполовину неправда

Задача мага – искусно манипулируя, подвести нас к тому, чтобы мы не просто поверили в обман, а приняли ложь за истину. Если нужно поверить кому-то, всегда остается доля сомнения, но когда видишь что-то собственными глазами или слышишь собственными ушами, то сомнения могут подорвать веру в себя, а мы не хотим этого допустить.

Иллюзионист и фокусник – близко родственные профессии. Они представляют темную и светлую стороны власти над восприятием и действительностью. Когда одно перетекает в другое, едва уловимо. Когда обман – услуга, а когда – преступление?

В том и заключается принцип разделения труда, что специалисты делают выводы, на самостоятельное выведение которых у неспециалистов ушли бы годы. Мы, дилетанты, вынуждены просто верить в них, невзирая на то, насколько добросовестно они устанавливаются.

Пенн Джиллетт, непрерывно болтающий участник дуэта Пенн и Теллер и один из известнейших иллюзионистов современности, прямо говорит об этой проблеме. На его взгляд, нравственная грань проходит там, где жертва сама дала согласие быть обманутой. Например, того, кто пришел на шоу иллюзионистов, можно обманывать, потому что он об этом знает. Даже если (и в этом заключается каверзная сторона вопроса) частью обмана является то, что обманутый будет даже не в курсе, что с ним происходит. Если такое согласие не было дано, то обман нарушает правила общественного договора, и мы имеем дело с мошенничеством, ложью, пропагандой, запудриванием мозгов.

Многолетний партнер Пенна, который через суд отказался от собственного имени и оставил лишь фамилию Теллер[61], во время выступлений дуэта молчит. Он производит впечатление наивного человека и, таким образом, контрастирует с красноречивым и немного опасным Пенном, благодаря чему и возникает комическая искра. То, что Теллер отнюдь не молчалив и не наивен, можно было заметить на конференции «Магия сознания». Организаторами мероприятия выступили ученые, занимающиеся вопросами нейрологии, – Стивен Макник и Сюзана Мартинез-Конде. Они также совместно устраивают конкурс «Иллюзии года». В 2007 году на конференции в Лас-Вегасе собралось огромное количество исследователей в области восприятия и сценической магии, среди которых были и известнейшие люди. Во время своего выступления (его можно найти на Youtube, набрав «Teller speaks») Теллер сначала показал фокусы с монетами. Он раз за разом из ниоткуда доставал монеты, и они бряцали о дно железного ведра, в которое он их бросал. Не важно, насколько внимательно вы наблюдаете за происходящим, но либо это – магия, либо – смонтированное видео.

Впечатление публики, что при этом нарушаются все законы природы, базировалось на предположении, которое человек делает совершенно инстинктивно. Он даже сам того не осознает, и потому его легко использовать, когда собираешься кого-то обмануть или смошенничать. Предположение гласит: все, что случается неоднократно и с одинаковым результатом, происходит по одним и тем же правилам. Это крепко сидит в наших головах и проявляет себя, когда мозгу необходимо найти образцы. Чтобы это продемонстрировать, Теллер достал дюжину монет сначала из воздуха, потом из волос, потом из очков зрителей и отправил их в ведро. Всякий раз, когда мы с ликованием полагаем, что раскусили фокусника, он меняет метод.

Есть лишь одно-единственное объяснение, как возможно достать монету из ничего, – она там уже была. Как только наше восприятие делает этот правильный вывод, Теллер показывает нам свою пустую ладонь, а в следующий миг в ней снова появляется монета. Наше восприятие не в состоянии быстро перестроиться. И вместо того чтобы предположить, что, видимо, поменялся принцип, по которому работает фокус, мы отвергаем правильное объяснение и начинаем искать новое, подходящее для всего на тот момент увиденного.

Однако его нет. А после номера остается захватывающее дыхание чувство, что вы только что стали свидетелем настоящей магии, нарушения границ реальности.

Вместо этого, конечно же, наше нетренированное восприятие в очередной раз наткнулось на собственные узкие границы. Эволюция вынудила приматов искать образцы, шаблоны и правила, пока они небольшими группками передвигались по саванне. В обыденной жизни маленькой группы достаточно обходиться простыми правилами. Две другие обезьяны ели одну и ту же еду и заболели? Яд! Один больной выпивает чашку чая и выздоравливает? Действующее лекарство! Какой-то тип достает из волос железную круглую пластинку? Магия!

В современном обществе есть законы статистики, которой вооружила нас эволюция, а не только головой. Чувственное восприятие причины и следствия настолько ненадежно, что мало-мальски умелый маг может привести нас в почти религиозное изумление.

И снова эксперт кажется выходом из ситуации. Хороший специалист знает больше дилетанта, он воспринимает информацию иначе. Его интуиция за много лет стала более точной. Разумеется, специалист, то есть ученый, не безупречен, не безоговорочно прав. Да, они тоже ошибаются, как показывает следующий эпизод: Пенн и Теллер на протяжении нескольких лет вели на американском телевидении передачу «Обмани нас!», в которой приглашенные фокусники демонстрировали перед аудиторией и ведущими свои трюки. Задача состояла в том, чтобы ведущие не сообразили, как работает фокус. Наглядным примером того, что даже эксперт может просмотреть и не уловить, послужила незамысловатая идея приглашенного чародея Криса Роуза. Он пригласил Теллера и соведущую Элисон Ханниган на сцену и попросил повторять за ним все, что он делал. Как и Роуз, оба макали печенье в стакан с молоком, жевали его и проглатывали и продолжали так делать, пока молока в стакане больше не осталось. Все это время Теллер внимательно следил за стоящим рядом Роузом и ждал развязки.

После паузы тот выплюнул часть молока обратно в стакан. «Вы проиграли», заявил он, смущенно улыбаясь, извинился за дешевый трюк и вытер себе рот салфеткой. Публика разразилась громким смехом. Затем Роуз поднял руку, попросил минуту внимания и достал изо рта неразжеванное печенье.

Потрясающий эффект, но для нас гораздо важнее, что Пенн и Теллер, пристально следившие за каждым движением мужчины, сами десятилетиями показывавшие подобные фокусы, не смогли сказать, как это Роузу удалось сделать. После короткого обсуждения они предложили следующее объяснение: все время печенье было у него во рту, он лишь делал вид, что жует. Но если просмотреть выступление Роуза еще раз, то можно удивиться, как умудрились просмотреть, что, вытирая рот, мужчина из салфетки кладет себе в рот новое печенье. Даже самопровозглашенные великие специалисты магических наук этого не заметили.

Однако на самом деле ничего удивительного, так как и специалисты, и ученые мало чем отличаются от профанов. Они лишь немного эффективнее в некоторых вещах. Однако это меньшая из проблем. Другая вытекает из того факта, что специалисты, по крайней мере, частично должны подчиняться законам, с которыми мы познакомились, когда говорили о дилемме заключенного, слепых пятнах и других слабых сторонах человеческого восприятия. Ученые сегодня находятся под колоссальным давлением, чтобы регулярно поставлять новые знания. Формула «публикуйся или исчезни» отражает всю трагичность положения. Тот, кто не публикуется регулярно, рано или поздно выпадает из системы, которая годами обращалась с ним скорее плохо, чем хорошо. Когда рушится научная карьера, это не только удар ниже пояса, но угроза существованию.

Такое давление имеет свои неприглядные последствия. Иногда бывают случаи систематического мошенничества, как, например, с немецким физиком Яном Хендриком Шёном, который в своих многочисленных статьях публиковал сфальсифицированные данные. Десятки его работ были отозваны журналами, в которых вышли. Констанцский университет даже пошел на беспрецедентные меры и лишил Шёна докторской степени, хотя его диссертация дискредитирована не была. Если кто-то усмотрел в действиях университета признаки принципа око за око, тот недалек от истины. Нарушение условий кооперации в мире научного разделения труда немыслимо.

Однако гораздо чаще давление в научной среде приводит к тому, что ученые сознательно или нет выставляют результаты своих изысканий напоказ, даже не «причесав» их.

Вспомните пример со ставками на футбол.

Если вы хотите разработать новый препарат от насморка, то можете испытать на пациентах широкий спектр растительных экстрактов. Это называют апостериорным анализом, когда используют все, что есть в распоряжении, и смотрят, что сработает. Научным критерием действия препарата, как всегда, является статистическая значимость. То есть вы должны показать, что с вашим препаратом больные выздоравливают быстрее, чем с плацебо. Также вы должны показать, что вероятность того, что имела место чистая случайность, не выше 5 %.

Если в общей сложности вы проведете 100 тестов, примерно 5 будут иметь случайный результат. Это 5 статей, которые вы могли бы написать. Выражаясь яснее, это не доказывает несостоятельность научного метода, но было бы не только грубой методической ошибкой, но и мошенничеством. Кого поймают за этим делом, того ожидают серьезные последствия.

Как же на самом деле проводятся испытания медицинского препарата? Сначала его тестируют на максимально возможном количестве кандидатов. Некоторые тесты прерываются преждевременно, потому что не намечается улучшений. Другие поначалу кажутся перспективными, поэтому экземпляры тестируют некоторое время, пока и их не забракуют. Каждый последующий тест должен проводиться в более жестких условиях.

Даже если все сделано правильно, не так-то просто отсортировать именно действующее средство. Нам уже знакома эта ловушка: если ученый досконально прорабатывает ошибки и вносит коррективы, часть результатов будет выброшена, хотя они и верны и их можно было бы опубликовать. Если он недостаточно аккуратен, он опубликует случайные результаты, которые впоследствии никто не сможет воспроизвести.

И вот перед нами снова встает дилемма, какую ошибку лучше совершить. Либо написать о несуществующем лекарстве, либо из предосторожности выбросить препарат, который действительно мог бы помочь. В первом случае мы получаем статью (при условии, что никто не заметит недостатки), во втором ничего.

Как вы думаете, что выберут многие научные сотрудники при высоком экономическом давлении, оказываемом на них? В идеальном мире такого рода ошибки были бы выявлены другой командой исследователей, которые проверяли бы, действительно ли препарат против насморка эффективен. И если вас поймают на жульничестве, то вы лишитесь уважения. Разумная система контроля и корректировки. Но, как сказано, в идеале.

На практике все иначе. Проводится очень много исследований, причем в специфических областях. Те из них, которые не вызвали особого интереса, зачастую долгое время никем не повторяются. Провести исследование другой научной группы по большей части более трудоемко, чем сделать собственное. Кроме того, результат, который лишь подтверждает другой, не привлечет к себе внимание читателей. Даже если опубликовать опровержение результатов своих коллег, то возникнет следующее препятствие. Чтобы статистические методы работали, нужно все сделать чисто. Все ошибки, будь то, например, плохо настроенный измерительный прибор, описки или недолжным образом подготовленный испытуемый, могут привести к тому, что доказательство значимости результатов пойдет прахом.

На деле же ученые А. и Б. пишут, что экстракт базилика является эффективным средством от насморка. Редактор научного журнала радуется, что появится новая статья, и публикует ее. В этом нет ничего плохого, и это тот результат, который газеты любят подхватывать. Заголовки газет пестрят: «Лекарство с грядки», «Врачи общей практики рекомендуют внутривенную инъекцию песто»[62], а на обложках популярных журналов полно фотографий макарон, спонсором которых является Барилла.

Ученые В. и Г. разбираются в насморке и перепроверяют результаты А. и Б., и они не подтверждаются. Испытуемые только зеленеют (хотя, может, это из-за насморка), а в остальном зеленая субстанция неэффективна. Тут проблема приобретает еще большие масштабы. Достаточное ли количество больных было привлечено В. и Г. к исследованию? Не были ли они устойчивыми к действию базилика? В результатах данного исследования сомневаются гораздо больше и, как правило, отказываются их публиковать.

Описанный эффект в специальной литературе называется «кризис репликации» и внушает большую озабоченность на протяжении вот уже нескольких лет. Врач Джон Иоаннидис Стэндфордского университета проделал большую работу, чтобы доказать наличие этой проблемы, и пришел к тревожным выводам. Его наиболее часто цитируемая статья называется «Почему большинство опубликованных научных исследований – ложь» (16).

Не будем вдаваться в детали, но ясно, что ученые столкнулись с проблемой недоверия к результатам их работы, и это – трагедия. Ведь именно готовность снова и снова подвергать сомнению свои собственные действия и отвергать предрассудки ставит науку на порядок выше всех прочих методов познания мира.

В конце нашего путешествия по законам восприятия мы должны констатировать, что давление, оказываемое на нашу систему восприятия как личным опытом, так и научными обоснованиями, не обязательно приводит к истине.

Я бы сказал, пришло время решать эти проблемы.

Готовность снова и снова подвергать сомнению свои собственные действия и отвергать предрассудки ставит науку на порядок выше всех прочих методов познания мира.

В заключение: новое Просвещение

Анозогнозия

Слон без анозогнозии – стоит ли доверять чужакам? – чужие аргументы бессильны – имплицитные стереотипы – массовая истерия тогда и сейчас – крушение предрассудков

Давайте поговорим о слоне в лавке, пока он не перебил всю посуду.

Что, простите? Вы не видите никакого слона? Ну как же, вон он стоит, рядом с гориллой, одной ногой в горшочке с песто. Он на протяжении всей книги следовал за нами, громко топая. А то, что вы его не видите, – это его особенность.

Мы постоянно сталкиваемся с одной и той же проблемой: мы не осознаем границы нашего восприятия и его пробелы. Оно ошибается. Наше ощущение степени вероятности события и качество доказательств практически неприменимы. Рациональное мышление обусловлено эмоциональным состоянием, так же как и наши решения. Свободной воли не может быть. Наше «Я» – это иллюзия, которую мозг спроецировал бы на внутренний экран, если бы таковой был, но его нет. Все эти когнитивные недостатки мы пытаемся компенсировать тем, что доверяемся более сведущим и компетентным людям.

Обычно сотрудничество между людьми не базируется на аргументации и силе убеждения, а лишь на их симулировании – некритичное принятие мнений друзей и кумиров. С одной стороны, мы полагаемся на тех, с кем рассчитываем вести дела в будущем, с другой – на людей, которых так часто видим и слышим: политиков, журналистов, писателей и актеров.

Те, с кем в будущем мы не собираемся сотрудничать, кто нам возражает, выглядит по-другому – просто прохожие в нашей жизни. Все, кто принадлежит к другой отличной культурной группе, иначе говоря, чужаки, не имеют ни единого шанса убедить нас в чем-либо, какими бы вескими их аргументы ни были. В делении мира на своих и чужих нет ничего нового.

Психолог Дэн Кахан в течение нескольких десятилетий исследует проблемы смешения фактов и групповой идентификации в рамках проекта «Культурное восприятие» в Йельской школе права. Совсем недавно он опубликовал результаты гигантского исследования. В нем приняли участие 2000 американцев, которые заполняли заранее составленную анкету с вопросами об уровне образования, широте кругозора и политических воззрениях (1). К какой партии вы принадлежите? Религиозны ли вы? Консервативны ли вы? После этого он попросил участников оценить правдивость различных утверждений. Картина получилась тревожная и поразительная.

Первый вопрос был – верит ли наука в то, что деятельность человека влияет на изменение климата? И второй: верят ли сами участники в это? Правильный ответ на первый вопрос – четкое «да», и неудивительно, что его дали люди преимущественно с высшим образованием. Чем выше был уровень образованности, тем чаще встречался ответ «да» и на второй вопрос.

Обескураживает то, что это относится только к тем участникам, которые заявили о себе как о либеральных сторонниках демократической партии. На другом конце спектра стояли те, кто объявил себя консервативными сторонниками республиканцев. У них Кахан установил иную картину. Люди с низким уровнем образования или вообще без него хоть и знали, что ученые сходятся во мнении относительно роли человека в изменении климата, но сами эту точку зрения разделяли не всегда. Чем выше был уровень образования в этой группе, тем меньше они верили экспертам.

Наверное, было бы не так тревожно, если бы склонность доверять мнению только своей группы и отвергать все незнакомое ограничивалась веяниями моды, спорами из-за лучшего хита лета и видеороликами с кошками. Однако она порождает злокачественные общественные опухоли – враждебность к чужакам и массовую истерию. Составляющие фундамент нашего восприятия предубеждения и установки в виде стереотипов доходят до самых высоких этажей здания нашего когнитивного аппарата. Даже тогда, когда нам кажется, что мы в этом плане неуязвимы.

20 лет назад ученые Энтони Гринвальд, Дебби МакГи и Джордан Шварц из Сиэтла разработали имплицитный ассоциативный тест и с помощью него нанесли удар ниже пояса нашему представлению о себе (2). Испытуемые должны были распределить понятия в зависимости от того, относились ли они к цветам или к насекомым. Для цветов – левая кнопка, для насекомых – правая. Ничего сложного. На втором этапе эксперимента по тому же образцу сортировались позитивные понятия, такие как «радость», и негативные – «боль». Тоже никаких затруднений. На третьем этапе смешали два предыдущих – участники должны были жать на левую кнопку, если появлялись «радость» или «петунья», и на правую, если «боль» или «клоп». Более сложная задача и требует больше времени. В следующий раз опять появлялись только цвета и насекомые, но кнопки поменялись. Требовалось немного перестроиться, но и это не вызвало особых проблем. Итак, пятая версия. Все понятия вперемешку. Кнопки для насекомых и цветов поменялись местами. Кнопки для «хорошо» или «плохо» остались изначальными. Если в предыдущих версиях для позитивных понятий и цветов предназначалась левая кнопка, то теперь ей соответствовали позитивные понятия и насекомые. В результате реакция большинства испытуемых была сильно замедленна.

Исследователи объяснили это тем, что мы неосознанно ассоциируем цветы с чем-то позитивным, а насекомых – с негативным. Человек реагирует медленнее, если необходимо сделать дополнительную сортировку. На эту работу требуется время.

А на следующем этапе вместо цветов был цвет кожи, и ученые установили, что даже светлокожим людям, решительно отрицающим расистские взгляды, с трудом дается соотнести темный цвет кожи с позитивными понятиями. Как это ни назови – байесовское априори, предубежденность восприятия или стереотип, – диагноз напрашивается сам собой: у всех нас есть эти шаблоны в голове, потому что они необходимы нашему восприятию для работы.

Те, кто активно открещивается от этого, сильнее всего подвержены влиянию шаблонов. Представьте себе человека с оранжевой кожей, от которого постоянно слышны расистские речи и который ведет себя соответствующим образом, но вместе с тем постоянно твердит, что он вовсе не такой, каким его себе представляют. Между поведением, обусловленным предрассудками, и отрицанием таковых, вероятно, нет разницы.

Дональд Трамп уже не раз тенью проскальзывал на страницах этой книги. Он – чистой воды чушь собачья в человеческом обличье. Каждое его высказывание выдает жажду власти, без оглядки на правду. Его успех показывает всем, кто заглянет за фасад, каких масштабов проблема. Успех Трампа и прочих манипуляторов, похожих на него, и поддержка, которую им все больше оказывают, – незрелость наших современников, в которой они сами повинны. Но где выход из этого помрачения рассудка?

Очень соблазнительно назвать это новым феноменом, стимулируемым молниеносным разрастанием социальных сетей. В этом немало истины, и уж точно заблуждения сегодня распространяются быстрее, чем прежде. Разве раньше все не было лучше?

Ценителям исторических специй в котле, где тушится их культурный пессимизм, порекомендую прекрасную книгу опять же шотландца Чарльза Маккея «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы» (3). Она вышла в свет в 1841 году. Когда вы прочитаете об увлекательных массовых истериях прошлого, например, о тюльпаномании[63] в Нидерландах, то перестанете удивляться нынешним.

Совсем избежать безумия не получится, так как из-за обширных слепых пятен нашего восприятия мы рисуем себе собственный образ как эдакого независимого хитреца. Так же, как мы не знали о слепых пятнах в глазах, пока их не обнаружил один физиолог в 1660 году, так и другие нарушения в нашей голове не заметны, пока мы целенаправленно не займемся ими. Если отсутствие у больного критической оценки своего дефекта рассматривать как симптом, то следует говорить об анозогнозии, что в переводе с медицинского языка на человеческий значит «нераспознавание собственной болезни».

Многие пациенты, пережившие инсульт, страдают этим заболеванием. Они не только утрачивают чувствительность и контроль над одной половиной тела, но и над частью окружающей действительности. В медицине это называется «односторонне пространственное игнорирование». Оно наступает, когда инсульт поразил височные доли. Половина пространства, которую перестает воспринимать больной, – не просто часть всего. Она меняется во время движения самого субъекта или объектов, на которые он смотрит. Наполовину пустая тарелка кажется ему пустой, но, если он повернется на 180 градусов, она будет снова полной. Пациенты часто не осознают этого явления. Если их спросить об этом, подобно эпилептикам, у которых каждое полушарие головного мозга работает независимо, они найдут разумное и исчерпывающее тому объяснение.

Каждый из нас ежедневно проявляет признаки анозогнозии. Большинство не считает себя среднестатистическими людьми не потому, что это правда, а потому, что это необходимо для принятия интуитивных решений, для быстрого мышления по Канеману и предубеждений по Байесу. Тот, кто начинает сомневаться в собственных установках и ищет доказательства, их опровергающие, тот вносит себе смуту в душу.

Крушение установок – трагическое событие как для человека, так и для науки в целом. Американский философ Томас Кун, изучая периоды, когда основные научные положения низвергались, говорил о смене парадигмы и констатировал, что хотя она случается редко, но порождает панику.

Сколько проблем создается, когда отвергаются долгое время принятые мнения и внутренние модели, иллюстрирует курьезный пример из мира восприятия. У нас в ухе есть так называемый полукружный канал, который реагирует, когда мы кружимся, и помогает нам при этом не потерять ориентацию. Если вращение продолжается слишком долго, он прекращает реагировать. Это не нарушение его функции, а принцип строения, из чего можно сделать вывод, что наши предки не катались на каруселях. Если же вращение слишком медленное, то полукружный канал в принципе не подключается, то есть не посылает в мозг сигналов о движении. В этом нет ничего драматичного, потому что, как правило, это делают глаза. Но если человеку завязать глаза, усадить в кресло и начать медленно вращать, а потом снять с глаз повязку, то его настолько сильно шокирует несоответствие между внутренними ощущениями и внешней реальностью, что он, скорее всего, упадет.

Нечто подобное случилось с одним космонавтом в невесомости. Он что-то чинил в практически незаметно вращающемся тамбуре ракеты. Позднее он описывал шок, который на мгновение обездвижил его тело, пока мозг пытался справиться с происходящим. То же самое происходит, когда подвергаются сомнению наши убеждения. Так что неудивительно, что в жизни мы стараемся избежать этого.

Принцип кооперации – разделение труда. Мы должны полагаться на других и верить в то, во что верят многие. К тому же ссора с группой для отдельного человека может иметь более печальные последствия, чем ошибочные представления. Это работает, правда, только тогда, когда окружающая среда меняется не слишком быстро и участники группы постоянно взаимодействуют друг с другом, то есть когда происходит формирование мнения внутри сообщества.

В современном мире с его выраженной анонимностью и стремительными технологическими изменениями долгое время успешно существовавшие принципы освоения знаний путем списывания у соседа отказывают. Мир меняется слишком быстро, и с соседом мы все меньше поддерживаем связь, так что больше не можем на него положиться.

Общая картина складывается жестокая.

Восприятие несовершенно, напичкано предубеждениями, но кажется объективным и работающим безошибочно. Аргументы имеют силу, только если исходят от друзей или значимых людей, все остальное отфильтровывается.

Неудивительно, что безудержно распространяются пропаганда и фейковая информация. Такова природа человека. Также неудивительно, что существуют эксперты и организации, которые пользуются этим в собственных интересах и продают манипуляцию общественным мнением как продукт. Случайно ли в таком климате появляются так называемые популисты, которые по всему миру сеют страх по отношению к опасным другим?

Что же делать?

Нужно разговаривать

Просвещение сегодня – не разрушать установки, а осторожно обращаться с ними – шестерка под другим углом выглядит как девятка, но по-прежнему остается шестеркой – чушь собачья повсюду – наихудшее средство познания

Европа уже переживала времена, когда авторитет и обманчивые аргументы (тогда произносимые с трибун, а не в группах на Facebook) стоили больше, чем факты. Тогда стало набирать обороты движение, которое в книгу мировой истории вписано как Просвещение. Оно искало выход из бедственного положения.

Ученый-когнитивист Стивен Пинкер на протяжении ряда лет приводит доводы в пользу того, что нынешнее состояние человеческого общества отнюдь не такое скверное, как видится нашему ограниченному в пространстве и времени взгляду. Преступность и войны были всегда и по всему миру. Благосостояние, здоровье и удовлетворенность жизнью имеют тенденции к росту. В своей книге «Просвещение сегодня» он утверждает, что все улучшения качества жизни происходят благодаря рациональному просвещению людей.

Принцип кооперации – разделение труда. Мы должны полагаться на других и верить в то, во что верят многие.

Однако последнее время просвещение с душком. Немецкие философы Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер обвинили просвещение в сопричастности к варварству и войнам XX столетия и в том, что разум парадоксальным образом инициировал самоуничтожение. На волне критических рассуждений они усмотрели угрозу, направленную против самого же просвещения. Тот, кто во всем сомневается, в какой-то момент усомнится и в том, стоит ли вообще в чем-то сомневаться, и из эмпиризма впадет в догматизм, мифологию. Аспекты этого мы обнаруживаем в слепом перенимании чужих мнений.

Сейчас по социальным сетям гуляет картинка, на которой изображены два человека, стоящие друг напротив друга (они немного похожи на Гитлера), а на полу между ними нарисована цифра. Один говорит: «Шестерка», другой: «Девятка». Внизу фраза: «Я не не прав, только потому что ты прав. Ты ведь не смотрел на жизнь с моей стороны».

Если посмотреть с другой стороны, шестерка выглядит как девятка. А если ситуацию усугубить, например, таким объявлением: «Внимание! На взлетно-посадочной полосе № 6 обрушился 16-тонный самолет». И упс, кто из двоих прав, становится вдруг не просто важно, а жизненно важно.

Разнообразие мнений, конечно, хорошо и правильно, но не потому, что все они в равной степени справедливы, а потому, что постоянная проверка наших воззрений и сравнение с альтернативами – единственный путь не зайти в тупик стереотипов.

С методом пастора Байеса мы имеем инструмент для выбора тех теорий, которые наилучшим образом соответствуют нашим наблюдениям, и отвержения неподходящих. Будьте скептичны, обращайте внимание на источник информации. Чем невероятнее утверждение, тем большим количеством доказательств оно должно быть подкреплено.

Используйте свой разум как выход из внутренней незрелости.

Звучит, конечно, замечательно.

Как вы в процессе чтения убедились, слишком много требуется от несильно продвинутого шимпанзе. Требование быть фильтром самому себе, отсеивать чепуху, хоть и привлекательно, но подкрепляет мысль, что мы умнее, чем другие, которые верят всему. И мы хотим в это верить, но все же не обладаем достаточной силой, чтобы фильтровать все, что непрерывно сыпется на нас.

Хорошо, когда противоположные точки зрения честно взвешиваются, а участники дискуссии готовы принять обоснованное мнение оппонента и отвергнуть необоснованное. Тогда имеет место настоящая кооперация. В ситуации, когда представители разных лагерей воинственно отстаивают свою позицию, разногласия могут привести лишь к накалу страстей.

Будьте скептичны, обращайте внимание на источник информации. Чем невероятнее утверждение, тем большим количеством доказательств оно должно быть подкреплено.

А ведь еще есть лжецы, пропагандисты и мошенники, которые в корыстных целях используют слабости человеческого восприятия и рассматривают информацию не как предмет кооперации, а как оружие. Они-то и являются основным источником чуши собачьей, которой пытаются запудрить всем мозги.

Мошенники заполонили все. Сущность тянет их на позиции, сопряженные с влиянием и властью. Поэтому их особенно много в руководящих звеньях, редакциях, партиях, правительствах и секретных службах. Собственное восприятие и восприятие окружающих они используют как инструмент, чтобы заставить остальных действовать по их указке. Свои манипулятивные стратегии они применяют для достижения краткосрочных результатов, но поскольку истина для них пустой звук, в долгосрочной перспективе это приводит к трагедии альменды. В целях реализации личных интересов они жертвуют общими.

Так от вопроса о том, как обращаться с несовершенством нашего перцептивного аппарата, мы перешли к вопросу о том, как предотвратить нечистоплотное его использование. Осознание того, что наше восприятие имеет свои границы, что оно гораздо уже, чем мы думаем, – первый шаг на этом пути. Скепсис – второй шаг. Отказ от слепой веры в возможность и достижимость объективности – третий. Греческая мудрость гласит: «Panta prokatalipsi». Все – предрассудки.

Когда до западного общества дошло, что коррумпированные табачные концерны манипулируют общественным мнением и скрывают, что их продукция содержит повышенную концентрацию веществ, вызывающих зависимость, возникло движение, которое сначала резко сократило рекламу табачных изделий, а позднее и их потребление. Если мы в случае с сигаретами – от продажи которых государство имеет, как ни странно, большую выгоду в виде налогов – готовы на серьезные меры, то отчасти потому, что осознали собственную слабость по отношению к веществам, ведущим к зависимости. Не стоит ли поступить аналогичным образом и с запудриванием мозгов?

Новое просвещение не путем призывов к рассудку, а путем информирования о человеческих границах должно стать инструментом против обмана.

Говорят, комбинация субъективного восприятия, науки и сотрудничества с экспертами – худший способ познания, помимо тех, которые мы пытались применить.

Ну, если так говорят, то так оно и есть.

Примечания

Введение

1 Франкфурт Гарри Г. On Bullshit. Логико-философское исследование херни. К вопросу о брехне / Пер. с англ. М. Осипова под ред. Г. Павловского, И. Чечель. – Москва: Издательство «Европа», 2008.

2 Мы можем предполагать, что получится лошадь, а на самом деле окажется котенок или заход солнца.

3 Точнее сказать, интернет – лживое существо в обличье информационного спрута. На его заискивающее «Можно мне нести чушь собачью?», к сожалению, не ответишь простым «прервать программу».

4 В современном английском языке, который еще больше изобилует заимствованиями из других языков, чем немецкий, такие данные называют латинизмом «data». При этом с точки зрения грамматики речь идет о форме множественного числа существительного среднего рода, образованного от глагола совершенного вида «dare». «Dare» в переводе на русский «давать», «datum», соответственно «данное», а «data» – это несколько таких данных. Уже не одно десятилетие существует различие в употреблении слова учеными кругами. Те, кто получил классическое образование, понимают под «data» форму множественного числа. Для них правильно такое построение высказывания: «Our data are supporting the hypothesis, that snakes are longer than they are wide» (в переводе на русский: «Наши данные говорят в пользу гипотезы, что длина змеи больше ее ширины»). В то время как другой лагерь рассматривает понятие «data» как собирательное и, соответственно, как форму единственного числа: «The data is clear: climate change is a result of the excessive burning of Midnight Oil[64]» (на русский язык невозможно перевести это слово в единственном числе, но примерно это будет звучать так: «Информация однозначно указывает на то, что смена климата вызвана сжиганием кроватей музыкантов одной австралийской рок-группы из 80-х»). Этот спор можно отнести к числу симптомов синдрома Бастиана Сика[65], жертвы которого занимаются решением совершенно бесполезного вопроса: чье отношение к языку более поверхностно, – упрямо ведя классовую борьбу на почве грамматики. Факты принимают и игнорируют, независимо от того, написано ли «the data says» (англ., информация говорит) или «the data say» (англ., данные говорят). Это как с колбасой, которая одинаково нехороша на вкус и остается тем, чем испражняются животные, испытывая страдания во время забоя. При этом не имеет значения, где эта колбаса произведена, на крупном мясокомбинате или на ферме «Мясной рай». Все подумают об одном и том же. Вы же подумали? Можно, конечно, представить себе нечто противоположное. Ведь почти всегда имеет значение, какими словами выражается мысль. Путаница со словом «data» имеет в своей основе очень интересный для восприятия феномен. Тот, кто хочет из формы множественного числа слова «data» сделать единственное, обнаруживает сложную природу познания. На вязкое болото теории и практического опыта (которые часто противоречат друг другу), кладут бетонное основание, на котором рабочий нацарапал жизнеутверждающую цитату из Витгенштейна[66], утверждающую, что мир таков, каков он есть. Человек видит мир таким, каким он ему кажется, и уверен, что он таков и есть. С точки зрения языка из чрезвычайно сложного, многостороннего и противоречивого процесса возникает совершенно простая система причины и следствия. Вот совокупность данных как монолит, а вот вытекающая из него теория. Что сказал бы на это придирчивый Бастиан Сик?

5 Schulz K. Being Wrong: Adventures in the Margin of Error. HarperCollins Publishers, 2010.

6 «The good thing about Science is that it’s true whether you believe in it or not», @neiltyson, Twitter, 14 июня 2013.

7 Ричард Докинз. Эгоистичный ген / The Selfish Gene / пер. Н. Фоминой. – Corpus, 2013.

8 C. R. Reid, Tanya Latty: Collective behaviour and swarm intelligence in slime moulds, в журнале: FEMS Microbiology Reviews, Bd. 40, Nr. 6, 1, 2016, стр. 798–806.

S. L. Díaz-Muñoz, R. Sanjuán, S. West. Sociovirology: Conflict, Cooperation, and Communication among Viruses: Cell Host and Microbe (2017), 22(4), 437–441. doi:10.1016/j.chom.2017.9.012.

9 Рекомендуется прочитать всю душераздирающую историю, описанную в книге «Nim Chimpsky. The Chimp Who Would Be Human» Elizabeth Hess («Ним Чимпский. Шимпанзе, который был бы человеком» Элизабет Хесс). Приготовьте носовые платки.

10 Фоер Джонатан С. Мясо. Eating Animals / пер. Е. Зайцевой. – М.: Эксмо, 2011.

11 J. Gould: Why Do Honey Bees Have Dialects? в: Behavioral Ecology and Sociobiology, Bd. 10, Nr. 1, 1982, стр. 53–56.

12 Неспециалисты, наверное, полагают, что испытуемые, принимающие участие в экспериментах психологов, случайные люди, над которыми, как над кроликами, исследователи ставят опыты. В большинстве случаев это не так. Вместо настоящих подопытных часто исследуются студенты факультета психологии. Для этого есть простая причина: в большинстве университетов побывать в шкуре подопытного кролика – часть обучения. Поэтому их легче всего привлечь. Результаты большой части психологических исследований без лишних слов экстраполируются на все население. Проблема заключается в странном предположении, что студенты-психологи являются репрезентативной группой. Это обстоятельство отраслью осознается, но по большей части игнорируется.

13 L. Cosmides, J. Tooby: Cognitive Adaptations for Social Exchange, в журнале: The Adapted Mind. Evolutionary Psychology and the Generation of Culture, Oxford University Press, New York 1992, стр. 163–228.

14 http://illusionoftheyear.com/2010/05/impossible-motion-magnet-like-slopes/

http://illusionoftheyear.com/2016/06/ambiguous-cylinder-illusion/

Остальная информация на сайте также, без сомнения, достойна внимания.

15 S. Freud: Eine Schwierigkeit der Psychoanalyse, в журнале: Imago. Zeitschrift für Anwendung der Psychoanalyse auf die Geisteswissenschaften, Bd. V, 1917, стр. 1–7.

Восприятие для начинающих: внимание, первичный бульон

1 Это упрощающее все употребление притяжательного местоимения широко распространено: что мы знаем, что мы можем сказать, как мы хотим жить. Во всяком случае, стоит на мгновение остановиться и осознать, что собирательное «мы» подразумевает все человечество и мировоззрение – это не видение отдельного индивида, а в большей мере абстрактное общечеловеческое, исторически меняющееся. Поскольку, во-первых, никто из читающих это примечание не входит в группу людей, мировоззрение которых изменилось с выходом книги Дарвина, во-вторых, еще до ее выхода не все люди разделяли его взгляды, а в-третьих, и сегодня их не все разделяют, то россказни о «нашем» мировоззрении, модернизированном новыми представлениями, – удобная ложь. Удобная, потому что она заменяет спектр разнообразных индивидуальных мнений одним, репрезентативным, как правило, принадлежащим одному человеку от мира науки, и производит впечатление, что наука так же иррациональна, как и отдельно взятый человек.

2 Строго говоря, семейство земляных вьюрков является лишь очень дальним родственником настоящих вьюрков и относится к танагровым, обитающим на территории Америки. Название дарвиновские вьюрки все же использовалось по отношению ко всему легендарному полку.

3 Этот аргумент похож на ответ на очередную попытку впустить бога-творца в научный мир через заднюю дверь. Для того чтобы на Земле зародилась жизнь, огромное количество факторов должно было одновременно вступить в игру: законы физики, размер и температура Солнца, свойства Земли, расстояние между Землей и Солнцем, их магнитные поля. Список условий и правда чрезвычайно длинный, и если бы одно из них не имело места, то жизнь в том виде, в каком мы ее знаем, не возникла бы. Разве такое совпадение не выходит за рамки правдоподобия? Разве кто-то не должен был вмешаться и поворачивать космические кубики? Ошибка, как и всегда, в непонимании сути теории вероятности. Или, выражаясь иначе, в ошибочном восприятии. Наши чувства говорят: это абсолютно невероятно, чтобы где-то возникла жизнь, и еще невероятнее, чтобы это случилось с нами. Но на самом деле все, конечно же, наоборот. Где бы вопреки всякой вероятности ни была жизнь, везде будет возникать этот вопрос: почему именно здесь. Ответ прост: если бы это случилось не именно здесь, то не существовало бы того, кто задал бы этот вопрос.

4 L. van Valen: A New Evolutionary Law, Evolutionary Theory, 1973, стр. 1–30.

5 Хотя она практически всегда так называется, теория эволюции не является теорией в современном смысле слова. Потому что, опираясь на нее, нельзя сделать прогноз, то есть она не может быть опровергнута. Тем более когда мы занимаемся профессиональным изучением науки.

6 S. L. Miller: A Production of Amino Acids under Possible Primitive Earth Conditions, в журнале: Science, 117(3046), New York 1953, стр. 528–529.

7 J. Oró: Mechanism of Synthesis of Adenine from Hydrogen Cyanide under Possible Primitive Earth Conditions, в: Nature, 191, 1961, стр. 1193–1194.

Восприятие для продвинутых: условно вероятно

1 Экскурс в историю для наших юных читателей. Дедушка расскажет вам кое-что о ламповом веке. Прежде чем плоские телеэкраны заполонили все вокруг, технологическим стандартом были ламповые телевизоры. В них пучок электронов направлялся на стеклянную панель со специальным покрытием и приводил к тому, что она загоралась. Вследствие такой конструкции, они могли изображать только одну точку зараз и выстраивали изображение на экране хитрым образом точка за точкой, а именно построчно. Луч сначала двигался по экрану слева направо, а затем очень быстро перепрыгивал в начало строки и немного ниже и снова начинал движение слева направо и т. д. При этом излучение то слабело, то увеличивалось, оказывая воздействие на степень свечения материала, которым был покрыт экран. Таким образом, строчка за строчкой луч рисовал на экране изображение, которое таким же образом мгновенно блекло. В определенный момент на экране появлялось полное изображение. В том, что зрителям десятилетиями казалось, будто изображение сразу полностью есть на экране, повинно наше несовершенное восприятие. Конкретнее, недостатки нашей зрительной системы. Светочувствительные участки сетчатки, в отличие от флуоресцентных веществ телевизионной трубки, с задержкой реагируют на свет и посылают сигнал в мозг, когда свет уже давно ослаб. Можно сказать, что так разработчики ламповых телевизоров превратили слабую сторону нашего зрения в сильную. Комнатные мухи, чьи фасеточные глаза реагируют быстрее, чем наши, более точно воспринимают скорость появления и задержки изображения, чем мы. Поэтому они видели на экране лампового телевизора только несколько отдельных линий, спускающихся вниз по экрану, и никогда не могли понять, что такого классного в «Инспекторе Деррике»[67]. Только появление плоских экранов открыло эту важную целевую аудиторию для рекламодателей.

2 G. W. Pierce, D. R Griffin: Experimental Determination of Supersonic Notes Emitted by Bats, в журнале: Journal of Mammalogy, 19(4), 1938, стр. 454–455. doi:10.2307/1374231.

3 Круговое движение на экране представляет собой вращение радарной антенны на вышке. Несмотря на то что оборот длится несколько секунд, фосфор, используемый в экране, имеет очень длительное время послесвечения, в отличие от того, который используется в ламповых телевизорах. За разницей в движении луча принцип работы лампового телевизора (см. примечание выше) такой же, что и у экрана радара. Меры защиты от нападения с воздуха вдохновили людей на создание телевидения. Звучит правдоподобно.

4 Часто цитируют высказывание Эйнштейна «Бог не играет в кости», которого он никогда не произносил и не писал. Это как с широко распространенным мифом о том, что шпинат содержит много железа. Да, Эйнштейн говорил нечто подобное. В одном его письме от 1926 года есть пассаж: «Теория многое дает, но не приближает нас к тайне старика. Во всяком случае, я убежден, что он не играет в кости». Эта настоящая цитата, конечно, не так цепляет, как распространенная версия, которая наряду с неправильной формулировкой указывает еще на одну проблему: вне контекста фраза «Бог не играет в кости» кажется протестом верующего человека против узурпации научного познания и призывом вести себя скромнее в отношении непостижимой тайны замыслов Творца. Если, однако, добавить следующие слова из одного более позднего письма Эйнштейна, то возникает несколько иная картина: «Я не верю в личного Бога <…> Если во мне и есть что-то религиозное, то это неограниченное восхищение структурой мира, какой нам раскрывает ее наука».

5 Доказательство того, что неравенство Белла, на котором основан эксперимент, нарушено, непросто понять непрофессионалам. Но сам факт, что такое нахальное утверждение может быть эмпирически подтверждено, представляет собой выдающееся интеллектуальное достижение и является вершиной человеческого познания. Точности ради следует отметить, что, строго говоря, в ходе экспериментов стало ясно, что локальных скрытых переменных быть не может. Это значит, детерминированная Вселенная была бы в принципе возможна. Но нелокальные скрытые переменные породили бы столь странную Вселенную, что в нее поверили бы лишь очень немногие профессионалы. Но хватит тонкостей.

6 Чтобы найти хотя бы один теоретический пример того, как случайность квантовой механики может повлиять на наш чувственный мир, австрийский физик по имени Эрвин в 1935 году пошел по следующему пути: «Можно смоделировать и случаи, в которых довольно бурлеска. Запереть кота в стальной камере вместе со следующей адской машиной (которая должна быть защищена от прямого вмешательства кота)». И далее шло описание аппарата, отравляющего животное распадающимися радиоактивными веществами. Кота мы знаем сегодня как кота Шрёдингера, «случай, в котором довольно бурлеска» еще тогда продемонстрировал, что квантовая случайность не влияет на нашу реальность, потому что последствия были бы очень необычными. Довольно смелый аргумент.

7 Можно было бы предположить: вероятность, что на двух из трех кубиков выпадут шестерки, была бы 1/6 × 1/6 × 5/6, или 5/196. Это значило бы, что на первом и втором кубике выпадут шестерки, а на третьем нет. Но на каком именно кубике не выпадет шестерка? Это может показаться бессмысленным занятием, ведь все кубики одинаковые, но с математической точки зрения разница есть. Наилучшее решение таково: 3 кости могут давать по 6 различных результатов, все вместе они дают 6 × 6 × 6 × 6 = 196. Существует 3 варианта, на каком из кубиков не выпадет шестерка, а для каждого из кубиков – по 5 таких. Вместе это 15 из 196. Итак, вероятность для каждого дуплета в 3 раза выше, чем мы думали ранее, а именно, 15 к 196.

8 Допустим, участник шоу изначально выбрал правильную дверь. Ведущий волен открыть любую из оставшихся двух с утешительным призом, при том, что он скрывается за обеими. Имеет ли в этом случае значение, будет ли ведущий следовать определенному правилу или выберет дверь случайным образом? Решение: если ведущий, например, наугад выбирает из двух дверей правую, то интуиция подсказывает, что вероятность того, что дверь № 1 правильная, составляет 50 %, при условии, что первым выбором участника была дверь № 1, а ведущий открыл дверь № 3. Если вы не улавливаете ход мысли, не переживайте, это слабый аргумент. Результат покажется более правдоподобным, если участник выбирает дверь № 1, ведущий открывает дверь № 2, тогда приз должен находиться за дверью № 3, потому что, если бы он был за дверью № 1, то ведущий открыл бы правую из оставшихся, то есть дверь № 3. В этом случае вероятность приза за дверью № 1 равна нулю. В сумме оба случая дают 1/3, потому что ведущий в двух из трех случаев откроет дверь № 3 (если приз располагается за дверью № 1 или № 2). 2/3 от 50 % опять дают 1/3. Как я уже говорил, если вы не можете проследить за всем этим, то не берите в голову. Для математиков этот вопрос весьма интересен, но возникает сильное подозрение, что ошибочное ощущение равенства вероятностей можно оправдать только довольно размытой аргументацией.

9 W. T. Herbranson, J. Schroeder: Are Birds Smarter Than Mathematicians? Pigeons (Columba Livia) Perform Optimally on a Version of the Monty Hall Dilemma, в журнале: Journal of Comparative Psychology, 124(1), 2010, стр. 1–13. doi:10.1037/a0017703.

10 O. Svenson: Are We All Less Risky and More Skillful Than Our Fellow Drivers? в журнале: Acta Psychologica, 47 (2), 1981, стр. 143–148.

11 Большинство людей высокомерно считает себя незаурядными, хотя это очевидная неправда. Хорошо, что мы хитрее других и не верим в эту чепуху. Или верим? Под заурядностью мы подразумеваем определенный уровень качества. При этом одна половина представителей какой-то группы стоит над ним, а другая – ниже его. Мы так это видим, потому что на практике чаще всего так и бывает. Но в целом представление неверно. Например, козы в среднем имеют немного меньше двух ушей. Некоторые потеряли одно или оба уха в результате несчастного случая или в драке. А у небольшого количества коз больше двух ушей. Получается, что у подавляющего большинства коз действительно больше ушей, чем мы обычно привыкли видеть, как бы странно это ни звучало. При этом у козы с двумя ушами, разумеется, их не больше, чем у половины ее собратьев. Если мы рассортируем всех коз по количеству ушей и посмотрим на ту, что посередине, то у нее будет два уха. Значение, которое делит группы на две половины, в статистике называется средним. Оно отличается от «заурядности» тем, что в принципе невозможно, чтобы больше половины представителей группы было выше или ниже среднего значения.

12 Впрочем, вся история жизни Кандела сопряжена с обучением. В 1938 году в возрасте 10 лет вместе с семьей он бежал из Вены в Америку, спасаясь от надвигающегося нацистского террора. Позднее, когда в Вене его стали номинировать на Нобелевскую премию как австрийского ученого, он выступил против. В результате были проведены симпозиумы о роли Австрии в национал-социализме, а улица, названная в честь антисемитского мэра Карла Люгера, была переименована в Университетштрассе. Кандел, вынужденный покинуть родину из-за еврейского происхождения, сегодня является почетным гражданином Вены. В ситуации, когда ксенофобия и умственная деградация, похоже, снова усиливаются, необязательно превращать движение протеста в идеологию, но оно все-таки радует.

13 F. W. Dyson, A. S. Eddington, C. Davidson: A Determination of the Deflection of Light by the Sun’s Gravitational Field, from Observations Made at the Total Eclipse of May 29, 1919, в: Philosophical Transactions of the Royal Society A: Mathematical, Physical and Engineering Sciences, 220(571–581), 1920, стр. 291–333. doi:10.1098/rsta.1920.0009.

Фокусы восприятия

1 Это, впрочем, – удивительный факт, на который мы редко обращаем внимание. То, куда направлен взгляд одного из глаз, зависит от того, куда в данный момент смотрит другой. Если правый глаз смотрит налево, то левый может смотреть только налево. Каждый глаз сам по себе может смотреть в любую сторону, но в мозгу отсутствует функция положения глаз, при котором правый смотрит прямо вперед, а левый – влево.

2 C. W. Tyler, M. B. Clarke: The Autostereogram, в: J. O. Merritt, S. S. Fisher (Hg.): Displays, 1990, Bd. 1256, стр. 182–197.

3 Баадер Йоханнес. Так говорил Обердада: Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906–1954 / Сост. С. Кудрявцева, пер. с нем. Т. Набатниковой. – Москва: Гилея, 2013.

4 G. A. Miller: The Magical Number Seven, Plus or Minus Two: Some Limits on Our Capacity for Processing Information, в: Psychological Review, 63(2), 1956, стр. 81–97. doi:10.1037/h0043158.

5 R. A. Rensink, J. K. O’Regan, J. J. Clark: To See or Not to See: The Need for Attention to Perceive Changes in Scenes, в: Psychological Science, 8(5), 1997, стр. 368–373. doi:10.1111/j.1467–9280.1997.tb00427.x.

6 D. J. Simons, D. T. Levin: Failure to Detect Changes to People during a Real-World Interaction, в: Psychonomic Bulletin & Review, 5(4), 1998, стр. 644–649. doi:10.3758/BF03208840.

7 D. J. Simons, C. F. Chabris: Gorillas in Our Midst: Sustained Inattentional Blindness for Dynamic Events, в: Perception, 28(9), 1999, стр. 1059–1074. doi:10.1068/p2952.

8 Если вы предпочитаете перепечатывать с ошибками сложные буквенные последовательности, пожалуйста, вам в помощь: https://youtu.be/vJG698U2Mvo.

Польза восприятия

1 А именно в его работе «Meditationes de prima philosophia», которая на немецком языке вышла под названием «Meditationen über die Grundlagen der Philosophie» (Медитации об основах философии. – Прим. пер.).

2 S. Hameroff, R. Penrose: Orchestrated Reduction of Quantum Coherence in Brain Microtubules: A Model for Consciousness, в: Mathematics and Computers in Simulation, 40, 1999, стр. 453–480. Взято с http://www.neuroquantology.com/index.php/journal/article/view/114.

3 M. A. Goodale, A. D. Milner, L. S. Jakobson, D. P. Carey: A Neurological Dissociation between Perceiving Objects and Grasping Them, в: Nature, 349, 1991, стр. 154–156.

4 J. K. Stevens, R. C. Emerson, G. L. Gerstein, T. Kallos, G. R. Neufeld, C. W. Nichols, A. C. Rosenquist: Paralysis of the Awake Human: Visual Perceptions, в: Vision Research, 16(1), 1967, 93-IN9. doi:10.1016/0042–6989(76)90082-1.

5 J. Crawford: Living Without a Balancing Mechanism, в: The British Journal of Ophthalmology, 48, 1964, стр. 357–360.

6 S. D. Wiederman, J. M. Fabian, J. R. Dunbier, D. C. O’Carroll: A Predictive Focus of Gain Modulation Encodes Target Trajectories in Insect Vision, в: ELife, 6(1), 2017, стр. 23–42. doi:10.7554/eLife.26478.

7 B. Heinrich: An Experimental Investigation of Insight in Common Ravens (Corvus Corax), в: The Auk, 112(4), 1995, стр. 994–1003. doi:10.2307/4089030.

8 Ариели Дэн. Предсказуемая иррациональность: скрытые силы, определяющие наши решения. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2010.

9 Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. – М.: АСТ, 2013.

10 J. E. LeDoux, D. H. Wilson, M. S. Gazzaniga: A Divided Mind: Observations on the Conscious Properties of the Separated Hemispheres, в: Annals of Neurology, 2(5), 1977, стр. 417–421. doi:10.1002/ana.410020513.

Восприятие для профессионалов

1 W. D. Hamilton: The genetical evolution of social behaviour. I, II. J. Theor. Biol., 7, 1964, стр. 1–52.

2 J. Neumann: Zur Theorie der Gesellschaftsspiele, в: Mathematische Annalen, 100(1), 1928, стр. 295–320.

3 R. Axelrod: The Emergence of Cooperation among Egoists, в: American Political Science Review, 75(02), 1981, стр. 306–318. doi:10.2307/1961366.

4 Удивительная простота «Око за око» подчеркивается тем фактом, что Рапопорт, автор четверостиший на языке Фортран[68], был соседом и другом теоретика в области коммуникаций Маршалла Маклюэна. Пожалуй, самая знаменитая его цитата: «Посредник есть послание». Тогда это, должно быть, значило, что средства массовой информации, такие, как радио и телевидение, привнесли больше изменений в картину мира, чем передаваемое ими содержание. С появлением социальных сетей эта мысль, которой никогда не угрожало стать нерелевантной, приобрела еще больший вес. Рапопорт выразил свою любовь к ближним посредством языка программирования. Возможно, основная идея турниров Аксельрода, помимо конкретной формы выигрывающей программы, заключается в том, что такой подход вообще возможен.

5 G. Hardin: The Tragedy of the Commons, в: Science, 162(3859), 1968, стр. 1243–1248. doi:10.1126/science.162.3859.1243.

6 N. Brooks, K. Fritzon: RETR ACTED ARTICLE: Psychopathic Personality Characteristics amongst High Functioning Populations, в: Crime Psychology Review, 2(1), 2016, стр. 22–44. doi:10.1080/23744006.2016.1232537.

Эта статья была отозвана из печати авторами по причине того, что цитаты не были должным образом оформлены. Она была переиздана, но к моменту сдачи данной книги в печать еще не вышла.

7 H. Asch, S. E., & Guetzkow: Effects of Group Pressure upon the Modification and Distortion of Judgments, в: Groups, Leader ship, and Men, 1951, стр. 222–236. doi:10.1017/CBO9781107415324.004.

8 B. Latané, J. M. Darley: Group Inhibition of Bystander Intervention in Emergencies, в журнале: Journal of Personality and Social Psychology, 10(3), 1968, стр. 215–221. doi:10.1037/h0026570.

9 R. D. McFadden: «Winston Moseley, 81, Killer of Kitty Genovese, Dies in Prison», The New York Times, 4. April 2016.

10 M. Sutton: SPINACH, IRON and POPEYE, в журнале: Internet Journal of Criminology, 2010, стр. 1–34.

11 T. J. Hamblin: Fake, в журнале: British Medical Journal (Clinical Research Ed.), 283(6307), 1981, стр. 1671–1674. doi:10.1136/bmj.283.6307.1671.

12 K. S. Larsson: The Dissemination of False Data through Inadequate Citation, в журнале: Journal of Internal Medicine, 238(5), 1995, стр. 445–450. doi:10.1111/j.1365–2796.1995.tb01222.x.

13 V. P. Roychowdhury, M. V. Simkin: Read before You Cite! Conden sed Matter, 2002 взято с: http://xxx.lanl.gov/abs/condmat/0212043.

14 Конечно, нельзя верить всему, как аксиоме. Одним из наиболее обескураживающих результатов современной математической логики являются теоремы Гёделя о неполноте. Австрийскому математику Курту Гёделю удалось в 1931 году продемонстрировать, что простые аксиомы, применяемые для сложения и умножения натуральных чисел, создают проблемы и приводят к любопытным парадоксам. Во всяком случае, невозможно судить о том, какая из формул верна.

15 E. J. Langer, A. Blank, B. Chanowitz: The Mindlessness of Ostensibly Thoughtful Action: The Role of «Placebic» Information in Interpersonal Interaction, в журнале: Journal of Personality and Social Psychology, 36(6), 1978, стр. 635–642. doi:10.1037/0022-3514.36.6.635.

16 J. P. A. Ioannidis: Why Most Published Research Findings Are False, в журнале: PLoS Medicine, 2(8), 2005, 0696–0701. doi:10.1371/journal.pmed.0020124.

В заключение: новое Просвещение

1 D. M. Kahan: Climate-Science Communication and the Measurement Problem, в: Political Psychology, 36(S1), 2015. стр. 1–43. doi:10.1111/pops.12244.

2 A. G. Greenwald, D. E. McGhee, J. L. K. Schwartz: Measuring Individual Differences in Implicit Cognition: The Implicit Association Test, в журнале: Journal of Personality and Social Psychology, 74(6), 1998, стр. 1464–1480. doi:10.1037/0022–3514.74.6.1464.

3 Маккей, Чарльз. Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы. – М.: Альпина Паблишер, 2015.

Список литературы

Ariely, Dan: Denken hilft zwar, nützt aber nichts: Warum wir immer wieder unvernünftige Entscheidungen treffen. Droemer, München, 2008.

Ariely, Dan: Fühlen nützt nichts, hilft aber: Warum wir uns immer wieder unvernünftig verhalten. Droemer, München, 2010.

Axelrod, Robert: Die Evolution der Kooperation. R. Oldenbourg, München, 2009.

Chabris, Christopher und Simons, Daniel: Der unsichtbare Gorilla. Piper, München, 2011.

Churchland, Patricia: Neurophilosophy: Toward a Unified Science of the Mind-Brain. MIT Press, Boston, 1986.

Damasio, Antonio: Descartes Irrtum. List, Berlin, 1995.

Dee, John: Monas hieroglyphica. Übersetzt und herausgegeben von Giovanni Grippo nach dem lateinischen Text der Ausgabe von 1564 zu Antwerpen. Giovanni Grippo Verlag, Oberursel, 2018.

Dennett, Daniel: Darwins gefährliches Erbe. Die Evolution und der Sinn des Lebens. Hoffmann und Campe, Hamburg, 1997.

Dennett, Daniel: Philosophie des menschlichen Bewusstseins. Hoffmann und Campe, Hamburg, 1994.

Foer, Jonathan Safran: Tiere Essen. Kiepenheuer und Witsch, Köln, 2010.

Frankfurt, Harry G: Bullshit. Suhrkamp, Frankfurt am Main, 2006.

Dawkins, Richard: Das egoistische Gen. Springer, Berlin, Heidelberg, 1978.

Dawkins, Richard: Der entzauberte Regenbogen. Rowohlt, Reinbek bei Hamburg, 2000.

Dawkins, Richard: Der Zauber der Wirklichkeit. Ullstein, Berlin, 2012.

Diamond, Jared: Der dritte Schimpanse. Fischer, Frankfurt am Main, 1994.

Dobelli, Rolf: Die Kunst des klaren Denkens. Hanser, München, 2011.

Dobelli, Rolf: Die Kunst des klugen Handelns. Hanser, München, 2012.

Gazzaniga, Michael: Die Ich-Illusion. Hanser, München, 2012.

Gigerenzer, Gerd: Bauchentscheidungen: Die Intelligenz des Unbewussten und die Macht der Intuition. C. Bertelsmann Verlag, München, 2015.

Gilbert, Daniel: Ins Glück stolpern. Riemann Verlag, München, 2006.

Gladwell, Malcolm: Blink! Die Macht des Moments. Campus, Frankfurt am Main, 2005.

Gleick, James: Chaos – die Ordnung des Universums. Droemer Knaur, München, 1988.

Gould, Stephen Jay: Zufall Mensch. Das Wunder des Lebens als Spiel der Natur. Hanser, München, 1991.

Harris, Sam: Free Will. Free Press, New York, 2012.

Herrndorf, Wolfgang. Bilder deiner großen Liebe. Rowohlt-Berlin, Berlin, 2014.

Hitchens, Christopher: The Hitch: Geständnisse eines Unbeugsamen. Blessing, München, 2011.

Hersey, John: Hiroshima. 6. August 1945 – 8 Uhr 15. Europäische Verlagsanstalt, Hamburg, 2005.

Hess, Elizabeth: Nim Chimpsky: The Chimp Who Would Be Human. Bantam, New York, 2008.

Hölldobler, Bert und Wilson, Edward O.: Der Superorganismus. Spektrum, Berlin, 2010.

Hume, David: Ein Traktat über die menschliche Natur, Felix Meiner Verlag, Hamburg, 2013.

Kahneman, Daniel: Schnelles Denken, langsames Denken. Siedler, München, 2012.

Kandel, Eric: Auf der Suche nach dem Gedächtnis: Die Entstehung einer neuen Wissenschaft des Geistes. Siedler, München, 2006.

Kipling, Rudyard: Genau-so-Geschichten. Unionsverlag, Zürich, 2014.

Knill, David C. and Richards, Whitman: Perception as Bayesian Inference. Cambridge University Press, New York, 1996.

Mackay Charles: Zeichen und Wunder: aus den Annalen des Wahns. Eichborn, Frankfurt am Main, 1992.

Macknik, Stephen L. und Martinez-Conde, Susana: Hirnforschung und Zauberei: wie die Neuromagie die alltägliche Täuschung unserer Sinne enthüllt. Herder, Freiburg, Basel Wien, 2014.

Macknik, Stephen L. und Martinez-Conde, Susana: Die Tricks unseres Gehirns: wie die Hirnforschung von den großen Zauberern lernt. Kreuz, Freiburg im Breisgau, 2011.

Marr, David: Vision. A Computational Investigation into the Human Representation and Processing of Visual Information. W. H. Freeman and Company, San Francisco, 1982.

Milner, A. David and Goodale Melvyn A.: The Visual Brain in Action (2nd edition). Oxford University Press, New York, 2006.

Pinker, Steven: Aufklärung jetzt: für Vernunft, Wissenschaft, Humanismus und Fortschritt – eine Verteidigung. S. Fischer, Frankfurt am Main, 2018.

Pinker, Steven: Der Stoff, aus dem das Denken ist: was die Sprache über unsere Natur verrät. S. Fischer, Frankfurt am Main, 2014.

Randow, Gero von: Das Ziegenproblem. Denken in Wahrscheinlichkeiten. Rowohlt, Reinbek bei Hamburg, 1992.

Sagan, Carl: Unser Kosmos. Eine Reise durch das Weltall. Droemer Knaur, München, 1982.

Schopenhauer, Arthur: Über die Freiheit des Menschlichen Willens, in: Zürcher Ausgabe, Bd. 6, Kleinere Schriften II. Diogenes, Zürich, 1977.

Schulz, Kathryn: Richtig Irren. Riemann Verlag, München, 2011.

Searle, John: Geist. Eine Einführung. Suhrkamp, Frankfurt am Main, 2006.

Sharot, Tali: Das optimistische Gehirn. Springer Spektrum, Berlin, 2014.

Sheldrake, Rupert: Das schöpferische Universum. Meyster, München, 1983.

Shermer, Michael: How We Believe. W. H. Freeman, New York, 2000.

Skinner, B. F.: Jenseits von Freiheit und Würde. Rowohlt, Reinbek bei Hamburg, 1973.

Stewart, Ian: Spielt Gott Roulette? Birkhäuser, Basel, 1990.

Taleb, Nassim Nicholas. Der Schwarze Schwan. Die Macht höchst unwahrscheinlicher Ereignisse. Hanser, München, 2010.

Uttal, William R.: Dualism. Der Original Sin of Cognitivism. Lawrence Erlbaum Associates, Mahwah, New Jersey, 2004.

Weinberg, Steven: Die ersten drei Minuten. Piper, München, 1977.

Werner, Florian: Helium und Katzengold. Elementare Geschichen. Nagel & Kimche, München, 2014.

Благодарности

Любому, кто хочет встать на плечи гигантов мысли, лучше вооружиться приличной лестницей от известного производителя и приготовить чек о покупке в случае наступления страхового случая. Итак, информация о статьях таких гигантов, упомянутых в тексте, находится в примечаниях. Упоминаемые в тексте книги указаны в списке литературы. Он дополнен и другими книгами по центральным темам, а также работами авторов, которые оказали влияние на точку зрения в науке, которой я придерживаюсь. Среди прочего это задача про козу Джеро фон Рэндоу, в которой я впервые столкнулся с ловушкой теории вероятностей, ошибка Декарта Антонио Дамазио, чей разум мечется между мнением Гоми, дуализмом и ролью эмоций в восприятии реальности. Многие затронутые в книге темы касаются проблем оценки рисков и принятия решений, они представлены работами Ариэли, Гигеренцера, Гладуэлл, Талеба.

Однако гораздо важнее, чем обработка трудов тяжеловесов, является личная поддержка других гигантов в своих областях. Без энтузиазма и участия моего агента Ребекки Гёпферт эта книга не была бы опубликована. Выражаю благодарность также Ули Ванку из издательства «Ровольт-Берлин», который с самого начала поверил в проект и «Честную ложь». Огромную благодарность шлю моему корректору Фердинанду Ранцигеру под его лимонное дерево на Кипре и прошу прощения за мое вечное нытье. Большой мешок благодарности за дружескую поддержку и пару великолепных фраз, которым лучше остаться в тайне, отправляю в Китай Кристиану Й. Шмидту. Также я очень благодарен моему редактору Ханне Шулер, которая уверенной рукой вымела весь сор из углов моего текста. Она расчистила путь для лучших мыслей и организовала их наилучшим образом. Особое спасибо моей подруге Наде Варге не только за полезные комментарии, но, прежде всего, за то, что смогла с поистине сверхчеловеческим терпением снести дурное расположение духа автора во время его работы.

За все ошибки, которые портят впечатление от книги, ругайте меня (а если вы еще не знаете, что их было и того больше, то прочтите благодарности).

Спасибо, что ваше восприятие осилило эту книгу.

Конец.

* * *

Примечания

1

Цитата из мультфильма американского художника Гари Ларсона. (Прим. ред.)

2

Социологическая теория, согласно которой принципы естественного отбора, выявленные Чарльзом Дарвином в природе, распространяются на отношения в человеческом обществе. (Прим. пер.)

3

Простейшие грибоподобные организмы.

4

Американский лингвист, политический публицист, философ и теоретик, автор классификации формальных языков. (Прим. пер.)

5

Все породы пчел в тех случаях, когда корм находится поблизости, танцуют, просто совершая круг на сотах. Танец этот не одинаков у разных пород. Даже «темп» бывает различным: быстрее всего танец краинских пчел, за ними, далеко позади, следуют пчелы немецкие и тельенские, затем – итальянские и, наконец, особо медлительные кавказские. Краинская пчела, например, не способна расшифровать танец разведчицы-кавказянки, ведь для оповещения об одном и том же расстоянии пчелы этой породы танцуют гораздо медленнее, чем ее соотечественницы. (Прим. пер.)

6

Немецкий детский писатель, автор «Приключений пчелки Майи» (Прим. пер.)

7

Чешский певец (Прим. пер.)

8

На японском острове Косима обитала колония диких обезьян, которых ученые кормили сладким картофелем (бататом), разбрасывая его по песку. Обезьянам нравился батат, но не нравился песок на нем. Однажды 18-месячная самка Имо обнаружила, что может решить эту проблему, вымыв батат. Она научила этому свою мать и других. А когда число научившихся мыть батат обезьян достигло 100, все остальные, жившие на близлежащих островах, вдруг, без какого бы то ни было внешнего побуждения, тоже начали мыть картофель. В науке это явление получило название «эффект сотой обезьяны». (Прим. пер.)

9

Гипотетические поля, которые организуют развитие структур в материальном мире. Однажды возникнув, такая структура может воспроизводиться в подобные формы в будущем. (Прим. пер.)

10

Английский писатель, биохимик, физиолог растений и парапсихолог. Его идеи рассматриваются научным сообществом как псевдонаучные. (Прим. пер.)

11

Насыщение определенным, угодным и выгодным правительству или политической организации содержанием массового сознания населения страны в социальном, идеологическом, политическом и психологическом планах в форме системы убеждений, образов, установок, стереотипов. (Прим. пер.)

12

Best Illusion Of The Year Contest (англ.). (Прим. пер.)

13

Вид обезьян. (Прим. пер.)

14

Удачливый родственник Дональда Дака, героя комикса Карла Баркса. На основе этих комиксов был создан диснеевский мультсериал «Утиные истории», героями которого являются самый богатый селезень Скрудж Макдак (Дядюшка Скрудж), его племянник Дональд Дак, его сестра-близнец Делла Дак и другие члены семьи. (Прим. пер.)

15

Duck (англ.) – утка. (Прим. пер.)

16

Термин, введенный советским биологом А. И. Опариным. В 1923 году он предположил, что в условиях первобытной Земли органические вещества возникли из простейших соединений – аммиака, метана, водорода и воды. Энергия, необходимая для подобных химических реакций, могла быть получена от ультрафиолетового космического излучения (атмосфера Земли тогда еще не имела кислорода) или от частых грозовых электрических разрядов. Ученый считал, что, возможно, эти органические вещества постепенно накапливались в древнем океане, образуя первичный бульон, в котором и зародилась жизнь. На данный момент эта теория считается устаревшей. (Прим. пер.)

17

Английский философ, логик, математик, общественный деятель XX века. (Прим. пер.)

18

В основе теории струн лежит гипотеза о том, что возникновение элементарных частиц и их взаимодействие происходят в результате колебаний ультрамикроскопических квантовых струн. Эта теория представляется весьма целостной и убедительной, однако до сих пор не имеет экспериментальных подтверждений. (Прим. ред.)

19

Вайнберг С. Первые три минуты / The First Three Minutes. – Ижевск: РХД, 2000. – 272 с.

20

Результат слияния слов «фантастика» и «миллиард». Слово является лингвистической находкой немецкой переводчицы американских комиксов Эрики Фукс (1906–2005). (Прим. пер.)

21

Большая птица с огромным клювом, который она кладет на грудь, когда ей слишком тяжело его держать. Отличается от остальных птиц иным расположением глаз, благодаря которому имеет бинокулярное зрение.

22

Brute-force approach (англ.). (Прим. пер.)

23

Американский писатель, автор юмористических фантастических произведений, в том числе серии книг «Автостопом по галактике». (Прим. пер.)

24

Популярная игра, в которой пол назван лавой или другим опасным веществом. Ходить по нему игроки не могут и должны передвигаться по предметам мебели или по чему-то еще, не касаясь пола. Игра может быть усложнена какой-то целью, которую игроки должны достичь. (Прим. ред.)

25

Гандикап (англ. handicap) – гипотеза, согласно которой информацию о качестве генома самца могут нести вредные для выживаемости особи признаки. (Прим. пер.)

26

До них термин был введен советским биологом А. И. Опариным. (Прим. пер.)

27

Синтез дочерней молекулы. (Прим. пер.)

28

Саган Карл. Космос: эволюция Вселенной, жизни и цивилизации / Пер. с англ. А. Г. Сергеева. – СПб.: Амфора, 2008.

29

Компьютерная и мобильная игра-головоломка. (Прим. пер.)

30

Видеоигра с использованием простой двумерной графики, выпущенная в 1972 году. Она имитировала игру в настольный теннис. Ее считают первой коммерчески успешной видеоигрой. Своим появлением она открыла индустрию интерактивных развлечений. (Прим. пер.)

31

Американский актер, сыгравший главную роль в фильме «Титаник» Джеймса Кэмерона, вышедшем на широкий экран в 1997 году. (Прим. пер.)

32

Детерминированный хаос характеризует рождение случайного, непредсказуемого поведения системы, управляемого детерминированными (точными, конкретными) законами. (Прим. пер.)

33

Американская писательница и журналистка, которая была занесена в Книгу рекордов Гиннесса как обладательница самого высокого зарегистрированного IQ в мире. (Прим. ред.)

34

Также Черный Козел Лесов с Тысячным Потомством (иначе Черный Козел Лесов с Тысячью Младых, Великий Козел с легионом младых) – божество извращенного плодородия, персонаж мифического пантеона богов, выдуманного американским писателем-фантастом Говардом Лавкрафтом. (Прим. пер.)

35

Эзотерический символ, изобретенный и разработанный английским астрологом и математиком XVI века Джоном Ди. (Прим. пер.)

36

Огромная хищная рыба. (Прим. пер.)

37

Один из главных персонажей культовой киноэпопеи «Звездные войны», один из сильнейших и мудрейших джедаев. (Прим. пер.)

38

Главные врата, ведущие в старинный средневековый город внутри крепости в городе Котор (Черногория). (Прим. ред.)

39

Кодовое название американской программы по разработке ядерного оружия. (Прим. пер.)

40

Первая в истории человечества атомная бомба, которая была использована в качестве оружия. В 1945 году США сбросили ее на японский город Хиросима. (Прим. ред.)

41

Атомная бомба, которую США сбросили на японский город Нагасаки в 1945 году, спустя три дня после атаки на Хиросиму. (Прим. ред.)

42

Джон Херси (1914–1993) – американский писатель и журналист, лауреат Пулитцеровской премии. (Прим. пер.)

43

Одно из первых двойственных изображений, в котором можно увидеть и кролика, и утку. Впервые было опубликовано в немецком журнале в 1892 году. Подобные изображения с точки зрения восприятия привлекали внимание многих философов, в том числе и Людвига Витгенштейна. (Прим. ред.)

44

Датский философ и психолог, создавший изображение, в котором можно увидеть два обращенных друг к другу лица либо вазу. (Прим. ред.)

45

Парейдолия – тип зрительных иллюзий, которые могут возникать как у здоровых людей, так и у психически больных. В их основе лежит сходство черт двух объектов. (Прим. ред.)

46

Оптическое явление, представляет собой светящееся кольцо вокруг источника света. (Прим. ред.)

47

Буквально с латинского переводится как «темная комната». Первоначально камера-обскура и была такой комнатой с дыркой в стене. Затем прибор стал представлять собой деревянный светонепроницаемый ящик с отверстием в одной стене и экраном в другой. Камера-обскура – простейшее приспособление, с помощью которого можно получить оптическое изображение объекта. (Прим. ред.)

48

Поиск и уничтожение подводных мин. (Прим. пер.)

49

Птица из отряда совообразных. (Прим. пер.)

50

Кукла из американского телевизионного сериала «Маппет-шоу». (Прим. пер.)

51

Альбом музыкальной группы «Битлз». (Прим. пер.)

52

Йоханнес Баадер (1875–1955) – немецкий теоретик дадаизма. (Прим. ред.)

53

Ришар Хуельсенбек – представитель течения дадаизм, или дада, а также авангардистского течения в литературе, изобразительном искусстве, театре и кино. (Прим. пер.)

54

Этим словом автор, видимо, ласково называет гомункула, или гомункулуса. Средневековые алхимики были убеждены, что гомункул – существо, похожее на человека, которое можно было породить искусственным путем. Они проводили по этому поводу ряд опытов и экспериментов, результаты которых неубедительны. (Прим. ред.)

55

Два разных или даже противоположных начала, которые одновременно существуют в некой концепции или теории. (Прим. ред.)

56

Среди обывателей известны как эпилептические припадки, при которых человек падает на пол, теряет сознание, а его тело сотрясается в судорогах. (Прим. ред.)

57

Ученый, который внес огромный вклад в квантовую физику, квантовую логику, функциональный анализ, информатику, экономику и во множество других областей науки. (Прим. ред.)

58

Цепь Маркова – последовательность случайных событий, в которой каждое последующее зависит от предыдущего. (Прим. пер.)

59

Я знаю, что я ничего не знаю (лат.). (Прим. пер.)

60

Или эффект постороннего – психологический феномен, когда люди становятся свидетелями какого-то чрезвычайного события, но не пытаются вмешаться или помочь.

61

Реймонд Джозеф Теллер. (Прим. пер.)

62

Итальянский соус из базилика. (Прим. пер.)

63

Необъяснимый ажиотажный спрос на луковицы тюльпанов в Нидерландах в 1636–1637 годах. В этот период луковицы редких тюльпанов могли стоить чуть ли не целое состояние. (Прим. пер.)

64

Австралийская рок-группа. (Прим. пер.)

65

Немецкий журналист и переводчик. (Прим. пер.)

66

Австрийский философ и логик начала XX века. (Прим. пер.)

67

Немецкий телевизионный детективный сериал. (Прим. пер.)

68

Первый язык программирования высокого уровня. (Прим. пер.)

Content

Кай Шрайбер
Честная ложь: почему мы продолжаем верить в то, что портит нам жизнь

Введение

Запудривание мозгов

Великий Туби

Игра «Ультиматум»

Восприятие для начинающих: внимание, первичный бульон

От взрыва к жизни

Вьюрки наступают

Гонка Черной королевы

Первичный бульон с начинкой

Восприятие для продвинутых: условно вероятно

Мы видим все наоборот

Случайность и необходимость

Хаос фракталов

Где коза?

Условная истина

Слепота незнания

Игра принимает серьезный оборот

Формула пастора

Байесовские дебри

На плечах великанов

Окей, компьютер

Идеальный наблюдатель

Гордость за предубеждения

Вероятное отношение

Итоговый тест

Фокусы восприятия

Иллюзии и истина

Епископ в кустах

В стереолаборатории

Комната Адельберта

Поиск ошибок в стереосистеме

Поход в кинотеатр фантазий

Переизбыток раздражителей и магическое число 7

Убрать «А» с помощью «Б»

Слепота к изменениям

История такова

Польза восприятия

Гоми в нашей голове

Дуализм

Сенсомоторика

К чему приводят наши действия

Модели, прогнозы, сознание

Решения и риски

Воображаемое «Я»

Свободная воля

Восприятие для профессионалов

Кооперация (для поиска правды)

Дилемма Бенджена и Хиллера

Копирование – сотрудничество с опечатками

Декарт, поставленный с ног на голову

Статистическая значимость и эффект

Настоящие чувства и субъективная истина

Проповедник эмпиризма

О магах и фокусниках

В заключение: новое Просвещение

Анозогнозия

Нужно разговаривать

Примечания

Список литературы

Благодарности

Примечания