Андрей Поляков

Снег на экваторе

Редактор Ю. Быстрова

Руководитель проекта А. Рысляева

Арт-директор Л. Беншуша

Дизайнер, автор иллюстраций М. Грошева

Корректор И. Астапкина

Компьютерная верстка Б. Руссо

© А.К. Поляков, 2017

© Оформление. ООО «Интеллектуальная Литература», 2017

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Светлой памяти Антонины Филипповны, Константина Ивановича, Филиппа Михайловича, Анисьи Васильевны посвящается

Supposez mille hommes faisant

le même voyage: si chacun

était observateur, chacun écrirait

un livre différent sur ce sujet,

et il resterait encore des choses vraies

et interéssantes à dire pour celui

qui viendrait après eux.

– L-S. Mercier[1]

Вступление

С чего начинается Нил?

В первый вечер в Джиндже закат был розово-красным. Солнечные лучи, преломляясь в облаках, то кропили небесный пух сладким малиновым сиропом, то поливали густым багровым соком, то разбавляли терпким пурпурным вином. На земле цветастый хоровод дробился в ряби широкой реки, неспешно движущейся вдоль зеленого строя округлых холмов. Поверить в то, что полноводное русло и есть исток, пусть даже великого Нила, было непросто.

Между тем сомневаться не приходилось. На противоположном берегу, в нескольких сотнях метров, в надвигающихся сумерках белела стела. Она была свидетельством того, что именно оттуда английский путешественник Джон Хеннинг Спик первым из европейцев увидел, где берет начало самая длинная река планеты и тем самым разрешил загадку, мучившую просвещенное человечество без малого 2500 лет.

Еще в 460 году до нашей эры Геродот упоминал, что Нил вытекает из глубокого подземного источника, заключенного меж двух высоких скал. Описание точно соответствовало обстоятельствам. Древние греки не смогли проникнуть дальше первого порога, а издали он выглядел так, как рассказывал «отец истории».

Император Нерон послал к таинственным истокам многочисленное войско, но тирану античного мира также не суждено было узнать истину. Римляне вернулись ни с чем, убоявшись трясин Судда, – самого обширного в мире болота, раскинувшегося на территории нынешнего Судана по ходу почти 7000-километрового маршрута Нила.

Успех в освоении этих территорий пришел в XIX веке, когда за дело взялась Британская империя, находившаяся на вершине могущества. Англия снаряжала экспедицию за экспедицией, подгоняемая состязанием с французами и немцами, также жаждавшими первыми разузнать и обрести истоки мистической реки. В 1856 году Королевское географическое общество направило вглубь Черного континента Джона Спика, которого сопровождал искатель приключений и литератор Ричард Бертон. Им удалось увидеть Эньянджа Налубаале – так местные жители называли гигантское озеро, названное английским дуэтом именем королевы Виктории, но Нил по-прежнему оставался непокоренным.

В тот раз болезнь Бертона не позволила двинуться дальше. Несколько лет спустя Спик, убежденный, что Нил вытекает из Виктории, вновь добрался до озера. Исторический момент наступил 7 июля 1862 года, когда англичанин вышел на берег неизвестной ему довольно значительной реки. Открывшийся вид сторицей вознаградил упорного исследователя за труды и лишения.

Вдали простиралась бескрайняя гладь озера Виктория, из которого вытекала река. Перекатываясь через пороги, она с грохотом катила воды мимо Спика. Рядом с порогами из земли бил вливавшийся в поток мощный ключ. Сомнений больше не оставалось. Это и был исток легендарного Нила, долго не подпускавший к себе любопытных и охочих до чужих земель европейцев.

Но лучше предоставить слово очевидцу. «Вид был прекрасен. Ничто не могло превзойти его! – восторженно записал Спик в дневнике. – Я как будто попал в идеально устроенный парк. Великолепный поток шириной от 600 до 700 ярдов, испещренный островками и скалами, занятыми рыбацкими хижинами, птицами и греющимися на солнце крокодилами, протекал между высокими травянистыми берегами с деревьями и банановыми кустами, росшими на некотором отдалении от воды. Теперь экспедиция выполнила свою задачу. Старик Нил, без сомнения, вытекает из Виктории».

Открытую реку Спик назвал Нил-Виктория, пороги – водопадом Риппон, в честь главы Географического общества, а подробности невероятных странствий изложил в книге, составившей два увесистых тома. Сделал он это предельно искренне, не утаив ни экзотических обычаев местных народностей, бесстыдных на взгляд чопорной викторианской Британии, ни собственных греховных мыслей, ни пикантных советов, данных им африканской королеве (относительно ее супружеской жизни) и королю (по поводу размеров его мужского достоинства). Полного издания книга дождалась лишь в следующем, менее щепетильном столетии.

…Малиновый солнечный диск неумолимо уползал за почерневший холм. Каждые несколько секунд свет убывал слабым, но ощутимым рывком, как будто на небе кто-то методично выдергивал из розетки шнур еще одного прожектора или поворачивал ручку выключателя на очередное деление. Скоротечная агония экваториального дня завершалась.

Продолжать прогулку не имело смысла. В сгустившейся темноте глазам не под силу было различить не только ключ, но и пороги. Пришлось вернуться в гостиницу, по пути поминая недобрым словом изрытые рытвинами кенийские дороги и двойную таможенную бюрократию на границе с Угандой. Если бы не они, в угандийский городок Джинджу, стоящий на истоках Нила, из кенийской столицы Найроби можно было бы добраться значительно быстрее.

На следующее утро я отправился к стеле. На противоположный берег дорога вела через солидный бетонный мост, а точнее – плотину крупной гидроэлектростанции «Оуэн Фоллс», снабжающей электричеством не только Уганду, но и западные районы Кении. К самой стеле подъезда не было.

Оставив машину, я пошел в направлении, где, согласно карте, должен был стоять монумент, по пути перешагнув через узкоколейное железнодорожное полотно, показавшееся игрушечным. «Экспресс лунатиков» – вспомнилось вычитанное в книгах название дороги. Англичане строили ее на рубеже XIX и XX веков, с упрямством безумцев протягивая в Уганду ветку от кенийского порта Момбаса через скалы и реки, ущелья и болота. Сумасшедший рывок не смогли остановить ни болезни, ни дикие звери, ни восстания африканских племен. Еще удивительнее, что могучий порыв стал порождением не трезвой экономической целесообразности, обычно присущей жителям Туманного Альбиона, а маниакального стремления во что бы то ни стало добраться до истоков Нила и навсегда закрепить их за собой.

Пятна ржавчины и высокая трава доказывали, что в независимой Африке «Экспресс лунатиков» практически не используется. Догадку подтвердил подошедший парень, который вызвался быть проводником. Как и Спика, его звали Джон, но бывших колонизаторов он не жаловал. Даже названия английских футбольных клубов вызывали у него саркастические реплики, в отличие от ЦСКА, «Зенита» или «Локомотива». Наши клубы он тоже знал по выступлениям в еврокубках и болел за них, когда те играли против англичан.

– Надо сбить с этих британцев спесь, – возбужденно доказывал он, явно оседлав любимого конька. – А то, что получается? Они самые богатые, значит, им все можно, так что ли? Можно всех лучших футболистов скупать, всех обыгрывать, все делить только между собой? Это называется «справедливость»? Да пошли они!

Но вот и стела. Теперь надо только развернуться в сторону озера Виктория и… Вместо клокочущего потока предо мной предстала все та же, виденная накануне, глубокая, неспешная река. Постойте, а где же пороги? Где описанные Спиком скалы? Где, черт возьми, исток?

– Все на месте, – попытался успокоить Джон. – Островки есть: вон там, и там еще. Просто их осталось немного. Скалы и ключ тоже никуда не делись. Только они теперь под водой. Но если взять лодку и подплыть к тому острову, видите, вдалеке, у больших камней, то можно разглядеть бьющие со дна струи. Это и есть исток.

Разочарование было настолько сильным, что ноги машинально двинулись к машине. Нет, я, конечно, знал, что возведенная в начале 1950-х годов плотина «Оуэн Фоллс» повысила уровень Виктории-Нила, но и представить не мог, насколько.

– А что было делать? Электричество тоже нужно, – оправдывался Джон. – А пороги можно посмотреть в другом месте, в Буджагали. Не бойтесь. Рядом. Всего несколько километров ниже по течению.

Буджагали действительно не подкачало: мириады радужных брызг, взмывавших над острыми скалами, стаи разноцветных птиц, птах и пташек, густая зелень по берегам и на островках, и посреди этого тропического великолепия – группа самоубийц. А как еще можно назвать тех, кто, схватив, как спасательный круг, пластиковую емкость из-под растительного масла, за один-два доллара, ради праздного развлечения туристов, кидался в бурлящую стремнину?

– Бывали и смертельные случаи, но ребята продолжают нырять. Работу найти очень трудно, а жить как-то надо, – пожал плечами Джон.

Не исключено, что такая экстремальная форма заработка исчезнет. Правительство Уганды намерено построить в Буджагали гидростанцию, мощность которой будет равна двум третям всей вырабатываемой в стране электроэнергии. Если планы осуществятся, пороги скроются под водой. Остается надежда на то, что начало строительства и дальше будет затягиваться. Первоначально к возведению плотины планировалось приступить в 1994 году, но из-за компенсаций окрестным крестьянам, протестов экологов, скандалов со взятками, проблем с финансированием старт постоянно отодвигался, и конца отсрочкам не видно.

Есть и еще одно важное обстоятельство, которое препятствует строительству на Ниле гидростанций и любых других сооружений. Оно заключается в том, что десять стран, расположенных в бассейне реки, связаны единственным в своем роде договором об использовании ее вод.

Документ подписан в 1929 году, когда большинство его участников были колониями и не имели собственного голоса. За них все сделала Великобритания, составившая договор так, что полный и безоговорочный контроль над использованием нильских вод получил Египет. Без его согласия ни одна страна не имеет права начать ни один проект на собственной территории, если он хоть в малейшей степени затрагивает Нил и его притоки.

Для Египта, который берет из Нила почти всю воду, обмеление реки стало бы страшным, смертельным ударом. В считаные дни урожай бы погиб от засухи, а сами египтяне – от жажды. Но, разрабатывая договор в пользу Каира, Лондон меньше всего думал о защите окружающей среды и, уж конечно, не сильно терзался муками совести, требовавшими обезопасить миллионы египтян от угрозы голодной смерти. Просто в ту пору Египет служил для Англии главным источником получения хлопка, который, как известно, используется не только в качестве безобидного текстильного сырья, но и для изготовления пороха. Допустить перебои с поставками важного стратегического продукта Лондон не мог.

Время шло, и в последние годы страны, расположенные в верховьях Нила, стали поначалу робко, а потом все настойчивее выражать недовольство неравноправным договором. Явочным порядком его нарушила Танзания, объявившая о строительстве водопровода, который будет снабжать водой озера Виктория два города и десятки деревень в засушливых районах. Реально водопровод ничего не изменит. От того, что из Виктории откачают ничтожную толику воды, полноводность озера не пострадает. Важно другое – Танзания решила реализовать проект самостоятельно, не спросив разрешения у Египта.

По стопам соседки пошла Уганда, да еще как решительно! Страна объявила о намерении пересмотреть документ. Парламент рекомендовал правительству аннулировать договор как не отвечающий национальным интересам. Депутаты также посоветовали президенту потребовать от Каира компенсацию за ущерб, нанесенный поднятием уровня воды в угандийских озерах.

Сходные настроения растут в Кении, критические высказывания доносятся из Аддис-Абебы. Последнее беспокоит Египет больше всего. Если из договора выйдет Эфиопия, он утратит значение, так как львиная доля воды поступает в Нил из притоков, берущих начало в эфиопских горах.

В 2013 году лед тронулся. Эфиопия приступила к работам по изменению русла Голубого Нила. В Аддис-Абебе объявили, что это необходимо для завершения строительства высотной плотины «Возрождение». Грандиозное гидротехническое сооружение стоимостью почти пять миллиардов долларов будет использоваться для выработки электроэнергии. Обширное водохранилище, которое возникнет после возведения плотины, сможет накапливать свыше 80 миллионов кубометров воды. Часть драгоценной влаги пойдет на орошение полей и, таким образом, не доберется до Египта.

Эфиопы утверждают, что стройка не ущемляет права других стран, но из Каира сразу же полетели тревожные заявления. Египет, которому и сегодняшняя, непропорционально большая водная квота кажется недостаточной из-за быстрого роста населения, категорически отвергает строительство любых дамб, так как это сказывается на объеме воды в реке.

Когда стало ясно, что проект «Возрождение» вступил в практическую стадию, в Каире срочно созвали совещание ведущих политических партий. Телеканалы транслировали встречу в прямом эфире, но некоторые советники президента об этом не знали и во всеуслышание предложили главе государства разбомбить ненавистную плотину. Разразился скандал. В ответ Эфиопия заявила, что уж теперь-то завершит строительство во что бы то ни стало, невзирая на угрозы египетских политиков.

Спор вокруг водных ресурсов начал попахивать региональным конфликтом, довести который до горячей фазы не позволило свержение египетского лидера. В 2015 году Египет, Эфиопия и Судан провели переговоры и подписали соглашение, снизившее остроту конфликта. В документе закреплено «сохранение за Египтом всех прав на водные ресурсы Нила», но это только декларация. Обсуждение конкретных мер, которые должны обеспечить реальное выполнение договоренности, стороны оставили на потом, запланировав новые встречи.

Каиру при любом руководстве будет нелегко примириться с новой реальностью, ведь до сих пор ему удавалось сохранять статус-кво, то есть обеспечивать отвод себе больше двух третей нильской воды. В «Оуэн Фоллс» и сегодня, полвека спустя после строительства ГЭС, постоянно находится египетский инженер. Он наблюдает за расходом воды Нила-Виктории, хотя, деятельность этой гидростанции на объем воды, достигающей Египет, практически не влияет.

Договором связана даже Бурунди, не имеющая выхода к побережью Виктории. А все потому только, что на ее территории берет начало река Кагера, впадающая в озеро и, следовательно, тоже в какой-то степени снабжающая Нил водой. Кстати, некоторые считают именно Кагеру истинным истоком Нила, хотя большинство продолжает придерживаться версии Спика.

Находясь в Джиндже, со второй точкой зрения трудно не согласиться. Широкая, полноводная, эпически безмятежная – такой и должна быть река, дающая начало великому Нилу, воспетому в песнях и легендах.

…Во второй вечер закат перебирал оттенки серого, желтого и голубого. Облака наливались ядовитым свинцом, светились лазоревым, бирюзовым, сиреневым. Под сизыми тенями взрывались медные всполохи, проступало жемчужное, серебристо-лунное сияние.

Только когда истаяли последние, холодные лучи солнца, бледная палевая дымка загустела и, помрачнев, сменилась бархатом ночи, а с реки резко потянуло сыростью, я, наконец, вспомнил про фотоаппарат.

– Никогда себе не прощу, – просверлила мозг первая возбужденная мысль. – Не снять спектакль, равного которому не довелось видеть ни на Замбези, ни на Конго, ни на Тежу, ни на Оке. Зачем было два дня трястись по разбитым африканским дорогам?

– Затем, – примирительно отозвалось внутреннее эхо, – что есть ощущения, которые все равно не передать на пленке и не поведать в словах, но которые навсегда сохраняются в памяти и в сердце.

Часть 1. Асфальтированная Африка

Как над беспокойным градом,

Над дворцами, над домами,

Шумным уличным движеньем

С тускло-рдяным освещеньем

И бессонными толпами, –

Как над этим дельным чадом,

В горнем выспреннем пределе

Звезды чистые горели,

Отвечая смертным взглядам

Непорочными лучами…

Ф. И. Тютчев

Глава 1

Где же город?

Путешествие к истокам Нила, сердцу Африки, удалось совершить уже в зрелом возрасте, после долгих лет работы на Черном континенте, когда многое в этих краях перестало быть экзотикой, примелькалось, стало обыденным. «Человек привыкает ко всему» – расхожая фраза – нигде, пожалуй, не подтверждается с такой очевидностью, как в Африке. Казалось бы, только что прилетел, еще вчера все вокруг выглядело странным до нелепости, а сегодня спокойно и уверенно шагаешь в галдящей толпе чернокожих людей, среди пальм и жакаранд, словно прожил тут всю жизнь.

И вот что особенно забавно. Была бы в африканских городах хоть капля общего со старомодным и уютным Замоскворечьем, где родился, или с неброской, но щемяще милой среднерусской равниной, к которой прикипел навсегда, – еще куда ни шло. Но ведь нет, а поди ж ты! Прошло совсем немного времени, и чужаком я себя ощущать перестал, хотя никогда всерьез не помышлял, что судьба может занести в столь дальние края. Всему виной – филологические штудии в Московском институте иностранных языков имени Мориса Тореза. Поступал я с английским, при зачислении меня определили в португальскую группу, а на старших курсах интереса ради поучил французский. В результате получилось, что владею набором языков, с которым можно посылать в любую страну южнее Сахары, то есть не в арабскую Африку, а в настоящую, «черную». Наверное, так и рассуждал отдел кадров Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС), приглашая выпускника языкового вуза попробовать силы в качестве журналиста в африканской редакции.

Впрочем, было еще одно обстоятельство, позволившее воспринять необычное приглашение как само собой разумеющееся. Родители рассказывали, что в Первой Градской больнице, где я появился на свет, акушеру ассистировал чернокожий студент. Это был один из тех африканских учащихся, что наводнили советские вузы после того, как в 1960 году сразу 17 колоний континента объявили независимость. Его добродушная физиономия с толстыми губами и белоснежной улыбкой, было первым, что я увидел в этом мире, как вспоминала мама.

– Не волнуйтесь, мамаша, – приговаривал он почти без акцента, старательно растягивая слова. – Все хорошо. У вас родился мальчик.

Рассказ о благожелательном чернокожем докторе с младенчества отпечатался в сознании, стал неотъемлемой частью истории моей жизни. Выучившись читать, я пристально следил за событиями в далекой Африке, переживал за борьбу народов португальских колоний, освободившихся последними, в 1975 году. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что доставшийся в институте сравнительно редкий португальский язык и крутой поворот судьбы после окончания учебного заведения стали для меня если и сюрпризами, то скорее приятными. К тому же в то время Африка была на слуху, события там регулярно освещались в прессе и по телевидению. СССР масштабно сотрудничал с африканскими государствами, посылая в тропики тысячи специалистов и советников, там работало немало советских корреспондентов, а командировки считались престижными.

И пошло-поехало: сначала португалоязычная Ангола, потом Мозамбик, тоже говорящий на языке Камоэнса и Сарамагу, потом англоязычные Замбия и Кения, а заодно и сопредельные Уганда, Танзания, Зимбабве. Теперь, оглядываясь назад, можно подсчитать точно: Африке отданы 12 полных лет жизни. Как ни крути, весомая ее часть. На моих глазах континент менялся и не всегда – к лучшему. Но он неизменно оставался интригующим, противоречивым, непредсказуемым. В общем, не менее занимательным и многогранным, чем с детства обожаемая классическая музыка.

Обдумывая книгу об Африке, я обнаружил, что впечатления от увиденного и пережитого на Черном континенте, где мне довелось четырежды побывать в длительных командировках, как бы сами собой разделились на четыре части: Африка современная, древняя, традиционная и первозданная. Четыре слоя действительности, четыре уровня ее понимания, четыре пласта жизни, поначалу казавшейся странной, но постепенно обретавшей свою, пусть и необычную логику.

Надеюсь, эта форма построения материала будет удобной для читателей. Каждый из них – и любознательный соотечественник, не имеющий возможности посетить отдаленные страны и континенты, и готовящийся к предстоящей поездке состоятельный турист, и предприниматель, ищущий возможность расширить дело за счет выхода на африканский рынок, и любитель истории, музыки, спорта – найдет в ней нечто интересное.

Разумеется, уровней, пластов, слоев в Африке неизмеримо больше, чем четыре. Структура континента многосложна и запутана, будь то рельеф, мир растительный и животный, социальные отношения. Решение назвать книгу «Снег на экваторе» как раз и вызвано тем, что Африка, как ни один другой континент, соткана из парадоксов и контрастов.

Стоя на одной ноге посреди стада тощих коров, пастух-масай в традиционной красной накидке шука, одетой на голое тело, оживленно болтает по мобильному телефону. Менеджер крупной компании, выпускник Оксфорда, озабоченный падением в последнем квартале прибыли, вызывает колдуна, чтобы очистить фирму от сглаза. В Африке подобное воспринимается совершенно естественно.

Снег на экваторе, который встречается лишь в одном месте, у вершины горы Кения, во время восхождения на нее показался мне символом современной Африки, где бок о бок органично соседствуют явления в других частях света несовместимые. Вступив в век XXI, Черный континент во многом продолжает жить так же, как и тысячелетия назад. Вместе с тем приметы новой эпохи, эпохи глобализации, появляются и крепнут на удивление быстро, хотя жители других частей света предпочитают это игнорировать.

Напрасно. Ведь только кажется, что происходящее в Африке нас, в России, совсем не касается. Во всяком случае, если не экономические, политические и социальные, то уж климатические изменения затрагивают нашу страну самым прямым образом. Так считают эксперты Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП), чья штаб-квартира расположена в Найроби. С ними можно и нужно спорить, однако их мнение, транслируемое тысячами средств массовой информации, придется выслушать и принять к сведению.

Традиционная Африка потихоньку отступает. Но старинные обычаи, образ мышления в архив не спишешь. Они по-прежнему оказывают основополагающее влияние на поведение людей, их образ жизни, манеру общения с иноземцами. Чтобы раз за разом не попадать впросак, надо присмотреться к тому, как живут африканцы, попробовать понять ход их умозаключений. Мне кажется, что четырехчастная форма книги поможет читателям получить более полную, объемную картину жизни обширного региона Земли, в котором произошло невероятное смешение примет каменного и компьютерного веков.

Африка настолько разнообразна, что попытка подвести происходящее к одному знаменателю неизбежно вылилась бы в грубое упрощение и искажение идущих там разнообразных, противоречивых процессов. Тем не менее общие черты можно обнаружить даже у, казалось бы, совсем не похожих народностей. Две из таких черт – сильнейшая тяга к творчеству и неистовая страсть к футболу, который на Черном континенте давно перерос рамки игры, став важной частью культуры и политики – тоже нашли отражение в книге. Конечно, только тот, кто сам побывал в волшебном лесу Тенгененге и на африканских стадионах, способен в полной мере оценить талантливость и эмоциональность чернокожих обитателей планеты, но без этих, дорогих моему сердцу воспоминаний, повествование о современной Африке оказалось бы неполным.

Столь же непростительным было бы не рассказать о богатейшем животном мире, сохранившемся лучше и полнее, чем в регионах планеты, переживших промышленную революцию. Большинство туристов летят на Черный континент, чтобы взглянуть на природную экзотику. И правильно делают, ведь африканские сафари дают мощнейший заряд энергии и незабываемые впечатления. Надеюсь, воспоминания о поездках в Масаи-Мара, Серенгети, Амбосели, Хванге, другие всемирно известные национальные парки и заповедники, будут полезны тем, кто мечтает посетить последние уголки дикой природы и соприкоснуться с этим удивительным миром.

Корреспондент информационного агентства привык доверять только собственным глазам и ушам, поэтому в книге я постараюсь как можно больше описывать конкретные места, людей, зверей, события и как можно меньше рассуждать и морализировать. Совсем избежать субъективных мыслей и оценок не удастся, на то она и книга, а не сухая новостная заметка, но торжественно обещаю ими не злоупотреблять. Репортерская привычка не давать воли чувствам, а стараться добраться до сути и как можно точнее передать увиденное и услышанное, въелась настолько, что, даже если умышленно попробовать ее отключить, ничего не выйдет. Проверено. Но полной беспристрастности, как ни старайся, тоже не добьешься, ведь это мои глаза и мои уши. Память избирательна, она оставляет то, что произвело впечатление и запомнилось лично тебе. С этим тоже ничего не поделаешь. Следовательно, специально прятать и подавлять собственное «я» было бы неправильно и бесполезно. Поэтому попытаюсь честно рассказать о том, что заинтересовало, ужаснуло и восхитило, не пытаясь укрыться за мнимой объективностью.

Задача непростая. Столько за эти годы прошло перед глазами любопытного, трогательного, жалкого, величественного, что после долгих раздумий не получилось выбрать единственное, самое яркое впечатление, в наибольшей степени подходящее для ударного начала книги. Блокноты пестрят именами и фактами, в памяти роятся сотни, тысячи образов. Они наплывают друг на друга, теснятся, мешают выделить один, самый заветный. Но с чего-то начать придется… А вот хотя бы со звуков. Их в Африке хватает с избытком. На любой вкус: мелодичных и душераздирающих, дневных и ночных. Только слушай и сходу с головой окунайся в колоритную атмосферу, пропитывайся местными реалиями. Взять, к примеру, Замбию.

Звонкий петушиный концерт начинался в Лусаке задолго до рассвета. Едва наступала полночь, как над плоскими крышами, укутанными густой чернотой африканской ночи, раздавалось многоголосое, хриплое ку-ка-ре-ку. Обитатели Мисиси, Каньямы, Калингалинги и других нищих районов столицы Замбии не могли и помыслить об уличном освещении. До него ли, когда электричества нет в родном жилище. Домашняя птица – другое дело. Курятина – лакомая праздничная добавка к скудному повседневному рациону, состоявшему почти исключительно из приевшейся, стерильно-пресной кукурузной каши ншима. Вот только содержали полезных пернатых впроголодь. Тут не то, что закукарекаешь – завоешь.

В электрифицированных зажиточных кварталах Лусаки царили иные звуки. Житель Авондейла, Ромы, Ибекс-Хилла, проснувшись ночью, слышал непрерывный – то усиливавшийся, то уплывавший вдаль – лай десятков, сотен собак. Каждый хозяин держал не меньше пары псов. На профессионалов из охранных бюро надежды было мало. При налете нанятые там худосочные сторожа в лучшем случае поднимали тревогу, дав хозяину возможность схватить ружье или пистолет, оформить лицензию на владение которыми труда не составляло. В худшем – сбегали, а то и вовсе продолжали мирно храпеть на рабочем месте. Бывало, что и в сговор вступали с налетчиками.

Замбия никогда не считалась опасной страной. При мне гости из ЮАР выслушивали жалобы замбийцев на разгул преступности с иронической усмешкой. Уж кто-кто, а южноафриканцы знали не понаслышке, что такое настоящий криминал. Попробуй, сунься на улицу после захода солнца в Александре или Соуэто. А в Лусаке относительно безопасно можно было ходить и в темное время суток.

Все, однако, познается в сравнении. Пожилые замбийцы с ностальгией вспоминали о том, как в 1960-е на Кайро-роуд, центральном Каирском проспекте столицы, водители спокойно оставляли машины с открытыми окнами. Молодежь верила с трудом. Центр города давно превратился в опасную криминогенную зону, кишевшую карманниками и автомобильными ворами, которые обычной отверткой вскрывали любую машину за несколько секунд. Особенно привлекали преступников белые туристы, а также владельцы новеньких «Мерседесов» и джипов. Случалось, что последних под дулом автомата вынуждали расстаться с драгоценной собственностью прямо на перекрестке, во время минутной остановки на красный сигнал светофора.

После перехода к рынку в начале 1990-х наступили нелегкие времена, объяснял мне причину роста преступности репортер уголовной хроники из газеты «Замбия дейли мейл». Ликвидация убыточных государственных компаний оставила без работы тысячи людей. Часть из них сочла, что самое выгодное – взяться за грабеж и разбой.

Что может быть заманчивее, чем дорогие виллы в богатых районах и новые автомобили престижных моделей? Тем более что для краденых машин и в Замбии, и в соседних странах быстро сформировался развитый рынок сбыта. Спрос на «горячие авто», как окрестили замбийцы ворованный товар, держался стабильно высоко из-за привлекательной цены. Покупателей не отпугивала даже перспектива очутиться за решеткой в результате периодических рейдов полиции.

К счастью, в бандиты переквалифицировались не все безработные. Большинство пытались выкрутиться, не преступая закона. Значительная часть подалась в уличные торговцы. В 1980-е, когда страной правил социалист Кеннет Каунда, эта профессия считалась редкой. Потом, при рыночниках Фредерике Чилубе и Леви Мванавасе, от настырных лоточников в крупных городах Замбии не стало спасу. Они превратили в торговые ряды тротуары, назойливо рекламировали товар, брали в кольцо осады каждую машину, застрявшую в пробке.

Особенно много уличных торговцев скапливалось вокруг крупных магазинов и вдоль главных улиц: Кайро-роуд, Ча-ча-ча и Фридом-вэй. Собственно, они и составляли город в общепринятом смысле слова. Впервые подлетая к Лусаке, я подумал, что эти три улицы с парой десятков башен в 15–20 этажей, были пригородом и приготовился к появлению на горизонте очертаний высотных кварталов самой столицы. Но я напрасно ждал и всматривался в иллюминатор. Как выяснилось после приземления, остальная часть Лусаки, за редким исключением, представляла собой сборище лачуг-мазанок или островки одно-двухэтажных вилл, огороженных высокими каменными заборами с колючей проволокой и битым стеклом. Замбийцы невесело шутили: в других странах люди приезжают в столицу, чтобы полюбоваться на красивые здания, а у нас – на красивые заборы.

Архитектурными шедеврами Лусака действительно похвастать не могла, но это не значило, что в городе было нечем заняться и не о чем писать. За пределами унылых государственных контор и закрытых частных владений, на улицах, площадях, перекрестках с утра до вечера кипела полнокровная жизнь, типичная для современного африканского мегаполиса.

Глава 2

Бурные будни

Лусака просыпалась рано. Государственные конторы и большинство частных фирм открывались в восемь, но уже в шесть утра в центре наблюдалось оживленное движение. К этому времени занимали боевые посты уличные торговцы. Неестественно прямые, чтобы сохранить равновесие под тяжестью водруженных на голову ведер и картонных коробок, шествовали женщины, обернутые в цветастые отрезы ткани читендже. Подстелив под себя рогожку, они до ночи сидели на тротуарах и перекрестках, предлагая прохожим хлеб, треугольные пирожки самусу, овощи, мясо, арахис и прочую снедь. В том числе и любезную желудку замбийца капенту – микроскопическую сушеную рыбку, в которой, на взгляд европейца, есть определенно нечего.

Африканцы придерживались иного мнения, с видимым удовольствием обсасывая рахитичные рыбьи скелетики. И уж совсем на ура шла капента под пиво. С либерализацией экономики в Замбии, наряду с традиционным «Моси», появилось множество других сортов янтарного напитка, но простой человек по-прежнему предпочитал промышленному бутылочному домашнее разливное. Варил его всяк по-своему, но называлось оно везде одинаково – качасу. На худой конец, бедняк покупал «Чибуку шеке-шеке», разлитое в литровые картонные пакеты, наподобие молочных. Кстати, на молоко «Чибуку» походило и по цвету, но отнюдь не по вкусу.

Искаженное английское «шейк-шейк» указывало на необходимость перед употреблением взбалтывать. И хотя даже после самого энергичного и продолжительного встряхивания белесая жидкость по-прежнему напоминала воду из-под крана, щедро напичканную дрожжами, африканцы продолжали покупать неказистые «Чибуку» и качасу гораздо чаще, чем все вместе взятые «цивилизованные» бутылочные сорта. В том числе, и признанные во всем мире намибийские, изготовлявшиеся немецкими поселенцами в строгом соответствии с многовековыми традициями европейских предков.

Странность пристрастий объяснялась не патриотизмом, а прагматизмом. Литровый пакет «Чибуку» стоил меньше, чем 0,33-литровая бутылка «Моси», не говоря уж о намибийском импорте. Между тем африканцев, редко наедающихся досыта, «шеке-шеке» сшибало с ног ничуть не хуже. Получалось в полном соответствии с поговоркой – дешево и сердито.

Но выпивка – дело вечернее. Стэнли Мтонга и его приятели, с которыми я познакомился на Кайро-роуд в первые дни после приезда в Лусаку, на работе себе пить не позволяли. Они подвизались лоточниками, или, как называли их в Замбии, мобильными торговцами, – с утра до ночи им надо было оставаться на ногах. Что это значит, я испытал на себе, когда напросился провести денек вместе с ними, чтобы написать репортаж о столичной жизни.

С рассветом ребята взваливали на себя рюкзаки и отправлялись по улицам, предлагая товар. Ассортимент менялся в зависимости от спроса: сегодня они могли продавать лазерные диски и адаптеры, через месяц – майки и джинсы, а через год – чехлы и гарнитуры для мобильных телефонов.

Начинал Стэнли с мизерной суммы, одолженной взаймы у родственников. Когда я с ним познакомился, он каждый вечер приносит домой долларов по 15 – весомую часть месячного жалования рядового госслужащего. Благодаря его заработку, получили возможность продолжить учебу две сестренки. Сам Стэнли добрался только до седьмого класса, но о школе не жалел. Что толку думать о продолжении образования, если на это нет ни времени, ни сил, говорил он.

По дороге на Кайро-роуд Стэнли заходил на центральный рынок, чтобы попить чайку. Даже короткую трапезу он стремился использовать в интересах дела, и, отхлебывая дымящийся напиток из пластмассовой кружки, не забывал дотошно расспрашивать знакомых торговцев о ценах. Следующие несколько часов парень пребывал в непрерывном движении. Он то расхаживал взад-вперед по тротуару, держа в руках образцы товара и во все горло их расхваливая, то дежурил у светофора и, дождавшись остановки транспорта, предлагал услуги водителям и пассажирам.

К часу дня жара и голод становились нестерпимыми, и Стэнли вновь отправлялся на центральный рынок. В дешевой закусочной, разместившейся в сбитом из фанеры сарае, он мог позволить себе немного расслабиться и пообедать ншимой с кусочком курицы или говядины. Большинство сидевших рядом замбийцев, не столь финансово состоятельных, ели кашу без мяса. Через полчаса обход возобновлялся.

Мобильная торговля – это не работа, а образ жизни, убеждал меня Стэнли. Возразить было нечего. Парень действительно пропадал на улицах дни напролет, а дома только ночевал. Пару раз в неделю лоточник пополнял истощившиеся запасы товара у знакомых мелкооптовых продавцов на рынке «Камвала» и опять отправлялся в путь.

– К этому надо привыкнуть, – говорил он. – Некоторые нас не любят, считают дармоедами и спекулянтами, но сами видите – хлеб наш нелегок. А потом, торговать лучше, чем сидеть на шее родителей, слоняться без дела или мошенничать, а то и того хуже – грабить.

Постоянное движение не только помогало быстрее продать товар, но и избавляло от неприятностей, в которые попадали «стационарные» уличные торговцы. Тем надо было договариваться с владельцами магазинов и контор, убирать свою часть тротуара, а порой вступать в неприятное общение с полицейскими, которым регулярно приходила в голову мысль очистить улицу от посторонних, чтобы напроситься на взятку.

Под стать изобретательным мобильным торговцам были и их братья-таксисты. Нет, речь не о тех, кто крутит баранку. Водитель – он и в Африке водитель, со всеми минусами и плюсами. Разве что восседать ему подчас приходится за рулем столь допотопного и искореженного монстра, что можно только руками развести: и как эта изрытая вмятинами штуковина с побитыми стеклами не разваливается на глазах. Более того, резво бегает по городу. Но в Замбии были и другие «таксисты», которых у нас не встретишь.

Прозвище они дали себе сами. Жители Лусаки предпочитали называть их по-другому: темные лошадки, крутые водилы, реактивные колымаги, мотор в одну человечью силу, самба на одном колесе. В своих тачках они возили все, брали дешево, на глазах у постовых спокойно колесили по тротуарам.

Сквозящая в прозвищах ирония не должна обманывать: кто-кто, а «таксисты» у горожан были в любви и почете. Еще бы! Как иначе небогатый житель Лусаки, каковых в городе абсолютное большинство, мог перевезти скарб на новую квартиру или доставить прямо к своему порогу пару неподъемных мешков кукурузной муки? «Таксисты» брались везти груз в любые трущобы, их не смущали кривые тропинки и узкие проходы между домами. Тачка проходила везде.

Но такие перевозки все же были побочным приработком. Главным заказчиком выступал мелкий предприниматель. Бесчисленным магазинчикам, лавочкам и лавчонкам вряд ли удавалось бы выжить без помощи юрких одноколесных вездеходов. Автомобили зачастую не могли близко подъехать к торговым точкам. К тому же многим лавочникам они были не по карману, да и большие партии товара им не требовались. Вот тут-то тачка оказывалась поистине незаменимой.

Приходилось только поражаться изобретательности и искусству, с которым крутые водилы споро навьючивали на свои хлипкие с виду ручные грузовички крупногабаритные грузы: от длинных рулонов линолеума, множества ящиков пива «Моси» и прочей хрупкой тары до небьющихся, но зато гигантских тюков хлопка. В считаные минуты все это доставлялось к месту назначения. Причем не по пустынной сельской дороге, а по забитым транспортом, сумасшедшим городским магистралям.

Выручали сноровка и опыт. Большую часть пути «таксисты» проделывали по пыльным ухабистым обочинам дорог, так как тротуар в Лусаке был редкостью, похвастать которой могли несколько центральных улиц. Ненамного чаще попадались светофоры, а пересечь хотя бы одну широкую скоростную дорогу, как правило, требовалось. Что ж, приходилось, выкатив на шоссе колеса тачки, терпеливо ждать подходящего момента.

Завидев просвет в потоке несущихся мимо машин, таксист хватался за ручки и, словно бегун на старте, замирал в позе, исполненной крайнего напряжения. Выстрел! Качнувшись всем телом, он толкал тачку вперед и бегом, на одном дыхании, прокатывал ее через дорожное полотно.

Если у дороги был бордюр, задача усложнялась, но замбийских виртуозов дополнительные трудности не смущали. Достигнув препятствия, они стремительно разворачивали тачку на 180° ручками вперед и вытягивали ее за собой на обочину, прочь от опасного шоссе. На всю отшлифованную бессчетными повторами операцию уходила, от силы, пара секунд. Как при таких манипуляциях «таксистам» удавалось сохранять равновесие и не рассыпать груз – навеки останется их профессиональной тайной.

Причины, по которым замбийцы шли в водители одноколесного транспорта, не отличались от мотивов мобильных торговцев.

– Почти год был без работы, не мог никуда устроиться, жил впроголодь, вот и взял в руки тачку, – объяснил мне выбор нелегкого бизнеса Винсент Чанда.

Многие проделали тот же путь. Многие раскаялись в выборе.

– Два года назад, когда только начинал, дело было прибыльным, – говорил Чанда. – В удачный день зарабатывал по 20 долларов. К вечеру уставал, как вол, зато было приятно, что честно зарабатывал достаточно, чтобы быть независимым. Не то что теперь. Тачка чаще служит для отдыха, чем для перевозки товара.

Беседовал со мной Винсент, лежа в кузове тачки. Уютно устроившись, он коротал время в ожидании клиентов. Рядом в столь же непринужденных позах застыл еще десяток изнывавших от скуки «таксистов». Один слушал приемник, остальные, провожая взглядами прохожих, лениво перекидывались малозначительными фразами.

– Конкуренция усиливается с каждым днем, – продолжал Винсент. – Если так и дальше пойдет, придется заняться чем-нибудь еще.

По оценкам, только на рынке «Камвала», где трудился Чанда, действовало не меньше трехсот «таксистов». Говорили, что раньше между ними царили полное согласие и взаимопомощь, но в мою бытность в Замбии такие рассказы воспринимались как красивые легенды. Мушкетерский девиз «один – за всех, и все – за одного» был прочно забыт. Каждый греб под себя.

Борьба за клиентов, товары, места «парковки» обострялась, порождая громкие споры и отчаянную ругань.

– Слава богу, до драк и увечий пока не доходило, – уверял Винсент. – Покричим, потолкаемся и разойдемся с миром. – Но кто знает? На грани рукоприкладства бывали не раз.

Реальный дележ сфер влияния происходил в верхних эшелонах среди владельцев тачек. За право пользоваться одноколесным транспортом и Винсент, и другие ежедневно платили им примерно доллар. Когда клиент шел бойко, деньги представлялись небольшими, но в трудные времена арендная плата становилась ощутимым бременем. Казалось бы, чего проще – подкопи деньжат и купи собственную колымагу.

– Можно, но бесполезно, – отрезал Винсент. – В тот же день отнимут, да еще накостыляют как следует, и опять придется идти на поклон к хозяину.

Его хозяин Виктор Мутамбо владел сорока тачками.

– Могло бы быть 70, если бы не воровали нечестные «таксисты», – пожаловался Виктор, к которому меня привел и представил Чанда. – Поэтому приходится быть с нарушителями строгим. Но с теми, кто выполняет условия договора, я обращаюсь справедливо. По субботам взимаю половину платы, а в воскресенье и вовсе ничего не требую.

Почему бы и нет? Попробуй найди в выходной больше пары случайных клиентов.

Судя по упитанному внешнему виду, дорогой одежде и часам, для хозяев, в отличие от рядовых таксистов, конъюнктура рынка всегда складывалась удачно.

– В общем и целом бизнес идет неплохо, – признался Виктор. – «Таксисты» приходят и уходят, а мы, организаторы, продолжаем работать. Возможно, когда-нибудь наши услуги окажутся ненужными, но опыт подсказывает, что при моей жизни такое вряд ли случится.

Чтобы убедиться в правоте Виктора, достаточно было хоть раз проехать по центральным улицам Лусаки. «Замбийские такси» сновали повсюду, уверенно вытанцовывая одноколесную самбу посреди безалаберного потока машин и прохожих. К ним привыкли. На них перестали обращать внимание. Они стали таким же неотъемлемым элементом жизни города, как крикливые уличные торговцы или женщины в читендже с грузом на голове и ребенком за спиной.

Солнце клонилось к закату быстро. Как и в других странах, недалеко отстоящих от экватора, день и ночь в Замбии почти равны по продолжительности. Летом, которое в южном полушарии приходится на наши зимние месяцы, ночной покров стремительно, за каких-нибудь 20 минут, ниспадает на Лусаку после семи вечера, зимой – и того раньше, после шести.

Человека, привыкшего жить в северных широтах, такое постоянство вскоре начинает раздражать. Хочется наших длинных летних дней, хочется настоящих погодных контрастов, а не только чередования сухого сезона и сезона мокрого. Виноват, сезона дождей.

Конечно, в Лусаке тоже бывает холодно, ведь город забрался выше километра над уровнем моря, но это совсем другой холод. В июне-августе, в разгар зимы и сухого сезона, столбик термометра ночью мог опуститься ниже десяти градусов. Разумеется, выше нуля. В газетах появлялись сообщения о замерзших насмерть бездомных. Сторожа, работники бензоколонок и прочие бедолаги, вынужденные трудиться круглосуточно, разжигали костры, напяливали несколько рубашек, теплые куртки, длинные шерстяные чулки-балаклавы, полностью закрывавшие голову и шею с прорезями для глаз и рта.

Иронизировать по поводу подобных ухищрений не стоит. В Африке холод воспринимается гораздо острее, чем в Северном полушарии, и даже закаленный скандинав зимним вечером вряд ли рискнет выйти из дома без куртки или шерстяного свитера.

Перед заходом солнца торговцы начинали сворачиваться. Закрывались конторы, через час-полтора их примеру следовали лавочки, магазины и торговые комплексы, во множестве расплодившиеся при президенте Фредерике Чилубе. Начальство развозили по домам автомобили, рядовые служащие шли к автобусным остановкам. Там они сталкивались с колоритными представителями еще одной относительно новой профессии, о существовании которой я узнал случайно, когда забрел на одну из небольших, ничем не примечательных улочек.

От истошного ора заложило уши. Несколько стоявших почти впритык микроавтобусов мешали разглядеть, что происходит. Близость крупнейшего столичного рынка подсказывала: идет любимая народом коллективная погоня за вором. Судя по тому, что вопли не удалялись и не приближались, нарушителя догнали, сбили с ног и, окружив, безжалостно колошматили, чем попало. Смущало только, почему обычно охочие до таких зрелищ прохожие не бросались стремглав к месту событий, чтобы поглазеть на торжество справедливости, а, как ни в чем не бывало, следовали по своим делам.

– Вам нечего волноваться, бвана. Это не драка. Это кричат нгвангвази, – почтительно пояснил пожилой африканец, заметив на моем лице тревогу.

Незнакомое тарабарское словечко, произнесенное нарочито гнусавым голосом, ровным счетом ничего не объясняло. Пришлось остановиться и вступить в беседу, как всегда в здешних краях, степенную и неторопливую.

В тот раз мне удалось прояснить только происхождение слова. Оказалось, что нгвангвази – звукоподражание, имитирующее беспорядочные крики, издаваемые теми, кого забавным словечком нарекли. При желании это название можно было до бесконечности удлинять, нанизывая на основу все новые и новые бусинки: нгвангвангвангвангвангвангвангвази.

Что касается значения слова, то старик пустился в пространные рассуждения о падении нравов среди молодежи, из которых можно было заключить лишь, что некоторая ее часть имеет к нгвангвази непосредственное отношение. Как вскоре прояснилось, часть не лучшая.

Не прошло и пары недель с того памятного разговора, как нгвангвази напомнили о себе во весь свой недюжинной силы голос. В тот день радиостанции Лусаки забили тревогу с раннего утра.

– Тысячи жителей столицы не могут вовремя попасть на работу, так как все автобусы внезапно исчезли, – растерянно сообщал второй канал.

– Центр города превратился в поле битвы, – подливало масла в огонь радио «Мулунгуши».

– Полицейским только с помощью слезоточивого газа удалось разогнать толпы нгвангвази, которые, вооружившись палками и камнями, терроризировали водителей и пассажиров автобусов на центральном терминале, – добавляло подробности радио «Феникс».

К вечеру напряженность спала, по городу вновь засновали расторопные микроавтобусы, но благодаря тем событиям нгвангвази стали на слуху у всех жителей Лусаки. Даже у обитателей роскошных вил, привыкших перемещаться исключительно в дорогих лимузинах. Итак, я, наконец, узнал, что под смешным неологизмом скрывались энергичные ребята, лихо взявшие в оборот весь столичный общественный транспорт.

Еще за пару лет до этого их называли «мишанга бойз» – парни, торгующие сигаретами. С рюкзаками, набитыми блоками «Ротманс» местной выделки, они бродили по улицам, при случае залезая в карманы зазевавшихся прохожих. Некоторые целиком посвятили себя этому бизнесу и не собирались менять специализацию.

Но самые активные со временем нашли дело покруче. Толчком послужило банкротство государственной автобусной компании. Правительство попыталось заполнить брешь и на время полностью сняло пошлины на импорт пассажирского автотранспорта. На перспективный рынок ринулись частники, а к ним тут же пристроились ловкие «сигаретные мальчики».

Поначалу они были согласны на роль обычных кондукторов, но вскоре жаждущая действий натура взяла свое. На остановках ребята выскакивали из салона, не жалея легких оповещали окрестности о маршруте следования, оглушительно и безостановочно зазывали, а то и втаскивали в микроавтобус замедливших шаг или в нерешительности остановившихся прохожих. За услуги с водителя ежедневно взыскивалась плата, доходившая до ста с лишним долларов.

Шоферы не успели оглянуться, как из хозяев положения превратились в подчиненных.

– Я вынужден платить, иначе они меня вмиг разорят, – ответил на мой вопрос один из водителей.

О том, что ожидает несогласных, он знал не понаслышке. У автобуса его коллеги спустили шины, у другого – поцарапали бока, у третьего – выбили фары и лобовое стекло. Если предупредительные меры не действовали, нгвангвази не подпускали к проштрафившимся водителям пассажиров. А если и это не срабатывало, непокорных после работы поджидали у ворот дома и избивали.

Перед лицом общей угрозы водители объединились и отказались выходить на трассу. Чтобы всесильные кондукторы не пронюхали о готовящейся акции, решение принималось в обстановке строжайшей конспирации, поэтому застало врасплох не только их, но и ни в чем не повинных пассажиров. Разъяренные нгвангвази по привычке попробовали было намять строптивцам бока и, если бы не профессионально экипированные спецподразделения полиции, наверняка бы преуспели.

После слезоточивого газа ребята поутихли, но ненадолго.

– А что еще остается? – откровенно заявил мне коренастый крепыш по кличке Чемпион. – В школу возвращаться поздно, да и потом, работу даже с хорошим образованием не очень-то найдешь. А тут – какое-никакое развлечение и плюс, конечно, заработок. Хватает и на пиво с девочками, и на братьев с сестрами. Пусть хоть они выучатся приличной профессии.

С заходом солнца центр окончательно вымирал. У дверей контор на Кайро-роуд оставались только одетые в униформу сотрудники охранных агентств. Редкие машины проносились, почти не обращая внимания на продолжавшие исправно мигать светофоры. В семь вечера единственная государственная программа телевидения начинала главную получасовую программу новостей. Перед зрителями представала шеренга высокопоставленных говорящих голов, зачитывавших по бумажкам речи и заявления. Еще через час-другой город отходил ко сну, а к 22–23 прекращалось и телевещание. Зачем зря жечь электричество?

Некоторые были склонны объяснять пуританские нравы замбийской столицы климатическими особенностями. Действительно, высокогорье вкупе с африканским солнцем способствовало приходу ранних снов. Но, думается, главная причина заключалась в деревенских традициях. До провозглашения Абуджи столицей Нигерии, а Ямусукру – столицей Кот-д’Ивуара, главный город Замбии считался на континенте одним из самых юных. Долгое время Лусака оставалась небольшой железнодорожной станцией, окруженной фермами. Даже на центральной Кайро-роуд, вытянувшейся к небу после независимости, остались несколько старых одноэтажных строений с характерными крышами, привнесенными в Южную Африку переселенцами из Голландии. Когда-то из таких домов состоял весь город, точнее – поселок. О тех временах напоминают районы Эммансдейл и Макени, унаследовавшие названия от стоявших на их месте ферм.

Сам город именуется по названию крааля[2] мелкого вождя племени лендже, входящего в группу племен тонга. Первый белый поставил там палатку в 1902 году, и вплоть до окончания Первой мировой войны на почтовых отправлениях значилось истинное туземное имя – Лусаакас.

Толчок развитию будущей столицы дала железная дорога, которую с юга, от Кейптауна, вел на север, к Каиру, феноменально упорный и по-своему гениальный строитель Британской империи Сесил Родс. Рельсы достигли Лусаки в 1906 году, два года спустя появился первый магазин, а еще через два – школа. Большинство учеников были детьми буров или африканеров – потомков голландских и французских переселенцев-протестантов, мигрировавших с юга континента. Отсюда и сохранившиеся элементы староголландской архитектуры. Многие из первопроходцев нашли упокоение на небольшом старом кладбище в районе Роудс-парк, где находился корпункт ТАСС. Их имена и поминальные слова на африкаанс до сих пор, хотя и не без труда, можно прочесть на покосившихся, разбитых памятниках.

В 1917 году паровоз доставил в Лусаку первый автомобиль – большой и просторный, с деревянным полированным корпусом и максимальной скоростью десять миль в час. Поглазеть на диковину сбежалась вся деревня, дотоле лицезревшая лишь повозки, запряженные быками.

Постепенно вырастали жилые, административные здания, мастерские. И все же, когда в 1930 году, зимней августовской ночью на станцию прибыл правительственный чиновник, выбиравший место для нового административного центра колонии Северная Родезия, Лусака показалась ему скорее захудалым пограничным пунктом, чем городом. «Самое бесплодное и пустынное место в Северной Родезии. Ветреное, холодное и жалкое», – написал он в докладной.

Тем не менее в пользу Лусаки сыграл ее здоровый, не вызывающий малярии климат и центральное положение. В мае 1935 года новую столицу провозгласили с приличествующей обстоятельствам помпой. Но только в 1962 году, после завершения строительства собора Святого Креста, Лусака получила полное право именоваться городом. К тому времени в ней обитали почти сто тысяч человек, а сейчас население приближается к двум миллионам.

Постоянно живущих белых осталось несколько тысяч, и большинство из них – люди весьма почтенного возраста, решившие после провозглашения независимости не возвращаться на историческую родину. Некоторым повезло найти на новом месте собственную нишу. Одного, вернее одну из таких счастливиц я встретил на вернисаже. На самом деле наше знакомство состоялось в первую же минуту пребывания на замбийской земле, только я об этом не догадывался. Гэбриел Эллисон, так звали художницу, знает каждый, кто хотя бы раз побывал в столице Замбии, пусть даже пролетом. На выходе из международного аэропорта пассажиров встречает одно из ее самых масштабных творений – огромное панно с изображением экзотических представителей замбийской фауны. Потом произведения Эллисон, созданные исключительно на местном материале, сопровождают повсюду: в гостиницах, конференц-залах, холлах общественных и частных зданий.

Многометровое панно, живописующее идиллическую сценку из жизни счастливой чернокожей семьи, высилось и у въезда в дом Гэбриел, стоявший в одном из престижных, бывших «белых», районов Лусаки. Тем большее удивление я испытал, узнав, что в жилах художницы нет ни капли африканской крови. А главным направлением ее творчества стали не монументальные работы, а миниатюры – почтовые марки.

– Тяга к контрастам у меня от отца, – рассказала Гэбриел. – Большой был непоседа и страстный любитель розыгрышей. Он и надо мной подшутил уже при рождении. Вот назвал мужским именем, и что будешь делать?

Прежде чем осесть в Северной Родезии, отец Эллисон вдоволь попутешествовал по свету: работал репортером английской газеты в Китае во время «боксерского» восстания, воевал на фронтах Первой мировой, наведывался в Австралию и Канаду, а в итоге обосновался в Мексике. Приобрел асьенду, завел скот, но разразилась революция, и от дома осталось пепелище. Тогда отец ухватился за подвернувшееся кстати предложение поработать в администрации одной из северородезийских провинций.

Эллисон-старший остался верен себе и в Африке. До того, как остановить выбор на Лусаке, он вместе с молодой женой исколесил всю страну. Поначалу казалось, что фортуна сменила гнев на милость. На золотых рудниках удалось подзаработать. Но нагрянула Великая депрессия, и все накопленное улетучилось, как дым. Жизнь пришлось начинать сначала. Постепенно, к концу 1930-х, она наладилась. Эллисон остепенился, купил маленькую ферму и из неприкаянного странника превратился в солидного фермера. В это светлое время и появилась на свет Гэбриел.

Первые уроки рисования она получила от родителей.

– Оба, несомненно, обладали способностями, а одна из родственниц отца была настоящим профессиональным художником, – вспоминала Гэбриел. – Но всерьез я заинтересовалась изобразительным искусством в христианской миссионерской школе, в которую пошла в пять лет.

Завершила художественное образование Эллисон в метрополии. Там же приобрела и еще одну профессию – инструктора верховой езды. Впоследствии она очень пригодилась.

– В отличие от многих я считаю, что начинающий творец, решивший стать профессиональным живописцем, писателем, музыкантом, актером, должен иметь еще хотя бы одну профессию, которой он мог бы зарабатывать на жизнь, – говорила мне Гэбриел. – Что касается живописи, то она может стать единственным источником дохода только тогда, когда художник достигнет известности. Во всяком случае, именно такая позиция принесла мне успех. К сожалению, большинство молодых коллег твердо уверены в том, что все обязаны пестовать их гений. Только и слышишь: правительство не сделало для нас то, местные власти не сделали для нас это… Хотя сами-то тоже пока мало что создали достойного.

Голос Эллисон звучал строго, но искренне и потому вызывал невольную симпатию.

– Мой совет – идите работать, а в свободное время самовыражайтесь, как вам заблагорассудится, – продолжала она. – Мнение о том, что ремесло мешает творчеству, – чепуха, ведь живопись – то сокровенное, что накопилось в душе и чем тянет поделиться с людьми. Живопись – не работа, а эмоциональный ответ на то, что тебя окружает. А если только и думаешь, как бы повыгодней продать картину, невольно начинаешь подстраиваться под вкусы публики. В этом случае ни о какой независимости, ни о каком творческом самовыражении не может быть и речи.

Слова так и сыпались. Чувствовалось, что художница не импровизирует, а говорит о том, что хорошо обдумала и прочувствовала.

– Так и гибнут молодые таланты, испорченные тем, что с первых шагов воображают себя избранными, – подвела она итог. – Им бы надо экспериментировать, искать свой стиль, а они все силы тратят на то, чтобы попасть в конъюнктуру. Нет, работа не мешает искусству, она его обогащает.

В молодые годы Эллисон отдала экспериментам щедрую дань. Представление об этом периоде творчества дали картины, вывешенные в коридорах дворца конгрессов «Мулунгуши», где проходили важнейшие государственные мероприятия. На полотнах бушуют яркие экспрессионистские цвета, полыхают причудливые цветовые пятна, светится фантастический мир залитого солнцем диковинного края.

К моменту, когда мы познакомились, от былого разгула красок не осталось и следа. Да и творческий метод претерпел изменения. Абстрактные цветовые изыски сменились реалистическими пейзажами.

– Да, после многолетних исканий я пришла к простоте, – развела руками Гэбриел. – Оказалось, главное, что я хочу выразить на холсте – это то, как прекрасна моя родина, Замбия. Реалистическая живопись не в моде, она считается глуповатой, а абстрактная – умной, но для меня это не имеет значения.

– А вы в самом деле ощущаете себя замбийкой? – поинтересовался я.

– Конечно, и всегда искренне недоумеваю, когда меня об этом недоверчиво спрашивают, – без паузы ответила Гэбриел. – Я здесь родилась и живу всю жизнь, здесь мой дом. Нельзя быть замбийкой и англичанкой одновременно. В 1964 году страна провозгласила независимость, сменились правители, но они меняются везде. Разумеется, многие белые уехали, но большинство тех, кто родился здесь, остались. У меня много друзей, а расизма в Замбии никогда не было, так как все расисты после 1964 года покинули страну.

– Независимость принесла и плохое, – признала Эллисон. – В Северной Родезии, к примеру, не было заборов, потому что воровство считалось чем-то исключительным, постыдным, запредельным. В Замбии высокая каменная ограда с битым стеклом и колючей проволокой наверху – непременный атрибут жилища. Но все равно первые годы независимости были, пожалуй, самыми памятными в моей жизни. Все рождалось, создавалось заново на моих глазах и при моем непосредственном участии. Приходилось много работать, но как это было интересно!

Гэбриел поступила дизайнером в информационную службу правительства. Она рисовала эскизы медалей, грамот, униформ, участвовала в конкурсе на лучший проект национального флага.

– Правительственная комиссия решила свести воедино несколько понравившихся эскизов, и элементы моего тоже попали в окончательный вариант, – не без гордости заметила художница.

На Эллисон обратили внимание и доверили почетное дело – создание почтовых марок нового государства.

– Несмотря на лестность предложения, я приняла его не сразу, – вспоминала Гэбриел. – Но после того, как проба прошла успешно, согласилась. Работа над марками очень ответственна, ведь это – лицо страны, ее образ за рубежом. Кроме того, идеи художника не должны противоречить линии руководства.

Впрочем, Эллисон нашла свою тему, позволившую сохранять достоинство и держаться подальше от политики. Еще в молодости она начала сотрудничать с Обществом охраны природы страны, иллюстрировала книги о замбийских животных, птицах, рептилиях. При оформлении марок опыт оказался бесценным. Представители флоры и фауны, пейзажи составили большинство сюжетов. В общей сложности Эллисон стала автором свыше 80 % всех марок Замбии.

Картины со столь любимой Гэбриел замбийской природой отбирались в качестве официальных подарков правительства к свадьбе принца Уэльского, визитам королевы Елизаветы II и папы Иоанна Павла II, выставлялись в ЮАР, Великобритании, США, Чехословакии. Но первая леди замбийской живописи неустанно искала и находила все новые красоты в окружавших Лусаку холмах и равнинах. В последние годы, правда, чаще бралась за глину. Попробовала она силы в литературе, опубликовав несколько рассказов в южноафриканских журналах.

– Если и жалею, то только о том, что начала писать прозу так поздно, – сказала Гэбриел. – В целом же, будь у меня возможность сейчас что-то исправить, вряд ли бы ею воспользовалась. Я прожила очень счастливую жизнь.

Последние слова прозвучали спокойно и уверенно – как констатация очевидного факта. И хотя всякое еще могло случиться в жизни этой полной энергии женщины, я подумал, что ее самооценка, столь удивительная для нас, вечно недовольных окружением, обстоятельствами, средой, вряд ли когда-нибудь изменится.

– В Замбии нельзя плыть по течению. Здесь ты должен делать свою жизнь сам, – подвела итог нашей беседы Гэбриел.

О встречах с этой сильной, целеустремленной женщиной я вспоминал всякий раз, когда знакомился с белыми замбийцами. Большинство из них тоже были людьми, которые сделали себя сами и не представляли, как можно жить, уповая на чью-то помощь и благотворительность. До преклонных лет они сохраняли восхитительную ясность ума и жажду деятельности. В памяти встает вереница колоритных портретов, но особенно дороги встречи в клубе Достопамятного ордена жестяных шляп.

Впервые я отправился туда с майором королевской артиллерии Джоном Итоном, одним из немногих пожилых белых замбийцев, решивших на склоне дней пожить в свое удовольствие. Каждый день майор проделывал этот путь дважды. После завтрака, облачившись в слегка выгоревший костюм в стиле сафари, он выходил из одноэтажного домика, укрывшегося за высоким забором в квартале с романтическим названием «Сады Агрилла». Свернув с пыльного ухабистого проселка на асфальт, миновав спортивный клуб, Апостольскую миссию веры, школу медсестер, баптистскую церковь, он по трескучему гравию вступал на двор клуба, уставленный старинными пушками.

Перед заходом солнца все повторялось, только в обратном порядке. Вновь очутившись на крыльце дома, он слышал, как за дверью, учуяв хозяина, радостно повизгивала старушка Джуди – чистокровный десятилетний риджбек, верная и, быть может, последняя спутница Джона. Добравшись до гостиной, майор ставил кассету с любимым Шопеном или не менее меланхоличным и мелодичным Фильдом, устало опускался в кресло и, машинально поглаживая Джуди, погружался в воспоминания.

Любовь к классической музыке возникла в юности, когда Джон в лондонском Ковент-Гардене слушал Шаляпина, Джильи и других легенд оперной сцены. Он и во время наших встреч, в 75 лет, без запинки перечислял названия спектаклей и исполнителей ролей. Но намного чаще на память ему приходили совсем иные образы. Прежде чем очутиться в «Садах Агрилла» – своеобразном пристанище для одиноких престарелых белых, приютившемся в одном из тихих районов Лусаки, – 22 года Джон Итон прослужил в вооруженных силах Ее Величества королевы Великобритании. За плечами остались Йемен и Кипр, Северная Кения и Палестина. И, конечно, Бирма 1941–1942 годов.

– Те два года стоят остальных 20, – говорил он мне, и глаза его будто заволакивала пелена.

Война с японскими захватчиками на задворках британской империи никогда не привлекала большого внимания в странах антигитлеровской коалиции. Между тем офицеры, которым довелось повоевать в разных частях света, уверяют: в сравнении с тем, что они пережили в Бирме, катастрофа в Дюнкерке была приятной, легкой прогулкой.

– Ужасающая духота, стопроцентная влажность и сильнейшие тропические ливни в буквальном смысле не давали свободно вздохнуть, – рассказывал Джон. – Артиллеристам, как всегда, особенно повезло. Словами не описать, чего стоило протащить орудия по непролазной грязи. Да еще, как назло, снабженцы, отыскав для нас старые шрапнельные пушки, наверное, последние из состоявших на вооружении британской армии, забыли дослать из Калькутты лошадей. Просто счастье, что под рукой оказались канадские мулы.

Неприхотливые животные, запряженные восьмерками, помогли вынести основную тяжесть того, что позднее летописцы окрестили «самым длинными отступлением в истории британской армии».

До конца дней своих майор будет в мельчайших подробностях вспоминать кровопролитный бой на реке Ситтанг 23 февраля 1942 года. Прижатые к берегу японцами, по ошибке попав под бомбежку собственной авиации, артиллеристы отстреливались до последнего. Чтобы отрезать врагу путь на бирманскую столицу Рангун, британский командующий генерал Смит принял жестокое, но единственно возможное решение: он взорвал мост, хотя не все войска успели переправиться. Джон и его расчет под пулями неприятеля бросились вплавь через реку шириной больше километра. В тот день из восьми с половиной тысяч солдат англичане потеряли пять тысяч.

– Я на редкость удачлив, – говорил Итон. – Самому не верится. Подумать только: побывать в стольких передрягах и не получить ни одного самого пустячного ранения! Но еще удивительнее, что я ни разу не заболел малярией, которая косила безжалостнее, чем японские пули. А ведь у нас не было профилактических лекарств.

Ирония судьбы: выйдя невредимым из тропического ада, Джон все же подхватил малярию в умеренной Замбии, где болезнь встречается несравнимо реже. В провинциальную страну, равно удаленную от океанов и большой политики и никогда не знавшую, что такое война, Джон переехал в середине 1960-х из Кении, где пережил развод с женой.

Скромной пенсии, выдаваемой британским правительством, едва хватало на жизнь. Спасибо друзьям, иногда помогали подзаработать. Но в Англию, где жил сын и одна из двух дочерей, Итон возвращаться не собирался.

– Здесь лучше климат, жизнь здоровее, спокойнее, – перечислял он. И добавил вдруг потеплевшим голосом, – здесь же друзья. Фронтовые друзья. Куда я уеду?

Местом сбора товарищей по оружию стал клуб Достопамятного ордена жестяных шляп, который фронтовики именовали запросто «траншеей». Там мы и продолжили беседы. Забавное название имело прямое отношение к фронтовому братству. Первая подобная вывеска появилась в южноафриканском городе Дурбан в 1927 году. Придумал ее участник Первой мировой войны офицер Мот Чарльз Альфред Ивенден. Дело в том, что жестяными шляпами в солдатском обиходе назывались круглые каски с широкими металлическими полями, несмотря на нелепый вид спасшие немало жизней. К 1961 году, когда автор идеи создания клубов ветеранов был торжественно погребен в родном Дурбане, движение стало массовым, а «достопамятные ордена» открылись в большинстве крупных городов юга Африки.

– Поначалу в члены клубов принимались все фронтовики, на какой бы стороне они не воевали, – говорил Итон. – После Первой мировой, например, в них было немало немцев. После Второй, после всего, что совершили нацисты, в устав внесли изменения.

– Лично я до сих пор испытываю уважение к немецким солдатам. Они умели воевать, – вступил в разговор бывший лейтенант британской армии Николас Монтгомери. – С начала войны пропаганда вдалбливала в нас ненависть к немцам, но когда в Египте я увидел в деле бойцов африканского корпуса Роммеля, то в конечном счете проникся к ним даже симпатией.

– Это потому, Ник, что в пустыне была чистая война, без сожженных деревень, массовых убийств мирных жителей, пыток и всех тех мерзостей, на которые я до тошноты насмотрелся в Бирме, – возразил Итон. – А я вот никогда не прощу японцев. Они совершили невиданные зверства, проявили себя жестокими, отвратительными дикарями.

– Что и говорить, нацисты и их пособники совершили много гнусностей, – вмешался бывший танкист, южноафриканец Ян Хендрик фан Эк. – И все же нельзя не признать, что немцы, как и англичане, – отличные солдаты. Американцы брали численным превосходством и техникой, а эти могли сражаться один против десяти. В последние недели операции союзников в Италии, когда крах нацизма стал очевиден даже фанатикам, я иногда жалел немцев. Не тех, кто сдавался в плен, а тех, кто, понимая, что обречен, продолжал отчаянно сражаться. Впрочем, в плен к ним я бы ни за что не хотел попасть. С пленными немцы обращались хуже, чем англичане с бурами.

– Та война была сто лет назад, и буры нас, между прочим, тоже убивали. Только мы вас давно простили, а вы нас до сих пор – нет, – вскипел Монтгомери.

– Англичанам легко быть объективными. Когда вы последний раз воевали на своей территории? В XI веке, если не ошибаюсь? – мгновенно парировал Эк. – Одно дело, когда дерутся солдаты, другое – когда сжигают твой дом, мучают и убивают родных и близких, сгоняют их в концлагеря.

Южноафриканец был, безусловно, прав. Народ Эка много натерпелся во время англо-бурской войны. В самом начале XX века, задолго до Освенцима, британцы первыми в мире организовали концлагеря и проверили свое изобретение на бурах. Чтобы лишить войска противника поддержки, они согнали на огороженные участки все бурское население от мала до велика. Иным способом не получалось сломить сопротивление двух маленьких, но непокорных бурских республик: Трансвааля и Оранжевой. Большая часть народа в английских концлагерях вымерла, не пережив голода, болезней и страданий.

Атмосфера явно накалялась. Я порывался перевести разговор на что-нибудь нейтральное, но сидевшая рядом Кора фан Блерк, единственная в клубе женщина, поспешила успокоить.

– Не волнуйтесь. Они часто спорят, но никогда не ссорятся по-настоящему. Более преданных друзей трудно себе представить.

И впрямь, вскоре беседа вновь обрела первоначальный размеренный ритм, который задавало неторопливое смакование замбийского пива «Моси» и популярной на юге континента южноафриканской водки «Князь Пушкин», на этикетке которой красовалась надпись кириллицей: «Настоящий русский имперский спиртъ».

Хотя друзья впервые встретились в Замбии, куда попали после долгих скитаний по свету, они с изумлением обнаружили, что их пути скрещивались и раньше. Итон и Монтгомери учились в Англии в одной школе, а Монтгомери и Эк бок о бок сражались в Африке и в Италии. Трудно найти людей с более несхожими характерами. Итон, несмотря на доблестную военную карьеру, мягок и застенчив. Монтгомери, всю жизнь, за вычетом военных лет, проработавший архитектором, порывист и решителен. Эк, владелец крупнейшей в Лусаке бензоколонки, фермы и многого другого, всегда держался невозмутимо и рассудительно.

По-разному оценивали они и войну. Для Джона она была тяжкой и кровавой работой, на которой выпало испытать горечь поражений, потерю боевых друзей, чувство бессилия, но и радость победы. Для Эка, ушедшего на фронт добровольцем и фактически подростком, Вторая мировая стала школой жизни. Там он научился преодолевать страх, ценить маленькие простые радости. А еще – водить и чинить танки и грузовики, что в конечном счете предопределило выбор профессии и дальнейший путь.

Только Монтгомери – пехотинец, кавалер двух британских военных крестов – был бы не прочь вновь поиграть со смертью в прятки.

– Ничто так не возбуждает, как смертельная опасность, – говорил он. – В конце 1960-х, когда я еще был полон сил, едва не завербовался наемником в Нигерию. Но теперь, когда мне под 80, поздно думать о таких авантюрах.

Годы бежали стремительно.

– Когда в 1954 году я переехал в Замбию, в Клубе «жестяных шляп» было больше семи десятков членов, – вспоминал Эк. – Сейчас нас 23, и, кто знает, останется ли хоть кто-нибудь через десяток лет. Недавно приняли в свои ряды участника Фолклендской войны, но это совсем другая история, другое поколение.

В «Жестяные шляпы» регулярно наведывались сотрудники британского, канадского посольств. Приносили видеокассеты, книги, брошюры о Второй мировой войне. Захаживали в клуб и российские дипломаты.

– Мы всегда искренне рады им, – говорил Эк. – Мы, ветераны, в отличие от многих на Западе, всегда помним, что именно Советский Союз понес самые большие жертвы. А для нас, где бы мы ни воевали, та война стала самым важным и волнующим испытанием.

Из клуба «Достопамятного ордена жестяных шляп» мы обычно выходили около полуночи. Светофоры не работали, пустые, темные дороги лишь изредка озарялись фарами запоздалых автомобилей. Фонари в Лусаке горели только в центре, а остальные улицы освещались там, где владельцы установили лампы на заборах. Для собственной безопасности, разумеется, а не для того, чтобы подменить нерадивые городские службы. Хозяевами ночного города становились воровские банды, бродячие псы и проститутки. Самые соблазнительные жрицы любви вились у трех гостиниц международного класса: «Памодзи», «Интерконтиненталь» и «Холидэй Инн». Барышни попроще голосовали вдоль аллеи Аддис-Абеба или ловили клиентов у обшарпанных кабаков в бедных кварталах. Цены не кусались. Чтобы провести ночь с элитной путаной, достаточно было полсотни долларов. Чтобы заручиться полной благосклонностью менее требовательной, хватало бутылки пива и миски ншимы.

Опознать ночных бабочек труда не составляло. Они, словно в униформу, облачались в тугие мини-юбки. Ни одна приличная женщина не могла появиться на людях с ногами, обнаженными намного выше колен, или в облегающем платье. Невозможно было увидеть замбийку и в купальнике, не говоря уж о бикини или, даже подумать страшно, топлес. Максимум, что она могла себе позволить, оказавшись в знойный день у гостиничного бассейна, кишевшего белыми постояльцами, – чуть подобрать платье, сесть на бортик и поболтать в воде ногами. Ничего не поделаешь, – таковы были, да и по сей день остаются, в Африке нормы общественной морали. Нарушать их дозволялось лишь девицам легкого поведения, эстрадным певицам и мзунгу, то есть белым, потому что первые – люди конченые, вторые – популярные, а третьи… Ну, что с них взять? Одно слово – мзунгу. У них все, не как у нормальных чернокожих людей.

Полагать, что африканки не обременяют себя одеждой – чистейшее заблуждение. Откуда оно взялось, очевидно. Все мы в детстве рассматривали картинки полуобнаженных чернокожих рабов, иллюстрирующие книги о путешествиях и приключениях великих белых мореплавателей. Могу заверить – с тех пор многое изменилось. Помню, с какими гримасами и смешками рассказывала о своем знакомстве с местными нравами чернокожая сотрудница американского посольства. Собираясь в Замбию, она взяла с собой самые тонкие блузки, самые легкие туфли и самые короткие юбки. Африка! Во время первой же прогулки по центру Лусаки ей пришлось жестоко разочароваться в наивности собственных представлений о свободе африканских нравов.

– Каждый проходивший мужчина буквально пожирал меня глазами, женщины хмурили брови и презрительно щурились, а уличные торговцы освистывали и выкрикивали оскорбления, – вспоминала она. – А когда я стояла посреди улицы, пережидая поток автомашин, почти каждый водитель норовил высунуться, чтобы ущипнуть меня или шлепнуть по заднице.

На правах старожила, я ей от всей души посочувствовал. Действительно, откуда было этой молодой, не стесненной чрезмерными предрассудками американке знать, что в Замбии уже который год велась яростная и поистине всенародная борьба за нравственность. Да-да, исключительно желанием утвердить высокие образцы морали и приличия, а не отсутствием воспитания и такта объяснялись шокировавшие американку оскорбления, щипки и похлопывания.

Ей еще повезло. Буквально за неделю до ее приезда неподалеку от одного из столичных рынков произошел случай, получивший широкую огласку. Группа уличных торговцев, завидев девушку в мини-юбке, окружила несчастную и, не ограничившись словесными оскорблениями, сорвала одежду. Затем, схватив за руки и за ноги, парни принялись с гиканьем и свистом таскать полностью обнаженную, рыдающую жертву по улицам. Вдоволь насладившись унижением «распутницы», они обернули ее грязным куском мешковины и под улюлюканье отпустили восвояси.

Несколько дней спустя нечто подобное случилось в городе Китве. Там обладательницу недостаточно скромного наряда раздели донага прямо у порога церкви. Если бы не энергичное вмешательство прохожего, неизвестно, чем бы все закончилось. Часть борцов за нравственность хотела повести девушку «на смотрины» в людный центр города, а часть склонялась к тому, чтобы никуда ее не водить, а прямо на месте изнасиловать. Все инциденты, между прочим, произошли в самый канун XXI века.

На сакраментальный вопрос «Куда же смотрела полиция?» очевидцы отвечали, что стражи порядка находились поблизости, но не вмешивались.

– Женщины должны винить только себя, – прокомментировал событие в Китве муниципальный советник Чиньемба Камбанджа. – Если они носят одежду, которая открывает больше, чем скрывает, то сами накликивают беду. Вы должны понять, что все мы следуем этическим нормам, причем особое внимание уделяем одежде – отражению нашей индивидуальности.

Поневоле приходит на ум бессмертное крыловское: «Ты виноват уж тем, что хочется мне…»

После таких заявлений как само собой разумеющееся воспринимался доклад одной из замбийских женских организаций, в котором сообщалось, что большинство жертв борьбы за нравственность даже не пытались заявлять в полицию. Если потерпевшие являлись в участок, то вместо составления протокола и обещания начать расследование чаще всего вынуждены были выслушивать лекции о том, как пристало одеваться приличной девушке.

Особой заботой ревнителей чистоты нравов стало искоренение порнографии. Не то чтобы в Замбии существовало хотя бы одно издание, которое с большой натяжкой можно было бы отнести к этой категории. Чего нет – того нет. Но при большом желании и скромном воображении за злостную порнографию вполне можно выдать и целомудренную советскую девушку с веслом.

Стоило частному еженедельнику «Сан» открыть галерею «Лучезарных леди» с фотографиями местных красоток в купальниках, как разразился скандал.

«Нам не нужны нудисты! – писали оскорбленные в лучших чувствах читатели (точнее, пожилые читательницы). – Господин главный редактор, избавьте нас от полуголых девиц!» Газетчиков робко оправдывали мужчины-либералы: «Лучезарные леди тоже имеют право на существование». Их тихие голоса безнадежно тонули в оглушительном хоре разъяренных ревнителей нравственности.

В конце концов галерея продолжила работу, но новая серия леди была укутана со всех сторон не хуже, чем дамы викторианской эпохи.

Больше всего пострадали рискнувшие полуобнажиться девушки. Две из них оказались студентками столичного колледжа «Эвелин Хоун». Реакция ректората последовала незамедлительно: обеим приказали собрать вещи, сдать ключи и выметаться из общежития на все четыре стороны. В тот же день их имена вычеркнули из списков учащихся.

После инцидента с «лучезарными леди» в колледже началась охота на тех, кто позволил себе преступать нерушимые границы. Группа студентов, пылая благородным гневом, избила пятерых сокурсниц, подрабатывавших официантками в ночном баре, прямо при исполнении служебных обязанностей. Чтобы другим неповадно было. Финал не заставил себя ждать. Потерпевших из колледжа отчислили. Что касается избивавших, то они не получили даже устного замечания. Более того, никому в голову не пришло поинтересоваться: а, собственно, сами-то они с чего бы вдруг поздним вечером очутились в злачном заведении?

Под огонь критики попали выступления звезд конголезской эстрады Коффи Оломиде и Тчалы Муаны. И разумеется, конкурсы красоты. Устроители шоу «Мисс окружающая среда», опасаясь, что даже его благородный девиз не сможет смягчить каменные сердца поборников высокой морали, решили во время выхода конкурсанток в купальных костюмах дополнительно обернуть их бедра цветастой материей. Это должно было вызвать ассоциации с традиционной набедренной повязкой и тем самым избавить конкурс от излишне резких нападок.

Нехитрая уловка удалась – все прошло как по маслу. К традициям, особенно культурным, в Замбии относятся с почтением. Поэтому, например, передаваемые из поколения в поколение танцы женщин с обнаженной грудью, совершающих однообразные и, на взгляд европейца, в высшей степени провоцирующие движения, не только поощряются, но и многократно показываются по телевидению.

Если кто-то подумает, что столь неправдоподобная для нашего века строгость нравов характерна исключительно для Замбии, то будет неправ. Вот, например, какие страсти всего несколько лет назад кипели вокруг нравственных проблем в Булавайо, втором по величине городе Зимбабве.

История началась с того, что городской совет заказал известному не только в Африке зимбабвийскому скульптору Адаму Мадебе статую для украшения муниципального парка. Через три месяца заказ был готов. Очередное творение – пятиметровую скульптуру обнаженного африканского юноши из перфорированного металла – мастер назвал «Глядя в будущее».

Стоило скульптуре занять отведенное ей почетное место в парке, расположенном, кстати, в центре Булавайо, как в городской совет посыпались жалобы от возмущенных посетителей. Вскоре по распоряжению министра по делам местного самоуправления произведение искусства демонтировали и перевезли во внутренний двор местной художественной галереи.

Не тут-то было. Решение министра неожиданно вызвало дружный отпор со стороны городского совета и творческой интеллигенции. Если министр назвал скульптуру «оскорблением культуры черного народа», то директор галереи заявил, что «статуя – произведение, созданное по высочайшим стандартам».

– Скульпторы во всем мире столетиями ваяли статуи обнаженных людей, – напомнил министру один из советников. – Нельзя судить о произведении искусства лишь на основании того, присутствует ли в нем пенис. Действуя по этому принципу, придется запретить едва ли не все шедевры Микеланджело.

Но больше всего были недовольны переносом скульптуры женщины. По словам директора галереи, они валом повалили в музей и стали всех донимать одним и тем же вопросом: где можно увидеть знаменитую статую.

– Я осмотрела это творение с большим удовольствием, так как оно правдиво запечатлело мужское естество, – без обиняков поделилась впечатлениями одна из посетительниц, жительница Булавайо.

– Сатана получил у нас полную свободу, – заявил, узнав о паломничестве к скульптуре, священник церкви, стоявшей неподалеку от музея. – Если позволить кому-то выставить на всеобщее обозрение статую обнаженного мужчины, глядишь, в следующий раз он изваяет и голую женщину!

Судя по всему, большинство булавайских мужчин вряд ли стали бы возражать, но до этого еще далеко. Зимбабвийская официальная политика состояла и состоит в том, чтобы не допускать обнаженное тело в публичное пространство. Телевидение, например, до сих пор старательно вырезает малейший намек на эротику из зарубежных фильмов. Вот вам и Африка!

Глава 3

Хруст шагов по малахитовому гравию

Современный город – первое, с чем сталкивается иностранец, добравшийся до тропической Африки. Прежде чем оказаться в национальном парке и вволю насладиться дикой природой, ему поневоле приходится соприкоснуться с суетливой и безалаберной жизнью местных мегаполисов. Первую часть книги я решил посвятить именно этой стороне африканского бытия. Быть может, она не самая привлекательная, но без рассказа об урбанизированной Африке портрет континента вышел бы неполным. Надеюсь, читатели успели убедиться в справедливости этих слов, пока знакомились с Лусакой. Что ж, продолжим путешествовать по Замбии и возьмем курс на север – ведь именно там сосредоточено большинство городов.

Мы пойдем по следам Сесила Родса. Непреклонному и удачливому строителю Британской империи не удалось осуществить заветную мечту – протянуть железную дорогу от южной оконечности континента, мыса Доброй Надежды, до северной. Египетская столица Каир осталась в названии главной улицы Лусаки, но стальная магистраль застряла за тысячи миль от дельты Нила. Зато она достигла Медного пояса Центральной Африки, принесшего Замбии всемирную известность, а на какое-то время – и относительное процветание.

Благодаря Медному поясу в стране вплоть до 80-х годов прошлого века городское население по численности превышало сельское. Больше такого в черной Африке не сыскать нигде. Медный пояс, по-английски Коппербелт, по сей день определяет расстановку политических сил: кто побеждает на выборах в этой провинции, получает большинство в целом по стране. Там есть свой университет, свой телеканал, там печатается самая солидная газета страны «Таймс оф Замбия», там сосредоточена почти вся промышленность. Причем не только горнодобывающая, но и текстильная, деревообрабатывающая.

Феномен называется многосложно: Луаншья-Китве-Ндола-Муфулира-Чингола – пять крупных, по африканским меркам, городов, расположенных на пятачке наподобие знаменитого Рейнско-Рурского мегаполиса в немецкой земле Северный Рейн-Вестфалия. Спору нет, африканские масштабы намного скромнее. Отсутствует сплошная урбанистическая зона, города отделены друг от друга десятками километров. И все же сравнение правомерно, так как обе территории стали индустриальными центрами, промышленными столицами своих государств.

Начало славной истории Медного пояса положил в 1902 году меткий выстрел англичанина Уильяма Коллиера. Охотясь в окрестностях современной Ндолы, он сразил антилопу чалой масти. Подойдя к трофею, стрелок увидел, что голова животного лежит на большом камне, изукрашенном зелеными пятнами. Медь – с ходу определил Уильям, неплохо разбиравшийся в геологии.

Потребовалось четверть века, чтобы приступить к промышленной разработке богатейшего месторождения. Как ни парадоксально, главным препятствием стало не отсутствие капитала или инфраструктуры, а предрассудки местных жителей. Они наотрез отказывались наниматься на работу, свято веря, что в реке Луаншья, протекавшей через медные залежи, живет огромный многоголовый змей по имени Сангуни. Каждый несчастный случай на шахте, каждая смерть от малярии в глазах африканцев были проявлением магической силы легендарного чудища.

Помогли случай и трезвый расчет. В Ндолу после долгого отсутствия заехал англичанин, женатый на дочке местного вождя. Нетривиальный, между прочим, случай. В отличие от португальцев и, в определенной степени, французов, британские колонизаторы брезговали близко общаться с местными женщинами, строго блюдя статус «белого человека». С помощью зятя вождя администрация организовала красочную церемонию изгнания духа Сангуни. В ней приняли участие верховный вождь племени ламба, вожди многих других племен. Население призадумалось, но до конца недоверие побороть не удалось. Церемонию почтили присутствием представители разных племен, и каждый взывал к собственным предкам, с сомнением качали головами люди. Кто знает, может, некоторые из них в прошлом враждовали друг с другом. А если так, то жди новых неприятностей.

Сангуни все же удалось победить. Только не заклинаниями, а с помощью науки. Англичане провели крупные земляные работы, выпрямили извилистое русло реки Луаншья, понизили уровень воды, осушили заводи и болотца, лишили комаров удобных мест размножения и искоренили малярию.

– Вот теперь понятно, – смекнули африканцы. – На мелководье Сангуни стало неуютно, и он уполз из Луаншьи в другую реку, поглубже.

23 октября 1931 года состоялась первая плавка меди, добытой на шахте «Чалая антилопа». Романтическое название шахта сохранила вплоть до независимости. В 1964 году ее переименовали в «Луаншья», и к тому времени она дала уже больше двух миллионов тонн меди. Слово «мукуба» («медь») и поныне остается синонимом богатства. Про обеспеченного человека англичане говорят: «Он родился с серебряной ложкой во рту». Замбийцы же скажут: «Он родился с медной ложкой».

В лучшие годы компания «Замбия консолидэйтед коппер майнз» выплавляла свыше 700 000 тонн металла в год, большую часть которого закупала Япония. В ней трудились больше 50 000 человек, медь обеспечивала стране почти все валютные поступления. Благодаря горнорудному гиганту, в Медном поясе действовали лучшие клиники, играли сильнейшие футбольные клубы. Последнее обстоятельство – очень важный показатель, ведь футбол – спорт номер один. Самозабвение, с которым все замбийцы, включая женщин, детей и стариков, болеют за своих любимцев, в нашей стране выдержит сравнение только с эмоциями самых преданных фанатов «Спартака».

Вслед за «Чалой антилопой» возникли новые шахты. Вокруг них росли поселки с каменными домами, больницами, школами, стадионами, пабами. Крестьяне, соблазненные рассказами соплеменников о красивой и легкой городской жизни, тысячами стекались к шахтам.

Жизнь африканского горняка контролировалась колоколом, как у нас когда-то заводским гудком. По колокольному удару он начинал работу, по удару уходил на обед, состоявший из грубой лепешки и какао, по удару возвращался в забой, по удару завершал смену. Любителей особенно сладко спать по утрам будили специальные часовые чанга-чанга. Они обходили поселки, яростно колошматя по пустым кастрюлям.

Другого способа начинать смену вовремя в ту пору не было. Африканцы не могли позволить себе дорогостоящие будильники. Но уже в конце 1940-х годов у некоторых из них завелись первые радиоприемники. Да еще какие!

После Второй мировой войны в Северной Родезии появился энтузиаст-радиолюбитель Гарри Франклин. Человек наблюдательный и деятельный, он быстро смекнул, какие широчайшие возможности открываются перед радио в Африке, где устный фольклор издревле заменяет литературу, а передаваемые из поколения в поколение предания – исторические хроники.

Радиоволны дают африканцам возможность узнать последние новости в стране и мире, расслабиться под любимую румбу или регги. Когда заходишь в африканский квартал, в любую, самую отдаленную деревню, где до сих пор пищу готовят на кострах, а электричества нет и в помине, каждый раз убеждаешься: радио прилежно слушают и там.

Так обстоит дело сейчас. А тогда в колонии влачила жалкое существование одна-единственная радиостанция. Она работала пару часов в сутки, передавая сухие официальные сводки, а располагалась в здании аэропорта. Чтобы шум моторов не заглушал голос диктора, комнату, оборудованную под студию, задрапировали ватными одеялами.

Франклин предложил создать специальную радиостанцию для коренных жителей, которая вещала бы на их родных языках. Власти колонии, покоренные его логикой, красноречием и знанием местных реалий, согласились, решив, что так им станет легче доводить до сведения населения приказы и распоряжения. И все бы хорошо – говорящие и поющие волшебные ящики мгновенно завоевали фантастическую популярность среди чернокожих жителей – да только приемники оказались им не по карману. Они стоили почти полсотни фунтов стерлингов, то есть тысячу фунтов на современные деньги. Откуда такая сумма у африканца, если только он не сынок верховного вождя?

Колониальная администрация пошла было по пути, проторенному советской властью. В христианских миссиях, дворцах вождей, домах деревенских старост оборудовали радиоточки. По вечерам вокруг громкоговорителей собирались толпы. Люди часами, затаив дыхание, слушали голоса, которые, казалось, нисходили с неба.

Но по-настоящему массового и постоянного слушателя так не завоюешь. Несколько лет Франклин вел бурную, но безуспешную переписку с радиозаводами, добиваясь от них снижения цен и предлагая способы экономии. Помог случай. В отпуске Гарри встретил в Англии старого приятеля, ставшего совладельцем компании по производству батареек. Узнав о проблеме, тот обещал подумать.

Несколько дней спустя Франклина пригласили на завод. Там ему показали целых две действующих дешевых модели радиоприемника! Одна была квадратной. Другая – круглой.

Гарри выбрал круглую. Такую труднее разбить, если ненароком уронишь, пояснил он приятелю. Тот в ответ хмыкнул и поинтересовался, из чего изготовлен экземпляр.

– Похоже на кастрюлю, только без ручек, – неуверенно предположил Гарри.

И… попал в точку. Выполняя социальный заказ из Африки, его друг для круглой модели использовал алюминиевую кастрюлю (благо фабрика по их производству стояла на той же улице), а для квадратной – жестяную коробку из-под печенья. Однако истинной гордостью изобретателя была батарея – большая, тяжелая, рассчитанная на сотни часов работы. И самое главное: несмотря на объем и вес, цена народного радио составила всего пять фунтов.

Окрашенные в синий цвет, дешевые «радиокастрюли» быстро завоевали сердца чернокожих подданных Британской короны. Конечно, с наступлением эры транзисторов алюминиевые мастодонты канули в лету. Но и сейчас радио на батарейках прочно удерживает позиции среди предметов первой необходимости африканца.

Технический прогресс диктует условия. Мир основательно подсел на телеиглу и интернет. Но на Черном континенте все иначе. По соседству с Замбией, в ЮАР, в 90-е годы прошлого века поклонник радиоэфира, которому надоело сидеть в глухомани без любимых программ, изобрел радио без батареек. Поплыл звук, – покрути ручку, как в граммофоне, подзаряди и продолжай слушать любимую программу. Два эфиопа, живущие в США, создали сеть спутникового радиовещания и наладили с помощью известных японских компаний производство соответствующих приемников со спутниковыми антеннами. Нет, в Африке радио никогда не выйдет из моды! Его популярность и сейчас высока. Не меньше, чем в колониальные времена.

До независимости африканцев допускали в белые районы только по специальным пропускам. В шахтерских поселках не дозволялось варить пиво, а за распитие спиртного можно было угодить в полицейский участок. Города Медного пояса отличались безукоризненной чистотой. Особенно выделялась Чингола, рядом с которой расположен крупнейший открытый карьер «Нчанга», дающий Замбии свыше половины ценной руды.

Замбийцы законно гордятся «Нчангой». Торжественно и величаво представлял мне его работник «Замбия консолидэйтед копер майнз». Из его уст, под плавные взмахи рук, непрерывным потоком лились цифры: сотни метров глубины и диаметра, тысячи лошадиных сил могучих грузовиков и экскаваторов, миллионы тонн руды, миллиарды долларов выручки. Экскурсия вдоль разреза была такой живой, а гид – таким эмоциональным, что я едва успевал поворачивать голову и смотреть туда, куда указывали его беспокойные руки. Только когда неутомимый замбиец завершил рассказ, я получил возможность как следует оглядеться.

Еще раз внимательно рассмотрев зиявшую безразмерную котловину «Нчанги», самосвалы величиной с дом, двигавшиеся по серпантину узкой дороги, высоченные горы отвалов, плавильный корпус, я впервые опустил взгляд и остолбенел. Земля была усеяна зелеными камешками. Даже гравий в Медном поясе оказался не простой, а малахитовый. Так вот что так громко хрустело под ногами во время экскурсии!

– Можете взять на память, – с улыбкой сказал гид. – Берите, сколько влезет, набивайте хоть полные карманы. Это действительно малахит, только низкого качества. Бусы и шкатулки из него не сделаешь. Но в Медном поясе добывают и настоящий ювелирный камень. И не только малахит.

В справедливости слов экскурсовода я убедился немедленно, стоило выйти за ворота горнодобывающего комплекса и приблизиться к торговому центру.

– Не желаете изумруд, сэр? Прекрасный экземпляр и совсем недорого.

Чернокожий парень в засаленной майке и рваных джинсах с деланным испугом оглянулся. Вокруг кипела привычная жизнь. Напористые уличные торговцы и нищие осаждали солидных черных покупателей и всех без исключения белых. Те в меру сил оборонялись. Удостоверившись, что никто не обращает на нас внимания, африканец достал из кармана грязную тряпицу и подчеркнуто бережно ее развернул. Взору предстал крупный прозрачный кристалл темно-зеленого цвета.

– Брат дал. Он у меня здесь работает, недалеко, на изумрудной шахте, – затараторил продавец. – Такой камень, сэр, стоит целое состояние. Но я не могу ждать, пока дадут настоящую цену. У меня совсем нет денег. Жена и детишки голодают, сэр. Уступаю. Продаю. Почти даром.

Поток слов для убедительности сопровождался выразительными жестами, и в какое-то мгновение я почти дрогнул. А вдруг и впрямь сказочно повезло? Нет, серьезно, почему бы нет? Замбия – один из крупнейших в мире добытчиков изумрудов. Где, как не здесь, можно по дешевке купить что-нибудь стоящее?

– Правильно сделал, что не клюнул, – авторитетно развеял мои сомнения геолог Сантуш Гарсиа, с которым через несколько дней, вернувшись из Медного пояса, я весьма кстати познакомился на вечеринке у приятеля. – Ко мне множество раз обращались с просьбой проверить такие якобы счастливые покупки. Они не были удачными. Ни разу.

По словам эксперта, чаще всего встречались откровенные подделки. Например, мошенники брали светлый кварц, окрашивали его зеленой глазурью и помещали в печь. Наваренное покрытие получалось настолько прочным, что его невозможно было соскоблить ножом из высококачественной стали.

Значительно больше усилий требовалось при изготовлении фальшивого изумруда из белого берилла. К нему приклеивали кусочек прозрачного стекла, а в клей добавляли крошки темной слюды. Получившийся «бутерброд» держали в печи, а затем окунали в холодную воду, чтобы появились трещины. Полуфабрикат опускали в горячее масло, смешанное с зеленым красителем. Последняя операция – покрытие поверхности субстанцией, похожей на смолу. Она запечатывала трещинки и не позволяла маслу, придававшему камню зеленый цвет, вытечь наружу.

Чтобы смастерить такой, с позволения сказать, изумруд, надо было обладать навыками, материалами и инструментами. Но некоторые торговцы поступали просто. Они применяли самый элементарный способ изготовления псевдодрагоценных камней – дробили куски обычного зеленого стекла или пластмассы. В ход шли бутылки из-под «Спрайта», светофоры, прозрачные ручки отверток, электроизоляторы.

– Если предлагаемый камень чересчур зеленый и прозрачный как стекло, то скорее всего, это и есть стекло, – продолжал делиться секретами Сантуш Гарсиа. – Быстрее всего подобные фальшивки можно распознать с помощью фотофильтров. Сгодятся и черные очки «Полароид». Если пристально смотреть на камень, водя перед ним фильтром, то настоящий замбийский изумруд будет менять оттенки от голубоватого до желтовато-зеленого.

Но встречались подделки настолько виртуозные, что даже профессионал мог различить их только в лабораторных условиях. Это относилось, например, к дешевым искусственным изумрудам, в изобилии производимым в России. Они стали появляться в Африке после распада СССР. Распространение получил такой трюк: хитрые торговцы разбавляли фальшивки настоящими камнями, обычно невысокого качества. Весь товар запаивали в пробирки, а натуральные изумруды, естественно, выкладывали сверху.

Не советовал Сантуш Гарсиа приобретать камни и на редких в Замбии официальных выставках-продажах. У изумрудов, которые там представлены, почти наверняка завышенная цена, убеждал он. В Лондоне, Антверпене или Идар-Оберштейне – немецком городке, ставшем мировым центром торговли изумрудами, где действовала международная биржа «зеленого золота», – они, как это ни парадоксально, стоили дешевле.

Случались и исключения. Помню, как жена иностранного дипломата, большая любительница драгоценностей, хвасталась тем, что приобрела на выставке в лусакском отеле «Интерконтиненталь» кристально чистый неограненный изумруд весом в карат за пару тысяч долларов. В Колумбии такая покупка обошлась бы в несколько раз дороже.

Зато в Замбии процветала контрабандная торговля изумрудами. Прямо из шахт львиная доля добычи нелегально уплывала за границу. Чаще всего в Европу. По оценкам экспертов, страна ежегодно могла получать от продажи «зеленого золота» не меньше 300 миллионов долларов. Согласно официальной статистике, выручка составляла всего пять-десять миллионов. Как нетрудно догадаться, остальное попадало в руки подпольных перекупщиков-сенегальцев. Сене-сене, как окрестили их местные жители, обитали возле каждой изумрудной шахты. Они не спускались под землю, кирка и лопата были не для их нежных рук, зато внимательно следили, чтобы мимо не проскользнул ни один стоящий камень. Драгоценности скупались за бесценок, а зачастую выменивались на еду, инструмент, поношенную одежду, называемую в Замбии «салаула». Время от времени полиция проводила рейды и иногда отлавливала двух-трех зазевавшихся сене-сене. Но остальные, переждав облаву в укромных местах, немедленно возвращались на трудовую вахту. Благодаря системе, отлаженной десятилетиями, ценный груз непрерывно поступал в европейские гранильные центры. Утечке камней за рубеж способствовало отсутствие надежных границ, продажность таможни, узость местного рынка, неразвитость гранильной базы.

– Хотя Замбия добывает примерно пятую часть изумрудов мира, в этом бизнесе она новичок, – рассказал мне владелец шахты Питер Китчен. – Разработки начались в конце 1960-х годов, а огранка – в конце 1990-х.

Поначалу она осуществлялась столь неумело, что правильнее было бы назвать ее порчей дорогостоящего сырья. Цель профессиональной огранки – добиться максимальной яркости и блеска за счет правильного расположения граней. Замбийские мастера часто добивались противоположного: после их работы камень выглядел тусклым и безжизненным.

Изумруд требует особенно бережного отношения. Это, наверное, – самый трудный для обработки материал. Расколоть или повредить его так просто, что в отходы идет девяносто процентов сырья и даже больше. На аукционах изумруды продают на килограммы, а на выходе из ювелирных мастерских получаются даже не граммы, а караты.

Можно только догадываться, сколько породы пришлось перелопатить в поисках камня, из которого в 1958 году знаменитая ювелирная фирма «Картье» изготовила самый дорогой изумруд, проданный в 1987 году на аукционе «Сотбис» за 2,1 миллиона фунтов стерлингов. Его вес составил 19,77 карата. Однако он не самый большой. Эта честь принадлежит зеленому чуду, обнаруженному в 1974 году в Бразилии. При фантастическом весе в 86,136 карат рекордсмена купили всего-навсего за 718 000 фунтов стерлингов. Подкачало качество.

Быть может, Замбия тоже восхитила бы мир собственными рекордсменами, но там с самого начала перспективную отрасль отдали на откуп мелким частным старателям и контрабандистам-перекупщикам. Респектабельные фирмы не рисковали вкладывать средства в, казалось бы, заведомо прибыльное дело.

Причину парадокса наглядно объяснила печальная судьба единственной крупной изумрудной компании «Каджем». С момента возникновения в 1984 году 45 % ее акций принадлежало индийско-израильскому консорциуму «Хагура», а остальные – государству. Это соответствовало политике «замбианизации экономики», которую в восьмидесятые годы проводил президент Кеннет Каунда. Руководство назначалось исходя из каких угодно, но только не из профессиональных, соображений, процветало и казнокрадство.

Жители Ндолы, Китве и других крупных городов Медного пояса и сейчас еще вспоминают о крутых парнях из «Каджема», которые на габаритных джипах каждый вечер подруливали к ресторанам и вечерним клубам. Упитанные чернокожие функционеры швыряли деньгами направо и налево, заказывая самую дорогую выпивку, давая самые щедрые чаевые и снимая самых красивых девочек. Тем временем, по мере роста благосостояния членов администрации, добыча камней постоянно падала, а к началу девяностых прекратилась вовсе.

Казалось бы, можно было нанять побольше хороших иностранных специалистов и рабочих, чтобы сделать компанию прибыльной и успешной, но замбийские законы были слишком разорительны для тех, кто поступал таким образом. Обеспечение преимущества собственных граждан на законодательном уровне естественно и логично. Проблема в том, что, допуская местную рабочую силу до такого специфического занятия, как добыча изумрудов, владелец мог быть твердо уверен: абсолютного большинства камней, в том числе самых ценных, ему не видать так же, как и прибыли. Выживать удавалось только крошечным семейным шахтам. Как правило, там добывали изумруды по старинке: с помощью кайла и тачки. Такие предприятия заключали партнерства с богатыми инвесторами, способными вложить в механизацию производства крупные суммы. В договоры вносились соответствующие статьи, по которым тряхнувший мошной пришелец должен был получать львиную долю прибыли.

– На деле все происходит в точности наоборот: инвестор платит, а семейка ворует камни, – пояснил Питер Китчен.

Не спасали ни охранники с автоматами, по численности превышающие шахтеров, ни поставленные над ними надзиратели с пистолетами, ни контролеры, призванные не спускать глаз с надзирателей.

– Распространенное мнение о том, что владение изумрудной шахтой равносильно обладанию станком для печатания денег, – глубокое заблуждение, – продолжил он. – Надо быть готовым к тому, что придется долго тратить деньги без видимой отдачи.

Сам Питер, намучившись и разочаровавшись в возможности наладить нормальную работу в Замбии, перебрался в соседнюю Зимбабве, где продолжал заниматься любимым делом – добычей изумрудов.

В конце прошлого века инвестиционный климат в Замбии постепенно начал менялся к лучшему. Парламент принял Горный кодекс, благоприятствующий инвесторам. Набрались опыта и мастерства гранильщики. Да и замбийские подземные богатства не исчерпываются одними изумрудами.

– Если кто-то хочет купить в Замбии красивые камни, но не разбирается в них профессионально, я бы посоветовал приобрести в изобилии добываемые гранаты, аквамарин, турмалин, аметисты, – посоветовал Сантуш Гарсиа. – Подделки, конечно, тоже не исключены, но встречаются гораздо реже. А что касается перспектив, то к добыче золота здесь лишь приступают, а алмазы вообще никто не трогал.

Пока же, как и в колониальные времена, Замбия остается страной мукубы, а Медный пояс продолжает быть ее визитной карточкой. Даже сейчас, полвека спустя после провозглашения независимости, город Чингола все еще сохраняет относительный порядок и опрятность. По обеим сторонам шоссе, ведущего в город из Китве, растут хвойные деревья. При желании, в лесах можно собирать грибы, в том числе белые. Большая часть Медного пояса расположена еще выше над уровнем моря, чем Лусака, поэтому климат там еще умереннее, еще приятнее для европейца. Не случайно, в городах провинции до сих пор живут тысячи белых.

В Медном поясе больше развлечений, чем в других городах Замбии. Только там и в Лусаке действует музыкальное общество, пережившее колониальные времена. Его члены, преимущественно белые музыканты-любители, регулярно, несколько раз в год, организуют гастроли солистов из Зимбабве, ЮАР или Европы. Дают и собственные концерты. Причем на мелочи не размениваются, смело берясь за воплощение таких масштабных творений, как «Реквием» Моцарта или «Мессия» Генделя.

Русской музыки за десять лет жизни в бывших британских колониях на концертах, организованных музыкальными обществами, я не слышал ни разу. Сибелиус, Брух, Дюка, Гранадос, Уолтон – какие только европейские композиторы первого, второго, третьего ряда не привлекали внимания просвещенных замбийских и кенийских дилетантов. Наши соотечественники в эту компанию избранных пробиться не могли.

Правда, один раз концерт русской музыки в Лусаке все же состоялся. Но организовало его не музыкальное общество, а агентство «Россотрудничество», пригласившее выступить солистку Большого театра, меццо-сопрано Ольгу Терюшнову.

– Туча со громом сговаривалась. Ты греми, гром, а я дождь разолью, – пел глубокий, грудной голос, легко наполнявший небольшое помещение конференц-зала пятизвездочной гостиницы «Памодзи».

Достаточно было закрыть глаза, как в воображении возникала хрестоматийная сцена из «Снегурочки» Николая Андреевича Римского-Корсакова. Стоило в антракте ступить за порог кондиционированного зала, как иллюзия исчезала, словно унесенная прочь теплым вечерним ветерком, покачивавшим широкие пальмовые листья.

Слушатели горячо принимали российскую оперную певицу, не жалея аплодисментов и вызывая на бис. Было их немного, около трех десятков. В основном, приезд солистки Большого стал событием для выходцев из бывшего СССР и дипломатов из культурно близких нам стран, вроде Греции и Кипра. Завсегдатаев мероприятий музыкального общества я не заметил, хотя по исполнительскому уровню их любительские концерты и пение Терюшновой сложно даже сравнивать.

Загадка разрешалась постепенно. Со временем стало очевидно, что на восприятии британцами русской музыки, как, впрочем, и русской литературы, кино, истории и чего бы то ни было еще, сильнейшим образом сказывается политика. Если бросить взгляд в прошлое, легко убедиться, что она была враждебной нам всегда: и в царскую, и в советскую, и в постсоветскую эпоху, и даже во время Второй мировой войны, когда мы считались союзниками. В Великобритании, да и на Западе в целом, все, что имеет к нам отношение, в лучшем случае вызывает подозрение, а в худшем – служит поводом к организации крестового похода в фигуральном, то есть пропагандистском, или в самом что ни на есть прямом смысле. Социально-экономический строй и идеология, не раз радикально менявшиеся в России, значения не имеют. Настоящее положение дел с правами человека – тоже, как бы ни пытались уверить себя и других в обратном наши прозападные интеллектуалы.

Россия раздражает самим своим существованием. Тем, что век за веком ее не удается ни покорить, ни игнорировать. Каких бы взглядов ни придерживалось руководство страны, какую бы политику ни проводило, Россия всегда будет восприниматься Западом как враг, который неизбежно встает на пути его планов вселенского масштаба и мешает, ох, как мешает… Когда после многих лет житья за рубежом, ежедневного чтения и просмотра продукции англо-саксонского агитпропа, бесед с его творцами и жертвами окончательно сдаешься и принимаешь это объяснение, поначалу испытываешь разочарование. Слишком уж оно примитивно. Но что делать, если это правда? Иной раз самые простые и скучные выводы – самые верные.

В извечном противостоянии России с Западом музыка, конечно, не играет первую скрипку, но и сводить ее роль к партии контрафагота, тубы, треугольника было бы опрометчиво. Те, чья молодость пришлась на 50-е или 60-е годы прошлого века, помнят, какие страсти кипели вокруг джаза, а те, кто взрослел в 70-е или 80-е, – вокруг рока. Но то была улица с односторонним движением. Сколько бы восторженных од о покорении западных стран нашими рок и поп-звездами ни спели прикормленные журналисты, правда состоит в том, что советская и российская эстрада никогда не становилась там сколь-нибудь заметным явлением. Серьезная музыка – другое дело. Она исполняется, записывается, транслируется и может служить верным отражением того, как воспринимается российская культура и сама Россия. Зеркальце получается пусть и миниатюрным, но не кривым.

Пренебрежение русскими композиторами, демонстрируемое музыкальными обществами в Замбии и Кении, не означает, что их творения игнорируются и в бывшей метрополии. В крупнейших книжных магазинах Лусаки и Найроби продавались британские музыкальные журналы. Из них следовало, что в Лондоне выходили диски с записями не только самых известных наших авторов, таких как Чайковский и Рахманинов, но и тех, кто исполняется нечасто: Аренский, Ляпунов, Калинников, Гречанинов, Мясковский… Регулярно звучали произведения российских композиторов в британских концертных залах. Вместе с тем бросалось в глаза, что круг тех, кого играют не от случая к случаю, а постоянно, жестко предопределен и узок.

Если попытаться сформулировать кратко, то наибольшую благосклонность у британских кураторов культуры вызывают советские и российские авторы, которые сосредоточиваются на темных сторонах жизни. В случае с советским периодом упор делается на циничных пересмешниках, чье творчество стало возведением в Абсолют приема, найденного молодым Густавом Малером в третьей (в другой редакции она четвертая) части первой симфонии – «Траурном марше в манере Калло».

Французский график XVII века Жан Калло отношение к произведению имеет косвенное. Имя известного художника появилось потому, что он любил работать в сатирическом ключе. В действительности музыка навеяна гравюрой Морица фон Швиндта, помещенной в детской книжке и известной всем австрийским школьникам второй половины XIX столетия.

На гравюре изображены звери. Выстроившись в погребальную процессию, они хоронят найденного в лесу мертвого охотника. Издевательски вежливо отдавая почести лютому врагу, зверушки то и дело непроизвольно пускаются в веселый пляс, а потом спохватываются и, продолжая внутренне ликовать, вновь начинают изображать горе. В музыке истинный подтекст сцены выражен с помощью мажорной студенческой песенки «Что ж ты спишь, братец Яков?», которая звучит противоестественно мрачно, потому что подана в миноре. Ей противопоставлен по-цыгански надрывный танцевальный напев. В результате возникает ощущение, что музыка насквозь пропитана лицемерием и цинизмом.

Беспросветный пессимизм и беспощадный стеб, доведенные до крайности и потребляемые в больших количествах, словно концентрированная серная кислота, разъедают общество, разобщают людей, парализуют их волю. Первая симфония Малера, кстати, завершается жизнеутверждающим финалом, в котором звучит светлая тема, олицетворяющая природу и оттеняющая циничный похоронный марш. Судя по статьям музыкальных критиков, британцы прекрасно понимают опасность перекармливания публики «чернухой», поэтому своим соотечественникам выдают отобранные сочинения советских авторов в гомеопатических дозах с целью сугубо воспитательной. Она заключается в том, чтобы с помощью культуры, воздействующей на воображение, закрепить в сознании людей тезисы политической пропаганды, которая рисует Россию земным воплощением ада. Разумеется, такие музыкальные иллюстрации рассчитаны на взыскательных слушателей. Основной массе, филармонические залы не посещающей, предлагается довольствоваться тенденциозными репортажами по телевидению и в прессе.

Столь избирательный подход к творческому наследию российских композиторов объясняется не только враждебным отношением к нашей стране и стремлением избавить уши, глаза, мозги своего населения от потенциально «вредных» влияний, способных поставить под сомнение генеральную политическую линию, проводимую элитой. К сожалению, не последнюю роль играет презрительное отношение к другим народам как существам низшим, недостойным стоять рядом, на одной ступени. Чтобы не быть голословным и не ссылаться на разговоры с рядовыми, никому не известными любителями музыки, приведу цитату из статьи британского Нобелевского лауреата Бернарда Шоу, написанной после прослушивания Второго фортепианного концерта Петра Ильича Чайковского.

«Шесть тактов сонаты Моцарта сказали бы мне больше, чем 20 концертов типа концерта Чайковского[3]», – писал маститый литератор, в начале карьеры работавший музыкальным критиком.

Но, может быть, это впечатление от одного, не самого удачного произведения русского классика? Ничуть. Не меньше сарказма вызвала «Патетическая» симфония Чайковского – одно из самых глубоких и проникновенных произведений мировой музыки, завещание великого мастера. На взгляд Шоу, в ней «нигде нет истинной глубины чувств, зато есть переизбыток трагичных и сверхъестественных эпизодов», которые «не мотивированы и созданы явно по накату». Кроме того, симфония «изобилует разгульными пассажами с обычным для Чайковского пристрастием к чисто оркестровым эффектам».

«С симфонической точки зрения все это – сплошное надувательство», – делает вывод Шоу, которому явно не по себе оттого, что «Патетическая» имела у лондонской публики «огромный успех».

Надменное отношение к одному из величайших музыкальных гениев всех времен требовало объяснения. И оно не заставило себя ждать.

«Если вы услышите о великом композиторе из России, Венгрии или любой другой страны, которая находится далеко позади нас в социальном развитии, легче всего этому не верить, – откровенно высказался Шоу, которого у нас за симпатию к социал-демократии и неприятие атомной войны опрометчиво записали в «друзья нашей страны». – Англии нельзя быть слишком замкнутой в вопросах искусства, но, если Англия хочет, чтобы ее музыка достигла высочайших стандартов, она должна сама создавать ее для себя. Подростковый энтузиазм, революционные страсти и запоздалый романтизм славян не может дать Англии ничего, кроме игрушек для молодежи».

Откуда такое самомнение, апломб и гонор? Самомнение тем более удивительное, что ко времени написания статьи Великобритания не сумела взрастить ни одного композитора, сравнимого по таланту и популярности с членами «Могучей кучки» или Ференцем Листом.

Собственную музыку «высочайших стандартов» великобританцы вскоре создали. Это «Торжественные и церемониальные марши» сэра Эдварда Элгара, первого баронета Бродхита. Их имперский пафос буквально выталкивает английских слушателей из кресел, словно фанатов на стадионе при виде гола любимой футбольной команды. Тем, кому доводилось наблюдать фокус на концерте, подтвердят, что зрелище производит неизгладимое впечатление. Народ, прославившийся самоиронией, в едином порыве погружается в безоглядный националистический восторг… Что-то тут не так. И действительно, не зря же эта якобы беспощадно самокритичная нация до сих пор, в XXI веке, содержит и на все лады восхваляет королевский двор, да еще требует от всего мира официально называть свою страну «Великой».

По здравому размышлению выходит, что противоречий нет. Все логично. Самоирония вписывается в великобританскую картину органично и естественно. В самом деле, почему бы не подтрунить над собой, любимым? Кому еще можно доверить дело столь чувствительное и деликатное? Во всяком случае, не примитивным славянам, застрявшим «далеко позади в социальном развитии».

И уже не удивляешься, когда слышишь от британцев, что Чайковский и Рахманинов, конечно, недурные мелодисты, но второсортны, так как слишком сентиментальны и поверхностны, что Брамс «выше» (superior) Чайковского, а Рахманинов «ниже» (inferior) Элгара (привет всем до сих пор верующим в политкорректность и толерантность так называемых цивилизованных народов). Как будто Рахманинов создал только милую польку и ностальгический вокализ, а великолепные фортепианные концерты, по праву вошедшие в репертуар всех великих пианистов, многоплановые симфонии, заставляющие слушателей пережить всю палитру чувств, написал за него кто-то другой. Как будто не принадлежат перу Сергея Васильевича трагедийно-исповедальные «Симфонические танцы», ставшие гениальным звуковым воплощением стихотворения Тютчева:

Из края в край, из града в град

Судьба, как вихрь, людей метет,

И рад ли ты, или не рад,

Что нужды ей?.. Вперед, вперед!

Знакомый звук нам ветр принес:

Любви последнее прости…

За нами много, много слез,

Туман, безвестность впереди!..

«О, оглянися, о, постой,

Куда бежать, зачем бежать?..

Любовь осталась за тобой,

Где ж в мире лучшего сыскать?

Любовь осталась за тобой,

В следах, с отчаяньем в груди…

О, сжалься над своей тоской,

Свое блаженство пощади!

Блаженство стольких, стольких дней

Себе на память приведи…

Все милое душе твоей

Ты покидаешь на пути!..»

Не время выкликать теней:

И так уж этот мрачен час.

Усопших образ тем страшней,

Чем в жизни был милей для нас.

Из края в край, из града в град

Могучий вихрь людей метет,

И рад ли ты, или не рад,

Не спросит он… Вперед, вперед!

И это тоже поверхностно, сентиментально, второсортно?! Убейте – не соглашусь. А сокровенное «Всенощное бдение»? Стоит только зазвучать хору, как просветленная, нежная звуковая волна бережно подхватывает и несет ввысь. Перед мысленным взором открывается мир. Родной мир, в котором все знакомо и любимо, даже если ты попал туда впервые, все устроено ладно и правильно. Странное чувство, когда находишься за тридевять земель от отчизны, но такова сила настоящего искусства.

Искренне, с энтузиазмом исполненная национальная музыка волнует, даже когда звучит странно, экзотически, парадоксально. В конце 1980-х американский рок-музыкант Пол Саймон выступил в Москве в рамках мирового турне по раскручиванию этнического альбома «Грэйслэнд». Пластинку записали в ЮАР, поэтому на концерте в Зеленом театре маститого американца сопровождала вокальная группа «Ледисмит блэк мамбазо». Африканские голоса – гортанные, хрипловатые, с песочком – были полной противоположностью привычному с детства прозрачному, кристальному звучанию академических русских хоров. Манера исполнения тоже поражала. Артисты цокали, чмокали, улюлюкали, устраивали музыкальные переклички. Но пели они от души, заражая и сражая наповал, намертво впечатывались в душу и память. Когда, работая в Африке, я узнавал об их предстоящих выступлениях, с удовольствием слушал вновь. Летом 2015 года группа выступила в театре «Моссовета» совместно с лондонским Королевским балетом. Немыслимое, казалось бы, сочетание, но эксперимент в очередной раз доказал, что искреннее исполнение, уходящее корнями в народное творчество, и высокое академическое искусство могут органично сосуществовать, невзирая на кажущуюся абсолютную стилистическую несовместимость. На одном из концертов «Ледисмит блэк мамбазо» исполнили на бис песню «Боже, благослови Африку», которая стала гимном пяти государств: ЮАР, Замбии, Зимбабве, Танзании, Намибии. Это исполнение звучит во мне до сих пор.

По сходному сценарию развивалось знакомство с другим известным южноафриканским коллективом – хором «Соуэто госпел». Сначала я услышал его в Кении и приятно поразился слаженности, профессионализму певцов, их задорной одержимости тем, что они делают, непринужденно передавшейся слушателям. Последний раз «Соуэто госпел» порадовал меня на Рождество 2013 года в московском Доме музыки. Поначалу публика воспринимала хор с прохладцей, но мощный положительный заряд, который излучали певцы, сломал ледок отчуждения. После концерта люди расходились в приподнятом настроении. На лицах блуждали невольные улыбки, как будто со сцены только что сообщили донельзя приятную новость.

Африка лишний раз доказывает, что самый демократичный вид музыкального искусства – хоровая, а не рок и не поп-музыка. Те, кому посчастливилось участвовать в приличном хоре, согласятся, что чувство единения и восторга, охватывающее во время коллективного пения, не сравнить ни с чем. Музыканты симфонического оркестра тоже испытывают нечто подобное, но далеко не каждый умеет играть на скрипке, виолончели или валторне, а петь может любой, за редчайшим исключением. Хор помогает поддерживать связь поколений и сплачивает нацию не хуже футбола. Даже лучше. Потому что болельщики сопереживают общему делу со стороны, а хористы в нем активно участвуют.

В последние десятилетия Россия частично утратила богатейшие традиции хорового пения. Сказалось и общее состояние общества, в «лихие девяностые» растерявшегося и разуверившегося в прежних идеалах, и запрет в советский период на исполнение отечественных духовных сочинений, в том числе «Всенощной» Рахманинова. При этом западная церковная музыка продолжала звучать, хотя вряд ли кто-то мог внятно объяснить, чем их месса лучше нашей службы. Получалось, что иностранцам дозволено то, что запрещено нам, и это добавляло кирпичики в фундамент величественного здания храма национальной неполноценности, в котором привыкла истово молиться часть нашей интеллигенции.

В Африке традиция церковного пения не прерывалась. Наверное поэтому, как не покажется кому-то невероятным, хор, исполнявший без сопровождения негритянские церковные песнопения госпелс, собирал в Замбии во много раз больше слушателей, чем виртуозная светская джазовая группа. Большинство посетителей хоровых концертов были чернокожими. На исполнении классической музыки черные лица появлялись нечасто, хотя цена билетов не могла отпугнуть даже бедных госслужащих.

Помимо хоров, замбийцы слушали попсу. От нее никуда не скрыться. Зато здесь их музыкальные вкусы были уникальными. Они ограничивались приверженностью двум специфическим стилям: конголезской румбе и доморощенной калиндуле. Девственному европейскому уху отличить их друг от друга не под силу. И тот и другой похожи, как две иглы дикобраза. Румба и калиндула звучат одинаково ритмически, мелодически, интонационно. Разные языки не в счет. Не думаю, что иноземец отличит тонга от бемба или лингала.

Различие, конечно, есть. Только оно не сущностное, а внешнее. Замбийским музыкантам удалось создать собственное, не похожее на конголезцев звучание. Достижение, завидное для каждого поп-артиста, досталось даром. По бедности «звездам» калиндулы были не по карману профессиональные инструменты, и они мастерили их сами. Брали тыквы, деревянные ящики, картонные коробки, пластмассовые емкости, все, что попадалось под руку и могло издавать звуки. Лучше всех зарекомендовали себя большие жестяные банки. Их и приспособили под гитары. Струны тоже делали из подручного материала – проволоки, которую добывали, разбирая старые автопокрышки. Металлический звук жестяных гитар, прозванных калиндула, напоминал банджо, поэтому замбийские группы с электрифицированными конголезскими не спутаешь.

На руку приверженцам калиндулы сыграла политика президента Кеннета Каунды. В конце 1970-х отец нации повелел изгнать из радиопрограмм иностранную музыку. Больше 90 % эфира должно было формироваться за счет местных исполнителей. Глава государства надеялся, что таким образом замбийцы смогут быстрее создать общенациональную культуру и укрепить молодую государственность. Политик ошибся. Вместо того чтобы осваивать и развивать собственный многонациональный фольклор, замбийские музыканты погнались за дешевой славой. В стране один за другим возникали коллективы, копировавшие западные образцы. Появился даже термин «замрок». Но рок-музыка не снискала популярности. А вот калиндула, сумевшая приспособить под скромные замбийские условия румбу, растиражированную конголезцами по всему континенту, стала заметным явлением. Концерты групп «Амайендже», «Серендже Калиндула», «Грин Мамба» собирали толпы поклонников. У замбийского стиля даже появился собственный фестиваль.

Все остальные течения, будь то хип-хоп, техно, блюз, диско или рок-н-ролл, тоже имели почитателей, но круг их был относительно невелик. Давала о себе знать многолетняя изоляция от царивших в мире веяний. Не снискал в Лусаке лавров и Александр Серов, который в 1990-е, находясь у нас в зените славы, безуспешно пытался очаровать замбийцев песнями а-ля Том Джонс.

Конголезцы от подобных провалов были застрахованы. Появление каждого исполнителя из соседней страны неизменно сопровождалось бурей восторга. Жители Замбии готовы были продать последнюю рубашку, чтобы купить билет на концерт таких конголезских «звезд», как Коффи Оломиде, Папа Уэмба, Тчала Муана, пусть даже он стоил больше месячного жалования.

Медный пояс всегда был наводнен конголезцами. Они торговали на рынках, грабили на дорогах и, конечно, играли по вечерам в ресторанах. Многие коренные замбийцы относились к пришельцам с неприязнью. Но кипучая и деятельная натура конголезцев, вынужденных искать счастья на стороне из-за вечных беспорядков на родине, в бывшем Заире, а ныне – Демократической Республике Конго, придавала городам Медного пояса дополнительный колорит и оживленность. То есть то, чего начисто была лишена первая административная столица Замбии, а ныне ее туристический центр Ливингстон.

Глава 4

Сто одиннадцать метров вниз головой

Великий шотландский путешественник, миссионер и филантроп Давид Ливингстон, чьим именем назван город, первым из европейцев посетил эти места. Произошло примечательное событие в 1855 году. Знаменитое название, близость «восьмого чуда света», то есть водопада Виктория, а также национального парка, по идее, должны были бы притягивать в Ливингстон сотни тысяч гостей со всего мира. В действительности все оказалось иначе.

«Туристическая столица» Замбии неизменно производила на меня впечатление опустевшего, захолустного городишки. Большинство туристов перехватывала Зимбабве. Стоило переехать через пограничный мост на реке Замбези, и ты окунался в веселую космополитичную атмосферу международного курорта, которая бурлила в крохотном зимбабвийском городке Виктория-Фоллс. Он возник исключительно благодаря водопаду. Там были классные отели и всевозможные аттракционы: от облетов «чуда света» на самолете, до захватывающих дух сплавов на плотах по порогам Замбези. В одном городе кипела жизнь, в другом – царило сонное запустение.

В последние годы, правда, Зимбабве стала терять туристов из-за враждебной кампании, развернутой Британией в средствах массовой информации в связи с конфискацией части ферм у белых граждан. Ливингстон оживился и отбил долю клиентуры, построил новые гостиницы и торговые центры, но все равно оставался лишь бледным подобием того, чем должен быть настоящий международный туристический центр.

Стоило переправиться из Виктория-Фоллс обратно в Замбию (а нужно для этого всего лишь перейти мост), и словно выходишь из метро в час-пик, попадая на деревенскую улицу, опустевшую в разгар страды. Водораздел между полнокровной туристической жизнью и ее слабой имитацией проходил прямо по государственной границе.

На середине длинного ажурного моста через Замбези – ничейной территории, куда, под залог паспорта, пропускали как с замбийского, так и с зимбабвийского берега, – удобно устроился самый разудалый аттракцион из всех, что предлагали массовики-затейники двух стран. Любителей пощекотать нервишки у перил поджидали несколько белых сотрудников фирмы, готовой за умеренную плату и письменное обязательство туриста взять на себя ответственность за любые последствия, сбросить храбреца вниз головой в поток, бушующий далеко-далеко внизу.

– Пять, четыре… – хор праздных туристов неумолимо отсчитывал последние мгновения до старта, когда я подошел, чтобы понаблюдать за рискованным развлечением.

Как сейчас, помню первого увиденного на мосту туриста, согласившегося сигануть в пропасть. Это был худощавый белый юноша с вьющимися темными кудрями. Он нервно вдохнул теплый воздух, напоенный влагой бушевавшего за его спиной водопада Виктория.

– Три, два… – продолжали радостно считать туристы.

– Смотреть только вперед! – крик инструктора перекрыл скандирование.

– Один, банджи-и-и…

Издав то ли боевой клич, то ли вопль ужаса, парень, словно крылья, широко раскинул руки и рухнул с моста в ущелье.

Лишь перед самой водой, не скрывавшей выложенное крупными камнями дно реки Замбези, падение замедлилось, потом остановилось полностью, а затем беспомощное тело взмыло вверх. Толстенный упругий канат не подвел. Пока юноша, словно мячик на резинке, подскакивал над потоком, к нему на второй веревке спустился инструктор.

Испытание успешно завершилось. Любителя острых ощущений бережно перевернули и вытянули обратно. Пару минут спустя он сидел у разбитой на мосту палатке с лицом, красным от прилива крови и нахлынувших чувств, и под задорные звуки рок-н-ролла любовался собственным геройством на экране монитора. Тот день явно запомнился парню надолго. Тем приятнее, что, вернувшись в родную Англию, он смог не только красочно расписать подвиг друзьям и подружкам, но и показать его на видео.

Вряд ли когда-нибудь удастся достоверно установить, кто изобрел головокружительные прыжки с высоты на канатах – банджи джампинг. На первенство претендуют мексиканские индейцы и жители тихоокеанского острова Вануату. Столетиями прыжки были строго регламентированным ритуалом, позволявшим настоящим мужчинам похваляться перед соплеменницами удалью и ловкостью. В наше время они превратились в аттракцион, приносящий неплохой доход.

Оказалось, что в мире немало тех, кому опостылела монотонная городская жизнь и кто не прочь поиграть с судьбой. С тех пор как в 1993 году новозеландец Барен Стефенсон договорился с властями Замбии и Зимбабве и организовал прыжки с моста над Замбези, недостатка в клиентах не было. Прыгали школьники, люди среднего возраста, мужчины и женщины. Прослышав о новой забаве бравых мзунгу (европейцев), энтузиазмом заразился даже местный вождь Мукуни.

Однажды на пограничный мост вступила необычная процессия. Шествие открывали воины со щитами и копьями, за ними шли барабанщики, замыкал колонну женский хор, ритмично певший под грохот тамтамов. Во главе процессии торжественно выступал молодой африканец в леопардовой шкуре, горделиво опиравшийся на резной посох.

– Готов к прыжку. Что делать? – по-спартански лаконично вопросил вождь, приблизившись к Стефенсону.

– Снять обувь, часы и шкуры, – в тон ответил инструктор.

Не меняя выражения лица, излучавшего достоинство и спокойствие, вождь позволил спеленать ноги махровым полотенцем и пристегнуть канат. Начался отсчет. И вдруг осечка. Отсчитали повторно – вновь Мукуни не тронулся с места. И лишь на третий раз он превозмог страх и сделал шаг вперед.

Преодолеть себя не так-то просто, даже зная, что смертельных случаев пока не было. Правда, разок веревка все-таки оборвалась, но каким-то чудом обошлось. Девушка, упавшая в реку, невероятным образом избежала не только гибели, но даже переломов, отделавшись ушибами и синяками.

Прыжок банджи с моста над Замбези – самый затяжной в мире. Те, кто на него решился, пребывают в полете целых пять секунд. За это время канат позволяет им пролететь ровно 111 метров, развив скорость до 180 километров в час. Неудивительно, что некоторые неожиданно меняют мнение и в последний момент, уже стоя на краю, отказываются от прыжка. Что ж, кто посмеет их осудить? Но и денег, заплаченных за своеобразное удовольствие, им, разумеется, не возвращают.

Место для рекордных полетов выбрано соответствующее. Муси-оа-Тунья – «дым, который гремит», как называет водопад местное племя кололо – грохочет и вздымает радужную водяную пыль совсем рядом, в сотне метров. Сам мост – впечатляющий памятник первопроходцам, которые в начале прошлого века почти вручную сумели за 14 месяцев построить величественное сооружение, до сих пор исправно выдерживающее не только грузовые автомобили, но и железнодорожные составы, а теперь гостеприимно приютившее любителей смелой забавы.

Из сотен тысяч туристов, ежегодно посещающих Виктория-Фоллс и Ливингстон, несколько тысяч приезжают ради банджи. По городкам бродят мускулистые, загорелые молодые люди с рюкзаками. Они ночуют в непритязательных кемпингах, едят в дешевых закусочных, шумно смеются и спорят, внося оживление в размеренную курортную жизнь.

Несмотря на крошечные размеры, Ливингстон продолжает числиться среди крупных замбийских городов. При всей деградации, посмотреть здесь все еще есть на что. На центральном холме стоит большой музей с остановившимися башенными часами, где с колониальных времен сохранились искусные чучела экзотических животных, птиц и рыб, уникальные исторические и археологические экспонаты, в том числе вещи и записные книжки Давида Ливингстона. Изменения коснулись только небольшой экспозиции, рассказывающей об истории края. Наряду с фото первопроходцев, появились стенды с портретами африканских политиков. На городской окраине по-прежнему действует музей паровозов, в котором собраны английские локомотивы XIX и начала XX веков. Остались здания, возведенные еще в 1890-е. Между прочим, первые каменные жилища на территории Замбии.

Их строители покоятся на кладбище, вошедшем в территорию заповедника. Дело в том, что первое поселение возникло рядом с водопадом, у реки. Потребовалось немного времени, чтобы выяснить, что место кишит комарами и из-за малярии жить там невозможно. Город отодвинули от Замбези на шесть километров, на продуваемые ветрами высокие холмы. Но и там, после приезда из Лусаки, забравшейся на высоту больше километра над уровнем океана, ощущаешь высокую влажность и жару. Как правило, температура в Ливингстоне выше, чем в столице, – на пять – семь градусов.

Когда я впервые приехал в город, упадок бросался в глаза: все ржавело, выцветало, линяло, осыпалось. Единственной гостиницей, отвечавшей международным стандартам, была небольшая «Муси-оа-Тунья». Она относилась к международной сети отелей «Интерконтиненталь», но, так как стояла метрах в двухстах от водопада, называлась по-местному. В период полной воды, в марте – июне, водяной пар, поднимавшийся над водопадом, виднелся за десятки километров, а шум от него действительно производил впечатление несусветного грохота. Брызг было так много, и они разлетались так далеко, что ходить по краю разлома, с противоположной стороны которого падала вода, можно было только в купальном костюме.

Ливингстон не изобиловал местами для прогулок и расслабления. Право же, трудно признать в качестве таковых тропинку вдоль водопада, пройдя по которой в полноводье, промокаешь до нитки. Впрочем, это беда всех замбийских городов. Даже в Лусаке нет парков и, чтобы спокойно посидеть в выходной в тени деревьев, надо ехать за два десятка километров в небольшой и недешевый заповедник «Лилаи-лодж» или в Ботанический сад «Мунда уанга».

В последнем цена за вход весьма умеренная, да и место приятное. На десятках гектаров сада собраны тысячи растений: деревья, кустарники, цветы. И все бы хорошо, но после того, как в 1978 году умер создатель сада Ральф Сандер, территория неумолимо погружалась в упадок. Особенно жаль было наблюдать за распадом потому, что Ральф в буквальном смысле посвятил «Мунда уанга» всю жизнь без остатка. Из-за сада он отказался от женитьбы, полностью тратил на него жалование и даже похоронить завещал на его территории, что и было исполнено.

В образцовом порядке содержались в Замбии, пожалуй, лишь церкви. Будь то огромный Собор Святого Креста или крошечный деревенский храм, внутри всегда царила идеальная чистота. Едва усевшись в 1991 году в президентское кресло, Фредерик Чилуба объявил Замбию «христианской нацией». В 1996 году он закрепил этот термин в конституции, сделав страну едва ли не единственным в мире официальным христианским государством. Для многих такой шаг стал неожиданностью. Согласно статистике, христианами считает себя треть населения Замбии, остальные две трети по традиции поклоняются духам предков и природы. Все больше и тех, кто верует в Аллаха. Но решение президента осталось в силе и после его ухода из политики.

Сам глава государства объяснил настойчивое стремление превратить Замбию в твердый оплот христовой веры чудесным прозрением, пережитым им лично. Когда-то в бурные дни молодости будущий глава государства позволял себе выпивку и прочие грешки. Но однажды на него снизошло раскаяние, и он «родился заново».

В партии и правительстве у президента оказалось немало единомышленников в вопросах веры. Среди таковых был и вице-президент Леви Мванаваса, сменивший Чилубу на посту главы государства в 2001 году. Завоеванное на выборах влияние высокопоставленные «перерожденцы» решили использовать для насаждения вновь обретенной веры.

Быстрее и нагляднее всего это стремление воплотилось в изменении телепрограммы государственного канала. Из сетки исчезли передачи, посвященные другим религиям, а «христианский час» разросся до таких размеров, что стал едва ли не основой вещания. Особенно сильно нововведение сказалось на воскресной программе. Единственный день, когда телевидение начинало работу с утра, был отдан на откуп проповедникам, в абсолютном большинстве американским и южноафриканским.

Непрерывно чередуясь, они больше восьми часов кряду обрушивали на зрителей то, что назвать проповедью не поворачивался язык. Ораторы, одетые в хорошо сидящие дорогие костюмы с шелковыми галстуками, бегали, подпрыгивали, размахивали руками, потрясали Священным писанием и вопили так, будто только что узрели во плоти самого дьявола, о коварстве которого столь эмоционально рассказывали аудитории. Концовка передач всегда была одинакова: после успокоительной молитвы ведущие, приняв смиренный вид, благостно рекламировали размякшим зрителям собственные душеспасительные книги, аудио- и видеодиски. И, разумеется, предлагали делать пожертвования.

Многих искренне верующих замбийцев засилье на телеэкране энергичных проповедников не радовало. Дело не в своеобразии стиля. Самые сильные споры вызывала безудержно восхваляемая способность духовных пастырей именем господа излечивать любые болезни. Каждый приезд такого врачевателя обставлялся едва ли не пышнее, чем визит главы государства. В аэропорту его лично встречал президент, в его честь давали торжественный прием, далее следовали совместные выступления проповедника и главы государства на стадионах. Радио и телевидение отдавали событию лучшее время, а газеты – первые полосы.

Врачевание обычно проходило по одному и тому же сценарию. Толпа изможденных, несчастных людей, потерявших надежду на избавление от поразившего их тяжкого недуга, вереницей поднималась на сцену. Пастырь поочередно прикладывал каждому ко лбу ладонь. Человек, осчастливленный прикосновением чародея, падал на руки ассистентов и через пару мгновений вскакивал здоровый и бодрый. Толпа неистово аплодировала.

Действо потрясало воображение, но убеждало не всех. После отъезда телепроповедников не раз обнаруживалось, что чудеса были в лучшем случае преувеличением, а в худшем – надувательством. Выяснялось, что якобы полностью глухонемые до встречи с целителями кое-как умели говорить и что-то слышали, а будто бы полностью парализованные, хоть и с трудом, но ковыляли. Не нравилось замбийцам и то, что за услуги гости взимали большие деньги, а больше всего – то, что на религии бессовестно спекулировали политики.

Привычка смешивать два эти ремесла укоренилась в Замбии настолько прочно, что редакции в обязательном порядке направляли репортеров на воскресные проповеди, которые неукоснительно посещали президент и вице-президент. Кто мог поручиться, что главным лицам государства не взбредет на ум обратиться с амвона к своей пастве, то есть избирателям, с речью, затрагивавшей не только конфессиональные проблемы? А в какой еще стране телевидение и радио могли неожиданно прервать передачи и срочно включить прямую трансляцию интервью с вице-президентом, который два часа настойчиво, подкрепляя мысли обширными выдержками из лежавшей на коленях Библии, доказывал согражданам насущную необходимость стать добропорядочным христианином?

При этом в силе и искренности религиозных чувств замбийцев сомневаться не приходилось. Чтобы убедиться в незыблемости их веры, достаточно было заглянуть в любую из многочисленных церквей. Службы усердно посещаются, ходят на них, как на большой праздник, в лучших нарядах.

Особенно трогательно выглядят женщины. Они носят сорочки, которые обязательно виднеются из-под платья. Так требуют каноны местной добропорядочности. Женщина без нижнего белья считалась дамой легкого поведения, поэтому неглиже не прятали от посторонних глаз, как в Европе, а, наоборот, выставляли всем на обозрение, чтобы никто не мог усомниться в благонравии его носительницы.

Сосредоточенные прихожане рассаживались по местам, раскрывали аккуратно обернутые, зачитанные Библии, с напряженным вниманием вслушивались в слова духовных наставников, большинство из которых ничем не напоминали щеголеватых, шумных телепроповедников. Вступал орган или самодеятельная вокально-инструментальная группа, звучал хор, взоры людей затуманивали слезы, и мысли улетали подальше от грешной земли – туда, где суетное легко и радостно приносится в жертву вечному.

Глава 5

Там, где растет английский чай

В Замбии все города, даже столица Лусака c миллионным населением, глубоко провинциальны, тихи и непритязательны, но в этом, пожалуй, и кроется их главное достоинство. Кения, куда я попал следом, привыкла считать себя региональным лидером, яркой витриной Восточной Африки. Страна избалована вниманием туристов, в ней найдутся товары и развлечения на любой вкус и кошелек.

Если Замбия – государство развивающееся, то Кения, если можно так выразиться, – полуразвитое. Не хочу никого оскорбить, просто констатирую. Оно успело в полной мере перенять у цивилизованного мира пороки и недостатки, но пока не сумело освоить большую часть достижений. В Замбии, например, даже у остановок общественного транспорта не увидишь плевков, а в Кении тротуары заплеваны. Дело в том, что замбийцы практически не курят, в то время как многие кенийцы смолят сигарету за сигаретой.

Так же обстоит дело с выпивкой. В Замбии пьяницей считается тот, кто регулярно прикладывается к пивной бутылке, а в Кении немало ежедневных потребителей крепких видов алкоголя. В нашей стране с приходом капитализма в продаже появилась водка в пластиковых стаканчиках специально для тех специфических клиентов, у которых нутро вечно пылает, а денег в кармане – кот наплакал. В Кении в любой трущобе в киоске можно за гроши купить глоток виски, джина или рома, запечатанные в целлофановый пакетик.

Рассказ о кенийской политической столице Найроби обязательно последует, но начать хочется с хорошего. С напитка, не менее горячего, чем ром, но гораздо более полезного, приятного, ароматного. И заодно познакомить с необычным городком, воспоминания о котором греют душу, особенно зимой, в холодные московские вечера. Мы отправимся в кенийскую чайную столицу Керичо.

Из Найроби наш путь пройдет через всю страну на запад, почти до озера Виктория. Спустившись с плоскогорья, на котором стоит столичный мегаполис, надо пересечь равнину, а потом опять забраться в горы. Когда ехал впервые, казалось, подъем не закончится никогда. Трехрядное, необычно широкое и гладкое для Кении, шоссе летело и летело ввысь, отмечая каждую сотню отвоеванных у неба метров поворотом или изгибом. Когда душный, насыщенный красной пылью воздух саванны превратился в холодный горный ветер, тяжелая туча, просевшая до самого асфальта, разразилась ливнем.

День был в разгаре, но вокруг сгустились сумерки. Свинцовую водяную завесу прорывали сполохи молний, добавляя пугающих красок и в без того зловещую картину. Мысль о том, что где-то рядом, по соседству с этим зябким, хмурым, по-осеннему неуютным краем пролегает экватор, представлялась кощунством.

Дождь оборвался за несколько километров до Керичо, и стоило выглянуть солнцу, как пейзаж чудесным образом преобразился. Серый цвет вмиг исчез, замелькала светлая зелень, сквозь которую проступало мягкое, золотистое свечение. Зеленое золото сплошным ковром покрывало круглые холмы, оставив место только для двухполосного шоссе, покрытого привычными выбоинами. Чай. Только чай. Сотни, тысячи гектаров чая. Больше вокруг не осталось ничего.

Керичо не входит в число крупнейших кенийских городов: несколько улиц, несколько церквей, несколько бензоколонок и обязательный набор из мэрии, полицейского участка, больницы, аптеки и людского муравейника на конечной станции маршрутных такси матату. Но благодаря гигантским чайным плантациям его название известно далеко за пределами не только страны, но и континента.

Титул «чайная столица» достался Керичо не зря. По поставкам этой ароматной продукции на мировой рынок Кения борется за абсолютное первенство со Шри-Ланкой, обойдя Индию. Вряд ли удастся отыскать на планете место, где чай царит столь же безраздельно.

Глядя на бескрайние золотистые поля трудно поверить, что первые чайные кусты посадили в Керичо в середине 20-х годов прошлого века. Меньше столетия минуло с тех пор, а представить район без плантаций, непрерывно тянущихся на десятки километров, уже невозможно.

Чем ближе к городу, тем чаще на обочинах встречаются африканцы с пакетами чая в руках. Это кустарные поделки без опознавательных знаков и гарантий, но часто они не хуже, чем продукция лицензированных фабрик. На автобусных остановках продавцов чая было едва ли не больше, чем пассажиров. Чайной называется главная площадь города, и, само собой, лучшая гостиница носит название «Чайный отель».

Она построена в 1958 году, в эпоху господства британских колонизаторов, компанией «Брук Бонд», владевшей в окрестностях Керичо обширными плантациями. Когда-то «Чайный отель» служил элитным гостевым домом, поселиться в нем можно было только по специальному приглашению или будучи членом закрытого клуба.

В мою бытность важных гостей размещали в других домах, доставляя в Керичо из Найроби на небольшом самолете, который садился на частную взлетно-посадочную полосу, устроенную посреди чайного поля. 45 номеров «Чайного отеля», перешедшего к кенийскому хозяину, готовы были приютить любого, кто мог выложить всего-то три десятка долларов за ночь. Демократизировался и клуб. В него принимали на любой срок, хоть на день. Только заплати соответствующий взнос, необременительный для мало-мальски состоятельного кенийца.

Снаружи комплекс зданий в английском колониальном стиле по-прежнему впечатлял, но внутри следы деградации были очевидны. Протертые до дыр ковры, обшарпанная мебель, которой на вид было больше лет, чем самому отелю, не менее пожилая сантехника…

– Мы делаем все, что в наших силах, но нельзя только латать дыры, – оправдывался дежурный. – Давно назрел ремонт, а его все не проводят. Денег нет и не предвидится.

Гид Питер, вызвавшийся показать окрестности, поведал, что в 1980-е годы отель был загружен под завязку. Его включали в маршрут многие турагентства. В нынешнем веке поток зарубежных туристов минует Керичо, предпочитая прибрежные пляжи и национальные парки, а без валютных вливаний «Чайному отелю» не наскрести денег на реконструкцию и не стать вновь привлекательным для иностранных гостей.

Между тем в Керичо есть на что посмотреть. Чайная плантация начиналась сразу же за разбитой у отеля английской лужайкой. Аккуратно подстриженная трава, переходила в столь же безупречно ровное чайное поле. Казалось, что на золотистой поверхности, образованной миллионами плотно пригнанных листиков, подрезанных по одному уровню, можно сыграть в футбол.

– Высота кустов сейчас метр или чуть больше, – объяснил Питер. – Если листья не обрывать, кусты могут вымахать с большое дерево.

Но этого им никто не позволит. Чайный кустик – великий труженик. Каждые несколько дней его обрывают, выискивая веточки с бутоном и двумя молодыми листочками, из которых получается лучший чай. Непрерывный урожай идет десятки лет, а порой и столетие.

Сборщик складывает веточки в корзину или в специальный мешок, ни в коем случае не утрамбовывая и не превышая норму в 12 килограммов. Наполнив тару, ее относят на край поля, где сбор взвешивают, проверяют качество и заносят в учетную книгу. Адский труд и опасности (в кустах водятся змеи и скорпионы, которых отпугивают, пропитывая фартук сильно пахнущим составом) оценивается меньше, чем в десять центов за корзину.

– Зато платят регулярно, – хладнокровно парировал Питер мою эмоциональную тираду о несправедливости. – Наш район считается зажиточным. В последние годы, правда, понаехали всякие из соседних провинций. Конкуренция усилилась, стало трудней найти работу.

Подвесив мешки и корзины на крюки в кузов грузовика, товар увозят на фабрику, где листикам и бутонам предстоит стать полноценным чаем. Все операции превращения в конечную продукцию также можно посмотреть неподалеку от «Чайного отеля», а потом вернуться туда, чтобы согреться чашкой хорошего чая.

Официанты подают «Джеймс Финлей» – единственный кенийский чай, поставляемый в Великобританию в расфасованном виде. Не потому, что он лучше остальных. Просто арендующая кенийскую плантацию английская семья Финлей сумела наладить экспорт на родину и получает всю добавленную стоимость. В других случаях основная прибыль достается импортерам, расфасовывающим и упаковывающим чай под своим именем. Так и выходит, что кенийцы, производя высококачественный продукт, лишаются не только значительной части денег, но порой даже упоминания о том, где он произведен.

По-африкански быстро сгустилась тьма, но, судя по количеству оставшихся в приемной ключей, постояльцев в почти пустом отеле не прибавилось.

– К сожалению, сейчас это норма, – вздохнул Питер. – Только раз в году он заполняется полностью. В ноябре, когда фермеры получают «чаевые».

В Керичо это слово означает совсем не то, что повсюду. Чаевые – плата за чайные листья, целый год сдаваемые фермерами на фабрики. Большая часть чая выращивается в Кении не на плантациях, а на небольших участках, но сумма выходит крупная. В общей сложности – десятки миллионов долларов.

В Керичо со всей Кении слетаются торговцы, проститутки, карманники. Несколько недель в гостиницах, ресторанах, барах кипит бурная жизнь. «Чайный отель» принимает самых солидных фермеров и самых презентабельных путан, а затем вновь на целый год погружается в спячку.

На следующее утро Питер пришел меня проводить. В свежем, почти морозном воздухе от дыхания клубился пар. Для полноты ощущений не хватало лишь хрустящего ноябрьского ледка на лужицах.

– Иней у нас – обычное дело, – улыбнулся гид. – Все-таки два километра над уровнем моря. Вот снега не припомню, даже когда температура опускалась до нуля. Зимой, в июле-августе, кусты, бывает, подмерзают. Но вообще чай – растение морозостойкое. Рассказывают, что на севере Индии и под снегом выживает.

Открывая машину, я вспомнил про дождь.

– Не волнуйся, – успокоил Питер. – Он идет после обеда, а сейчас нет и девяти. Дождь каждый день – для роста чая лучше не бывает.

Спускаясь на жаркую равнину, я думал о капризах природы, создавшей в экваториальном пекле прохладный, влажный чайный рай, и о символичной композиции в вестибюле «Чайного отеля». Впервые в гостиницах прозападной Кении, всегда гордившейся своим положением форпоста британского мира на востоке Африки, среди часов, показывавших время в разных поясах, я встретил циферблат с надписью «Москва».

– Повесили для разнообразия, – пояснил дежурный. – А теперь ни за что не снимем. Россия стала покупать кенийский чай, с каждым годом все больше. А для нас, жителей Керичо, чай – это все.

В ту пору чайная столица жила по московскому времени с осени до весны, а после того, как Россия перестала переводить стрелки часов, оказалась с Москвой в одном поясе уже постоянно, круглый год. С одной стороны, – перемена, вроде бы, отменила надобность в часах, с другой, – символически подтвердила изменения, происходившие в наших торгово-экономических отношениях.

Посещая Керичо, я уже многое знал о чае. На западе, где находится город, расположен один из двух кенийских районов чаеводства. Другой район раскинулся неподалеку от столицы, и до него я, естественно, добрался гораздо раньше. Там меня тоже встретил дождь. Правда, не такой обильный. Он был мелкий, противный, достойный туманного Альбиона и прекратился лишь к полудню. Когда лучи солнца прокололи мрачные низкие облака и округа мгновенно окрасилась в золото, мой спутник, управляющий старейшей плантацией страны «Мабруки» Ивэн Муриу, повеселел.

– Вот настоящий цвет чая! – воскликнул он.

Решительно стряхнув с себя надоевшую холодную морось, он прибавил шагу. Вокруг все склоны гор покрывали невысокие кусты, создававшие подобие идеального английского газона. Сравнения с Британией то и дело возникали с той минуты, как улыбчивый Ивэн, вызвавшись лично показать гостю владения, шутливо заметил:

– Дождь – не самое удачное время для прогулок, но, когда идешь туда, где растет лучший английский чай, трудно ожидать иной погоды.

На самом деле плантация «Мабруки» отделена от Лондона тысячами миль. Она находится почти на экваторе, в нескольких десятках километров от Найроби. В ясный день многоэтажный центр столицы Кении виден отсюда невооруженным глазом. Но чаще над полями висят облака – даже когда светит солнце.

Сочетание дождя и света – как раз то, что обожают чайные кусты. От 1000 до 1500 миллиметров осадков в год, выпадающих почти равномерно, за исключением части января и февраля, теплое солнце, теряющее на наклонной поверхности гор вредоносную жгучую силу, дают возможность собирать урожай круглый год. Плантации возделывают в Кении на оптимальной высоте в полтора-два с половиной километра. Ниже – слишком сухо, выше – слишком холодно.

Если прибавить плодородную красную тропическую почву из высокогорной породы и вулканических выбросов, то условия для возделывания чая образцово-показательные. Придирчивые британцы давно это поняли. Не зря половина английского чая, причем самые ценимые знатоками сорта, делается из листьев, произрастающих в Кении.

А начиналось все скромно. Первые чайные кусты посадили в Кении как раз на «Мабруки» в 1903 году. Они прекрасно сохранились, могут давать урожай и сейчас, но за трудовые подвиги переведены на заслуженную пенсию. Без постоянных подрезаний низкорослые кустики свечками взвились верх, словно кипарисы, и теперь «работают» историческими экспонатами.

Несмотря на положительные результаты эксперимента, о которых доложили в Лондон, всерьез за выращивание чая британские колонисты взялись в середине 1920-х годов. Эти кусты по сей день, спустя почти век, продолжают каждый год исправно давать по несколько килограммов листьев.

– Чай – многолетнее растение, – рассмеялся, увидев мое изумление, Ивэн Муриу. – В зависимости от климата куст вступает в пору зрелости через два-три года после посадки. С той поры его ощипывают постоянно, по мере появления листьев. Только раз в четыре года мы даем кустам трехмесячный отпуск.

Убедившись в полезности начинания, английские колонизаторы взялись за дело. Чтобы стимулировать выращивание чая, в 1925 году его ввоз в Кению обложили большим налогом. Экономический стимул сработал. Через три года местный чай полностью вытеснил индийский и начал вывозиться за рубеж.

Эйфория продолжалась недолго. Всемирный экономический кризис больно ударил и по чайной отрасли. Падение покупательной способности привело к перепроизводству и затовариванию мирового рынка. Чтобы оживить его, в 1933 году в Амстердаме заключили договор, по которому всем странам-производителям запрещалось расширять плантации. Хотя в Кении площади были небольшими, 4000 гектаров, и не шли ни в какое сравнение с индийскими и цейлонскими, под соглашение попала и она. Новые плантации позволили заложить после Второй мировой войны. Так как снятие ограничений коснулось только Африки, а Азия по-прежнему не могла увеличивать площади, Кения превратилась в лакомый кусочек для инвесторов. Вложения капитала позволили провести научные исследования, улучшить технологию выращивания и переработки чайного листа.

Коренное население к производству чая и прочих прибыльных культур долго не допускалось. Чернокожих использовали как дешевую рабочую силу при расчистке участков и сборе листа. Впервые мысль о возможности разрешить африканцам попытать счастья в чаеводстве пришла британским колонизаторам в 1950-е годы. Не по доброте душевной, а потому, что в ту пору вовсю полыхало кровопролитное восстание мау-мау. Партизаны были выходцами из народа гикую, населявшего районы, где выращивался чай, и англичане решили, что допуск местных жителей к возделыванию прибыльной культуры поможет лишить повстанческое движение социальной базы. Как выяснилось, при минимальной поддержке африканцы быстро освоили это новое для себя занятие.

С тех пор в Кении существуют два типа хозяйств, возделывающих чай: крупные плантации и мелкие фермы. После провозглашения в 1963 году независимости предприятия второго типа получили мощную поддержку государства. Была создана Организация по развитию чая – огромный кооператив под контролем государства, скупающий у крестьян листья и перерабатывающий их на десятках фабрик. Одна из них, в Камбаа, находится рядом с «Мабруки». Ее обслуживают 4000 фермеров, рассредоточенных по округе. У каждого – не больше акра земли, каждый приписан к ближайшему центру сбора листьев, где принесенный груз проверяют, а затем отвозят на фабрику.

Сейчас в организацию входят 300 000 мелких землевладельцев, дающих две трети производимого в стране чая. Оставшаяся треть выращивается и перерабатывается в нескольких десятках больших хозяйств типа «Мабруки», которые еще в 1930-е годы образовали собственную ассоциацию.

Как мы помним, районы произрастания чая также делятся на две, но на сей раз примерно равные части. Если взглянуть на карту Кении, отчетливо видно, что это связано с рельефом. На востоке плантации окружают вторую по высоте вершину Африки гору Кения и прилегающие возвышенности. На западе, вокруг Керичо, они вытянулись вдоль гряды, идущей к югу от третьей вершины континента, горы Элгон, которая возвышается за границей, в Уганде. Разделяет два района Рифтовая долина – часть Великого африканского разлома, идущего от Малави до Эфиопии.

Некоторые снобы считают, что на западе, в Керичо, чай лучше. В качестве доказательства они говорят, что плантации там расположены выше, чем на востоке. Последнее обстоятельство действительно верно и имеет значение. Медленный рост повышает качество чая. Чем холоднее и чем меньше дождей, тем медленнее растут кусты. Общеизвестно, что лучший чай собирают в сухой сезон, а в сезон дождей его качество падает. Но и чрезмерная сухость – не к добру. Да и продукция с востока не раз получала призы на национальных конкурсах и также имеет своих приверженцев. Мне, во всяком случае, лучшая продукция обоих регионов представляется одинаково достойной. По секрету, предварительно удостоверившись, что мой диктофон выключен, в том же сознались и профессиональные дегустаторы, которым статус не позволял открыто хвалить достижения конкурентов.

– Устройство чайной плантации – дело дорогостоящее и трудоемкое, – рассказал Ивэн. – Ее всегда разбивают там, где растут деревья. Когда в начале века купили большой лесистый участок, чтобы заложить «Мабруки», для выкорчевывания пней использовались упряжки волов. Теперь этим занимается техника. Но все равно без ручного труда не обойтись. Надо обязательно удалить все остатки корней, чтобы не заразить чайные кусты грибками.

Особая гордость плантации – питомник. В теплицах, покрытых полиэтиленовой пленкой, стройными рядами тянулись вверх ростки.

– Традиционно чай размножали рассадой, – пояснил управляющий. – Но со временем стали применять вегетативный способ, выращивая новые кусты из веточек. Так можно клонировать лучшие растения, полностью сохраняя высокие качества их листьев. Рассада не дает гарантии, что потомок будет давать столь же хороший урожай, как его родитель.

Все чайные кусты мира произошли от одного вида, который относят к роду камелий и по латыни называют camelia sinensis, – продолжал Ивэн. – Разные виды стали появляться по мере того, как растение распространялось по регионам, попадая в новые для себя климатические условия и почву. Лично мне всегда нравилось, что работяга-чай приходится родственником красавице камелии.

Благородство происхождения не скроешь. Оно сквозит и в проступающем на листьях золоте, и в убранстве куста, и в осанке. Стоило прекратить ощипывать первые кусты, высаженные на «Мабруки» в начале прошлого века, как, предоставленные самим себе, они резво пошли в рост, вымахав метров на десять. «Пенсионеры» наслаждаются законным отдыхом, горделиво возвышаясь над коренастыми собратьями. Их ветви покрывают белые цветы, с которых опадают коричневые семена, похожие на лесные орехи. С высоты положения, добытого ударным трудом, кусты-ветераны взирают на трудовые будни плантации.

После дождя в воздухе разлилась бодрящая свежесть. На полях прибавилось сборщиков. Часть из них складывала листья в мешки, часть – в висевшие за спиной корзины. Движения были расчетливы и неспешны.

– Они должны срывать верхушки побегов с двумя листьями и одним бутоном, не больше, – объяснил управляющий. – Только из такого сырья получается первоклассная продукция. Остальное – уже не чай, а палки.

Как уже упоминалось, в огромную корзину попадает не больше 12 килограммов листьев. Хитрить и утрамбовывать бесполезно – контроль начинается прямо на плантации. Листья высыпают и просматривают. Отобранное сырье взвешивают на электронных весах, которые запоминают каждую операцию. Поскольку чай – продукт легко портящийся, на фабрику его везут в особых мешках или корзинах на грузовиках с кузовами, оснащенными толстыми крючьями. Мешки подвешивают, чтобы листья могли постоянно проветриваться.

Контроль предусмотрен на каждом этапе. По прибытии на фабрику груз еще раз проверяют, и только после этого начинается его превращение собственно в чай. На первых порах сырье раскладывают и регулярно ворошат на широких длинных транспортерах. Они рядами заполняют большой зал, который продувается теплым воздухом, нагнетаемым вентиляторами. Цель сушки, длящейся до 12 часов, – изгнать из зелени не меньше двух третей влаги.

Далее путь ароматного сырья лежит через вращающийся измельчитель. Процедура, получившая название «си-ти-си» – по первым буквам английских слов cut, tear, curl (резать, рвать, закручивать), превращает пожухлые от сушки листики в мелкие кусочки. Их засыпают в глубокие емкости, где держат час-другой при постоянной температуре 25 °С. Этого времени достаточно, чтобы произошла ферментация. Искусственные реактивы не нужны. Во время предыдущего этапа, резки, повреждается мембрана, и выступивший сок при соприкосновении с воздухом начинает химическую реакцию.

Ферментация – пожалуй, важнейший процесс во всей технологической цепочке. Именно от нее зависит, каким получится чай. При полной выдержке он будет черным, при половинной – красным, который также называют «оолонг», при еще меньшей – желтым. А если вместо ферментации листья пропарить, то получится зеленый чай. Не такой вкусный, зато содержащий чуть больше витамина С, танина и прочих полезных веществ.

Но вернемся к черному чаю – испытания для листьев не окончены. Мелкие кусочки, поменявшие цвет с зеленого на бурый, ждет горячая сушка. Чуть больше четверти часа они, как песчинки в сильную бурю, бешено кружатся в камерах печи под ударами струй знойного воздуха, температура которого доходит до 80 °С. За это время чаинки (теперь их, наконец, можно с полным правом так называть) теряют остатки влаги.

Заключительный этап – сортировка по весу и размеру, упаковка. Раньше для колониального товара, который в Москве продавался в сохранившейся до сих пор лавочке на Мясницкой, примечательной пестрым орнаментом на фасаде, не жалели деревянных ящиков из ценной тропической древесины, оборачивали продукт алюминиевой фольгой. Теперь чай засыпают в мешки из многослойной бумаги, которые штабелями укладывают в металлические контейнеры. Дорогому красному дереву находится более достойное применение, чем служба одноразовой тарой.

Девять из десяти мешков изготовленного в Кении чая идет на экспорт. Большая часть продукции продается на аукционе в крупнейшем кенийском порту Момбаса. После того как прекратила существование чайная биржа в Лондоне, он, наряду со шриланкийской и индийской биржами, стал одним из трех ведущих мировых центров торговли бодрящим напитком.

Открылся аукцион в 1969 году по инициативе Ассоциации торговли чаем Восточной Африки. За это время количество отгружаемых контейнеров возросло многократно. Рекордным стал 2010 год, когда Кении не хватило всего 1000 тонн, чтобы собрать ровно 400 000 тонн чая. Львиная его доля, как всегда, прошла через Момбасу. Помимо кенийского, составляющего свыше четырех пятых товара, в Момбасе выставляется продукция из Бурунди, Замбии, Зимбабве, Демократической Республики Конго, Мадагаскара, Малави, Руанды, Танзании, Уганды. Короче, из всех стран Африки, где культивируют это замечательное растение, за исключением разве что Камеруна и Маврикия. В результате в том же рекордном 2010 году Кения экспортировала 441 000 тонн чая, то есть больше, чем произвела сама.

За четыре с лишним десятилетия право работать на аукционе получили меньше полутора десятков брокерских компаний. Некоторые упрекают Ассоциацию в установлении невыполнимых критериев, некоторые намекают на то, что, мол, в выгодный бизнес допускается только кучка влиятельных «своих» людей.

Требования действительно суровые. Чтобы стать брокером, надо доказать, что, во-первых, у тебя есть капитал в размере не меньше чем 10 миллионов шиллингов. Но это как раз не самое сложное. В пересчете сумма не дотягивает до 150 000 долларов. Во-вторых, надо предъявить письменные обязательства производителей в том, что они готовы ежегодно предоставить не меньше 5000 тонн чая. Вот это намного труднее. Все крупные плантации и большинство мелких производителей давно разобраны. В-третьих, надо пройти пятилетний курс обучения, в ходе которого придется досконально изучить не только процесс выращивания и производства чая, но и научиться лично безошибочно его дегустировать и сортировать. Наконец, надо получить поддержку не менее двух третей членов Ассоциации, а их насчитывается порядка 300. Помимо брокеров, туда входят еще четыре категории людей, связанных с чаем: производители, покупатели, упаковщики, владельцы складов. Общее собрание проводится раз в год, поэтому, даже выполнив все условия, ждать придется долго.

Как объяснил мне секретарь ассоциации Доркас Инда, требования полностью обоснованы, так как брокер должен быть готов к работе в самых тяжелых условиях. Перед аукционом, который проводится по понедельникам, он получает пробные партии чая от каждого выставляемого лота для проверки.

– Таким образом, брокер просто обязан быть опытным дегустатором, – подчеркнул Инда.

По итогам тестов на фабрики отправляются отзывы и составляется каталог продукции. На аукционе товар представляется всеми брокерами, а покупатели выбирают, и у них не должно быть сомнений в том, что заявленные лоты точно соответствуют описанию. Минимальная партия – тонна. В десятидневный срок после продажи брокер обязан расплатиться с фабрикой, не забыв, естественно, получить и свои чаевые, в смысле – комиссионные: один процент от сумы сделки с производителя и полпроцента с покупателя.

Ничто не мешает фабрикам самим заключать договоры и продавать напрямую, но большинство предпочитает действовать через аукцион.

– Боятся нарваться на мошенников, – сказал Инда. – С брокером у тебя полная гарантия. Поэтому и важен контроль. Чуть ослабишь требования, появятся недобросовестные перекупщики, платежи начнут срываться, доверие падать, и механизм, работающий как часы, разладится.

О таком и помыслить страшно. Чай в Кении – главный источник валютных поступлений и основной работодатель. Отрасль кормит три миллиона человек, поэтому всякий успех и всякая неудача, без преувеличения, отражаются на всей стране.

В конце 1990-х годов Кения взяла важный барьер – вышла на первое место в мире по экспорту чая, обогнав Шри-Ланку и оставив далеко позади Индию, которая хотя и производит больше, но много потребляет сама. И пусть потом Шри-Ланка вновь выходила в лидеры благодаря удачным урожаям, восстановить былой отрыв этой стране уже вряд ли удастся. Каждая десятая чашка янтарного напитка заваривается на нашей планете из листьев, собранных в Кении. Но, как правило, благодарные потребители об этом не догадываются. На коробке пишут название компании, а не страны, откуда пришло содержимое. Так и выходит, что кенийский чай остается «великим невидимкой».

Что касается России, то нашим любителям хорошего чая еще только предстоит в полной мере открыть для себя его африканский вариант.

– До сих пор закупки были небольшие и нерегулярные, – рассказывал мне российский торгпред в Найроби Олег Рыбаков. – Кенийский чай использовали для смешивания, не в чистом виде, и слово Кения нигде не фигурировало.

Тем не менее, когда вскоре после распада СССР на наших прилавках появился первый, сделанный на основе кенийского чая, сорт под звучным названием «Африканский слон», ценители раскупили его быстро. Не остановило даже то, что стоил он в полтора раза дороже индийского. А когда скудные запасы истощились и «Слон» исчез из продажи, его еще долго спрашивали.

Чем же было вызвано упорное игнорирование советскими и российскими компаниями ведущего мирового экспортера?

– Разумеется, не качеством товара. Здесь все в порядке, – заверил во время поездки по Кении генеральный директор «Майского чая» Александр Егоров. – Такого хорошего контроля, как здесь, я в Индии не видел. Там гонятся за количеством, иной раз обрывают чуть не полкуста. Здесь выдерживают технологию на сто процентов. Но, чтобы закупать солидные партии чая в Кении, надо решить несколько проблем.

Проблема экономическая. В Кении упаковка дорогая и невыразительная, здесь привыкли к тому, что этикеткой у себя дома занимается зарубежный покупатель. А в Индии с этим проблем нет. До того, как летом 1997 года в России ввели 20-процентный сбор за импорт фасованного чая, паковать его было выгоднее на Индостане. Только после этого положение стало меняться, потому что российские компании срочно начали обзаводиться собственными упаковочными мощностями.

Проблема социальная. После обвала рубля и технического дефолта 1998 года в России спросом вновь стал пользоваться самый дешевый чай. Здесь у индийского было явное преимущество. Не то чтобы аналогичный по качеству кенийский стоил дороже, но платить за него надо было валютой, а с Индией у нас долгое время действовал клиринг, то есть договоренности о взаимных зачетах требований и обязательств, где реальные деньги были нужны для покрытия лишь части суммы. Глобальный кризис, разразившийся в конце первого десятилетия нового века, не добавил кенийцам очков и вновь сыграл на стороне традиционных индийских производителей.

Проблема психологическая. В советские времена весь чай был мелкий. При этом даже легендарный индийский «со слоном», за которым охотились и стояли в безумных очередях, по мировым меркам, занимал место в нижней части табели о рангах. После распада страны у нашего неизбалованного потребителя появился выбор. Он попробовал высококачественный чай, который, по стечению обстоятельств, оказался сплошь крупным листовым, так называемым ортодоксом, и решил, что по-настоящему вкусный напиток получается только из большого листа. В Кении же весь чай делается по методу «си-ти-си», предполагающему мелкую нарезку. Стереотипы живучи. Убедить россиянина, что «мелочь» тоже бывает высшей пробы и за такую надо платить не меньше, чем за лучший листовой, оказалось непросто.

Однако специалисты уверены, что все эти проблемы преодолимы. У ценителей кенийский чай быстро нашел признание без особой рекламы. Стоило только дать возможность продегустировать. Что касается широкого потребителя, то здесь дело обстоит сложнее, хотя со временем он тоже должен повернуться к качественному чаю. Традиции – великая вещь, но можно вспомнить, что после Октябрьской революции наша страна закупала весь чай в Китае. До независимости Индии большинство жителей СССР не подозревали, что он растет и там. Затем Индия стала чуть ли не синонимом чая, а Китай, родина напитка, отошел на второй план. Потом, в 1990-е годы российский потребитель познакомился с цейлонским чаем. Настанет пора и кенийского.

Зачастившие на рубеже веков российские гости (а помимо «Мая» в Найроби и Момбасе побывали эксперты «ОРИМИ Трэйд» и других крупных компаний) доказывают, что процесс пошел. Действительно, в последовавшие годы закупки кенийского «зеленого золота» стали расти. В 2001 году российские компании приобрели пять сотен тонн, и это казалось прорывом, а в 2004-м закупки почти достигли 9000 тонн. Стало ясно, что Кения наконец-то появилась на русской чайной карте, а Россия закрепилась в десятке основных покупателей, где долго лидировала Великобритания. В 2010 году российский импорт превысил 17 000 тонн. Эту новость я узнал, находясь далеко от Восточной Африки, но до чего же было приятно! Ведь в привлечении интереса к кенийскому чаю был и мой, пусть скромный вклад.

– Вам трудно вообразить, как я рад, что Россия все-таки открыла наш самый знаменитый продукт, – не скрывая восторга, говорил мне глава Чайного совета Кении Стивен Нканата, в кабинете которого я впервые оказался вскоре после поездки в «Мабруки» и Камбаа, а потом много раз заходил, чтобы прояснить возникавшие вопросы. – Мы прекрасно знаем, что каждый год Россия потребляет больше ста тысяч тонн чая. Невзирая на множество объективных обстоятельств, было до крайности дико и неестественно, что главный потребитель и главный экспортер чая так долго не желали друг друга знать.

Оптимистичной статистике о многократном росте закупок чая российскими компаниями, которой при встречах со мной оперировал Стивен, можно было верить. Кенийцы методично собирали все, что имело хотя бы малейшее отношение к столь важной для их страны отрасли, и вся информация стекалась в Чайный совет. Но главная обязанность Совета, созданного в 1950 году по решению еще колониального парламента, состояла в выдаче лицензий на выращивание чая, его продажу за рубеж, строительство фабрик.

– Не для того, чтобы что-то запретить, совсем нет, – замахал руками Нканата, когда я высказал такое предположение. – Мы всегда готовы выдать лицензию. Более того, не возьмем за это ни шиллинга. Но если кто-то собирается заложить плантацию в районе, не подходящем по климату, или фабрику в местности, где для нее не будет сырья, наш долг – посоветовать более подходящий вариант. Никогда не устанавливали мы и экспортных квот. Просто ежегодное обновление лицензий позволяет регулярно собирать достоверные статистические данные.

Совет финансирует Научно-исследовательский институт чая. Его специалисты ездят по провинциям, проводят практические занятия, знакомят плантаторов и крестьян с новейшими методами ухода за растениями, борьбы с вредителями и болезнями. Финансируется совет самими производителями, отчисляющими в его кассу 45 центов (треть американского цента) с каждого килограмма чая.

– Я не раз бывал в Москве, ездил в Самару и другие города и знаю, что в последние годы предпочтения российских граждан начинают меняться в выгодном для нас направлении, – с удовлетворением отмечал Стивен. – В России, как и в других странах, начинают все активнее выпускать чай в пакетиках, для которых «широколиственный ортодокс» не подходит.

Тут-то кенийский «си-ти-си» превосходного качества оказался как нельзя кстати.

– Убежден, пройдет еще несколько лет, и все любители чая смогут на собственном опыте убедиться, что есть хороший и плохой «ортодокс», есть хороший и плохой «си-ти-си», – доказывал мне глава Чайного совета. – Надо только довериться собственному вкусу, и станет очевидным, что «си-ти-си» высших сортов ни в чем не уступает лучшему «ортодоксу». Конечно, можно пойти и по другому пути: использовать приятно пахнущие, вкусные ароматические добавки, но мы говорим о настоящем чае, о его истинном вкусе.

Стоило вывести главу совета на любимую тему о сравнении разных сортов, и остановить его было невозможно.

– Вот блестящий пример, – продолжал Стивен. – До 1974 года в Пакистане пили только листовой чай и не хотели знать ничего иного. Но нам удалось их заинтересовать. Теперь это наш главный партнер, ежегодно закупающий почти 100 000 тонн чая. Постепенно переходит на «си-ти-си» Ближний Восток, и в тройку лидеров вошел Египет. Покупателям надо объяснить преимущества этого метода и предоставить возможность сравнить самим. Правда состоит в том, что при таком же качестве чай, произведенный по методу «си-ти-си», дает больше экстракции на единицу веса и в конечном итоге выгоднее соответствующего ему по качеству «ортодокса» почти в два раза. Он и при перевозке гораздо удобнее, так как мелкие чаинки проще упаковать и, в отличие от больших листьев, они не ломаются.

Посреди вдохновенных речей Стивена в кабинет обычно заходила улыбчивая секретарша с подносом, на котором дымились чашки с чаем червонного цвета. Вообще-то кенийцы переняли у англичан привычку разбавлять крепкий чай молоком, но у главы Совета напиток всегда подавался в чистом виде, за что я был ему признателен. Во-первых, в дело шел особый чай – смесь из двух высших сортов. Такой больше нигде не встретишь. Самые отборные, суперэлитные чаи, продаваемые в магазинах, все равно разбавляются, пусть и самую малость, чаинками сортом пониже. А во-вторых, сколько я ни пробовал заваривать по-английски, пристрастия к такому способу не выработал, хотя ничего плохого о чае с молоком сказать не могу. Наверное, просто дело вкуса и привычки. И времени суток, кстати. К вечеру чай с молоком может быть исключительно хорош, и я тоже с удовольствием готов его отведать, а вот утром – боже упаси!

В первое посещение совета, глотнув крепкий, бодрящий, но без горечи напиток, полюбопытствовал у девушки.

– Как вам удалось так замечательно заварить?

– Боюсь вас разочаровать, но никакого секрета нет, – несколько смущаясь, ответила она. – Требуется только хороший чай и чистая вода. Как только она закипит, снимайте с огня. Если кипятить долго или, того хуже, несколько раз, вода лишится кислорода, а он важен для вкуса. И еще – лейте кипяток на заварку медленно. Очень медленно. Тогда чай отдаст все, что у него есть. Подождите минут пять, пока настоится, чуть помешайте, и в добрый путь.

Давно закончились подаренные Стивеном килограммовые пачки чая высших сортов с надписью: «Не для продажи. С благодарностью, Чайный совет Кении». Таких, конечно, больше нигде не найти. И хотя теперь в Москве тоже можно купить приличный чай, в том числе ароматизированный бергамотом и прочими благородными добавками, после того, как попробуешь настоящий вкус ничем не разбавленных лучших сортов «камелии синенсис», самые душистые добавки начинают казаться лишними, портящими и без того превосходный продукт. Впрочем, как известно, на вкус и цвет… Это и к любителям кофе относится. В Кении его тоже выращивают, и тоже – лучшие сорта. Сколько раз доводилось бывать на плантациях, оглядывать деревца, щупать на ветках зеленые и красноватые зерна, вдыхать густой запах, насквозь пропитавший фабрики и склады, пить крепчайший напиток из свежемолотых зерен, после которого любой растворимый вариант кажется жидкой водянистой бурдой, но про кофе пусть напишет кто-нибудь другой. Тот, кто любит его так, как я люблю чай. Я же навсегда сохраню в памяти золотистое свечение безбрежных, идеально ровных полей на фоне заснеженных вершин горы Кения и прохладную чайную столицу Керичо.

Глава 6

Небоскребы на помойке

Кенийская глубинка и особенно национальные парки всегда производили на меня умиротворяющее впечатление. Случалось, конечно, всякое. Даже камнями автомобиль забрасывали. И не только камнями… Как-то по дороге в парк Амбосели, многократно прославленный Голливудом, за машиной погнался пастух-масай, и, не догнав, запустил в нее копьем. К счастью, японский джип «Мицубиси Паджеро» оказался быстрее африканского снаряда, хотя поддать газу пришлось изрядно, невзирая на валуны высохшего русла реки, служившего в тех местах дорогой. Пыльный проселок шел прямо по саванне, петлял между баобабов, пересекал ручьи и протоки, и оставалось только возносить хвалу небу, что на дворе стоял сухой сезон, а не сезон дождей.

Обычная история. В Кении не только проселки, но и важнейшие автострады изобиловали глубокими ямами, в которые проваливались и легковушки, и грузовики. Зато от расстилавшихся вокруг пейзажей захватывало дух, что легко примиряло с несовершенством дорожного полотна и враждебностью некоторых кенийцев. К чести местных жителей, таковых среди них обнаружилось немного. Большинство были добродушными и приветливыми людьми, не развращенными пороками цивилизации, которые предлагают большие города. Хотелось ехать и ехать, пока хватало бензина, вернее – дизельного топлива.

Путешествия, смена обстановки во все времена оказывали на человека благотворное действие. «Дорога – удивительное дело! – писал Сергей Тимофеевич Аксаков. – Ее могущество непреодолимо, успокоительно и целительно. Отрывая вдруг человека от окружающей его среды, все равно, любезной ему или даже неприятной, от постоянно развлекающей его множеством предметов, постоянно текущей разнообразной действительности, она сосредоточивает его мысли и чувства в тесный мир дорожного экипажа, устремляет его внимание сначала на самого себя, потом на воспоминание прошедшего и, наконец, на мечты и надежды – в будущем; и все это делается с ясностью и спокойствием, без всякой суеты и торопливости»[4].

Главное, чтобы было, куда возвращаться. Чтобы в глубине души бережно и нерушимо хранился образ отчего дома.

К Найроби, хотя прожил там семь лет, я так и не привязался. Многомиллионный мегаполис с первой прогулки стал вызывать ощущение постоянной опасности. Стоило припарковать автомобиль, как тут же возникал парень в замызганном тряпье, которому непременно следовало заплатить. Конечно, можно было пренебречь неписанным правилом, но тогда никто не дал бы ломаного гроша за сохранность машины. Десять против одного: при возвращении автомобиль предстал бы со спущенными шинами или с поцарапанными боками.

Большинство столичных районов представляли собой трущобы. Из этих грязных, нескончаемых лабиринтов, куда время от времени приходилось заглядывать по репортерским делам, хотелось удрать как можно быстрее.

Но и в центре того и гляди можно было вляпаться в неприятную историю. Например, в высотном здании, где находилась штаб-квартира правившей в ту пору политической партии КАНУ. Туда я опрометчиво зашел вскоре после приезда в Найроби.

Скоростной лифт с готовностью взметнул меня на 26-й этаж, но еще до того, как я осознал, что попал не туда, сердито клацнул дверью и скользнул вниз. Больше он не появлялся. Напрасно я жал на кнопку, чертыхался и нервно мерил шагами полутемную прихожую. Кнопка исправно вспыхивала красным, но призывный огонек не производил на лифт ни малейшего впечатления. Оставался только один вариант – уходящая в преисподнюю мрачная шахта с обшарпанными лестницами по бокам.

Преодолевая в бесконечном пугающем одиночестве пролет за пролетом, повсюду встречая заколоченные, едва различимые при тусклом освещении двери, я вспоминал радужные первые дни в кенийской столице. Мне пришлось почти сразу же после прилета посетить страховую компанию. В тот раз все было по-другому. Лифт не подвел, в светлом, просторном здании деловито сновали люди. Поднявшись на девятый этаж, я очутился в уютном холле с глубокими кожаными креслами, яркими цветами и блестящими медными табличками, указывавшими направление к нужному кабинету. Вот и он. Стройная чернокожая секретарша в безукоризненном костюме провела в комнату, отделанную под римские развалины. На стенах – искусная имитация полуразрушенных мраморных колонн и барельефов, на полу – в меру как бы поврежденные временем скульптурки античных богинь и героев на невысоких, чуть пожелтевших постаментах.

Представитель компании, молодой вежливый индус с образцовым пробором, за несколько минут оформил необходимые бумаги и пожелал приятно провести остаток дня. Уже у выхода он поинтересовался, не приходилось ли бывать в других африканских странах. Я перечислил, последней упомянув Замбию.

– Ну, и как вам показался после Лусаки наш город? – собеседник чуть прищурился.

– Что и говорить, гораздо крупнее, больше… – начал было я и осекся, толком не зная, что ответить. Погулять или хотя бы спокойно проехаться по городу и осмотреться я еще не успел.

– …и проблем гораздо больше, и сами они гораздо крупнее, вот увидите, – уверенно закончил за меня индус, пожимая на прощание руку.

Убеждаться в правоте страхового агента я начал в тот же вечер, когда затянули вроде бы привычную по Замбии заунывную песнь сторожевые псы – непременный атрибут всех престижных районов африканских столиц. Но, боже мой, что это был за вой! Казалось, неисчислимая армия овчарок, ротвейлеров, риджбеков и кто его знает каких еще свирепых чудищ обложила дом со всех сторон и хором, как по команде, взорвалась отчаянным боевым кличем перед решительным штурмом. Выворачивавшая наизнанку какофония заглушила крики детей на улице, дружное кваканье лягушек в протекавшей рядом речушке, голоса дикторов программы новостей.

Так не бывает, решил я. Чтобы собак держали все соседи, – это было легко представить. Любой мало-мальски зажиточный обитатель африканских столиц старается возвести вокруг жилища забор повыше и организовать оборону покрепче. Но чтобы каждый без исключения держал по дюжине волкодавов – это было уже слишком. Что я тогда понимал?

Перед поездкой я почитал статьи и книги, посмотрел документальные фильмы, поговорил с теми, кто бывал в Кении прежде. Благо, недостатка в источниках не было. О Кении писали Хемингуэй и Нгуги ва Сионго[5], супруги Адамсон и профессор Бернгард Гржимек, о ней снимали документальные и художественные фильмы американцы и англичане, немцы и французы. Мне казалось, что кипы литературы и разговоры, помноженные на собственные впечатления от пребывания в Африке, гарантированно избавили меня от неожиданностей. Очутившись в Найроби, я уверился еще раз, и теперь уже навсегда, что самые толстые тома, самые захватывающие киноленты, самые умные собеседники в лучшем случае могут дать общее представление о том, как устроена страна. Как бы ты ни готовился, ощущения от нового места далеко не всегда соответствуют ожидаемым. Потому что они твои. Личные.

Из Москвы столица Кении виделась лесом ультрасовременных небоскребов, сверкавших на экваториальном солнце глянцевыми окнами из дымчатого стекла. В воображении возникали широкие улицы, по которым непрерывно тек густой поток машин. По тротуарам мимо нарядных витрин с последними новинками техники и модной одежды из Европы и Америки двигалась разноцветная толпа. Среди преобладавших в ней черных лиц выделялось много темно-коричневых суахилийских, которые принадлежали потомкам смешанных браков арабов и африканцев, светло-коричневых индусских, белых европейских.

Источники подчеркивали отличия Найроби от африканских городов, расписывали его высотный центр, пятизвездочные отели, транснациональные банки, магазины с широчайшим выбором товаров. Напоминали, что в столице живут десятки тысяч выходцев с Индостана, из Европы и арабского мира. Собственные воспоминания о чистой, по-европейски благоустроенной столице Зимбабве с толпами белых прохожих довершали картину.

Первая же прогулка вдоль главной улицы, Проспекта Джомо Кениаты, названного в честь отца-основателя нации, опрокинула и растоптала почти все, что логично и удобно выстроилось в голове накануне поездки. Для неторопливого осмотра центра я выбрал воскресенье, уповая на то, что в выходной будет меньше машин и прохожих. Расчет оправдался: по проспекту лениво катил десяток автомобилей, тротуары были пустынны, магазины и конторы – наглухо закрыты железными решетками и жалюзи.

Как только я припарковался и, беспечно глазея по сторонам, сделал десяток шагов, словно из воздуха, возникла пара сорванцов лет 12, облаченных в тошнотворно грязные лохмотья.

– Френди, дружище, дай хоть шиллинг, мы голодны, дай нам, дай, мы есть хотим, есть, – наперебой кричали мальчишки.

Для пущей убедительности они прижимались и хватали за руки, справедливо полагая, что так смогут быстрее и доходчивее убедить попавшего в их сети пришельца в необходимости поделиться денежными знаками.

По прежнему опыту я знал, что давать ни в коем случае нельзя, но неожиданность и натиск сделали свое дело. Да и выглядели попрошайки жалко. Ну, разве что, этим двум, сдался я. То была роковая ошибка. Стоило достать кошелек, как неведомо откуда набежала стая оборванцев и с гвалтом ринулась в атаку. Оставалось швырнуть им горсть монет и, воспользовавшись замешательством, заскочить в машину. Так, не начавшись, бесславно закончилась попытка экскурсии по городу.

В ходе повторных экспериментов выяснилось, что передвигаться по центру Найроби пешком все же можно. Для этого следует усвоить пару простых правил. Во-первых, идти надо быстро и целенаправленно, а во-вторых, не смотреть по сторонам. Как только остановишься и оглянешься или на мгновение проявишь неуверенность в выборе маршрута, расплата не заставит себя ждать. Ага, стало быть, ты не местный, а турист, смекнут попрошайки, и посему из тебя можно и нужно вытянуть хоть что-нибудь.

Способов множество и практикуют их не только пацаны, но и вполне респектабельные на вид дяди. Они ходят в костюмах и галстуках и вежливо заводят разговор, предлагая туры в Масаи-Мара, Амбосели и другие популярные кенийские национальные парки. Только для вас – цена снижена, но отправиться по такой путевке вы никуда не сможете. Есть и такие, кто окликает, представляясь знакомым. Изысканно извинившись, они объясняют, что с момента «последней нашей встречи» попали в затруднительное положение и просят одолжить совсем немного, сколько подскажет совесть, до лучших времен. Расчет строится на том, что для белого человека, недавно оказавшегося в Африке, все чернокожие – на одно лицо. Кстати, тот же эффект поначалу производили на чернокожих белые. Наконец, вытягивая ручонки, наперерез бросаются дети дошкольного и начального школьного возраста. Их подбадривают криками сидящие на кромке тротуаров мамаши. Маленькие попрошайки либо клянчат без затей, либо умоляют пожертвовать на святое – учебу.

Впрочем, много ходить в Найроби не придется в любом случае. Тротуары есть только в многоэтажном, но маленьком центре, для обхода которого хватит получаса. Остальные районы оборудованы исключительно для автомобилей. На долю пешеходов остаются пыльные обочины, которые в сезон дождей превращаются в вязкое месиво. Столичные жители настолько привыкли к отсутствию тротуаров, что даже там, где они есть, нередко продолжают брести по краю проезжей части, отступая на безопасную дорожку только для того, чтобы пропустить машину.

Когда мало времени или предстоит неблизкий путь, можно воспользоваться автобусом или электричкой. Если они не идут в нужное место, есть маршрутное такси матату. Оно точно доедет туда, куда требуется.

Один из путеводителей назвал матату «главным вкладом Кении в мировую цивилизацию». Доля истины в этом шутливом утверждении есть, потому что кенийские маршрутки – действительно целая субкультура, пусть и со знаком минус.

От обычных микроавтобусов матату отличаются уже внешним видом. Даже после введения в начале нынешнего столетия единого цвета и дизайна на стеклах остались надписи и картинки. До запрета на расписывание боков иная маршрутка походила на матерого рокера, сплошь покрытого витиеватыми татуировками. Названия типа «Профессионал», «Папарацци», «Принцесса Диана», «Дорога в ад» с соответствующими лубочными иллюстрациями перемежались аляповато выведенными назидательными сентенциями, позаимствованными из Библии, Корана или безбрежных запасов столь любимых африканцами пословиц и поговорок.

Забавное название образовано от суахилийского «тáту», что означает цифру три. Когда после провозглашения независимости предприимчивые кенийцы переделали в такси армейские автомобили, проезд стоил три цента. Название прижилось, хотя за полвека цена подскочила в сотни раз и ныне составляет десятки шиллингов.

Неузнаваемо изменился и стиль вождения. Вместо строгого британского порядка на дорогах воцарился первобытный хаос. Правил всего два. Первое: правил не существует. Второе и главное: всегда уступай дорогу матату. При нарушении второго правила водителя ждут неприятности, ведь маршрутки знамениты наплевательским отношением к любым нормам. Они не обращают внимания на светофоры, ездят по тротуарам, а если надо, то и по встречной полосе, разворачиваются на 180° на скоростном шоссе, даже не помигав для приличия указателем поворота, а могут и внезапно остановиться посреди него, чтобы подобрать или высадить пассажира.

Протестовать бесполезно. Ради увеличения выручки водители матату готовы пожертвовать собственной жизнью, не говоря о жизнях пассажиров. Дорожная полиция практически не вмешивается. Получив свою долю, постовые закрывают глаза на самые опасные художества. Терпят и пассажиры. 40 000 матату – главный транспорт страны, альтернативы которому не предвидится.

Тротуаров нет во всех столицах бывших британских колоний. В отличие от не лишенных тщеславия португальцев и французов, не скупившихся на благоустройство и украшение административных центров заморских территорий, практичные англичане деньгами не бросались. Только то, что необходимо, на что можно изыскать средства в самой колонии и что имеет шанс окупиться – таков был их принцип. В результате, за вычетом многоэтажных башен из стекла и бетона, возведенных после провозглашения независимости, Найроби представляет собой разрозненные скопления небольших разнородных домиков.

Вид с верхних этажей небоскребов, так сказать, с высоты птичьего полета, впечатляет. Приветливый, зеленый город. При ближайшем рассмотрении большинство деревьев оказывается за стенами частных домов и компаний. Парков немного. В центральном, названном Ухуру, то есть «свобода», днем вповалку лежат безработные, а после захода солнца царствуют шайки нищих, которые грабят и насилуют тех, кто не успел вовремя уйти.

Жертвами бандитов становились и наши граждане. Злую шутку сыграло с ними непонимание того, что привычка прошвырнуться вечерком по городу хороша в России, а в Африку ее с собой брать не следует. К счастью, смертельных исходов при мне не фиксировалось, но раны, травмы, потеря денег и документов случались регулярно. Однажды патруль кенийской полиции привез в российское посольство дюжего парня в разодранной рубахе, с ладонью, из которой струилась кровь. Пока посольский врач обрабатывал и перевязывал рану, пострадавший поведал мне свою печальную историю – одну из многих подобных, а потому заслуживающую упоминания.

Парень оказался штурманом грузовой авиакомпании. Полетав над Африкой, он решил познакомиться с континентом поближе и недельку отдохнуть в Кении туристом. В последний день тура, за несколько часов до отлета он вышел из гостиницы прогуляться. Пройти удалось не больше сотни метров. В полвосьмого, через полчаса после наступления темноты, в самом центре Найроби на россиянина сзади набросились бандиты. Несмотря на атлетическое сложение завсегдатая фитнес-клуба, туриста быстро повалили на землю, придушив железным прутом. Теряя сознание, штурман попытался защитить нагрудный карман рубашки, в котором лежали паспорт, билеты и деньги. Один из напавших впился в руку зубами, а остальные, разорвав карман, схватили его содержимое и растворились во тьме.

– Я с трудом приподнялся на четвереньки и долго восстанавливал дыхание, – подробно вспоминал летчик, все еще заметно потрясенный. – На ноги удалось встать через несколько минут. Ну, потом кое-как добрел до полицейского участка, а оттуда меня отвезли в посольство. До сих пор не верится в то, что случилось. Я только что вернулся из национального парка Масаи-Мара. Там все были такие доброжелательные, вежливые. Я и представить не мог, что в Найроби настолько опасно.

В медпункт вошел срочно вызванный на работу консул и вручил пострадавшему справку взамен паспорта. По ней в аэропорту штурман восстановил билет и улетел на родину.

– Повезло парню, – прокомментировал врач, когда пациента на посольской машине в сопровождении консульского работника увезли в аэропорт. – Против него не применили холодного оружия. Помнишь, как с тем нашим соотечественником месяц назад? Но проблемы могут возникнуть, и серьезные. Помимо ушибов гортани и грудной клетки, у него есть укушенные раны правой кисти. Раны я тщательно продезинфицировал. Но в Кении широко распространен СПИД и другие опасные болезни. Здесь гарантии не даст никто.

Днем спокойно, безопасно и бесплатно прогуляться в Найроби можно, пожалуй, только в Арборетуме – парке реликтовых деревьев, в колониальную эпоху собранных со всего света английскими энтузиастами. Общество друзей Арборетума заботится о чистоте и порядке, но тишины и покоя не найти и там. Чуть ли не из каждого куста доносятся экзальтированные вопли на английском, суахили, гикую. Парк облюбовали уличные проповедники, которые, подобно Демосфену на берегу моря, в тени ветвей, под шум листвы развивают легкие, улучшают дикцию и вырабатывают красноречие.

Количество мужчин и женщин безумного вида, бегающих взад-вперед, закатывающих глаза, размахивающих руками – одним словом, тщательно копирующих увиденных по телевизору американских проповедников, – производит на вновь прибывшего сильное впечатление. Но движет этими людьми не только вера в Господа. В Кении и других африканских странах популярный проповедник – одно из самых доходных занятий и одна из редчайших возможностей самостоятельно выбиться из нищеты.

Обличая городские язвы, следует принять во внимание смягчающие обстоятельства. Прежде всего, город молод. Ему чуть больше сотни лет. Более того, если бы не борьба англичан с немцами и французами за первенство в Восточной Африке, скорее всего, у Кении была бы другая столица. До начала прошлого столетия роль колониального центра играла Момбаса – старинный суахилийский порт, в чью пользу убедительно свидетельствовали удобная бухта, активная торговля со всеми государствами бассейна Индийского океана, древние ремесленные и культурные традиции. Крупнейший город, сформировавшийся в ходе бурной тысячелетней истории, представлялся естественным и логичным выбором.

Положение изменилось, когда на исходе XIX века с побережья к истокам Нила, в Уганду, потянулась нить железной дороги. Найроби, получивший название от искаженного масайского «энкаре ньороби» («место, где течет холодная вода»), оказался посередине стратегически важной транспортной артерии. Крошечная станция быстро расползлась вширь, притягивая все новых и новых жителей, и в 1907 году, дав статус города, ее провозгласили столицей.

О строительстве дороги и буднях первых поселенцев рассказывают несколько неплохих музеев: железнодорожный, национальный и музей-усадьба Карен Бликсен. Последний получил известность благодаря оскароносному фильму «Из Африки» с Мэрил Стрип и Робертом Редфордом. Картина поставлена по книге, которая навеяна воспоминаниями баронессы Бликсен о полутора десятках лет жизни в Кении, посвященных любовным перипетиям и неудачным попыткам обзавестись кофейной фермой. Что касается Национального музея, то самое интересное в нем – раскопки останков древнейших людей, сделанные в Кении и Танзании тремя поколениями семьи Лики. Но и новая история представлена достойно.

Национальный музей располагает живым экспонатом, который мог бы многое поведать посетителям о той эпохе, если бы только умел говорить. Это гигантская черепаха. Никто не знает, сколько ей лет, но, как уверяют сотрудники, ее панцирь был таким же огромным, когда ее нашел Луис, основатель династии Лики. Случилось это до Второй мировой войны.

На решение о переносе столицы повлияла не только центральная позиция Найроби, но и его непривычный для Африки климат. Город, расположившийся в сотне километров от экватора, не покажется жарким даже европейцу-северянину. Почти два километра над уровнем моря делают свое дело – круглый год дневные температуры колеблются вокруг отметки в 25 °С, а ночные редко опускаются ниже 15. Прозвище «город вечной весны» Найроби получил недаром, и после удушливо-липкой Момбасы показался колониальной администрации прохладным, живительным эдемом.

Высокогорье избавило Найроби от еще одного бича африканских мегаполисов – малярии. Выше полутора километров малярийные комары не залетают. Правда, со временем начинаешь понимать, что великолепие климата кенийской столицы относительно. Отвесные, прямые лучи экваториального солнца без труда пронизывают разряженный на большой высоте воздух и жалят, как осы, недостаток кислорода погружает в постоянную сонливость, а отклонение температуры от заданных параметров хотя бы на пару градусов, неощутимое на равнине, кажется небывалой жарой или жестоким заморозком. Два сезона дождей, продолжающиеся с октября по декабрь и с марта по июнь, вызывают регулярные вспышки вирусных инфекций, да и малярия в городе все-таки есть, хотя болеют ею в основном жители трущобного района Кибера. Он населен выходцами из народности луо, обитающей на побережье озера Виктория, и частые гости оттуда приносят опасную болезнь с собой.

Кибера – образцовый объект для понимания того, как Найроби дошел до нынешней жизни. Район вырос из участка, подаренного британскими колонизаторами африканцам, состоявшим на службе в вооруженных силах Ее Величества и защищавшим честь Великой Британской Империи в Первой мировой войне. За сотню лет пристойное поначалу поселение превратилось в ужасающую трущобу, где в лачугах с земляными полами и без удобств ютится почти миллион человек. Причем жильцы платят за убогие комнаты немалые деньги. Да-да, в Кении и в трущобах нельзя поселиться и жить даром. За сарай из ржавых металлических листов площадью метра в четыре без пола, воды, электричества и чего бы то ни было еще нужно было каждый месяц платить 1500–2000 шиллингов, то есть долларов 20–30. В мою бытность в Найроби квартиросъемщики, возмущенные несуразностью соотношения «цена-качество», взбунтовались. Масла в огонь конфликта подлило то, что жильцы и хозяева принадлежат к разным народам. Первые, в основном, представлены луо, а вторые – суданскими нилотами. В ожесточенных стычках под ударами мачете и дубинок с жизнью расстались полтора десятка жителей трущобы. Когда армия и полиция восстановили порядок и защитили частную собственность, Кибера местами напоминала зону военных действий: груды досок и искореженного металла, разбросанные по земле клоки одежды, дымящиеся кучи мусора.

В следующий раз я побывал в трущобе трущоб через полгода с обладательницей звания «Мисс Вселенная», которая путешествовала по миру и проводила в Кении рекламную благотворительную акцию. Убогие лачуги вновь заполняли все пространство, и внешне ничто не напоминало о недавних кровавых событиях. Кавалькада джипов сопровождения Мисс едва протиснулась по кривым узким проходам, которые язык не поворачивается назвать улочками. Миновав сотни сколоченных из разномастных обрезков хибар, авто затормозили напротив кривой вывески «Вино, спиртные напитки и сексуальные услуги». Вселенскую красавицу повели в дом напротив, где в мрачном низеньком бараке, который на фоне остальных хижин смотрелся почти дворцом, расположилась лаборатория диагностики СПИД, оборудованная зарубежными спонсорами. Оттуда путь лежал в детский дом. До него было метров 200, но пройти их пришлось пешком, перепрыгивая через лужи грязи и нечистот. Мисс, одетая в элегантный брючный костюм и туфли на шпильках, угодила в самое затруднительное положение. Рядом бежали ребятишки в грязных майках, с восторгом прижимавшиеся к ней и к прочим белым посетителям трущобы, нежданно свалившимся из другого мира. Вечерний воздух был пропитан дымом костров, на которых обитатели Киберы готовили ужин.

– Ужас! – невольно вырвалось у красавицы, продолжавшей стойко улыбаться.

– Хорошо, что не попали сюда в сезон дождей, – произнес кто-то из свиты, навернувшись на пакет с экскрементами. В Кибере такие целлофановые изделия называют «летающими туалетами». Настоящих нет и в помине. Сделав дело, пакет забрасывают как можно дальше от хибары, руководствуясь принципом: в кого попадет, чур, я не виноват.

Район примыкает к роскошным виллам, что не редкость в городе. Контраст между нищетой и богатством присущ многим столицам, но Найроби потрясает тем, что противоположности соседствуют бок о бок, без промежутков или хотя бы миллиметровых зазоров. К стене, окружающей фешенебельный торговый комплекс, могут спокойно привалиться хибары, сколоченные из случайных кусков фанеры, рядом с чистенькой виллой – гнить высокие кучи разлагающихся отходов, а через дорогу от дорогого отеля – расположиться чумазые землянки, вызывающие ассоциации с норами средневековых рудокопов.

Кибера выделяется и тем, что отстоит недалеко от центра города. Это делает район удобным для осмотра высокими гостями. Жители привыкли к вереницам «Мерседесов» и «Ленд Крузеров», и удивить их непросто. На моей памяти улочек, сплошь покрытых мусором и нечистотами, касались подошвы ботинок послов, мэров, актеров, политиков, среди которых блистали госсекретари США и генеральный секретарь ООН. Что ни год, выдвигаются новые предложения по превращению Киберы в африканский образцовый район нового типа. В 2005 году солидный план, рассчитанный до 2020 года, обнародовал президент Мваи Кибаки. Но изменений к лучшему до сих пор не заметно.

Не видно их и в Матаре, где также проживают сотни тысяч людей, не видно и в других трущобах. Последний генеральный план развития Найроби разработан в 50-е годы прошлого века, то есть до независимости. Тогда речь шла о городе в четверть миллиона жителей, на них рассчитывалась инфраструктура. Сейчас в столице проживает больше трех миллионов, но ширина дорог, пропускная способность водопровода, мощность электрических подстанций или остались такими же, или возросли незначительно.

Большая часть столичных жителей коммунальными службами не охвачена, но и те, кто имеет возможность поселиться в престижных кварталах, не избавлены от неприятных сюрпризов. Помню, как, сославшись на засуху, власти месяцами лишали горожан воды, а подачу электричества ограничивали шестью часами в сутки. Относительно спокойно чувствовали себя лишь те, кто полностью перешел на самообеспечение, установив электрогенератор и объемный бак с водой, куда жидкость заливалась из привозных автоцистерн.

На муниципальные власти надежды мало. Городской совет Найроби – явление редкостное по любым, в том числе и невысоким африканским меркам. Он избран на демократических многопартийных выборах и не может быть уволен по команде сверху, но коррумпирован настолько, что несколько комиссий по расследованию его деятельности рекомендовали орган упразднить. Реформированию не подлежит – таков был их единодушный вывод.

Как явствует из докладов, ни один проект не затевался ради хотя бы самой незначительной, крошечной пользы. Члены совета раздавали городские земли под индивидуальные застройки, присваивали выделенные городу кредиты, повышали себе зарплату под видом выдачи жалования «мертвым душам», то есть несуществующим служащим, никогда не оплачивали счета, совершали массу других подлогов. Плачевный итог не заставил себя ждать: столичные власти не только довели городское хозяйство до полной деградации, но и накопили колоссальный долг.

Для понимания того, как организовано управление Найроби, показательной стала история с массивной золотой цепью, украшавшей столичного мэра на официальных церемониях. После того, как ее похитили, а вора, как положено, не нашли, совет постановил срочно изготовить в ЮАР копию, выделив на это 130 000 долларов. Южноафриканские ювелиры с честью выполнили заказ, но на градоначальственной груди он так и не засверкал. К тому времени деньги бесследно исчезли, и южноафриканцы, отчаявшись дождаться обещанной платы, расплавили цепь, пустив материал на изделия для других, более обязательных клиентов.

Скорее всего, результаты расследований были бы еще убийственнее, если бы не пожар, случившийся в здании совета в 2004 году. Тогда в огне сгинули центнеры важных бумаг. Погибла, например, документация по строительству объектов инфраструктуры и новых дорог. Деятельность такого рода всегда была раздольем для взяточников, так как влиятельные кенийцы обожали строить роскошные виллы на территории, отведенной под градостроительные работы. Для этого требовалось дать взятку нужному человеку, и участок, приобретенный отнюдь не по рыночной стоимости, превращался в частную собственность, а инфраструктурный объект оставался в виде чертежей и благополучно перекочевывал в архив.

Высказывались подозрения, что в пожаре исчезли важнейшие финансовые документы, хотя официально это отрицалось. Огонь не ограничился кабинетом главного инженера города, а перекинулся на другие помещения, похозяйничав на трех этажах, в том числе и в финансовом отделе.

Примечательно то, как пламя тушили. Пожарные прибыли на место происшествия с большим опозданием, потому что телефоны мэрии были отключены за неуплату, и охране пришлось больше километра бежать до центрального полицейского участка. На помощь огнеборцам пришли армейские подразделения и аэропортовые службы, но к тому времени, как с пожаром удалось управиться, то есть шесть с лишним часов спустя, все, что мог, он уже сделал.

Особого внимания заслуживает практика найма. Из проверки, проведенной накануне пожара, следовало, что к «мертвым душам» можно было отнести каждого пятого или даже каждого четвертого сотрудника. Когда новый министр по делам местных органов власти, представлявший бывшую оппозицию, начал изучать доставшееся ему наследство, он решил проинспектировать штат мэрии и приказал всем явиться с удостоверениями на городской стадион. Из 20 000, числившихся в списках муниципальными работниками, на стадионе выстроились менее 15. Даже если предположить, что часть служащих злостно проигнорировала приказ, разрыв между бумажной и настоящей реальностью был слишком велик, чтобы свести объяснения исключительно к недисциплинированности.

Подозрения в существовании тысяч «мертвых душ», за которых исправно получает жалование начальство, возникли давно. На зарплату уходило 90 % муниципального бюджета, поэтому исключение из списков сотрудников-призраков могло бы принести весомую экономию средств. Но время шло, а ничего не менялось.

Убедившись в бесполезности городских служб, автономными энерго- и водными системами обзавелись все дома, претендующие не только на звание элитных, но и на жилье для среднего класса. Стандартной стала мощная охрана: круглосуточная стража с рацией, видеонаблюдение, собаки, высокий забор, колючая проволока под током. За толстыми стенами зеленели подстриженные лужайки, белели спутниковые антенны, плескались бассейны, мерцали мониторы компьютеров, в лучах прожекторов холеные господа разыгрывали теннисные партии. Снаружи, за пределами гетто для богатых, как только на город падала ночь (а на экваторе темнота круглый год наступает в один и тот же час, около семи вечера), улицы столь же стремительно пустели. И только свет фар нервных автомобилей, не притормаживавших даже на светофорах, выхватывал из мрака редких, испуганных прохожих.

Коренные найробийцы рассказывали, что не так давно, в 1980-е годы, кенийская столица считалась сравнительно безопасным местом и справедливо именовалась в туристических справочниках «городом под солнцем». Поверить в это сложно. В последние годы Найроби борется за звание криминальной столицы Африки, конкурируя с южноафриканским Йоханнесбургом и нигерийским Лагосом. Быть может, самый верный показатель участия в позорном конкурсе – то, что кенийцы все чаще называют родной город Найроббери, образовав неологизм из названия своей столицы и английского слова «robbery», что значит «грабеж».

Центр ООН по населенным пунктам (Хабитат), чья штаб-квартира находится в Найроби, решил перевести приблизительные ощущения в точную статистику и провел опрос среди 10 000 человек. Цифровые выкладки – не самое увлекательное чтение, но в данном случае их обильное цитирование обязательно. Результаты опроса настолько показательны и красноречивы, что без них рассказ об обстановке с преступностью в Найроби вышел бы неполным.

Вот основные итоги изучения личного опыта найробийцев: 37 % столичных жителей признались, что становились жертвами ограбления, 22 % – что подвергались кражам, а 18 % – нападениям. В ходе большинства ограблений применялось насилие, в результате чего 40 % жертв грабителей получили ранения.

Стоит упомянуть еще об одной стороне проблемы. Опрос выявил крайнее недоверие кенийцев к полиции. Жители Найроби убеждены, что блюстители порядка прямо или косвенно причастны к каждому третьему преступлению. Среди видов правонарушений, которые, по мнению респондентов, совершают люди в погонах, значатся взятки, сговор с преступниками, участие в разбое и грабежах. Разгул преступности привел к тому, что жители кенийской столицы все реже осмеливаются вступаться за пострадавших. Согласно опросу, две трети невольных свидетелей преступления делали вид, что ничего не заметили.

Стоит ли удивляться, что большая часть населения Найроби не чувствует себя в безопасности даже в собственном доме? Три четверти заявили, что боятся находиться в жилище по ночам, а половина – и днем. Опрошенные почти единодушно отвергли саму идею о возможности прогулки по городу после наступления сумерек, даже по центру.

Кажется, что в таких условиях российские города должны представляться кенийцам землей обетованной. Те, кто получал у нас высшее образование, как правило, действительно не разочаровались в своем выборе. Они вспоминают годы учебы с теплотой и ностальгией. Но большинство слышали и читали о России только плохое, потому что местные средства массовой информации находятся под сильным британским и американским влиянием. Стереотипы, намертво вколоченные англосаксами, порой до такой степени застилают сознание, что кенийцы предпочитают доверять им больше, чем самим себе.

Типичным образчиком подобного творчества предстает статья в «Санди Стандард», написанная летом 2005 года молодым аспирантом Тони Мочамой после краткой поездки в Санкт-Петербург. Город на Неве произвел впечатление прекрасной сказки наяву, но визитер не поддался чувству. Из британских газет и телевидения он твердо знал, что в России верить собственным глазам нельзя. Петербург «существовал только в воображении царя»[6], вынес он в газетную шапку мысль, которую почерпнул у английских учителей.

Доказательствами кенийский путешественник не утруждался. «Раньше в этом месте были малярийные болота», – лихо написал он, силясь припомнить читанное.

И Мочаму понесло: «Сотни тысяч крепостных рабов, возводя это великолепие, погибли за годы стройки от малярии и других болезней, холодных зим и изнеможения, от волчьих зубов или утонув в болотах, то есть от чего угодно, но только не от естественных причин (а что может быть более противоестественным, чем быть съеденным русским волком?)».

Все смешалось в голове кенийца: реальные болота, воображаемые морозоустойчивые малярийные комары, сказка о том, что Санкт-Петербург якобы стоит на костях своих строителей, выдуманная пылавшими негодованием и завистью шведами еще в XVIII веке, а потом радостно подхваченная французами и англичанами… Не обошлось без очередей, обязательных в СССР, то есть России. В общем, неважно. Во всех западных книжках и статьях всегда писали, что они есть, поэтому они неизбежно появились и в опусе Мочамы. «Как сказал мне один человек средних лет в одной из кажущихся вечными русских очередей (за хлебом или трамваем): «Быть русским – значит быть терпеливым. В конце концов, ты притерпишься здесь ко всему», – сделал очередной далеко идущий вывод кенийский аспирант.

Санкт-Петербург – это город, где «царит красота и спокойствие военного кладбища», подытожил Мочама, описывая не собственные ощущения, а убеждения, вложенные в его сознание бывшими колонизаторами.

Формирование взглядов было поставлено в африканских колониях на прочную основу. Вот выдержки из записок на языке суахили «Мое путешествие в Россию и Сибирь» занзибарца Салима бин Абакари. В 1896 году он ездил по нашей стране в качестве слуги доктора Бюмиллера, который, в свою очередь, состоял при важной персоне – рейхскомиссаре Германской Восточной Африки Германе фон Висмане, печально прославившемся подавлением восстания суахилийского населения.

Как явствует из записок, занзибарец не знал ни слова по-русски и не понимал элементарных вещей, но, воспитанный своими господами в духе почитания Европы и презрения к России, с порога делал смелые выводы и обобщения.

«Во всей Европе короли не могут вершить суд над человеком, в этих странах правосудие осуществляют судьи, – рассуждал слуга в первые же дни по приезде в незнакомую страну. – Никто так не уважаем в Европе и ни к кому так не прислушиваются, как к судье, так как европейцы очень законопослушны. Согласно европейским законам, можно судить короля, но нет короля, который бы мог судить кого-либо, кроме военных. Всех судят только судьи. Но в России принято исполнять все, что хочет царь, даже если он нарушает закон, необходимо выполнять все, что он захочет. И человек, к которому русский царь благоволит, может делать все, что пожелает. У судей же власти совсем нет»[7].

В доказательство услышанных от господ выводов о всевластии русского государя Салим бин Абакари приводит следующую фантастическую историю. «Царь приказал: каждого человека, который отказывается учить своих детей грамоте и трудолюбию, связывать и доставлять в тюрьму для преступников на Севере, – строчил в дневнике занзибарец. – Тех, кто не хотел, связывали и отправляли в холодную страну, которая называется Сибирь. Они заковывались в кандалы и в них зарабатывали себе на жизнь… В Сибири нет ничего, кроме снега, и там добывают серебро, золото и железо. И нет такой местности, где болезни были бы так сильно распространены, как там».

Колониальные державы формально «отпустили» Африку в середине XX века, но за господство над умами бывших рабов цепко держатся и поныне. Возьмем Зимбабве, которая с бывшей хозяйкой Великобританией давно рассорилась и находится на ножах. Это обстоятельство не означает, что британский взгляд на мир отринут. Он по-прежнему с рождения продолжает впитываться зимбабвийцами. В одном из книжных магазинов Хараре я, любопытства ради, купил учебное пособие для старшеклассников «История Африки в XIX и XX веке», выпущенное уже третьим изданием. В выходных данных значились английские авторы, которые постарались преподать африканским учащимся концепцию, в наибольшей степени отвечающую интересам бывшей метрополии.

Приведу характерный фрагмент, повествующий о периоде истории, хорошо известном в нашей стране, но старательно замалчиваемом и умело искажаемом на Западе. В книжке он занимает крохотное место, что делает его особенно удобным для уяснения основных приемов западной пропаганды.

«Во Вторую мировую войну со стратегической и экономической точек зрения Африка была очень важна и внесла большой вклад в победу Великобритании, Франции и Америки над Германией, – пишет в пособии английский автор со знаковой фамилией Тэтчер. – В Северной Африке шли бои, а Западная и Восточная Африка были важны как места, где сосредоточивались войска и складировались запасы для войны в Азии. Завоевание Японией Юго-Восточной Азии усилило сырьевую зависимость Британии и Франции от Африки. В обмен на помощь Британия и Франция пообещали реформы, а в конце войны упразднили большую часть самых плохих колониальных практик и ввели конституции (в Гане и Нигерии), расширившие участие африканцев в управлении колониями».

Вот так изящно и логично обходятся сразу несколько неприятных для Лондона исторических фактов. Во-первых, сглаживаются противоречия с бывшими колониями, в некоторых из которых вспыхивали вооруженные восстания, которые беспощадно подавлялись. О том, как это происходило в Кении, будет рассказано в части 3 книги. Во-вторых, колониальные державы и США выставляются триумфаторами, а СССР, внесший основной вклад в победу над фашистской Германией, не упоминается вовсе. Наконец, игнорируется неоспоримая роль нашей страны в освобождении Африки от колониализма.

Остается добавить, что данный абзац – это все, что школьникам бывших британских колоний положено знать о Второй мировой войне. А мы еще удивляемся, почему не помнит мир своих спасителей. Ясно же сказано: Германию победили Великобритания, Америка и Франция. Точка. Где тут СССР, Россия, или как там ее? И вообще, хватит об этой войне, полезнее изучать прогрессивные реформы, которыми благородные колонизаторы облагодетельствовали верных чернокожих рабов. Все в точном соответствии с пословицей, бытующей у многих африканских народов: до тех пор, пока у львов не появятся свои летописцы, истории будут прославлять охотников.

Навязанные западные стереотипы бесследно для психики не проходят. В качестве побочного эффекта они порождают у африканцев комплекс неполноценности, который порой вынуждает агрессивно отрицать очевидное, как в случае с криминогенной обстановкой Найроби. Казалось бы, приведенные выше цифры и факты наглядно доказывают, что город не может считаться благополучным, но признавать это кенийцам не хочется. Тем более, что они привыкли считать свою страну региональным лидером, на голову возвышающимся над соседями. Стоило ООН понизить Найроби в рейтинге, составляемом каждый год, чтобы определить степень риска для своего персонала, как разразился скандал. Кенийцы расценили это как «чудовищное предубеждение против африканцев» и «серьезное пренебрежение гостеприимством, с которым население Найроби по традиции тепло и щедро встречает сотрудников ООН».

Восьми с лишним сотням сотрудникам ООН действительно трудно пожаловаться на то, что в Найроби они находятся на положении парий. Штаб-квартиры ЮНЕП и Хабитат расположились в престижном пригороде Гигири, рядом с заповедным лесом Карура. В отличие от загазованного, замусоренного центра, в комплексе ООН царит тишина, чистота и порядок. Их обеспечивают 2000 работников, набранных из местных жителей, защищают высокие стены и многочисленная охрана. Но за пределами этого самого большого гетто для сотрудников ООН случается всякое. Пресс-секретарь ЮНЕП, обычно сдержанный норвежец Туре Бревик взволнованно, в красках живописал мне, как его жена чудом увернулась от пули при въезде на виллу. Что касается грабежей, угонов автомобилей, краж, то, по его словам, такие несчастья случались с сотрудниками каждую неделю.

Не стоит сбрасывать со счетов и то, что за пребывание штаб-квартир ООН и других организаций Кения немало получает. Высокие зарплаты сотрудников ЮНЕП и Хабитат частично остаются в стране, принося ей валюты не меньше, чем крупнейшие статьи экспорта. Рабочие места, подряды и субподряды также немало дают местным компаниям. Во многом благодаря присутствию ООН Кения мелькает в мировых средствах массовой информации, располагает многочисленным корпусом иностранных журналистов, проводит конференции по мирному урегулированию, а порой и такие крупнейшие форумы, как выездное заседание Совета Безопасности ООН или всемирные саммиты по гуманитарным проблемам.

В декабре 2002 года к власти в Кении после почти четырех десятилетий правления партии КАНУ пришла оппозиция, пообещавшая в корне улучшить положение и поднять инфраструктуру Найроби до международного уровня. Тысячи беспризорников отправили в реабилитационные центры, сменилось руководство полиции, в необузданных матату появились ограничители скорости и ремни безопасности. Разрабатывались планы по прокладке новых дорог и разгрузке центра, задыхавшегося от автомобильных пробок. Но прошло немного времени, и выяснилось, что оппозиция ничуть не меньше, если не больше, чем свергнутая правящая партия, расположена осваивать государственный бюджет в собственных интересах. При любой власти главные проблемы в Кении остаются прежними: не сокращается безработица, не уменьшается коррупция, никак не хочет падать преступность, невзирая на победные официальные заявления.

Конечно, кто-то привык беззаботно жить в гетто для богатых. Не особенно страдают и туристы. «Хилтон», «Интерконтиненталь», «Гранд Ридженси», «Норфолк», «Сафари Парк отель» готовы разместить и обслужить гостей по высшему разряду. Есть входящий в рейтинг 50 лучших ресторанов мира «Карнивур», где на глазах клиента на гриле зажарят зебру, антилопу, страуса, жирафа, крокодила и любую другую африканскую дичь. Есть уникальный Найробийский национальный парк, где прямо на окраине города обитают почти все знаменитые африканские животные.

Въехать в заповедник можно с городской улицы. Если повезет, то на заднем плане фотопортрета носорога или льва проступит силуэт небоскреба. Вот так, картинкой органичного сосуществования современного мегаполиса и дикой природы было бы неплохо закончить описание столицы Кении. Хотелось бы, чтобы именно она первым делом возникала перед мысленным взором, когда начинаешь вспоминать Найроби. Но, если честно, не получается. Слишком мало органики в сосуществовании десятков тысяч представителей чернокожей элиты, белых, индусов и миллионов жителей трущоб. В отличие от национального парка, одна из сторон которого не отделена стеной и естественно переходит в саванну, Найроби богатых и Найроби бедных отгорожены друг от друга прочно: со всех четырех сторон с использованием новейших технологий.

Глава 7

Под лузитанским крестом

В городах бывших британских колоний, новых и хаотично организованных, история только начинается. Но англичане были не единственными колонизаторами Африки. Первыми из европейцев до тропических широт добрались португальцы. С бывших владений Португалии началось мое знакомство с континентом. Удивление, которое вызвали Лусака и Найроби, шло оттуда, ведь столицы Анголы и Мозамбика совсем не похожи на своих неопрятных британских сестер. Они строились с оглядкой на вычурные архитектурные традиции, прочно укоренившиеся в Лиссабоне и породившие пышный стиль мануэлино. Португальцы старались придать облику городов своих колоний изысканность и изящество, ценимые у них дома. Девиз был таков: «Давайте сделаем, как в метрополии, только еще роскошнее, еще богаче».

Португалия – страна маленькая и бедная. По сравнению с ней Ангола и Мозамбик представали сказочными землями, где таятся несметные сокровища и возможны любые чудеса. В Лусаке и Найроби красоты стиля можно найти только за высокими заборами, окружающими частные виллы. В португальских колониях архитектурные изыски не скрываются за оградами. Они радуют глаз на улицах и площадях, как и положено в столице. Во всем чувствуется лузитанский дух. Лузитанами португальцы называют себя, памятуя о гордом племени лузов, которое в начале нашей эры долго не покорялось римским захватчикам.

Самая старая португалоязычная столица – Луанда. Этот город с полным правом можно назвать древним, ведь он основан почти 500 лет назад. О старых временах напоминает Форт Сау-Мигел, где после завоевания Анголой независимости разместился музей вооруженных сил. Туда ангольцы свезли статуи португальских королей и мореплавателей, в том числе Васко да Гамы. Тот, кто бывал в Лиссабоне, сразу же вспомнит цепь похожих крепостей в устье реки Тежу, прикрывавших имперскую столицу от нападений со стороны Атлантического океана. Как и положено, Форт Сау-Мигел, названный в честь Святого Михаила, стоит на высоком холме. С его стен открывается панорама луандийской бухты, застроенной высотными домами в период колониального экономического бума, который пришелся на последние полтора десятилетия перед независимостью, провозглашенной в 1975 году.

Сейчас Луанда тоже не бедствует. Возводятся высотные дома и виллы, некоторые районы сделают честь европейским столицам. Правда, в 1980-е, когда я там был, вовсю полыхала гражданская война, свирепствовал жесточайший экономический кризис. В Луанде и тогда было на что посмотреть, но меня занимали другие заботы.

В то время я, студент третьего курса Московского института иностранных языков, и несколько моих товарищей по группе, где мы изучали португальский и английский языки, по представлению военной кафедры института были командированы в Анголу в качестве военных переводчиков. В стране, где шла гражданская война, мы проработали ровно год, день в день.

Хорошо помню, с каким настроением ехали. Мы ждали влажную жару и духоту, но Луанда встретила нас холодом предрассветного утра. Столичный аэропорт, где приземлился самолет, являл собой странное зрелище. В сумеречном свете проступали полуразрушенные или недостроенные бетонные сооружения, торчащая арматура, в зале ожидания из туалета вытекала огромная лужа… Шел последний день лета 1983 года, а в Южном полушарии еще стояла зима.

Вскоре мы уже были на территории советской военной миссии. У входа росли две высокие пальмы. Их мощные, серые у основания стволы казались забетонированными. Наверное, чтобы вражеские танки не прорвались на территорию, решили мы. Нам, новичкам в Африке, было невдомек, что такими эти гигантские деревья создала природа. Время от времени где-то постреливали. Вдалеке трещали автоматные очереди.

Нас принимал главный референт военной миссии – именно он командовал переводчиками. Звали его Борис Кононов. В узких кругах «португаловедов» это была личность легендарная. Дело в том, что Кононов написал учебник военного перевода португальского языка, по которому училось большинство студентов. Не только в Военном институте иностранных языков, но и в гражданских, в том числе в нашем. В общем, все мы были о нем наслышаны. Нам, 20-летним, Боб, как за глаза называли главного референта, казался пожилым человеком, хотя в ту пору ему, наверное, едва перевалило за 40.

Увидев растерянных ребят, Кононов развеселился и начал стращать. Человек по натуре артистичный, он мастерски разыграл перед нами драматическую сцену – просто театр одного актера.

– Мальчишки, – начал он заговорщицким полушепотом, – вы приехали в Анголу. Здесь идет война.

Тут его голос окреп, и в нем зазвучали трагические нотки.

– Враг рвется к Луанде! – воскликнул Боб.

И внезапно замер, прислушался.

– Вот, слышите эти выстрелы? – так же, без перехода, патетически продолжил он.

Мимо, как нельзя кстати, проходил переводчик, одетый в камуфляжную форму ФАПЛА, вооруженных сил Анголы, которую, как мы потом узнали, шили на Кубе. Боб мелодраматическим жестом распахнул объятия, повис на заметно смутившемся молодом человеке, крепко расцеловал в обе щеки и, едва тот отошел, повернулся к нам.

– Да-а, – протянул он с надрывом, – мальчишка улетает на фронт. Вернется ли? Не знаю…

Вздохнув, как заправский трагик, он смахнул ладонью воображаемую скупую мужскую слезу.

Мы стояли окаменевшие и суровые, подавленно внимая разыгранному фарсу. И думали при этом примерно одно и то же:

– Господи, ведь целый год нам здесь еще кантоваться! А если враг и впрямь возьмет Луанду? Что будет с нами? И зачем только мы сюда приехали?!

Боб, очевидно, понял, что несколько переборщил и попытался нас приободрить. На свой лад, разумеется.

– Ничего, – задушевно проворковал он. – Парни, Ангола – это песня, Ангола – это сказка. У нас здесь боевой главный военный советник – Константин Яковлевич Курочкин. Давно воюет. В Финляндии – давил. В Великую Отечественную – давил. В Корее – давил. Думаю, и здесь додавит.

А ведь все ехали в Анголу по своей воле и с большим желанием. Для студентов, зубривших португальский, это был единственный шанс пройти стажировку в стране изучаемого языка. Сначала из ИнЯза направляли в Португалию, где в 1974 году разразилась «революция гвоздик», но потом к власти там пришли правые партии, и в Лиссабон посылать перестали. Из португалоязычных стран оставались только бывшие африканские колонии. Прежде всего – Ангола, хотя в ней шла война.

Несколько дней нас, как в чистилище, продержали в военной миссии, а потом распределили по провинциям. Я и еще один парень из нашей группы попали в отряд военно-транспортных самолетов «Ан-12». Крылатых машин насчитывалась дюжина. Каждый самолет, оснащенный четырьмя двигателями (летчики никогда не говорят «мотор») могла взять 10–12 тонн груза, а если очень надо, то и больше. Самолеты выкрасили в бело-синий цвет, а на борту изобразили эмблему «Аэрофлота», но все летчики были военными, хотя носили гражданскую одежду.

Мы хорошо познакомились с теми, кто водил самолеты в небе Анголы. Это были мастера своего дела, специалисты высокого класса, для которых нарушить правила и поступиться безопасностью представлялось чем-то немыслимым. Характер у некоторых оказался не сахар, но в целом относились пилоты к нам по-дружески, а мы старались не нарушать субординацию.

Грузы «Ан-12» возили разные. Кстати, в основном, отнюдь не боеприпасы, не вооружение и не ангольских солдат. Чаще всего, брали на борт продовольствие – консервы, сухое молоко и бытовые товары – стиральный порошок, мыло, зубную пасту. Причем не столько для войск, сколько для мирных жителей. Оно и понятно. В условиях военного времени большая часть населения страдала от голода и отсутствия самого необходимого, а по дорогам перевозить мирные грузы было опасно: повсюду подстерегали засады и минные поля. Вот мы и выполняли роль своеобразных «добрых самаритян», как написали бы западные журналисты, если бы имели право написать о нашей стране хоть что-нибудь хорошее.

Всякий раз мы взлетали и садились, совершая винтообразный маневр. Самолет делал круги по спирали и, прежде чем следовать по маршруту, набирал определенную высоту над охраняемым аэродромом. Обычно поднимались на 150-й или 170-й эшелон, то есть порядка 5000 метров, чтобы с земли не достали «Стрелой» – переносным противовоздушным зенитным ракетным комплексом. Такие ракеты можно запускать прямо с плеча. Мы знали, что повстанцы из группировки УНИТА захватили у ангольской армии несколько комплексов, поэтому опасность была не теоретической, а реальной. «Стрелы» могут поражать воздушные цели на высоте до 1500–2000 метров, а в центре Анголы высота горных массивов превышает 2000 метров. Можно было бы подниматься и выше, но мы часто возили людей, а на высоте больше 5000 дышать совсем тяжко. «Ан-12» ведь не пассажирский лайнер, и грузовой отсек у него не герметизируется.

Правда, при мне ни одного трагического случая не было. Мы летали по шесть-семь дней подряд, потом следовал выходной, и вновь начинались длинные рабочие будни. Случалось работать и по 11–12 дней без перерыва – нас, бортовых переводчиков, было восемь – в полтора раза меньше, чем самолетов.

За каждым бортпереводчиком закреплялся «свой» экипаж. В основном мы летали с ним, а когда летчики отдыхали или проводились регламентные работы, пересаживались в другой самолет. Так и получалось, что «наш» экипаж летал дня четыре в неделю, а мы – столько, сколько надо. Ежедневно делали два рейса: до обеда и после. Самые длинные перелеты из Луанды в Сауриму и из Луанды в Луэну занимали час сорок – час пятьдесят. В таком сверхплотном режиме за пять месяцев я налетал больше полутысячи часов. Кто знает – поймет.

Перерывы на регламентные работы соблюдались неукоснительно. Вообще, в авиаотряде все делалось в соответствии с инструкцией. В результате самолеты работали четко, без сучка и задоринки. За весь год не случилось ни одного серьезного технического сбоя. Не то что потом, после распада СССР, когда из Африки стали одна за другой приходить трагические вести о катастрофах наших «Анов». Причины лежали на поверхности: самолеты не обслуживались, не ремонтировались, зачастую представляли собой списанное старье, которому одна дорога – на свалку. В таких условиях рано или поздно начинает сыпаться любая, самая испытанная и неприхотливая техника.

Каждый инцидент, каждая трагедия преподносились средствами массовой информации таким образом, чтобы вывод напрашивался сам собой, и у африканцев не оставалось сомнений: советские самолеты никуда не годятся, покупать следует исключительно продукцию западных авиакомпаний. Между тем те же «Ан-12» в Анголе вполне успешно конкурировали с американскими «Геркулесами», своими ровесниками, которые по сей день летают по всему миру и надежность которых никто не ставит под сомнение.

Переводчики состояли при военных советниках, но сразу оговорюсь: в мою бытность в Анголе наши офицеры непосредственно в боевых действиях не участвовали. На первом же установочном инструктаже в военной миссии нам четко заявили: мы здесь воевать не должны и не имеем права, стрелять можно только в целях самообороны, когда не остается другого выхода.

За свободу Анголы вместе с бойцами ФАПЛА воевали кубинцы. Мы постоянно сталкивались по работе и с теми и с другими. Накануне провозглашения независимости Анголы в ноябре 1975 года, когда армия ЮАР, где правил расистский режим апартеида, прорвала оборону и уже подходила к Луанде, кубинцы в ожесточенном бою остановили вражескую колонну. В Анголе служили и кубинские пилоты – они летали на «МИГах». И если ангольцы для нас были камарадуш, то есть товарищи, то кубинцы – эрманос, братья. Отношения складывались просто замечательные. Сложность заключалась только в одном: стоило лишь упомянуть вслух, что тебе что-то понадобилось, и кубинцы в лепешку разбивались, чтобы достать это для тебя. Поэтому мы старались ни о чем не просить этих открытых, мужественных, симпатичных парней.

Нам, бортпереводчикам, надо было хорошенько запомнить и научиться к месту употреблять всего лишь с полсотни самых ходовых слов. Вроде бы ерунда, зазубрить их нетрудно. Скажем, так:

– Луанда контроль, прием. Аэрофлот один, один, пять запрашивает разрешения запустить движки.

И все в таком духе. Но эфир один на всех, слышимость плохая, а ты должен четко различать и точно понимать, какие слова предназначены именно тебе, ведь от этого зависит не только твоя жизнь, но и жизнь экипажа, пассажиров, сохранность гигантской крылатой машины.

Своеобразие лексики, используемой при радиообмене, создавало немало забавных ситуаций. Например, обозначение «бортов», то есть самолетов. Если, помимо цифр, в их названии стояли еще и буквы, то их для лучшего понимания называли словами. Например, A, R, C звучали как «Альфа», «Ромео», «Чарли». Помнится, стоял на территории луандийского аэропорта одномоторный самолетик, на борту которого красовались литеры P и W. По принятым правилам, он представлялся в эфире как «Папа Виски».

Однажды при подлете к Луанде маломощная рация крошки никак не могла «добить» до контрольной вышки. Между тем наступало время снижаться и заходить на посадку. Эфир заполнили панические восклицания фальцетом:

– Луанда контроль, Луанда контроль! Вас вызывает Папа Виски! Вас вызывает Папа Виски! Прием!

После очередного нервного всхлипа «папы», прекрасно слышного нам, висевшим высоко в небе, но не доходившего до авиадиспетчера, в наушниках раздался спокойно-ироничный, густой бас пилота большого лайнера, тоже подлетавшего к Луанде.

– Эй, Папа Виски, ну зачем же так орать? – урезонил летчик коллегу. – Лучше скажи свои координаты, и я передам их контрольной вышке.

Через несколько секунд «папа» уже получал от авиадиспетчера указание снижаться до определенного эшелона.

На английском языке радиообмен вели только в международном аэропорту Луанды, где подчас на подлете «висел» десяток самолетов. Все их, прежде чем посадить, постепенно снижали, переводя с эшелона на эшелон. Каждый самолет должен был подтвердить получение команды. В самые «жаркие» моменты счет шел на мгновения. В других ангольских городах в воздухе одновременно находились по одному, максимум по два самолета. Там общение шло на португальском, и можно было не напрягаться.

Подчас приходилось вести радиообмен на испанском. В некоторых провинциальных аэропортах авиадиспетчерами работали кубинские военные. Особенно запомнился веселый парень из аэропорта имени Юрия Гагарина в южном городе Намибе, который в колониальные времена назывался Мосамедеш. Заслышав советский самолет в эфире, он так радостно вскрикивал и так яростно нажимал на «р», что его раскатистое «Аэр-р-р-р-р-р-р-р-р-офлот» буквально взрывало наушники, заставляя их нервно дребезжать.

Удобные наушники с микрофоном имелись только у одного переводчика, да и то его собственные, которые он купил в Москве. Мы оказались менее предусмотрительными. Кто же знал, что придется заниматься столь специфическим делом? Остальные общались в эфире с помощью ларингофонов, то есть двух маленьких приборов, которые передавали речь, если их плотно приложить к голосовым связкам. К горлу ларингофоны крепились с помощью ошейника, что вызывало неудобства. При африканской влажности и жаре кожа сильно потела и раздражалась. При первой возможности мы расстегивали ошейник и отсоединяли ларинги. Они свободно болтались на груди, а когда следовало выйти в эфир, мы подхватывали их и прижимали к горлу большим и указательным пальцами.

Теоретически, чтобы приступить к обязанностям бортпереводчика, требовалось пройти много этапов. Мы прошли только через одну процедуру: у нас измерили давление и сказали: «Ребята, вперед!» Прежде чем допустить пополнение к полетам, летчики усадили нас перед «черными ящиками» с записями переговоров, и так мы постепенно, за несколько недель, научились вычленять из эфирного хаоса то, что нужно.

Первые полеты совершались под присмотром других переводчиков, уже имевших необходимый опыт, и только потом, когда все давали добро, дозволялось выходить в рейс в одиночку. Как же это было жутко впервые без дублера, всегда готового прийти на помощь, запрашивать взлет и вести радиообмен при посадке, сознавая, что ты отвечаешь за человеческие жизни и висящую в воздухе многотонную махину. При этом все время пребывания в авиаотряде мы продолжали числиться при военной миссии, поэтому официально ни на каких самолетах якобы не летали.

За год никто из экипажей не погиб, никто не получил ранения. Мне говорили, что потом один «Ан-12» сбили ракетой и он разбился, но это, кажется, единственный случай больше чем за десятилетие. Если бы он произошел с нами, вряд ли бы мы выжили. Парашют, конечно, у меня имелся, вот только пользоваться им я не умел и никогда не прыгал.

Два неприятных эпизода на моей памяти все же случились. Товарищ из нашей институтской языковой группы, тоже бортпереводчик, летел в Кабинду. Приземление прошло неудачно, и у самолета сломалась стойка шасси. «Ан-12» развернуло прямо посреди полосы, но, к счастью, самолет не перевернулся и не загорелся. Экипаж эвакуировали другим бортом, а сломанный самолет так и остался ржаветь в Кабинде.

Второй случай произошел уже со мной, когда летели в Куиту. Городок расположен в самых что ни на есть «унитовских» местах, в гористом центре Анголы. Это был уже второй послеобеденный рейс. Подлетаем, и тут нам с земли сообщили о надвигавшейся грозе. Решайте, говорят, сами, что делать.

Садиться, как известно, гораздо сложнее, чем взлетать. По тому, как приземляется самолет, можно безошибочно судить о квалификации летчика. Посадка в грозу – отдельная песня. В тот день допеть ее до конца удалось только благодаря мастерству экипажа и удачному стечению обстоятельств.

Услышав в наушниках тревожные переговоры членов экипажа, я заглянул в дверь, которая вела в кабину пилотов. «Ан-12» заходил на взлетно-посадочную полосу, но прямо на нас, с другого ее конца стремительно надвигалась черная туча и стена густого дождя. В воде плескалась уже половина бетонной дорожки, а другая, ближняя, оставалась сухой. Командир на всякий случай ушел на второй круг. И тут выяснилось, что возвращаться в Луанду не менее опасно. Куиту плотно обложили грозовые облака.

Вокруг сгущались сумерки, сверкали молнии, и нам ничего не оставалось, как пойти на посадку. Приходилось спешить, и полосы «Ан-12» коснулся на заметно большей, чем положено, скорости. Мимо пронеслось здание аэровокзала, а мы катились и катились так же быстро, как в самом начале. Вот уже полоса должна закончиться, а самолет все никак не останавливался. И только у самой кромки посадочного поля, едва не пробив ограждение из колючей проволоки, машина замерла.

В наушниках наступила оглушительная тишина. С кресел никто не поднимался. Члены экипажа долго не могли проронить ни слова. Наконец, после томительной паузы летчики, как бы нехотя, зашевелились, задвигались, разгерметизировали кабину, открыли люк. Снаружи, как из брандспойта, хлестал ливень. Я глянул вниз. Покрышки на шасси напоминали изорванные половые тряпки. Втулки колес сточились, из круглых стали квадратными и нагрелись так, что шипели от падавших на них и мгновенно испарявшихся капель. Потом нам рассказали, что, когда мы тормозили, искры брызгали снопами.

Нас приютили в казарме кубинцы из местного военного гарнизона. Они сытно накормили рисом и курицей, поджаренной на оливковом масле, отвели в спальню. После стольких волнений сразу ложиться не хотелось. Мы долго сидели на первых «этажах» трехъярусных кроватей и вели дружескую беседу на портуньоле – смеси португальского и испанского.

В тот вечер, помимо прочего, я узнал одну практическую вещь, которая оказалась в Африке исключительно полезной. Кубинцы научили просто и быстро готовить вкусный салат из авокадо. В СССР этот замечательный плод совершенно не знали. Лично я впервые встретил странное название случайно, когда в школе, убирая во время дежурства класс, наткнулся на учебное пособие, посвященное тропическим фруктам. Там говорилось, что по вкусу авокадо напоминает… шоколад. Из написанного следовало, что если автор его и видел, то только на картинках. Но это я понял гораздо позднее, а в тот день просто подивился тому, какие чудеса встречаются в далекой Африке.

Когда с приходом рыночной экономики авокадо появился на прилавках российских магазинов, он не сразу пришелся по вкусу. В начале 1990-х в московском универсаме я заметил лоток спелых, фиолетовых авокадо, чуть выглядывавший из-под прилавка. На мой вопрос, почему хорошие, зрелые плоды убраны подальше от глаз покупателей, продавщица отреагировала неожиданно живо.

– Ой, а вы что, знаете, как их готовить? – всплеснула она руками. – Поделитесь, а то мы тут с девчонками пробовали и так и этак, но ничего хорошего не выходит. Невкусные они какие-то, эти авокады.

– Так вы их, наверное, брали, когда они еще были зеленые и твердые, и нарезали кусочками? – поинтересовался я, припомнив собственные неудачные опыты в Анголе.

– Ну да, не эти же, сизые, резать? Их и резать-то нельзя. Они вон какие, мягкие. Мы думали, они сгнили. Сняли их с прилавка как порченные, только выбросить не успели.

Пришлось объяснить, что «сизые», мягкие авокадо – как раз созревшие, самые вкусные. А приготовить из них салат – проще простого. Берется плод, разрезается ножом посередине, вынимается косточка. Дальше можно готовить блюдо прямо в половинках. Посудой послужит кожура. Надо лишь превратить мякоть в кашицу (сделать это можно обыкновенной вилкой), и слегка подсолить. Вот и вся премудрость. Такой авокадо следует есть с рисом или с хлебом.

Описанный способ – самый аскетичный, так сказать, походный вариант. В домашних условиях приготовить мякоть можно блендером и не в кожуре, а в миске. Желательно добавить туда чуть-чуть майонеза, а также дольку раздавленного или очень мелко нарезанного чеснока и хорошенько все размешать. Особенно вкусно есть получившуюся светло-зеленую массу, намазывая ее на черный хлеб.

Но настаивать не буду. Возможно, кому-то больше нравятся авокадо, порезанные кусочками и добавленные в овощные салаты, то есть приготовленные так, как обычно советуют в кулинарных книгах. Мне после освоения кубинского метода такой способ не кажется удачным, но вкус у каждого свой. К тому же авокадо, которые продаются у нас, чаще всего, выращены в Израиле. В отличие от африканских, они твердые, зеленые и дозревать не обучены. Их действительно можно использовать, только порезав на кусочки.

Я, кажется, отвлекся, пересказывая беседы на нижней полке кровати в кубинской казарме ангольского города Куиту. Пора двигаться дальше. Итак, вдоволь наговорившись с новыми знакомыми, мы стали укладываться. Перед сном отправились на поиски ванной комнаты, и вдруг – новое происшествие.

На территорию гарнизона примчались два взмыленных, едва живых от усталости кубинца. Оказалось, они пробежали по пересеченной местности два с лишним десятка километров, пока их не подобрали товарищи. Это были пилоты военного вертолета «Ми-25», который в тот день подбили повстанцы неподалеку от Андулу – родных мест лидера УНИТА Жонаша Савимби. Винтокрылая машина упала в болото, загорелась и взорвалась, но пилоты успели выскочить, выбраться из трясины и оторваться от погони. Мы смотрели на них с восхищением. Такой вот выдался длинный, богатый на происшествия денек.

Что касается самого Жонаша Савимби, то он оказался человеком, маниакально рвущимся к власти. Ничто другое его не интересовало. Уже будучи корреспондентом ТАСС, я видел его и даже пообщался в Лусаке в мае 1995 года. Туда он приехал на встречу с президентом Анголы Жозе Эдуарду душ Сантушем, на которой заявил о приверженности Лусакским договоренностям, то есть фактически договору о мирном урегулировании в Анголе. Правда, осенью 1994 года, когда подписывался Лусакский протокол, Савимби на церемонию не приехал, сославшись на то, что ему не удалось добраться до Замбии из-за обстрелов правительственных войск. Во всяком случае так заявили в штабе УНИТА португальскому журналисту, который сумел при мне дозвониться туда по спутниковому телефону. Протокол, устанавливавший, в частности, условия демобилизации вооруженных формирований УНИТА с последующим включением части бойцов в национальные вооруженные силы, от имени повстанцев подписал их генеральный секретарь Эужениу Манувакола. Помню этого улыбчивого, общительного очкарика, щеголявшего в Лусаке в цветастом нигерийском костюме бубу, напоминающем тунику.

– А вот и марабу! Марабу пришел! Марабу! – громко возвещал он, едва завидев журналистов.

Тем самым генсек намекал на внешнее сходство со знатоками Корана, мусульманскими духовными наставниками, которых в Западной Африке называют именем, звучащим для европейца забавно и по-птичьи. Увы, рука «учителя-марабу» оказалась несчастливой. Прошло совсем немного времени, и Савимби с легкостью отрекся от Лусакского протокола, как до этого отрекался от итогов проигранных в 1992 году многопартийных выборов. Он не стал распускать свою повстанческую армию, насчитывавшую десятки тысяч бойцов, и возобновил боевые действия.

В разговоре Савимби свободно переходил с английского на португальский и обратно, красноречиво доказывая свой миролюбивый нрав. Но оживлялся он исключительно тогда, когда речь заходила о власти. Стоило спросить его о чем-то еще, и глаза мгновенно потухали. Он хотел быть человеком «номер один» в Анголе, ничто другое его не устраивало. Ради власти лидер УНИТА с готовностью шел на любые испытания. Например, целый год скитался по малярийным джунглям. Он был не прочь бесконечно продолжать войну, начавшуюся еще в 1960-е годы. На человеческую жизнь, а в длительном конфликте погибли сотни тысяч ангольцев, ему было наплевать. Показательно, что, когда в апреле 2002 года вооруженным силам Анголы удалось окружить и уничтожить Савимби, война сразу же закончилась. УНИТА быстро преобразовалась в мирную политическую партию. К тому времени уже никто, за исключением самого вождя-маньяка, воевать не хотел.

Но вернемся к происшествию в городе Куиту. На следующее утро после грозы и неудачного приземления прилетел другой «Ан-12» с огромным домкратом, который подцепил наш самолет под плоскости, или, как сказали бы люди, далекие от летного дела, – под крылья, и приподнял махину над землей. На другом самолете мы добрались до Луанды, а наш «Ан» благополучно починили, он своим ходом прилетел вслед за нами и потом работал до конца отведенного срока.

Случались и другие опасные переделки. Пару раз нас обстреливали из автоматов в тот момент, когда мы приземлялись. Сейчас звучит пугающе, а тогда на подобные мелочи я внимания почти не обращал. Ну, подумаешь, несколько дырок в фюзеляже! В воздухе ничего не слышно и не видно. Отверстия замечаешь только после приземления, когда ясно, что ничего страшного не случилось, а бояться уже поздно.

Ангола буквально ломилась от бесхозного оружия. Пистолет Макарова можно было купить за бутылку водки. Помню, как ходили вдоль взлетно-посадочной полосы аэродрома в Сауриму и собирали патроны, валявшиеся в пыли, а потом отдавали их ангольским военным. Собирали просто так, убивая время до взлета.

Оружия у нас на борту не было, и патроны тоже были не нужны – мы же гражданская авиация! «Аэрофлот», так сказать. Правда, у каждого «Ана» сзади имелась кабинка стрелка-радиста, и сам он непременно входил в экипаж. Куда ж его девать, раз по штату положено? Но пулемет в кабинке отсутствовал. Реально стрелку делать было нечего. В полетах он, как правило, сидел в своем хвосте и читал книжки, а на земле помогал кантовать, то есть закреплять груз, чтобы принести хоть какую-то пользу.

Один из стрелков-радистов оказался отменным резчиком и не скучал в полете, ловко орудуя ножом, пилками и шкурками. Он быстро перенял манеру, в которой создают деревянные фигурки умельцы из ангольской народности чокве, и вскоре от заказов не стало отбоя. Все пилоты непременно хотели увезти домой его «типично африканские» произведения из черного дерева. Летчики явно предпочитали скульптурки своего товарища аляповатым местным изделиям народного промысла, которые выставлялись для белых иностранцев на пути к луандийским пляжам, куда летный состав вывозили по выходным купаться и загорать. Пляжи располагались вдоль длинной косы, или, как ее называли ангольцы, «илья» (остров). С нее превосходно смотрелась впечатляющая набережная с рядами высотных домов и изящных старинных португальских зданий, ставших визитной карточкой ангольской столицы.

С тех пор прошло три с лишним десятилетия. Анголу по-прежнему возглавляет президент Жозе Эдуарду душ Сантуш. Бессменно правящая партия МПЛА сохранила власть несмотря ни на что, даже после того, как мы ушли из этой страны и в период правления Горбачева и Ельцина фактически бросили своих союзников на произвол судьбы. МПЛА сумела победить не только в гражданской войне, но и в ходе трех многопартийных выборов, состоявшихся в 1992, 2008 и 2012 годах.

Анголу я никогда не забуду. Потом были другие зарубежные поездки, множество новых интересных встреч. Но до сих пор я стараюсь следить за событиями в этой стране и переживаю за ее судьбу.

В Мозамбик я попал в начале 1990-х, когда окончил институт и стал журналистом. Там тоже шла гражданская война, только вместо УНИТА действовала группировка Ренамо (от Resistência Nacional Moçambicana – Мозамбикское национальное сопротивление). В самом Мапуту близости военных действий не ощущалось, потому что мозамбикские партизаны были гораздо слабее ангольских повстанцев. По сравнению с Анголой здесь, можно сказать, царили мир и спокойствие. Я с удовольствием ходил пешком по улицам, привыкал к левостороннему движению, введенному из-за близости ЮАР, любовался португальской архитектурой. Красивых зданий хватало. По сравнению с ангольской столицей Мапуту выглядит сущим подростком, но и там можно найти много любопытного. Это я понял в первые же дни, заглянув в одноэтажный, типично португальский дом с уютным внутренним двориком и многообещающей вывеской «Музей денег».

Сюрпризы начались при входе. «Uma libra esterlina», увидел я слова, напечатанные на прямоугольнике ветхой банкноты, которая красовалась в первой же витрине, перед которой остановился. Надпись поразила, потому что означала «один фунт стерлингов». Почему британская валюта пишется на португальском языке? Расположенное чуть ниже уведомление о том, что «данный денежный знак в полной мере обеспечивается золотом», вопросов не сняло.

– Интересно, что можно купить на такие деньги? – невольно вырвалось у меня.

– Сейчас уже ничего. А в начале XX века такая бумажка стоила во много раз больше, чем нынешние десять тысяч метикалов[8], – пояснил стоявший рядом служитель.

Изнывавший от скуки африканец наблюдал за мной, ожидая повода вступить в разговор.

Музей не был избалован вниманием горожан. Его приземистое здание затерялось среди современных многоэтажных строений деловой части Мапуту. За два часа, проведенные в залах, я был единственным посетителем. Но я не пожалел, что зашел.

Открывалась экспозиция предметами экзотическими. На бархате стендов матово блестели тяжелые бронзовые браслеты и железные ромбовидные мотыги, радужно переливались океанские ракушки, хищно торчали зубы диких животных. Все эти разнородные вещи объединяло то, что когда-то они выполняли роль денег.

В прошлые века на юге Африки сложилась собственная денежная система. За определенное количество раковин, браслетов, бусинок можно было получить все, чего пожелает душа: от шкуры гепарда и слоновьей щетины до разящего без промаха копья и красавицы жены. Вес каждой денежной единицы был строго фиксированным. Самая большая именовалась «бар» и равнялась почти трем центнерам слоновой кости, самая маленькая, метикал, содержала 4,83 грамма золота. Чтобы драгоценные золотые пылинки не рассыпались во время бурных споров, вспыхивавших в ходе обменных операций, длительных переходов по тропическому лесу или саванне, их помещали в очищенные и промытые утиные косточки.

Когда в июне 1980 года члены Народной ассамблеи Мозамбика выбирали название для денежной единицы независимой республики, они вспомнили о крупинках древнего золота и остановили выбор на метикале, а в ознаменование первой годовщины этого события решили открыть Музей денег. Для экспозиции нашли, пожалуй, самое подходящее место. Столица Мозамбика – молодой город, ему меньше 200 лет, и обнаружить в нем старинное строение непросто. Здание нынешнего музея, построенное в 1860 году индийским торговцем с оглядкой на португальский стиль, было свидетелем всех этапов истории города. Рядом с домом возвышается «Красный форт», с которого когда-то начался Лоренсу-Маркеш, поменявший после независимости название на Мапуту. Правительство Португалии купило у индуса здание под резиденцию губернатора «заморской территории», затем там размещались административные службы, полицейский участок.

Каждый новый владелец, убежденный в безупречности собственного вкуса, спешил оставить свой след. Он разбазаривал казенные деньги на всевозможные усовершенствования. К счастью, буйство бюрократической фантазии коснулось в основном интерьера здания, почти не затронув общей планировки и внешнего вида. Музейным работникам пришлось лишь привести в порядок залы и внутренний дворик.

Большая часть экспозиции посвящена колониальному периоду. Первые поселения португальцев появились на побережье нынешнего Мозамбика в начале XVI века. Почти пять столетий их присутствие определяло историю этой земли. Европейская цивилизация принесла сюда и настоящую монету. С непривычных африканцам плоских золотых кружков горделиво взирали короли и принцы, а на оборотной стороне красовался монарший герб, обрамленный вязью с искусно вплетенными в нее лузитанскими крестами. Реиш и крузаду, патака и эшкуду вступили в спор с барами и метикалами. Борьба оказалась нелегкой. Только в середине позапрошлого века европейские деньги утвердились повсюду: от побережья до внутренних районов.

Постепенно монеты стали заменяться ассигнациями. В XIX столетии Мозамбик приступил к выпуску собственных денежных знаков. Их разнообразие поражает. Помимо банкнот Национального заморского банка Португалии, свои ассигнации и монеты имелись почти в каждой провинции. Выпускали их и многие из действовавших в Мозамбике крупных европейских компаний. Им нельзя отказать в недостатке фантазии. В музее есть монеты круглые, треугольные, квадратные, многоугольные, с одним или с множественными отверстиями. Имеются и такие, чью форму описать не представляется возможным. Одна из фирм – могущественная «Компания де Мосамбике», державшая в своих руках значительную часть страны – наладила с помощью созданного ею Банка Бейры печатание собственных фунтов стерлингов. Оригинальный эксперимент продолжался 11 лет, пока в 1930 году финансовое учреждение не обанкротилось, лишний раз доказав, что громкое название и наличие печатного станка не в силах гарантировать процветание.

Трудно поверить, но еще в 1960–70-е годы, когда уже давно существовала единая денежная единица эшкуду, во многих районах страны отношения между производителями и потребителями возвратились к примитивному принципу прямого товарного обмена.

Это было время партизанской борьбы против колониального режима национально-освободительного движения Фрелимо, которое после завоевания независимости стало бессменно правящей партией. Повстанцы, резко критиковавшие политику «империалистических хищников» и их местных союзников, не желали допускать золотого тельца на освобожденные территории. К моменту провозглашения независимости в этих районах жили миллионы людей, часть выращиваемой и добываемой продукции даже экспортировалась, но денег не существовало. Население меняло продукты напрямую в так называемых народных магазинах, которые позднее преобразовались в кооперативы. Люди сдавали фасоль, маниок, воск, кукурузу, чтобы получить мыло и соль, спички и ткани.

Но то, что еще худо-бедно было возможно в сельской местности, где большинство нужных вещей делается собственными руками, плохо подходило для городов. Придя к власти, партия Фрелимо, разумеется, не стала отменять денежное обращение. Первые пять лет, до введения метикала, в Мозамбике циркулировали старые колониальные банкноты, на которых допечатывалась надпись «Банк Мозамбика». С особым удовольствием эти два слова штамповались поверх изображенных на ассигнациях надменных лиц португальских полководцев, о делах которых мозамбикцы знали не понаслышке.

Я так увлекся осмотром, что совсем забыл о лежавшем в сумке фотоаппарате и, осмотрев всю экспозицию, ничего не снял. Вновь пройдя вереницу залов, разыскал словоохотливого служителя. Но едва приступил к изложению просьбы, как лицо его утратило благодушие и приняло неприступное официальное выражение. Стало ясно, что так просто разрешения на съемку не добиться.

– Мы – государственное учреждение, – затянул он песню, знакомую любому, кто хоть раз сталкивался с африканскими бюрократами. – Вам необходимо написать прошение в управление министерства культуры, затем получить подпись секретаря, затем заверить ее круглой печатью, затем отнести бумагу нашему директору, затем…

В этот момент пришла спасительная мысль. Я вспомнил… о кошельке. Отправляясь в командировку, среди сувениров я захватил из дома памятный рубль, выпущенный к московским Олимпийским играм 1980 года. Его-то я и продемонстрировал служителю.

Дело в том, что несколько залов музея отведены под стенды денежных знаков других стран. Многие экспонаты способны вызвать зависть у заядлых нумизматов. Макао, Ватикан, Лесото, Катар, Суринам, Сан-Томе и Принсипи – кажется, нет государства или территории, которые не были бы представлены в экспозиции. Имелась там и коллекция наших денег: от рублей царской чеканки до советских пятачков. Но олимпийского рубля не было.

Взяв монету, сотрудник музея посмотрел на меня потеплевшим взглядом. Посылать по бесконечным кабинетным лабиринтам дарителя ему показалось слишком жестоким и неблагодарным поступком. Я без лишней волокиты получил разрешение.

Окончив съемку, я вышел во внутренний дворик музея. «Эмиссионный банк мудро отражает опасность инфляции. И я умолкаю», – припомнилась мне заключительная фраза из романа классика португальской литературы Пасу де Аркуша «Воспоминания ассигнации». «Героиня» этого произведения – ветхая банкнота в 500 эшкуду, пришедшая в негодность и ожидавшая сожжения в печи банка – решила написать мемуары, чтобы не пропал ее богатый опыт. В самом деле, деньги сопровождают нас повсюду, и, будь они существами одушевленными, вряд ли кто-то еще мог бы столько рассказать о нас с вами: плохого и хорошего, возвышенного и смешного. Но даже немые, они интересны и поучительны. И хорошо, что в далеком Мозамбике нашлись люди, которые это поняли.

Эпизод с дарственной напомнил мне вот о чем: португальские колонии отличаются от британских еще и тем, что у них был период, пусть небольшой, всего полтора десятилетия, когда они поддерживали тесные связи с СССР. Отголоски этого времени дают о себе знать по сей день. В Анголе и Мозамбике, где трудятся тысячи выпускников наших вузов, наслышаны о России. Не то что в Кении, где дипломированный специалист, узнав, откуда я приехал, убежденно изрек:

– Россия? Конечно, знаю. Это страна рядом с Чечней.

Следов нашего пребывания в португалоязычных странах осталось немало. Их по мере сил стараются уничтожить бывшие колониальные хозяева и другие западные страны, но до конца не получается. Подчас битва с советским наследием принимает забавные обороты.

Хорошо помню, как президент городского собрания мозамбикской столицы Теодору Вати разразился неожиданной тирадой.

– Ленин никогда не проводил ночей в Мапуту, но я убежден, что к истории Мозамбика он имеет несравнимо большее отношение, чем ночевавший здесь однажды Черчилль, – раздраженно воскликнул градоначальник.

Он не на шутку разгневался: на каком таком основании иностранцы суют нос не в свое дело?

Конфликт, за которым пристально наблюдал миллионный Мапуту, возник, что называется, на ровном месте. В 1998 году городские власти объявили о создании комиссии для рассмотрения предложений о переименовании улиц. Узнав об этом, посол Великобритании Бернард Эверетт решил внести личный вклад в топонимику столицы африканской страны и направил в комиссию свое предложение.

По мнению дипломата, необходимо было срочно переименовать проспект Ленина, на котором расположена возглавляемая им миссия. Для замены он предложил два варианта: присвоить магистрали или имя Уинстона Черчилля, который в 1899 году останавливался в здании посольства, или Британского содружества, в которое Мозамбик незадолго до того вступил.

– В нашей почте – это письмо – единственное, направленное иностранным дипломатом, – кипятился Теодору Вати. – Да к тому же оно еще и составлено в недопустимо требовательном тоне.

Не ожидавшее столь бурной реакции британское посольство поспешило заявить, что письмо Эверетта – всего лишь ни к чему не обязывающее предложение. Но джинна уже выпустили из бутылки. В городском собрании закипели страсти.

– Представляю, какой шум поднялся бы в Великобритании, потребуй посол Мозамбика переименовать площадь Фицрой, где находится наше представительство в Лондоне, – съязвил депутат и популярный журналист Карлуш Кардозу, которого, по его словам, «до глубины души» потряс «имперский тон» послания.

По-человечески британского дипломата понять было можно. Ему просто надоело, что десятилетиями во всех официальных бумагах, во всех приглашениях, во всех справочниках и путеводителях вслед за названием представительства Ее Величества в Мозамбике неизбежно приходилось добавлять: на проспекте Владимира Ленина. Чрезвычайному и полномочному послу Великобританской монархии такое сочетание представлялось оскорбительным.

– Когда я встречался с Эвереттом, он всегда жаловался на название проспекта, – рассказал министр культуры Жозе Катуфа.

В лице этого министра британский посол находил благодарного и понимающего собеседника. Катуфа – известный англофил, получивший образование на Британских островах и долго там живший. Даже о своем назначении на министерскую должность он узнал из факса, посланного в Лондон. Но, как показали дебаты в городском собрании, в Мапуту точку зрения Эверетта разделяли далеко не все.

Если английским послам настолько невмоготу жить с именем Ленина на визитной карточке, можно посоветовать им перенять опыт у бывшего советского Агентства печати «Новости» (АПН). После обретения Мозамбиком независимости, когда новые власти, как и в Анголе, в революционной «лихорадке буден» стали менять цветистые фамилии португальских колониальных деятелей на лаконичные имена мировых революционных лидеров, проблемы идеологической совместимости в расчет не принимались. Главным была незапятнанная репутация каждого конкретного борца в части, касавшейся его битв с империализмом. Вот так и вышло, что просторный особняк АПН в Мапуту в самый разгар конфликта между Москвой и Пекином оказался на проспекте Мао Цзэдуна. Только, в отличие от английских дипломатов, советских журналистов это обстоятельство не смутило. Они проявили не только чувство такта, но и смекалку. На бумагах, выходивших под грифом АПН, название проспекта опускалось, а вместо идеологически окрашенного адреса указывался политически нейтральный номер почтового ящика.

Прокатившаяся в 1970-е годы волна переименований дала жителям Мапуту богатую пищу для шуток. В самом деле, трудно удержаться от улыбки, когда, прогуливаясь по проспекту Фридриха Энгельса, встречаешь резиденции послов Португалии, Германии и США. На проспекте Ким Ир Сена стоит американское культурное представительство, а на улице Октябрьской революции высятся отделения солидных западных банков. На плане мозамбикской столицы можно найти имена Хо Ши Мина, Карла Маркса, Патриса Лумумбы, Кеннета Каунды. Последнее название в проклятом колониальном прошлом носил проспект Богоматери Фатимской, на антисоветском культе которой в Португалии режим Салазара строил массированную пропаганду против нашей страны[9].

Во времена правления первого президента Мозамбика Саморы Машела, пытавшегося строить социализм, новые названия большинством воспринимались как должное. После того как во второй половине 1980-х под руководством Жоакима Чиссано произошел решительный поворот к рыночной экономике, революционные проспекты и улицы стали вызывать в народе усмешки. А уж когда в 1994 году состоялись многопартийные выборы и партия Фрелимо, бывшая долгое время единственной, потеряла монопольную власть над умами и сердцами мозамбикцев, призывы убрать с домов таблички с именами заграничных революционеров стали раздаваться открыто и все настойчивее.

Наконец, в 1998 году на сессии городского совета вопрос был поставлен ребром: имена многих улиц перестали быть «актуальными», современному Мозамбику они не подходят и должны отправиться туда же, куда проследовали их колониальные предшественники, то есть на свалку истории. В принципе, большинство депутатов согласились с тем, что некоторые названия «звучат одиозно». Особенно часто в этой связи поминался великий вождь товарищ Ким Ир Сен. Но, чтобы еще раз не попасть впросак, было решено тщательно все взвесить и обсудить. Некоторым пламенным революционерам с Мапуту пришлось распрощаться. Их место заняли всемирно известная бегунья Лурдеш Мутола, художник Малангатана, президент Чиссано и, конечно, самый знаменитый гражданин Мозамбика футболист Эусебиу да Силва Феррейра.

Но многие остались. Властям хватило ума понять, что переоценка прошлого – вещь заразительная. Стоит только начать, и остановиться будет трудно. Вот и в Мозамбике под сомнение тут же поставили государственную символику. В свое время государственный флаг был срисован со штандарта партии Фрелимо. На полотнище в тесном соседстве размещены звезда, мотыга, книга и автомат Калашникова. Советское оружие и вызвало самые энергичные протесты оппозиции. Как гласит конституция 1990 года, автомат символизирует защиту родины, но после подписания мирных соглашений и превращения повстанческой группировки Ренамо в парламентскую партию, стали нарастать требования убрать с флага АК-47. Поначалу ход дискуссий не давал оснований предположить, что прославленный советский автомат переживет процесс пересмотра конституции, но Фрелимо выигрывала выборы за выборами, и все покушения на герб удалось отбить. Последняя битва, случившаяся в 2005 году, вновь завершилась в пользу Калашникова.

В мою бытность в Мапуту большую часть жителей столицы страсти вокруг символов не слишком занимали. Они жили бедно, вернее, в полной нищете и не обращали большого внимания на политические дебаты. Перья летели в жарких спорах политиков, журналистов, студентов, но не они определяли лицо крестьянской страны. Настоящий Мозамбик жил в провинции, куда мне удалось попасть лишь пару раз.

Выехать за пределы города даже на несколько километров было непросто. Шла партизанская война. Боевики Ренамо подрывали опоры электропередач на ближних подступах к столице, регулярно погружая город в темноту. Вдоль дорог на выезде из Мапуту стояли патрули. Солдаты честно предупреждали: за дальнейший путь ответственности они не несут. Да и не имелось у меня автомобиля. Мне, стажеру ТАСС, он был не положен. Ну и пусть, решил я. Зато появился потрепанный, но исправный велосипед, почти даром купленный на барахолке. Если честно, его было вполне достаточно. Все равно далеко не уедешь. Особенно нравились прогулки по выходным. Машины тревожили редко, город отдыхал, и можно было спокойно колесить куда глаза глядят. Больше всего запала поездка, которая началась с досадной поломки.

Старенький велик, поначалу бодро кативший и по асфальту, и по ухабам, как назло, подвел в самый неподходящий момент. До вершины пологого, но утомительно затяжного подъема оставалось всего ничего, когда в левой педали что-то хрустнуло, и она бессильно повисла. Проехав по инерции несколько метров, велосипед остановился. По обеим сторонам шоссе тянулись ряды типичных для пригородов Мапуту глинобитных домиков с плоскими крышами. Пахло кострами, на которых во дворах африканские хозяйки готовили завтрак. Перед изгородью, составленной из разнокалиберных кусков гофрированного железа, возились в густой красной пыли курчавые ребятишки.

Дорога пустовала, насколько хватало глаз. Надежды на автостоп не было никакой. Пришлось спешиться и отправиться в неблизкий обратный путь на своих двоих. Слегка утешало лишь то, что солнце не успело подняться в зенит, хотя над асфальтом уже зависло легкое облачко марева – предвестник грядущего зноя.

В тот день удача не совсем отвернулась от меня. Не успел я мысленно произнести и половины положенных в таких случаях эпитетов, как за спиной раздался рокот мотора. Меня неспешно нагонял большой грузовик с кузовом, крытым брезентом. Вид этого монстра, без сомнения, хорошо знаком каждому, побывавшему на Черном континенте. Изрытый глубокими вмятинами капот неразличимого из-за толстого слоя грязи цвета, покрытое паутиной трещин лобовое стекло, каким-то чудом не рассыпающееся от толчков на ухабах, смело попирающий законы автомеханики развал колес, испускающая шлейф густого дыма выхлопная труба – вот обязательный набор знаков отличия подобного средства передвижения. Лишь когда грузовик затормозил в ответ на мои отчаянные жесты, мне удалось определить его происхождение. IFA – буквы над решеткой радиатора свидетельствовали, что долгожитель африканских дорог был собран в исчезнувшей с карты мира стране ГДР.

Водитель оказался сговорчивым. Несколько смущала его ироничная, даже ядовитая улыбка, но в тот момент я не был склонен придавать значение подобным пустякам. Оплатив по «обычной таксе» два места, я неторопливо обогнул машину, намереваясь погрузить в кузов злополучный велосипед. Сверху на меня настороженно и внимательно смотрели десятки глаз. Грузовик был битком набит людьми. Только теперь я, наконец, осознал истинный смысл ухмылки водителя и значение слов «обычная такса». Мне предстояла поездка на «шапа-100» – явления, ставшего неотъемлемой частью жизни простого жителя Мапуту.

Загадочным термином «шапа-100» мозамбикцы окрестили многочисленные колымаги, занимавшиеся частным извозом. Потом мне пришлось столкнуться с их аналогами и в Замбии, и в Кении, где, как читатели уже знают, они назывались нгвангвази и матату.

В Мозамбике главная причина появления частников лежала на поверхности. За исключением пары автобусных линий, в Мапуту не существовало общественного транспорта. Эпизодические попытки властей поправить положение беспорядочными закупками машин за рубежом привели скорее к отрицательным результатам. Живым укором одной из таких непродуманных акций служила длинная шеренга новеньких венгерских «Икарусов», безнадежно ржавевших под открытым небом: в Мозамбике не существовало ни квалифицированного обслуживающего персонала, ни запчастей. В условиях, когда интервалы на остановках увеличились до двух часов, пассажирам поневоле пришлось искать альтернативу. И они обрели ее в лице частников. Правда, владельцы «шапа-100» не гарантировали ни комфорта, ни безопасности. Но это меньше всего беспокоило африканцев, привыкших к трудностям и лишениям.

Мирное сосуществование частного и государственного общественного транспорта продолжалось недолго. Вскоре власти с негодованием обнаружили, что «шапа», дальше стоит процитировать официальный документ: «превратилась для некоторых в источник легкой наживы». Причем обогащение этих самых «некоторых» шло при «полном отсутствии законодательства, определявшего условия работы общественного транспорта». Ясно, что столь вызывающее поведение автоизвозчиков не могло остаться безнаказанным.

На очередном заседании координационного совета министерства транспорта и связи на свет появилась директива. В ее обширных 16 статьях скрупулезно регламентировались вес автотранспорта, его вместимость, высота бортов, минимальная площадь, отводимая пассажиру… Каждому, кто хотел заниматься частным извозом, документом предписывалось в четырехмесячный срок получить специальную лицензию, а затем каждые полгода обновлять ее, проходя техосмотр и выплачивая государству налог. Нарушителям грозил штраф в размере 100 000 метикалов.

Не приходится сомневаться в том, что цели у авторов директивы были самыми благими. Однако жизнь расставила акценты по-своему. По прошествии четырех месяцев желающих добровольно поменять нелегальный статус на дополнительные хлопоты и расходы не нашлось. Самые отчаянные водители продолжали совершать рейсы. Большинство поставили машины на прикол.

Поскольку автобусов за это время не прибавилось, в городе разразился транспортный кризис. Толпы людей часами простаивали на остановках. Когда автобус появлялся, за место в салоне разыгрывались сражения. Нарушился привычный ритм жизни многих жителей столицы. Транспортные неурядицы стали любимой темой разговоров, теле- и радиопередач, газетных статей.

Бесконечно кошмар продолжаться не мог. Экономический интерес пересилил страх перед дорожной полицией, и водители вернулись на привычные маршруты. Вот только стоить проезд стал гораздо дороже. Ничего не поделаешь – за риск приходится платить, даже если подвергаешься ему сам. Мне не раз попадались в газетах описания аварий, в которые попадали «шапа-100».

Когда я стоял у кузова грузовика, все известные страшные истории всплыли в памяти. Стараясь не выдать бушевавших в душе чувств, я как можно радушнее поприветствовал сидевших в кузове африканцев и протянул им велосипед. После секундного, не больше, замешательства два парня, находившихся с края, о чем-то быстро пошептались, ловко перехватили велосипед и, прежде чем я успел вмешаться, одним движением забросили его на брезентовый верх.

Они помогли мне вскарабкаться в кузов, подчеркнуто вежливо, но настойчиво усадили на место. Сами же устроились на заднем бортике, умудряясь при этом поддерживать велосипед. Я осторожно огляделся. Рядом со мной сидел старик в соломенной шляпе и нелепых ярко зеленых штанах, напротив – празднично одетые, как две капли воды похожие друг на друга, девушки-близняшки. Волосы их были тщательно заплетены в десятки косичек, руки скромно сложены на коленях. Там же покоились два одинаковых томика в черных обложках. Не менее колоритно выглядели и остальные обитатели ковчега на колесах: дородные матроны со связками живой птицы и плетеными корзинками с какой-то снедью, подозрительные типы в рваных майках, благообразные чиновники и госслужащие в темных пиджаках и оливкового цвета френчах, босоногие ребятишки…

Африканцы напряженно молчали. Изредка кто-нибудь исподтишка бросал на меня любопытный взгляд и тут же отводил его. Вокруг образовалась незримая, но явственная зона отчуждения. Вдруг шофер заложил очередной крутой вираж. Сидевшие на заднем бортике ребята резко съехали на одну сторону.

– Осторожно! Держитесь крепче! – вырвалось у меня.

– Не волнуйся, нам еще не так приходилось ездить, – снисходительно улыбнулись они. – И сами будем целы, и велосипед доставим в порядке.

– А здорово вы его пристроили, – искренне восхитился я. – Большее, на что бы меня хватило, это забросить его в кузов.

За спиной раздался смех. Я услышал, как африканцы передавали друг другу фразу о моем намерении «бросить» велосипед в кузов, битком набитый людьми. Чувство юмора, как известно, явление неисповедимое, особенно в южных широтах. Как бы то ни было, лед вдруг растаял. Через пару минут я оживленно беседовал по-португальски с соседями, как будто мы были знакомы по меньшей мере несколько лет. Выяснилось, что большинство и в самом деле не в первый раз путешествовали вместе, прекрасно знали друг друга и водителя.

Старичок в соломенной шляпе ехал к сыну. Вернее, к одному из семи своих сыновей, выбившемуся в Мапуту в большого человека – ночного сторожа в крупной компании.

– Такие важные объекты не каждому доверят охранять, – с гордостью говорил он мне, обнажая беззубый рот.

Сестры-близнецы держали путь в церковь, на воскресную мессу, а пухлые томики на коленях были, конечно, Библией. Ну а парни, благородно взвалившие на себя заботу о велосипеде, спешили в кинотеатр, где уже третью неделю с неизменным успехом шел очередной боевик о приключениях бесстрашных ниндзя.

– Мы видели его два раза, но можем смотреть еще хоть сто, – возбужденно пояснил один из них.

Для всех старенькая IFA оказалась если не самым удобным, то самым доступным средством передвижения.

– Во время транспортного кризиса грузовик исчез, но вскоре появился вновь, – рассказывала одна из сестер. – Поначалу шофер боялся попасться на глаза полиции. А однажды заставил нас петь песни, чтобы полицейские думали, что он везет свадебную процессию.

– Вот это был номер, – наконец-то заулыбались сохранявшие до сих пор серьезность близняшки. – За свои же деньги еще и развлекать водителя. Но поездка прошла так весело. Когда приехали в Мапуту, никто не хотел выходить, честное слово.

За разговорами незаметно прибыли в город и мы. Видимо, все же опасаясь полиции, водитель остановил машину на окраине. В два счета велосипед сгрузили на землю. Настало время прощаться. И тут я выяснил, откуда взялось это странное название – «шапа-100», которое по-португальски звучит «шапа-сень».

– Проще простого, – с готовностью пояснил старик в соломенной шляпе. – «Шапа» – «вывеска, табличка», а «сто» – цена проезда.

– Но я заплатил пятьсот! – неподдельно возмутился я.

– Меняются времена, а с ними меняются и цены, – назидательно изрекла одна из сестер, перефразировав начальную строчку хрестоматийного сонета Луиша де Камоэнса.

– Чтобы кататься за стольник, надо было приезжать к нам года три назад, – прибавил поклонник ниндзя.

– Ну, как поездка? Сестрички не обратили в свою веру? – прервал нас водитель. – А то составил бы им компанию, послушал, как они поют в хоре, заодно и помолился бы?

– С велосипедом и в шортах путь в храм мне заказан, – попытался я отшутиться.

Шофер улыбнулся. Но на сей раз в его улыбке мне не почудилось ни яда, ни издевки. Таким и остался у меня в памяти Мапуту – Лоренсу-Маркеш – городом, где живут небогатые, но душевные люди.

Часть 2. Города без белого человека

Являются народы на поприще жизни, блещут славою, наполняют собою страницы истории и вдруг слабеют, приходят в какое-то беснование, как строители вавилонской башни, – и имя их с трудом отыскивает чужеземный археолог посреди пыльных хартий.

В. Ф. Одоевский, «Русские ночи»

Глава 1

Империи, построенные ветром

Волной нахлынувшее беспокойство было особенным. Казалось, его породило внезапное осознание себя песчинкой во враждебной Вселенной. Чувство возникло, стоило выйти из света электрических фонарей и по утрамбованному отливом песку спуститься к Индийскому океану. Звезды источали слабое сияние, в котором колыхалась неясная масса воды. Я знал, что через пару сотен метров должен пролегать коралловый риф, за ним – еще один, а дальше простирался бескрайний океан. Казалось, в непроглядной тьме смутно белели паруса португальских каравелл, и флотилия Васко да Гамы вновь приближалась к Малинди.

Ранним утром, когда вода вновь отступила, я по мелководью за четверть часа доплелся до первого рифа. Вдоль обнажившейся коралловой косы бродили чернокожие сборщики ракушек. В прозрачных лужицах краснели морские звезды и топорщились черные пучки морских ежей. Рядом, словно мозг во вскрытой черепной коробке, пузырилась созревавшая субстанция губки.

За пять веков побережье Восточной Африки изменилось мало. По-прежнему узки и кривы улочки старых кварталов суахилийских городов, по-прежнему скудно живет народ. Большинство продолжает ловить рыбу, выходя в океан на утлых парусных суденышках, выращивать манго, кокосы и бананы, строить дома из известняка и мангровых деревьев. Точь-в-точь, как предки, которые в апреле 1498 года встречали в портовом городке Малинди, ныне кенийском, корабли с красно-белыми лузитанскими крестами.

До исторического места высадки португальских мореплавателей от отеля было рукой подать. Взобравшись на скалу, я увидел обширную бухту. Вдоль нее тянулись домики, а на скале вздымалась падрау – белесая колонна с небольшим каменным крестом и гербом Португалии, слегка оплывшим и сильно посеревшим от времени и влаги. Табличка гласила, что именно его Васко да Гама установил во славу Господа, Португалии и короля Мануэла I Счастливого.

Воистину счастливого. Проникнуть в Индийских океан по морю было заветной мечтой португальцев со времен инфанта Энрике Навегадора, известного у нас как Генрих Мореплаватель. Но достичь сказочной Индии и прибрать к рукам торговлю пряностями удалось лишь полвека спустя после смерти наследного принца.

«Малинди брег герои увидали в день светлого Христова воскресенья… Взвевалось знамя ветра дуновеньем, и дробью грохотали барабаны в честь приближенья к берегам желанным», – восторгался живший в XVI веке величайший португальский поэт Луиш де Камоэнс в эпической поэме «Лузиады», воспевавшей деяния Васко да Гамы.

Заход в Малинди стал ключевым этапом плавания. В предыдущем порту, Момбасе, ныне также принадлежащем Кении, каравеллы едва не потопили недруги, действовавшие по наущению мусульманских недоброжелателей.

Султан Малинди, которого хронист флотилии Алвару Велью, а вслед за ним и Камоэнс называли королем, враждовал с султаном Момбасы. Враг врага, представившийся посланцем «могущественного европейского государя Мануэла Первого», стал для правителя Малинди нежданным подарком и драгоценным другом. Султан не только снабдил экспедицию продовольствием, но и дал опытного лоцмана. С его помощью Васко да Гама, добиравшийся до Малинди почти год, за месяц без приключений доплыл до Индии и бросил якорь у Каликута.

Не стоит путать этот порт с Калькуттой – одним из крупнейших мегаполисов современной Индии, отстоящим от древнего Каликута на тысячу с лишним километров. Сейчас город носит другое имя, Кожикоде, и даже в своем штате Керала занимает лишь третье место по численности населения. Полмиллиона его жителей не идут в сравнение с полутора десятками миллионов обитателей Калькутты. Но в эпоху Великих географических открытий все обстояло наоборот. Калькутты не существовало (до закладки города англичанами оставались два полных века), а Каликут процветал, был ключевым портом на Малабарском (западном) побережье Индостана и во всем регионе. Через него шла оживленная торговля с Азией, Африкой, арабским миром, а при посредничестве венецианцев – с Европой. Отобрать у итальянских негоциантов прибыльный бизнес было давней мечтой португальских правителей, поэтому страстное желание Васко да Гамы первым делом добраться именно до Каликута представляется естественным и обоснованным.

Оказавшись ночью на краю океана, понимаешь чувства, переполнявшие старых моряков. Чернота ночи и зыбкие волны сделают законченным мистиком самого прожженного циника и безбожника, а португальцы были людьми глубоко верующими. И уже не кажутся плодом воспаленного воображения старинные гравюры с драконами и прочими сказочными чудищами. Кто знает, что таится под толщей воды. Водятся ведь до сих пор у побережья Восточной Африки диковинные дюгони, то есть морские коровы, которых средневековые мореплаватели принимали за русалок.

У нас есть точные карты, надежные приборы и океанские лайнеры. А каково приходилось экипажам каравелл Васко да Гамы, крупнейшая из которых, «Сау-Габриэл», не могла похвастать водоизмещением даже в триста тонн? Сейчас моряки спят в каютах, а тогда член экипажа удостаивался узкой полоски палубы да ячейки в трюме для сундучка. Со временем, правда, места становилось с избытком: большинство членов экипажа умирали от болезней, погибали в штормах и сражениях. Время стерло из памяти многие подробности той беспокойной и героической эпохи. Но и столетия спустя можно, опираясь на старые и недавно найденные документы, восстановить картину долгого и мучительного продвижения европейцев на восток через океанские просторы.

А если бы флотилию Васко да Гамы потопили в Момбасе или она погибла бы от бури? Что тогда? Получается, история выглядела бы иначе? Возможно, мой ответ озадачит, но, скорее всего, нет. Во всяком случае сильно переписывать ее не пришлось бы. Разве что школьники зубрили бы имя другого флотоводца, да слегка бы сдвинулись даты. Дело в том, что хрестоматийное плавание меньше всего напоминает авантюру или приключение. Как всякое блестящее свершение, экспедицию тщательно подготовили. Как всякая знаменитость, по праву вошедшая в учебники, Васко да Гама опирался на труды сотен предшественников, оставшихся безвестными.

Судьба улыбается нечасто, и в истории сохраняются немногие имена. Среди тех, кому повезло, – Бартоломеу Диаш. За десятилетие до исторического свершения Васко да Гамы он достиг южной оконечности Африки, окрестил ее мысом Доброй Надежды, уповая на то, что этот путь приведет в Индию, но дальше не пошел. Угроза бунта моряков – измотанных, испуганных, истосковавшихся по родине – заставила повернуть назад. В конечном итоге добрая надежда оправдалась сполна, но прежде Лиссабон снарядил множество экспедиций, о которых человечество никогда не узнает, потому что их скрывали от мира как главную государственную тайну.

Оценить масштаб подготовительной работы можно только по косвенным свидетельствам. В королевских архивах остались записи о выдаче сухарей экипажам каравелл. С 1488 по 1497 год большие порции отпускались не менее 80 раз, а маршруты почти никогда не указывались. В августе 1489 года, например, последовали приказы выдать сначала 60, а потом еще 40 тонн сухарей. Этого достаточно, чтобы полтора года кормить экипажи двух экспедиций, состоящих из двух каравелл каждая. Столько, кстати, провела в море команда Диаша, вернувшаяся за девять месяцев до того. Кому предназначались столь крупные партии продовольствия, в документах не говорится. Указано лишь, что их следовало выдать «тому, кому прикажет господин наш король».

Португальский двор привечал лучших географов и астрономов. Они собирали сведения о дальних землях. Чертили карты, изучали течения и ветры, совершенствовали навигационные приборы. Непрерывно велись работы по улучшению конструкции кораблей, их оснастки и вооружения. Вносили вклад и дипломаты. Не секрет, что генуэзец Христофор Колумб сначала обратился не к испанскому, а к португальскому монарху, но получил отказ. Принято считать, что решение португальского короля было роковой ошибкой, осознав которую, Лиссабон потом в досаде кусал локти. Но так ли это на самом деле? Нет. От ворот поворот Колумбу дали осознанно. Более того, отказ разыграли тонко и изощренно, потому что за ним стояла четкая, детально проработанная государственная политика.

К началу 1490-х годов благодаря тайным экспедициям в Португалии знали, что путь в Индию в западном направлении, который предлагал Колумб, не был кратчайшим. Знали португальцы и то, что на западе находится не Азия, а огромный новый континент, неизвестный европейцам. Осваивать его крошечной стране, в которой проживало меньше миллиона человек, было не под силу. Потому-то Колумба и вынудили отбыть к испанскому двору. Игра продолжилась и после открытия Америки. Лиссабон, применив все средства, вплоть до угрозы начать войну, настоял на разделе мира с Испанией, закрепив за ней с помощью папского авторитета почти весь Американский континент. Себе на противоположном конце земного шара Португалия скромно оставила Африку и Индию. Вот так, только основательно разведав пути и обезопасив тылы, Португалия приступила к подготовке экспедиции Васко да Гамы.

Основные хлопоты взял на себя Бартоломеу Диаш. Он лично следил, чтобы пять кораблей строились из лучших пород дерева с использованием новейших технологий. Паруса, пушки, снаряжение изготовляли самые опытные мастера. Столь же придирчиво отбирался экипаж. Чтобы исключить возможность бунта, каждому моряку выплатили необычно крупный задаток, а по возвращении пообещали выдать еще большую сумму. Адмиралом флотилии назначили Васко да Гаму, поскольку тот имел «большой опыт в морских делах». Между тем документов, подтверждающих блестящий послужной список флотоводца, обнаружить не удалось, что лишний раз доказывает гипотезу о тайных экспедициях. Где еще адмирал успел завоевать авторитет, благодаря которому ему доверили столь ответственное предприятие?

О секретных дальних вояжах португальских моряков свидетельствует поэма «Софалия», написанная арабским капитаном Ибн Маджидом. Среди прочего в ней упоминается о кораблекрушении франков, то есть европейцев, случившемся за два года до путешествия Васко да Гамы у берегов Софалы, ныне принадлежащей Мозамбику. Наконец, начальный этап знаменитого путешествия также удивляет, если отбросить версию о тайных экспедициях. Флотилия Васко да Гамы, отплыв от Вифлеемской башни, стоящей в устье Тежу, проследовала до Кабо-Верде (Островов Зеленого Мыса), а затем… взяла курс на Бразилию. Почти достигнув Южной Америки, каравеллы повернули к Африке и точно вышли на южную оконечность Черного континента.

Переход в открытом океане занял три полных месяца – достижение дотоле неслыханное. За это время за кормой остались свыше 4000 миль. При этом удалось избежать нападений пиратов, штормов вблизи скал, мелей. Столь смелый маневр можно совершить, только досконально изучив ветры и течения, заранее отработав маршрут до мелочей. Спокойная уверенность сквозит и в дневнике судового хрониста Алвару Велью. Он точно знал, что ждало экспедицию впереди. Для сравнения: воспетый в истории переход Колумба до Америки занял всего 33 дня, а сколько эмоций и трагических предчувствий возникало у капитана и его команды!

Переживания и сомнения появляются в дневнике Велью после того, как каравеллы вошли в Индийский океан. Очевидно, что участок вдоль восточного побережья Африки португальцы знали плохо. Здесь экспедиция едва не погибла. Потребовалось проявить мужество и задействовать все два десятка пушек «Сау-Габриэл». Миновав Момбасу и Малинди, португальцы вновь вступали на известную территорию. Не только потому, что заручились лоцманом султана Малинди. Этот район они предварительно изучили и описали. И если заслуга в открытии удобного маршрута в Атлантике с большим отклонением от Африки в сторону Латинской Америки принадлежит многим безымянным героям, точным сведениям о северной части восточноафриканского побережья португальцы обязаны одному соотечественнику, имя которого история сохранила – Перу да Ковилья. Судьба этого незаурядного человека настолько поразительна, что могла бы лечь в основу сразу нескольких приключенческих романов. Причем, в отличие от творений Дюма, Буссенара или Хаггарда, книги получились бы не только захватывающими, но и правдивыми. Придумывать ничего не пришлось бы. Достаточно было бы изложить, слегка приукрасив, события длинной и бурной жизни этого интересного человека.

Перу да Ковилья родился около 1450 года в городке Ковилья в бедной, незнатной семье. Имя выдающегося дипломата и разведчика переводится как Перу из Ковилья. Казалось бы, безродному провинциалу было уготовано унылое, нищенское существование, но горячий патриотизм вкупе с сообразительностью, предприимчивостью, способностью к изучению языков быстро выдвинули талантливого юношу из общего ряда.

Ковилья затерялся в горах у границы с Испанией, и поначалу Жуан Перу (так звали будущего посланника по особым поручениям, пока он не прибавил к фамилии название родного городка) нашел применение талантам при дворе кастильского герцога Медины-Сидонии. Однако, как только его имя стало известно на родине, он возвратился в Португалию и к 1474 году поступил на службу к королю Афонсу V Африканскому. Португальский монарх, отправляясь с визитом во Францию к Людовику XI за поддержкой в борьбе с испанскими соперниками, включил молодого человека в свиту, в чем не раскаялся. Умение схватывать на лету, быстро овладевать чужим наречием и заводить нужные знакомства так поразили короля, что по возвращению в Португалию Перу тут же дали первое шпионское задание и отправили обратно во Францию. Деликатная миссия, состоявшая в слежке за членами португальской фронды, была с честью выполнена. Как писал один из современников, Перу да Ковилья быстро обрел репутацию «человека недюжинного ума и сообразительности, превосходного рассказчика». Он стремительно продвинулся по придворной лестнице, попутно приобретя титул, герб и дом, что сделало его завидным женихом. Избранницей стала красавица Катарина.

В 1481 году на престол взошел Жуан II, принц Совершенство. Новый суверен оставил полезного слугу при дворе, а вскоре отправил посланником в Марокко. Задача состояла в возвращении в Португалию останков великомученика Фернанду – португальского принца, захваченного в 1437 году в Танжере и скончавшегося в арабском плену, а также в заключении мирного договора с правителем города Фес. Пребывание в Северной Африке позволило Перу выучить арабский и познакомиться с мусульманскими обычаями и образом жизни.

Следующая миссия была так важна, что сам выбор исполнителя доказывал: безродному полиглоту доверяют полностью. Перу да Ковилья перебросили в Испанию, чтобы следить за семьей герцога Браганского, которую Жуан II подозревал в заговорах и интригах. Посланник вновь успешно справился с труднейшей задачей и, что не менее важно, доказал безусловную преданность монарху.

Расправившись с заговорщиками, король смог сосредоточиться на поисках морского пути в Индию. Началось снаряжение экспедиции Бартоломеу Диаша. К тому времени португальцы уже далеко продвинулись на юг. Колонны-падрау с крестами – вехи трудного пути, занявшего почти столетие, – огибали Западную Африку, тянулись вдоль Гвинейского залива, пересекали экватор и достигали устья Конго. Но полагаться только на мореходов Лиссабон не хотел. В предвкушении прорыва было нелишне подкрепить усилия флота данными разведки. Раздобыть их следовало, добравшись в Индию по древнему торговому пути через Египет и Аравию. В помощники Перу да Ковилья отрядили Афонсу де Пайву, также свободно говорившего по-арабски.

По маршруту, избранному для португальских шпионов, ежедневно следовали мусульманские торговцы. Открыт он был и для евреев, имевших в крупных арабских городах сплоченные общины. Приверженцы ислама и иудаизма беспрепятственно путешествовали там, где нога христианина ступить не смела. Почти за два века до Перу да Ковилья берберский юрист Шамс ад-Дин Абу Абдалах Мухамед ибн Абдалах аль-Лавати ат-Танджи Ибн Батута совершил путешествие, которое европейцам еще много столетий и не снилось. Он объездил Африку от Марокко и Мали до Египта, Сомали и Танзании, Азию – от Персии и Индии до Китая и Индонезии, побывал на Мальдивах и в Крыму, на Волге и в Испании.

Летом 1487 года Перу да Ковилья и Афонсу де Пайва, прикинувшись марокканскими купцами, отплыли из Неаполя в Египет с ценным на Ближнем Востоке грузом – сотней бочонков меда. Перед отъездом из Португалии их напутствовал лично Жуан II, заявивший, что понимает «немалую трудность» миссии. Однако король на словах явно недооценил предстоящие испытания. В случае провала шпионам грозила смерть, рабство или вечная каторга.

Помимо аудиенции у монарха, Перу и Афонсу встретились с будущим королем, а в то время герцогом, Мануэлом I, а также с королевскими географами Мозешем и Родеригу. Шпионам показали новейшую карту с обозначением прохода между Атлантическим и Индийским океанами. На ней были указаны даже суахилийские города восточноафриканского побережья, в том числе Софала, хотя к тому времени ни один европеец к ней не подступился. Географы нанесли их на карту по свидетельствам, почерпнутым из арабских источников.

Перу да Ковилья заверил, что попробует туда добраться. Он также пообещал найти легендарное христианское царство пресвитера Иоанна, о существовании которого в Африке давно ходили упорные слухи. Могло статься, что на пути в Индию непреодолимой стеной встанут мусульманские государства, и помощь братьев по вере оказалась бы не лишней. Но главной задачей миссии все же оставался индийский порт Каликут. Туда и лежал путь мнимых торговцев медом.

Путешествие началось с беды. В Александрии европейцев свалила нильская лихорадка. Состояние ухудшалось столь стремительно, что правитель города, не дождавшись смерти, конфисковал мед лжемарокканцев и быстро его распродал. Но он просчитался. Больные поправились, потребовали за товар полную стоимость золотом и поспешили в Каир. Оттуда их путь лежал вверх по Нилу, затем с караваном на восток, через пустыню, потом с торговыми судами через Красное море, в Аден, а уже оттуда – в Индию.

По пути путешественники заглянули в Медину и Мекку, став, вероятно, первыми европейцами, совершившими паломничество в святые мусульманские города. Перу, делая вид, что молится Аллаху и Магомету, мысленно твердил: «Да простит нас Господь!» И однажды чуть не выдал себя с головой, по привычке занеся руку для крестного знамения.

В Аден португальцы прибыли в августе 1488 года и решили разделиться. Афонсу де Пайва отправился на Африканский континент в порт Зейла, чтобы попытаться добраться до Эфиопии. Шпионы прослышали, что царство пресвитера Иоанна может находиться там. Они не знали, что путь через Зейлу был смертельно опасен. Эфиопы с трудом сдерживали натиск мусульман, загнавших их в горы.

Задание найти таинственное государство давалось всем португальцам, отправлявшимся в заморские странствия. Получали его и Бартоломеу Диаш, и Васко да Гама. Обыкновенно флотилии высаживали на африканский берег уголовников, взятых из тюрем, а на обратном пути забирали тех, кто сумел выжить. Результата добиться не удавалось. Опрошенные преступниками африканцы о пресвитере слыхом не слыхивали. Невзирая на неудачи, в Лиссабоне не теряли веры в то, что легендарное царство обнаружится, и, опираясь на его могущество, можно будет обратить в христианство жителей Африки и Азии и установить над ними контроль.

Перу да Ковилья избрал менее рискованный маршрут, чтобы выполнить главное задание. Он сел на парусник, курсировавший между Аравией и Индией, и без приключений прибыл в Каликут. В последовавшие два года он не раз плавал между двумя полуостровами, посещал города, наблюдал, расспрашивал, сопоставлял. Каликут, без сомнения, произвел на Перу большое впечатление. Мы не знаем, что он написал в донесениях, но разочаровать город не мог. Портовый рынок ломился от всевозможных товаров. Столь ценимые в Европе специи доставлялись из Юго-Восточной Азии. За черный перец просили золото, за имбирь расплачивались медью, не было недостатка в корице, гвоздике, кориандре. С Цейлона привозили самоцветы: изумруды, сапфиры, тигровый глаз. Из других районов Индии прибывали алмазы и жемчуг, из Африки – рабы, золото, слоновая кость. Продавались и европейские товары. Особенно ценились венецианские зеркала и булатное оружие, выкованное в Толедо. К северу от Каликута процветал Гоа, центр торговли арабскими скакунами, а еще севернее лежал Гуджарат, где изготавливались лучшие ткани, поставляемые во все регионы Индийского океана.

Разобравшись с индийской экономикой, Перу да Ковилья через Ормуз вернулся в Каир, но товарища не обнаружил. В конце 1489 года, так и не дождавшись от спутника вестей, португальский шпион сам отправился на паруснике в Зейлу. Он не стал, подобно Афонсу де Пайве, по опасным тропам пробираться в Эфиопию, а продолжил морское путешествие на юг – в Могадишо, Пате, Малинди, Момбасу, Занзибар, Килву, пока не достиг Софалы. До места, откуда повернул назад Бартоломеу Диаш, то есть до южной оконечности Африки, оставалась 1000 с лишним миль, но Перу уже ясно осознавал, что путешествие до Индии по морю возможно.

Жизнь на восточном побережье Африканского континента подчинялась муссонам. Ветры, полгода дувшие в одном направлении, а оставшееся время – в противоположном, задавали неумолимый ритм. Уникальная природная система создала суахилийские города-государства, ставшие результатом смешения арабских торговцев с местным чернокожим населением. Поспособствовали ветры и европейским колонизаторам, которые быстро и безжалостно подчинили регион, включили его в свои империи и приспособили под свои нужды.

Населявших побережье суахилийцев отличала от африканцев из глубинки более светлая, шоколадная кожа и более тонкие черты лица. Они по сей день составляют значительную часть жителей старинных портов, продолжают говорить на смеси арабского и местных языков, получившей название кисуахили и превратившейся в язык межнационального общения во всей восточной Африке, а в Кении и Танзании признанной официальным языком. И пусть древние государства, построенные ветром, давно исчезли под напором европейских пришельцев, память о них осталась в архитектуре, культуре, жизненном укладе прибрежных районов. О том, что эти места представляют собой сейчас, о сохранившихся до наших дней останках суахилийской и некоторых других древних африканских цивилизаций я расскажу в следующих главах. Пока же вновь обратимся к судьбе португальских шпионов и историческим хроникам. В них тоже можно отыскать немало любопытного и поучительного.

Перу да Ковилья внимательно изучил и описал муссоны и порожденную ими своеобразную суахилийскую культуру. Летом 1490 года, как только ветер переменился на попутный, он отправился обратно, на север. Шпион надеялся, что товарищ сумел вернуться, но в Каире ждало трагическое известие – Афонсу де Пайва умер от чумы, не добравшись до царства пресвитера Иоанна. Впрочем, тут же последовали добрые вести. В город прибыли два португальских еврея, посланцы Жуана II: раввин Авраам и Жозе из Ламегу. Раввин забрал донесения и доставил их в Лиссабон. Посланцы рассказали, что жена Катарина родила Перу сына, названного Афонсу в честь бывшего короля-благодетеля.

Встреча с соотечественниками в корне меняла план действий. Перу поклялся Жуану II не только убедиться в существовании морского пути в Индию, но и разыскать царство пресвитера Иоанна. Сделанного хватило бы, чтобы посчитать задание с честью выполненным, получить богатое вознаграждение, вернуться к жене и зажить спокойно, но неутомимый шпион принял решение идти до конца. Он проводил Жозе из Ламегу до Ормуза и сел на парусник, взявший курс на Африку.

Через порт Массауа, ныне принадлежащий Эритрее, Перу да Ковилья пробрался в Эфиопию. Три недели пути с караваном, и он наконец вступил на землю легендарного христианского царства. Правда, монархом оказался не пресвитер Иоанн, а чернокожий вождь-негус. Да и Эфиопия предстала не прославленным могучим государством, о котором мечтали в Европе, а нищей страной, истощенной мусульманскими набегами. Но, как бы то ни было, теперь и последняя цель миссии была достигнута.

История, пожалуй, не знала другого столь же сноровистого шпиона. Перу да Ковилья набросал очередное донесение и заторопился в обратный путь, но тут удача в первый и единственный раз ему изменила. Эфиопский негус Наху отказался отпускать португальца, объяснив решение незыблемым правилом, действовавшим в его государстве. Страна, окруженная со всех сторон мусульманами, никому не позволяла покидать свои пределы, сказал он. Делалось это для того, чтобы враги не смогли узнать местонахождение монастырей, горных крепостей и выявить организацию оборонительной системы.

Тщетно Перу да Ковилья клялся, что его никогда и никому не удавалось расколоть, тщетно взывал к царице, доверием которой успел заручиться. На сей раз прославленное красноречие не сработало. Царица пожаловала европейскому единоверцу обширную вотчину, сосватала симпатичную дочку придворного фаворита, и португалец вновь стал членом монаршей свиты. Третьей по счету в его невероятной на сюрпризы жизни.

…Когда ровно три десятилетия спустя, в 1520 году, первое португальское посольство достигло эфиопского двора, навстречу вышел подтянутый и энергичный седовласый старик, заговоривший на безупречном португальском языке. Для соотечественников он был посланцем из давно минувшей эпохи, в которой для Европы не существовало ни Америки, ни Азии, ни Африки. Теперь три континента, во всяком случае их береговые зоны, были неплохо изучены и завоеваны, а Индия покорена и преобразована в заморскую территорию, во главе которой стоял вице-король, назначавшийся в Лиссабоне.

В Эфиопии Перу да Ковилья превратился во влиятельного сановника, советника негуса. Священник посольства Франсишку Алвареш, взявший на себя роль хрониста, подробно, хотя и не без досадных для потомков пробелов, изложил рассказы супершпиона. Благодаря этим записям мы и смогли проследить феерический жизненный путь Перу. Книга вышла под заголовком «Правдивый рассказ об индийских землях пресвитера Иоанна», что не должно нас смущать. В то время Индией называли всю Азию, а начиналась Азия к востоку от Нила, то есть посреди современной Африки.

Франсишку не скрывал восхищения Перу да Ковильей. «Он знает все языки, на коих изъясняются европейцы, мавры и эфиопы, – писал священник. – Он знает все, за чем посылал его король, и излагает так, будто стоит перед Его Величеством. Таких, как он, больше не сыскать».

Три года, которые провело посольство в Эфиопии, Перу да Ковилья с удовольствием работал у соотечественников переводчиком и помощником. Когда португальцы, которых эфиопы все время держали под присмотром, получили от негуса Лебна Денгеля ответ на послание Мануэла I и двинулись в обратный путь, бывший шпион предпринял последнюю отчаянную попытку отправиться на родину. Как и прежде, монарх остался непреклонен.

Минуло еще несколько десятилетий, прежде чем Эфиопию смогло посетить следующее португальское посольство. Перу да Ковилью оно не застало. Он скончался на чужбине около 1530 года в окружении взрослых детей – всеми уважаемый и почитаемый, но глубоко несчастный, став жертвой и заложником своих непревзойденных шпионских талантов.

А португальцы всерьез занялись Эфиопией. Она была самой древней после Армении страной, где христианство стало официальной религией. Произошло это еще за 1000 лет до возникновения Португалии, но для европейцев данный факт значения не имел. Укоренившееся в Эфиопии православие католики всегда считали не меньшей ересью, чем мусульманство, против которого огнем и мечом веками сражались у себя дома, на Пиренейском полуострове.

В Эфиопию зачастили иезуиты, поставившие целью перекрестить ортодоксальных африканцев в «правильную веру». Тактики придерживались такой же, как с аборигенами-язычниками из других частей света. Падре создавали школы, формировали мнения, стремились войти в доверие к влиятельным вельможам, пытались воспитать в своем духе местную элиту, привить ей презрение к родному, традиционному и вкус к новому, чужеземному. Когда процесс зайдет далеко, надеялись португальцы, опираясь на духовно подчиненную элиту, можно будет без труда установить контроль над всей Эфиопией, подготовив ее к колонизации.

В 1632 году эфиопы дозрели до решительных мер. Они выгнали европейцев и запретили им впредь являться на их землю. Попытки иезуитов обратить эфиопов в католичество привели к тому, что африканские правители выставили агрессивных проповедников вон и закрыли для них страну.

Эфиопам удалось отбиться не в последнюю очередь благодаря труднодоступности своей горной страны. Суахилийцам повезло меньше. Ветер, породивший прибрежную цивилизацию, стал и орудием ее разрушения, помогая как друзьям, так и недругам.

До вторжения европейцев суахилийские порты-государства видели и других пришельцев, но те заметных следов не оставили. Почти за столетие до Васко да Гамы, в 1417–1422 годах, вдоль побережья Африки прошел могучий флот китайского адмирала Чжэн Хэ, немало удививший темнокожих рыбаков и крестьян. Он обогнул сомалийский полуостров и, двигаясь на юг, достиг острова Занзибар.

В 2013 году группа археологов из университетов американских штатов Пенсильвания, Иллинойс и Огайо нашла в Кении очередное свидетельство великого китайского путешествия. На острове Ма́нда, входящем в архипелаг Ламу, ученые обнаружили китайскую монету шестивековой давности. Она представляла собой небольшой диск, сделанный из серебра и меди. В центре имелось квадратное отверстие, чтобы ее можно было пристегнуть к ремню. Как отметили археологи, монету изготовили в первой четверти XV века. На ней стояло имя правившего в то время в Китае императора Чжу Ди из династии Мин. Что касается адмирала Чжэн Хэ, то американские ученые назвали его «китайским Христофором Колумбом».

– Находка служит доказательством того, что он действительно побывал в Кении, – отметил Чапурукха Кусимба, глава экспедиции и куратор отдела африканской антропологии в Музее Фильда.

Из дальних странствий гигантские многопалубные джонки, на которых умещались тысячи моряков, воинов и обслуги, привезли в Пекин своему императору богатые дары, среди которых были невиданные животные жирафы и носороги. Но китайцы ничего не уничтожали. Они совершали краткие остановки, требовали от местных вождей формально признать верховенство правителя Поднебесной и плыли дальше.

Европейцы поселились надолго и так рьяно все переделали под себя, что от былого уклада мало что осталось. Многие города-государства пришли в упадок или исчезли вовсе, другие, вроде Малинди, продолжают считаться важными портами, но преобразились до неузнаваемости. Пожалуй, лишь Момбаса сохранила былое значение. Ее старый порт – одно из немногих мест, где, до некоторой степени, еще можно почувствовать атмосферу навсегда ушедшего древнего суахилийского быта.

За последнюю сотню лет Восточная Африка изменилась больше, чем за предыдущее тысячелетие. Порядком поколесив по ней, приходится это признать и с этим смириться. Истории, описанные в приключенческих книжках, которыми зачитывался в детстве, остались в прошлом. Большинство суахилийских городков мало отличаются от современных поселений в других бедных регионах мира. И все же осколки былого суахилийского мира сохранились, оставаясь яркими островками, на которых по-прежнему бурлит своеобразная жизнь. Ее приметы видны не только в застывшей архитектуре, но и в нравах и обычаях жителей старинных африканских городов, основанных без участия европейцев.

Однако прежде чем приступить к рассказу, в котором смешалась седая старина и день сегодняшний, хочется поведать о встрече с еще одним пережитком прошлого, которому лучше бы кануть в лету. Я имею в виду пиратов. Морские разбойники не только дожили до наших дней, но и неплохо приспособились к новым обстоятельствам. Они поставили себе на службу современную технику, средства связи, автоматическое оружие. Они процветают под носом у патрулирующих прибрежные воды флотилий НАТО, быстроходных боевых кораблей России, Индии, Ирана, Китая. С современными флибустьерами вынужден сталкиваться не только тот, кто плавает близ побережья Сомали, но и тот, кто предусмотрительно держится за сотни миль от берега.

Пришлось познакомиться с современными пиратами и мне, хотя в Сомали никогда не был. Причем знакомство произошло на суше, за полтысячи километров от морских просторов. Что поделаешь, такие они, эти новые сомалийские пираты, сумевшие создать международную бизнес-империю, хорошо смазанную деньгами и потому действующую быстро и почти безотказно. Впервые на эту разветвленную полуподпольную структуру я наткнулся в 2001 году, когда в руках у разбойников оказались наши рыбаки. С тех пор пиратская тактика стала еще более изощренной, а их возможности расширились. Но суть осталась прежней: сомалийские пираты и их пособники похищают людей и вымогают за пленников выкуп. Поэтому та давняя история актуальна и поныне.

Глава 2

Пираты Xxi века

Серая «Тойота Ленд Крузер» с высоченной антенной стояла первой в шеренге автомобилей, выстроившихся перед неприметным зданием в глубине аэропорта Уилсона – одной из трех воздушных гаваней столицы Кении. Среди других машин внедорожник выделялся не только цветом, габаритами, но и левым, «небританским» рулем. В Найроби движение левостороннее, поэтому привычное у нас расположение баранки здесь встречается крайне редко.

– Попался, голубчик, – с торжествующим злорадством подумал я.

После долгих поисков удача наконец-то повернулась ко мне лицом. Ошибка исключалась: другой такой машины в кенийской столице быть просто не могло.

Охранник указал на нужную дверь; секретаршу, представившись потенциальным деловым партнером, удалось без труда сбить с толку, и вот я в кабинете. Передо мной сидел молодой дородный сомалиец, источавший радушие в ожидании выгодного предложения. При взгляде на мою журналистскую визитную карточку улыбка исчезла с его лица, но отступать было поздно.

– Принеси папки с документами «Горизонтов», – крикнул он секретарше и, повернувшись ко мне, проворковал: «Сейчас вы узнаете все».

К тому моменту прошла неделя, как стало известно, что в южном сомалийском порту Кисмайо вооруженная группировка задержала траулеры «Горизонт-1» и «Горизонт-2» с «русскими экипажами». Новость исходила от кенийцев, для которых слова «русский» и «советский» значила одно и то же. Когда в печати встречались упоминания о соотечественниках и предпринимались попытки узнать подробности, обычно оказывалось, что речь идет о выходцах из бывших союзных республик.

Гастролировали в Найроби и «русские» танцовщицы варьете из Киргизии, и «русские» проститутки с Украины. И все попытки растолковать, что теперь это суверенные государства, а раз так, то должны отвечать за поступки своих граждан сами, были бесполезны. «Русские шлюхи выдворены из Кении», – гласили заголовки на первых полосах газет.

На сей раз информация оказалась верной. В Кисмайо в пиратский плен действительно угодили россияне. Только, чтобы удостовериться в этом, мне пришлось временно переквалифицироваться в сыщика. По прямой от Найроби до Кисмайо – всего километров 700. Казалось бы, преодолеть их несложно. Однако уже на территории Кении, по мере приближения к границе с Сомали, гарантии безопасности стремительно тают. Чем севернее, тем больше бродит по пустыням сомалийских разбойных групп шифта и банд угонщиков скота. По-русски звучит не слишком впечатляюще. Подумаешь, воруют ребята коров или коз. На самом деле это мощные формирования, состоящие из сотен бойцов, вооруженных автоматами и пулеметами. На лошадях и верблюдах они совершают длинные переходы, вырезают целые селения, сбивают посланные на их поиски полицейские вертолеты, а скот угоняют тысячами голов.

Если повезет увернуться от шифты и угонщиков, после пересечения кенийско-сомалийской границы никто ничего обещать не может уже наверняка. Юг Сомали, где Кисмайо всегда считался крупнейшим городом и главным портом, признан регионом повышенной опасности даже по меркам этой, с позволения сказать, нерядовой страны. После того как в 1991 году Сомали погрузилась в пучину конфликтов, распалась на десятки враждующих друг с другом районов и перестала существовать как государство, на большей ее части подобие порядка восстановить все же удалось. Но только не на юге. Там и в XXI веке продолжались вооруженные столкновения, а Кисмайо много раз переходил из рук в руки.

В таких обстоятельствах поиски логично было начать с кенийского порта Момбаса. То, что «русские моряки» туда наведывались, портовые службы подтвердили, но ничего конкретного сообщить не смогли. Большую осведомленность выказал представитель кенийского профсоюза рыбаков Эндрю Мвангура. Благодаря его наводке, удалось выйти на людей, знавших о случившемся не понаслышке.

Первые сведения о пленниках предоставили кенийцы, выполнявшие на задержанных траулерах неквалифицированную работу. Они поведали, что в Кисмайо «Горизонты» будто бы арестовали за долги, а их отпустили. Моряки были вынуждены добираться до Момбасы пешком и на попутных парусниках дау: сначала из Сомали до Ламу, потом до Малинди. А там до Момбасы – рукой подать.

Вторую версию изложили представители владельца «Горизонтов» – зарегистрированной в Австрии компании «Европа-Транс инкорпорейтед», где все известные мне сотрудники носили русские фамилии. Российские австрийцы рассказали, что кенийский агент траулеров и владелец рыбной фабрики в Момбасе Ишмаел Джибрил заключил контракт с людьми из Кисмайо о ловле креветок в сомалийских водах. Порвав тралы, первый «Горизонт» зашел в Кисмайо. Туда же на помощь ему поспешил «Горизонт-2». Начались проблемы.

В Сомали каждый траулер получил собственного агента. «Горизонту-1» достался некий Абдивели, который выставил счет, соответствовавший оговоренным в контракте расценкам по предоставлению судну стоянок, поставкам продовольствия и воды, обеспечению охраной. Не повезло «Горизонту-2». Его агентом стал Мохамуд Али Шире, племянник Баре Шире, чья группировка контролировала порт Кисмайо. Мохамуд заломил за тот же набор услуг в несколько раз больше. Поисками обоснований он себя не утруждал, потребовав за каждый килограмм выловленных в сомалийских водах креветок по 20 долларов. Для сравнения: фабрика в Момбасе принимала креветки по цене от трех до 11 долларов за килограмм. Это уж потом в Европе их продавали втридорога.

А что же сам Ишмаел, который втянул наших рыбаков в сомалийскую экспедицию и подобрал им сомалийских агентов? Найти его оказалось труднее всего. Раздобытый момбасский номер отвечал мелодичным женским голосом, утверждавшим, что агента дома нет и не предвидится. На фабрике также клялись, что понятия не имеют, куда подевался их хозяин. Давно не выходил он на связь и с «Европой-Транс», хотя должен был делить с компанией пополам не только прибыль, но и расходы.

И все же зацепка появилась. Один из бывших работников вспомнил, что Ишмаел ездил на сером «Ленд Крузере» с левым рулем и имел в Найроби небольшой самолет. Остальное было делом техники. В кенийской столице несколько воздушных гаваней, но местные авиалинии располагаются только в аэропорту Уилсона.

Ишмаел честно признался, что, не застань я его врасплох, разговор бы не состоялся.

– Я потерял кучу денег и не хочу больше в этом участвовать, – говорил он. – Думал, в Сомали рыбалка выгодна, раз креветок там навалом, но теперь зарекся. Сначала нужно обеспечить безопасность, и только потом там можно будет заниматься бизнесом.

Как все сомалийцы, с которыми мне приходилось общаться, Ишмаел оказался словоохотлив. За два часа беседы он не только в мельчайших деталях описал свое участие в судьбе траулеров, но и подробно рассказал свою родословную, из которой следовало, что, будучи кенийцем в третьем поколении, сомалийские корни не забывает. Ишмаел поддерживал постоянную связь с соплеменниками из клана дарод. К тому же клану принадлежали и оба агента «Горизонтов».

По версии Ишмаела, во всех бедах был виноват исключительно агент Мохамуд Али Шире. Это следовало и из контрактов, счетов, факсов, которые он мне показал. 85 000 долларов, которые просил Али Шире, можно было объяснить только жадностью и уверенностью в безнаказанности, основанной на том, что его дяде, могущественному Баре Шире, никто в Кисмайо перечить не посмеет.

Впрочем, заверил Ишмаел, если «Европа-Транс» выплатит 20 000 долларов, причитающихся сомалийцам по контрактам, траулеры отпустят с миром. Так совпало, что директор компании Вячеслав Кунгурцев в тот же день прилетел из Вены в Момбасу и передал даже чуть большую сумму Абдивели. Личную встречу назначили для того, чтобы избежать нестыковок и лично заверить сделку, хотя Кунгурцев мог спокойно отправить деньги в Кисмайо переводом. У сомалийцев, имеющих многочисленную диаспору от Нью-Йорка до Москвы, действует превосходно отлаженная система пересылки денег по всему миру. Крупнейшую подобную контору «Аль-Баракаат» американцы «прикрыли» после событий 11 сентября 2001 года, опасаясь, что ею пользуются мусульманские экстремисты. Но осталось множество других, не менее эффективных. А трудностей с денежными переводами из соседней Кении, где постоянно проживают сотни тысяч сомалийцев, не существовало никогда. Любые суммы перечислялись в тот же день.

Итак, по заверениям Ишмаела, проблема должна была решиться, но не тут-то было. Абдивели на встречу пришел, а Али Шире – нет. Не отпустил он и траулер. А когда «Горизонт-1», получив свободу, попробовал пересадить к себе одного из четверых русских членов экипажа «Горизонта-2», боевики щелкнули затворами. «Европа-Транс» согласилась оставить судно как залог в обмен на освобождение экипажа. Ответа вновь не последовало. Тем временем положение рыбаков ухудшалось. Возникли перебои с топливом, продовольствием, пресной водой.

Прошла неделя. Министерство иностранных дел России, посетовав на невозможность установить «непосредственную связь с капитаном судна», хотя частоты радиостанции траулера дипломаты прекрасно знали из моих сообщений на ленте ТАСС, опубликовал заявление, в котором посоветовал судовладельцу «более активно решать финансовые вопросы с портовыми властями Кисмайо». «Рассчитываем на то, что здравый смысл возобладает в ближайшее время», – говорилось в документе.

Посольство России в Эфиопии, которое, как и другие наши представительства, получило задание подключиться к выяснению судьбы соотечественников, пришло к более определенным выводам.

– Ни о каком аресте не идет речи, – сообщил мне посол по телефону из Аддис-Абебы. – Наши бандиты из «Европы-Транс» не платят денег – вот корень проблемы. Они, а не сомалийцы, сделали рыбаков заложниками.

По данным посла, сомалийцы «прекрасно» относились к экипажу: вдоволь кормили, поили, разрешали гулять, где вздумается. Что касается залога, то Али Шире якобы не соглашался взять траулер только потому, что не мог выручить за него требуемые 85 000 долларов.

Пленение, известия о котором достигли Кении 9 марта 2001 года, завершилось 29 апреля. С учетом того, что реально рыбаки стали заложниками еще в январе, они провели в вынужденных «гостях» полных 100 дней. Лишь накануне Первомая, в счастливое воскресное утро судно наконец-то смогло покинуть негостеприимный сомалийский причал.

Выйдя из Кисмайо, траулер направился на юг, в Момбасу, место своей приписки. Получив по телефону сообщение о том, что судно вошло в кенийские воды и движется к порту Малинди, я выехал туда вместе с представителями «Европы-Транс». Из Момбасы на север вело сносное шоссе, поэтому на разделявшие два порта 120 километров ушло чуть больше часа.

Все это время я думал о том, что мне предстоит увидеть и услышать. Без малого два месяца я ни на день не упускал из вида сомалийскую эпопею с «Горизонтом-2», подготовил десятки сообщений, поговорил с множеством причастных к конфликту людей, в том числе и с так называемым премьер-министром Сомали, оказавшимся человеком маловлиятельным, безвластным и бесполезным. После первого телефонного разговора, в ходе которого он пообещал содействие в освобождении наших рыбаков (а что он, глава правительства, мог мне сказать, не рискуя потерять лицо?), премьер стал избегать моих звонков, меняя сим-карты на телефоне. В конце концов эта игра в кошки-мышки окончательно опротивела. Я понял, что с этим человеком каши не сваришь, лучше тратить силы на полезных людей, имеющих возможность и желание помочь. Тем более что сил требовалось немало. К концу пиратской эпопеи пришлось купить новый телефонный аппарат. Старый не выдержал непрерывного использования и сломался.

Что касается членов экипажа траулера, то они за это время стали почти родными. Но знакомство было заочным. Связаться с Кисмайо по телефону из Кении было невозможно даже через оператора. Пришлось довольствоваться рассказами тех, у кого радиосвязь с экипажем была. Рассказы были разными, подчас прямо противоречившими друг другу. Особенно плохо верилось в посольскую версию о хорошем отношении Али Шире к пленным рыбакам.

Закупив по дороге фрукты, овощи, свежий хлеб, которых экипаж не видел уже несколько месяцев, мы вырулили на набережную, а точнее, прибрежную улицу Малинди. На рейде сразу же возник «Горизонт-2». Скромных габаритов судно стояло в паре сотен метров от причала. Водоизмещение – 107 тонн, емкость холодильных камер – семь тонн, подсказала память.

Мы остановились строго напротив траулера, развернули на капоте радиостанцию, присоединив ее к антенне автомобиля, предупредили экипаж о приезде. Попасть на судно труда не составило. На берегу лежали лодки, а рядом изнывали от скуки безработные рыбаки. Договориться с ними за умеренную плату о переправе было минутным делом.

И вот, наконец, траулер. Лодка прыгала на волнах, но низкий борт позволил перелезть без проблем. Индийский океан казался смирным только с берега. На судне качка не позволяла спокойно ступить ни шага. Расставив широко ноги, я проковылял по короткой палубе к рубке. Маленькая кухня-столовая, крохотные каюты – как можно прожить в них хотя бы неделю? А больше трех месяцев? И не в условиях прохладной Балтики, а в удушливо липкой сомалийской жаре?

Отбив первый натиск качки, я огляделся. Передо мной стояли бородачи, прокаленные экваториальным солнцем до темно-шоколадного цвета. Один – вполне упитанный и улыбающийся. Это, конечно, капитан Вахтанг Гурешидзе. Недаром мне говорили, что он никогда не унывает. Не сломила его и сомалийская передряга. Остальные трое были худы и серьезны. Безусловно, они радовались тому, что смогли вырваться и теперь находятся в безопасности, на свободе, что их встретили, но выглядели так, будто все чувства подавила смертельная усталость. Особенно тревожил тонкий, как тростинка, Виктор Калинин. Казалось, он на грани истощения. Немного больше оптимизма внушал вид Вячеслава Сычева и Олега Романова.

– Да что вы, не волнуйтесь, – смущенно успокоили они. – Это у нас такая конституция.

Из рассказов рыбаков разные версии стали сплетаться в одну, истинную. Вот какой она получилась. В роковой рейс «Горизонт-2» вышел из Момбасы в начале января. У южного побережья Сомали предстояло ловить креветку, которой особенно много в районе устья главной сомалийской реки Джубба. Кения с начала года запретила лов траулерами, чтобы дать возможность рыбе и креветке восстановиться, а в Сомали, погруженной в хаос, можно было ловить, сколько хочешь. Рыбакам не слишком улыбалась перспектива идти в места, где нет ни центральной власти, ни власти закона, но пришлось поверить на слово кенийскому агенту Ишмаелу Джибрилу. Он поклялся, что обо всем договорился со своими соплеменниками из клана дарод, гарантировал и безопасность, и хороший улов, расхваливал сомалийского агента Али Шире.

– Нам не повезло с погодой, – вспоминал Калинин, сидя за ритмично раскачивавшимся, прикрученным к полу обеденным столом. – В январе начались шторма, которые не прекращались до февраля. Половить по-настоящему не удалось.

Время шло, трюмы пустовали, прибыли не было. Али Шире стал проявлять нетерпение и требовать деньги.

– С конца января отношение к нам изменилось, – вступил в разговор Гурешидзе. – Охрана с четырех человек увеличилась до восьми. Али Шире заявил, что это в наших интересах, так как обстановка в Кисмайо неспокойная. На самом деле он взял нас в заложники.

– Нам не только запрещали покидать судно, но и не разрешали работать, – добавил Сычев. – Шире боялся, что мы каким-то образом сумеем сбежать.

Когда привезенные продукты подошли к концу, Али Шире заявил, что будет поставлять еду в обмен на топливо. Агент откачал остававшиеся две тонны горючего, на вырученные деньги купил продовольствие, но рыбакам достались крохи.

– В основном он тратил деньги на себя и на своих людей, – сказал Сычев. – Но больше всего нас поразило, что стоимость нашего же топлива он прибавил к долгу. Вот так долг и рос. Не по дням, а по часам.

При таком новаторском методе подсчета сумма «задолженности» быстро достигла кругленькой цифры 100 000 долларов, но, поразмыслив, Али Шире остановился на 85 000.

Ишмаел, сидя в Найроби, клялся, что все устроит через старейшин клана дарод, если заплатить 20 000, но его обещания оказались блефом. День за днем я упрямо донимал Ишмаела расспросами о том, когда и где состоится заседание старейшин, и выражал горячее желание обязательно на нем присутствовать, даже если его соберут в разгар ночи в бандитском квартале Эстлей – одном из самых неблагополучных районов кенийской столицы, сплошь населенном сомалийцами. Агент беспрестанно выдумывал самые невероятные причины для отсрочек, продолжая заверять, что собрание непременно состоится, буквально завтра.

20 000, привезенные из Вены Кунгурцевым, достались Абдивели, который и без того скандалов не учинял, заложников не брал, а отпустил «Горизонт-1» и честно просил за свои услуги около 10 000. Столько же полагалось в действительности и Али Шире.

Положение становилось все более угрожающим. Окончательно убедившись в бесполезности Ишмаела, директор «Европы-Транс» обратился за помощью к проживавшему в Момбасе итальянскому судовладельцу Алесандро Баста. Тот тоже ловил креветки в Кисмайо, но, по его словам, никогда не испытывал проблем, так как нашел в Сомали порядочного агента, который пользовался авторитетом даже в этом крае сплошного беззакония.

С помощью сомалийского агента Басты выкуп снизили до 50 000 долларов.

– Посуди сам, если бы это был настоящий долг, разве удалось бы скостить его вдвое? – задал риторический вопрос Сычев.

Денег не хватало. Как раз в этот самый момент Россия внесла миллионы долларов за освобождение под залог Павла Бородина, арестованного в Швейцарии по обвинению в отмывании денег, то есть в серьезном финансовом преступлении. В современном мире с его бурным и мутным новостным потоком события вытесняются из памяти мгновенно. Поэтому для тех, кто уже не помнит, поясню, что речь идет о бывшем государственном секретаре Союзного государства России и Белоруссии и управляющем делами президента нашей страны. Но в Сомали на кону стояла свобода не высокопоставленного чиновника, а простых рыбаков. Директор «Европы-Транс» через средства массовой информации обратился к российским властям с просьбой дать в долг 20 000 долларов, недостающих для освобождения четырех ни в чем не повинных граждан. Ответа не последовало.

Спас положение Баста, согласившийся купить «Горизонт-1». Но и получив деньги, Али Шире несколько дней тянул и не отпускал траулер. Он хотел заручиться удостоверениями того, что ни в чем не виноват. Например, факсом от российского посольства в Эфиопии, который бы подтверждал его якобы хорошее отношение к российским гражданам. Сомалийский вымогатель сумел выбить и из директора «Европы-Транс» факс, в котором говорилось, что все плохое, что ТАСС, Би-би-си и любые другие СМИ о нем давали, – ложь, пятнающая его «добрую деловую репутацию».

С дипломатов взятки гладки. Они всегда утверждали, что Али Шире обращался с россиянами как гостеприимный хозяин с дорогими гостями, и ссылались на экипаж. Но почему рыбаки сами докладывали посольству о том, что с ними обходятся корректно?

– Да потому, что в ходе сеансов радиосвязи нас контролировал переводчик-сомалиец, учившийся в Кишиневе, – объяснил Гурешидзе. – А на переговорном пункте, откуда можно было позвонить по телефону, всегда находилось несколько человек, прилично владевших русским. Когда мы общались с родными и коллегами, те по интонации и разным известным только нам намекам понимали, как обстоят дела на самом деле. Но прямо заявить об этом мы не могли.

От скоропостижно оборвавшейся советско-сомалийской дружбы остались не только сомалийцы – выпускники советских вузов, говорившие по-русски. Сам Кисмайо – удивительный памятник той эпохе. Когда Романову однажды удалось добиться разрешения на прогулку по берегу в сопровождении двух автоматчиков, он увидел, что большой, одетый в железобетон порт был советской стройкой и служил СССР военно-морской базой. Об этом напоминали три затопленных при уходе советских боевых корабля.

– Один из них – сторожевой катер, остальные – не разобрал, они почти полностью находятся под водой и сильно обезображены временем, – сказал Олег.

Во время пленения «Горизонта» Кисмайо выглядел жалко. В городишке не было электричества, почти все жители ходили по улицам с оружием.

– Автомат Калашникова стоит на рынке 150 долларов и продается открыто, – говорил Гурешидзе. – Пока везут из порта на переговорный пункт, минуешь несколько блокпостов.

По приезде в кенийскую столицу я обнаружил сообщение агентства «Франс Пресс» о «скором приезде в Момбасу представителя российского посольства для приема членов экипажа траулера, чье состояние здоровья остается неясным». Тут же вышло сообщение МИД, в котором министерство поздравляло себя и свои загранпредставительства с освобождением российских рыбаков. Подумав, что могло случиться что-то непредвиденное за время 600-километрового переезда из Малинди, я позвонил в Момбасу. Трубку взял только что прилетевший из Вены директор «Европы-Транс» Кунгурцев.

– Приезда представителя посольства не было и не ожидается, – сказал он. – Никак не помогли диппредставительства и в освобождении судна. Траулер отпущен после уплаченного мною выкупа. Разве что поначалу звонки из Эфиопии поднимали моральный дух экипажа. Но потом они, как и шумиха в прессе, стали раздражать Али Шире и сильно мешать переговорам.

Разговоры и не могли ни к чему привести. Как не раз клялись мне сами сомалийцы и те, кто имел опыт, подобный опыту экипажа «Горизонта-2», в таких обстоятельствах возможны только два способа воздействия: реальная угроза применения военной силы или выкуп. Поначалу я не хотел в это верить, но в результате пришлось признать правоту неандертальской формулы.

Впоследствии в ее справедливости пришлось убеждаться не раз. «Горизонты» были не первыми и не последними судами, угодившими в заложники к сомалийцам. Многие попадали в плен при еще более драматичных обстоятельствах. Их сомалийские пираты захватывали в море. Со временем район действий разбойников расширился на всю западную половину Индийского океана. Если поначалу опасности подвергались суда, проходившие вдоль сомалийского побережья на расстоянии до полусотни миль, то потом экипажи не могли чувствовать себя спокойно даже в тысяче миль от берега. Флибустьеры расставили по океану старые танкеры и с таких «плавучих баз» атаковали проходящие суда. Усовершенствовались и средства связи. В сущности, ничего удивительного в этом нет. В нищей стране пираты превратились в самую богатую и преуспевающую касту. А если есть деньги, найдутся и способы приобрести последние высокотехнологичные новинки.

Говорят, правда, что в последние годы деятельность сомалийских пиратов стала менее активной. Действительно, нападений становится меньше. НАТО приписывает умиротворяющую статистику себе в качестве заслуги. Но в действительности некоторые бандиты уже награбили себе солидный капитал и решили уйти на покой. В 2013 году о прекращении преступной деятельности заявил один из самых одиозных главарей пиратов Абди Хассан по прозвищу «Большой рот». В 2009 году он руководил захватом украинского судна «Фаина», на борту которого в Африку переправлялись 33 танка Т-72. За «Фаину» Абди Хассану выплатили выкуп в три миллиона долларов. Их он прибавил к миллионам, полученным годом ранее за саудовский супертанкер «Сириус-стар».

Пираты остепеняются. Награбленные деньги они вкладывают в недвижимость. Расположенную не в Сомали, разумеется, а в стране, где поспокойней и понадежней, то есть в Кении. По данным кенийских риэлторов, в 2010 году каждый пятый жилой дом, проданный в элитных районах Найроби, перешел в руки сомалийцев. Обычно покупатели приходят с рюкзаками, набитыми пачками купюр, и платят исключительно наличными, хотя суммы порой составляют миллионы долларов.

Сомалийцы продолжают свой преступный бизнес на людях. Они знают: сколько бы не писали и не предупреждали об опасной обстановке в их распавшейся, несуществующей стране, все равно отыщутся простаки, которые попадутся на лживые приманки, присыпанные толстым слоем щедрых обещаний. Жаль, что российские граждане занимают среди пострадавших не последнее место. Приведу одну из подобных историй, случившуюся в 2005 году. В ней наш соотечественник, квалифицированный врач, прошел по лезвию бритвы и остался жив лишь благодаря стечению обстоятельств и невероятной удаче.

Звали его Вадим. Когда я вошел в комнату крошечной гостиницы российского посольства в Найроби, спешно переделанной под больничную палату, передо мной предстал лежавший на кровати забинтованный молодой человек с худощавым лицом. Смоляные волосы, тонкий, чеканный профиль – во всем виделись кавказские корни. Очередной пострадавший от сомалийских бандитов был уроженцем Ессентуков. Черные глаза наполняли слезы. В руках Вадим держал небольшой, сложенный вдвое листок:

Что жизнь? Тревоги и волненья,

Блужданье в истинах земных.

Ее счастливые мгновенья

Короче вспышек грозовых.

Что смерть? Неведомая тайна.

Прыжок последний в небытие.

Закономерна, неслучайна.

И все ж страшимся мы ее.

Что счастье? Миг самообмана,

Поймаешь, удержать нельзя.

Как дым рассветного тумана

Что тает в ярком свете дня.

– Это написал Игорь Петрович Соколов, мой старший коллега, тоже хирург, тоже из Иванова, где я учился и работал, – медленно, не без усилий проговорил Вадим после обмена приветствиями и представления. – Я узнал, что Игорь Петрович поэт, только на кладбище, когда хоронил его незадолго до отъезда в Сомали. С тех пор это стихотворение всегда и везде ношу с собой.

Причина погружения моего собеседника в философскую грусть лежала на поверхности – за несколько дней до нашей встречи Вадим балансировал на грани жизни и смерти. О том, что случилось с ним в Сомали, можно было бы написать как минимум повесть. В ней расчетливость причудливо переплеталась бы с наивностью, а высокопарные клятвы – с низким обманом и коварством. Но все по порядку.

– Я задумал поработать за рубежом, – начал Вадим свой рассказ. – Врать не буду, цель стояла сугубо прагматичная. Очень нужны были деньги, чтобы решить житейские проблемы. Не открою секрета, если скажу, что в современной России врач – нищий. Я в 24 года защитил кандидатскую диссертацию, десять лет проработал в должности доцента кафедры в Ивановской медицинской академии, но достойно обеспечить себя и близких не смог. Подготовил документы, ездил в Москву, но выяснилось, что из-за министерских реформ и слияний отправкой врачей за рубеж централизованно заниматься почти перестали.

Тогда Вадим попробовал поискать способы уехать через знакомых и вскоре вышел на сомалийца Абдула Кадера – дипломированного химика, выпускника ивановского института, жившего в Дубае и будто бы имевшего там брокерскую контору, но продолжавшего регулярно наведываться в Россию.

– По телефону он рассказал мне, что в Сомали, в городе Галькайо, есть частная больница под названием «Даях», – продолжил хирург. – Ее хозяин, сомалиец Ахмед Барре, хочет, чтобы у него работали специалисты из России.

Галькайо стоит неподалеку от границы с Эфиопией, в непризнанном государстве Пунтленд. Когда Сомали распалась на десятки автономных образований, контролируемых враждующими друг с другом вооруженными формированиями, Пунтленд стал одним из крупнейших. Некоторое время он даже претендовал на звание государства, но потом тоже раскололся на несколько частей. На таких автономных территориях властвуют отряды головорезов. Они набираются из представителей одного клана, на которые делится все население страны. Каждый клан восходит к легендарному предку, не иначе как родственнику пророка Магомета, прибывшему в Сомали много веков назад из Аравии. И хотя все сомалийцы говорят на одном языке, исповедуют ислам и проживают на единой территории, прежде всего они считают себя частью клана, а уже потом – народа.

Странный для нас менталитет связан с кочевым образом жизни. В условиях суровой пустыни человек должен полагаться только на себя и на родственников. Если тебя обидели, сородичи по клану обязательно отомстят. Причем жестоко и беспощадно. Все это знают, поэтому стараются сдерживать инстинкты. Иначе бы обстановка в Сомали была еще несноснее.

О нравах сомалийцев и необходимости по возможности избегать населенных ими земель писал Николай Гумилёв, в начале ХХ века путешествовавший по Африканскому Рогу. В «Африканском дневнике», отдав должное вкусу сомалийцев в выделке ожерелий и браслетов, поэт подчеркивал: «Это племя считается одним из самых свирепых и лукавых во всей Восточной Африке. Они нападают обыкновенно ночью и вырезают всех без исключения. Проводникам из этого племени доверять нельзя». В другом месте он отмечал: «В этой местности сомалийцы очень опасны, бросают из засады копья в проходящих, частью из озорства, частью потому, что по их обычаю жениться может только убивший человека. Но на вооруженного они никогда не нападают».

Клановая организация привела к тому, что, несмотря на многочисленные усилия мирового сообщества, в Сомали так и не удалось, даже на федеративной основе, воссоздать единое государство. После многолетних попыток примирения, изнурительных переговоров и выкручивания рук международные посредники сумели сформировать парламент, правительство, выбрать президента. Вот только который год эти легитимные органы, созданные с участием лидеров всех крупных вооруженных группировок, так и не могут установить контроль над страной. Многие «политики» большую часть времени проводят в Кении. Свое странное поведение сомалийские авторитеты, на людях кичащиеся своим влиянием и силой, в один голос объясняют тем, что на родине… слишком опасно. Что ж, это правда. В любом городе на базаре можно свободно купить пистолет, автомат, пулемет, гранатомет. На дорогах стоят бесчисленные заставы, собирающие дань в соответствии с собственными понятиями о толщине кошелька проезжих.

Вадим об особенностях сомалийской жизни и о стране почти ничего не знал. В российских средствах массовой информации об Африке пишут редко и скупо. Далек от нас Черный континент, не имеет вроде бы отношения к нашим проблемам. Но, как доказал случай с российским хирургом, еще как имеет.

– Мы несколько раз разговаривали с Абдулом Кадером по телефону и сошлись на том, что мне и коллеге, который также изъявил желание поехать, дадут обратные билеты, – рассказал Вадим. – Через месяц, осмотревшись, мы решим, оставаться или возвращаться домой.

По интернету врачам прислали проект договора.

– Мне он показался очень примитивным, хотя я не силен в юриспруденции, – отметил хирург. – Там было указано, что мы будем получать 1000 долларов в месяц и определенный процент от операций. Принимающая сторона обязалась обеспечить нас жильем и питанием. Нас это устроило.

Вадим и его приятель вылетели в Дубай, заручившись, как им казалось, всеми необходимыми гарантиями. Там они встретились с Абдулом Кадером, затем проследовали в Джибути, а оттуда – в Галькайо.

– «Даях» можно назвать больницей весьма условно: три палаты по четыре койки и операционная, – поделился впечатлениями российский врач. – У нас бы это назвали военно-полевыми условиями. Сходство усиливалось тем, что в 200 километрах в те дни шли боевые действия между отрядами двух кланов. Среди дюжины больных, которых мы прооперировали, попались три молодых человека с тяжелыми огнестрельными ранениями.

Но поначалу все складывалось неплохо.

– Операции прошли успешно, так как минимальный набор инструментов и лекарств там был, – продолжил Вадим. – Даже, кстати, хороший шовный материал, который мы не всегда могли позволить себе в России. Да и приняли нас радушно. Мы встречались со старейшинами клана, дали интервью местному радио, стали известны всей округе.

Прошел месяц, директор больницы Ахмед Барре выплатил врачам по 1000 долларов, и коллега Вадима вернулся в Россию. Перед поездкой он решил не увольняться, а сначала хорошенько приглядеться. У него была маленькая дочка, и сомалийские условия ему не подошли. Было очевидно, что везти в Сомали ребенка не стоит. Но отъезд не обошелся без неприятного сюрприза. Когда врача привезли в аэропорт, вернее, на аэродром, то сказали, что опоздали и самолет уже улетел.

– Как потом выяснилось из беседы с российскими летчиками, которые летают в Сомали, самолет никуда не улетал, и вообще все эти заявления были враньем, – сказал Вадим. – Просто Ахмед Барре хотел, чтобы мой коллега поработал еще. Пришлось звонить Абдулу Кадеру, который в то время находился в Босасо, крупнейшем портовом городе Пунтленда. Он приехал на автомобиле, забрал моего коллегу, и тот вернулся в Россию.

Что касается Вадима, то он твердо решил остаться.

– Почему бы нет? Ничто мне не угрожало, – объяснил он. – Не сложилось впечатления, что эти люди дикие, злые. Наоборот, показалось, что к русским они относились лучше, чем к другим. Особенно пожилые. Многие еще помнили советскую помощь, знали некоторые русские слова. Советский Союз оставил много ценного для страны.

Вадим не знал, что и в отношениях с Союзом у Сомали не все обстояло просто. В начале 1970-х, при Брежневе, диктатор Сиад Барре резко поменял курс и выгнал из страны всех советских специалистов. По дороге на аэродром наших врачей, инженеров, строителей оплевывали и забрасывали камнями. Это потом, несколько десятилетий спустя, после гражданской войны и разрухи, сомалийцы начали вспоминать о временах дружбы и сотрудничества с СССР тепло и душевно.

Хирурга не насторожил даже инцидент с коллегой. Он не знал, что трюк с опозданием в аэропорт – обычная уловка сомалийцев, явно дающая понять, что перед тобой мошенники, которые не собираются выполнять обещанное. То же самое много раз проделывали с экипажем траулера «Горизонт-2». Наших рыбаков уверяли, что они свободны, их никто не держит, просто обстоятельства складываются так, что отпустить их не получается. То самолет не прилетел, то не может улететь, то доехать до аэропорта нельзя из-за обстрелов. Да мало ли что можно придумать?

Не стал Вадиму уроком печальный опыт больницы «Санрус», которую за год до его приезда в Галькайо организовал в столице Могадишо сомалиец, женатый на россиянке. Туда выписали семь врачей разных специальностей, в основном из Иваново, и они успешно проработали несколько месяцев. Пациентов было много и, казалось бы, финансовые проблемы исключались. Как бы не так!

– Хозяин оказался человеком, который любил тратить деньги на всякого рода развлечения, – осторожно выбирая слова, пояснил Вадим. – В результате наши врачи не получили причитавшихся денег, хотя и благополучно вернулись в Россию. В Сомали я слышал о них только положительные отзывы.

Еще в Иваново Вадим позвонил хирургу Трофимову, работавшему в «Санрус». Тот сказал, что в кратком разговоре не может объяснить всех нюансов.

– Понимаешь, там все сложно, по телефону не расскажешь, – передал Вадим слова коллеги, уже получившего опыт пребывания в Сомали. – Желательно встретиться.

Но Трофимов жил в городке Вичуге, а времени оставалось в обрез. Встреча не состоялась.

– К тому же мы шли по иному пути, – успокаивал себя Вадим. – С нами работал другой человек. Мы об Абдул Кадере расспрашивали тех, кто его знал по совместной учебе в Иваново. Все отзывались положительно, говорили, что он честный. В тот период я совершенно не представлял, что творится в Галькайо, в Сомали в целом. Ну, слышал, что у них не все ладно. Но что такое клан, даже сейчас не могу себе внятно объяснить.

Эйфория продолжалась недолго.

– Как я потом понял, в Галькайо проживают два клана, – рассказал Вадим. – Соответственно, город поделен на две части: южную и северную. Южная – зажиточнее, и там есть своя больница. Нас пригласили в северную часть, где условия работы скромнее. Кроме того, в Галькайо есть больница Красного Креста. Поначалу в ней не было хирурга, а потом он приехал. Тоже наш, российский выпускник. И так как Красный Крест лечит бесплатно, то большинство жителей пошло в их больницу, а у нас пациентов стало мало. Три-четыре в день.

Работать приходилось, невзирая на специализацию.

– Сомалийцы не понимают, что это такое. Раз доктор, значит должен лечить всех, – пояснил Вадим. – Очень распространена малярия. Мы постоянно пили профилактические таблетки. Очень много положительных реакций на сифилис, что меня крайне удивляло. Вроде бы, сомалийцы религиозны, живут семьями: один муж, несколько жен. Тем не менее факт. Кроме того, много пациентов поступало с легочными формами туберкулеза. Из хирургических патологий часто приходилось иметь дело с грыжами, опухолями мягких тканей. Бывали курьезные случаи. Пришла, например, толстуха и попросила обрезать живот, потому что думала, что из-за него не может родить, а бездетных сомалийцы презирают, считая бесполезными членами общества. Мы принимали всех.

Когда Вадим остался один, у него сменился переводчик. В толмачи русскому врачу дали некоего Хасана, работавшего в «Санрус». Директор Ахмед Барре начал поговаривать о том, что из-за недостатка пациентов теряет деньги.

– Как-то вечером мы стали обсуждать возможность переезда в Могадишо, тем более что у Ахмеда там был дом, – вспоминал хирург. – Я спросил, хватит ли денег, чтобы арендовать в столице здание, закупить необходимое оборудование и медикаменты? Если да, то можно организовать больницу за месяц. Ахмед сказал, что деньги у него есть.

Вадим перебрался в Могадишо, где его поселили в гостинице «Саафи», одной из немногих, сохранившихся после распада государства.

– В отеле я познакомился с несколькими приятными, образованными сомалийцами, говорившими по-русски, – отметил хирург. – В том числе с бывшим министром, а также с господином Суфи, который прекрасно владел нашим языком и уверял, что долго проработал в Москве в системе ТАСС.

Казалось, недалек день, когда врачебная карьера россиянина возьмет новый высокий старт в далекой Сомали.

– Мы посмотрели несколько зданий, среди которых были вполне приемлемые, – продолжил Вадим. – Там больницей называют то, что у нас считается небольшой поликлиникой. Но Ахмед сказал, что переделает под больницу собственный дом. Он уверял, что знает инженера, который проведет реконструкцию как надо. Что ж, директор платит деньги, он и принимает решения. Встретились с людьми, которые пообещали в рассрочку предоставить необходимое оборудование и мебель.

Прошел месяц, который хирург прожил в отеле, после чего переехал в арендованный дом.

– Я начал торопить Ахмеда, но он говорил, что все будет нормально, – усмехнулся Вадим. – А я тем временем занимался только тем, что готовил себе еду, а вечером, когда заезжал Ахмед, в очередной раз спрашивал его, что сделано и когда можно будет начать работать. Так подошел к концу второй месяц.

Наконец, оставшись с Ахмедом один на один, без переводчика, врач решил выяснить отношения. Во-первых, он справился о зарплате, которую ему выплатили лишь однажды. А во-вторых, заявил, что завтра же обязательно должен посмотреть, в каком состоянии находится перестройка дома.

– Ахмед сказал, мол, разве переводчик не объяснил тебе, что все деньги ушли на реконструкцию? – попытался досконально припомнить беседу Вадим. – Но мы же первоначально обговаривали, что у тебя достаточно средств и на то и на другое, ответил ему я. Получается, что ты вложил деньги в строительство и уже не в состоянии выполнить обязательства по зарплате? Странно. А он сказал: подожди, подожди, я заплачу, я честный человек, я мусульманин, да ты пока и не работаешь. Я ему ответил: но разве здесь есть моя вина? Мы же все заранее оговорили. И тут у нас начались трения.

На следующий день события продолжили развиваться по неприятному сценарию.

– Мы поехали смотреть перестроенный дом, – вспоминал Вадим. – За эти два месяца я созвонился с коллегами в России, чтобы организовать приезд врачей других специальностей. Ахмед предупредил, что не все готово, на территории еще высаживаются растения. Но то, что я увидел, потрясло. Все осталось по-прежнему, лишь во дворе кое-что слегка переделали. Появились несколько кабинетов площадью метра по четыре. Вообще-то есть санитарные нормы, и даже с поправкой на Африку их надо хоть как-то соблюдать. В Сомали и тиф не редкость, поэтому такая теснота недопустима. Стены отштукатурили наскоро и небрежно. Проступали какие-то надписи. На оборудование и мебель не было и намека. Ахмед отводил глаза. Назад мы ехали молча.

О начале работы не могло быть и речи. Только вряд ли Ахмед думал о создании клиники. Он, очевидно, уже понял, что денег потребуется больше, чем рассчитывал вложить, поэтому устроил комедию. И все бы ничего, пусть сам бы и расхлебывал заваренную кашу, но российского специалиста директор отпускать не собирался.

– В Сомали «русский врач» – это бренд, – гордо сказал Вадим.

Ахмед это прекрасно понимал. А потому, если не удалась одна затея, можно попробовать провернуть что-нибудь другое. В конце концов, почему бы не сдать принадлежащего тебе врача в аренду? А может, он просто считал, что, посидев еще недельку-другую, хирург станет сговорчивее.

Кроме того, Вадим не придал значения одному важному происшествию. Накануне осмотра дома Ахмед забрал у него мобильный телефон, сказав, что его собственный что-то забарахлил.

После осмотра директор пропал. Исчез и переводчик. Только в этот момент до Вадима наконец дошло, что его водят за нос.

– Я начал анализировать положение, в котором оказался, – бесстрастно рассказывал он. – Итак, я нахожусь в доме один, без средств связи, без возможности передвигаться, а внизу, на первом этаже, сидят два охранника с автоматами. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что человек, попавший в такое положение, называется «заложник». Сначала хотел собрать вещи и ночью попробовать добраться до отеля «Саафи», но в Могадишо такие походы невозможны. Я не мог понять, что же теперь будет делать Ахмед.

Просчитав варианты, Вадим решил забаррикадироваться.

– Сомалийские дома строятся как крепости, – пояснил он. – Я закрыл все двери на первый этаж, а они металлические. Тут же, откуда ни возьмись, возник якобы пропавший Хасан. Я приказал ему идти к Ахмеду, привезти его вместе с господином Суфи и еще одним сомалийцем, с которым познакомился в отеле, а потом в их присутствии обсудить наши отношения. Хасан принес такой ответ: Ахмед готов купить мне билет и даже отпустить в другое место. Но я ему уже не верил. Какой билет? Посадит в машину, а сам увезет хрен знает куда.

Едва забрезжило утро, начался штурм.

– Ахмед и охранники, которых стало уже трое, на тележке подвезли лестницу, – рассказал Вадим. – Я начал кричать, чтобы услышали соседи, а когда они появились, показал знаками, что мне хотят сделать плохо.

Напрасные надежды. Соседи не собирались вмешиваться. Приходилось рассчитывать только на себя. Тем временем Ахмед приставил лестницу к балкону. В ответ российский хирург столкнул вниз тяжелую спутниковую тарелку.

– Я не робкого десятка. К тому же понял, что обстановку все равно уже не контролирую, – сказал Вадим. – Но тут один из охранников нажал на курок. Две пули прошили левое плечо. Дело принимало серьезный оборот. Лестницу опять приставили. Еще одна пуля попала мне в правое плечо.

Ахмед стал подниматься по лестнице. Когда его автомат появился над парапетом балкона, Вадим подскочил и попытался отнять оружие.

– Когда я схватился за автомат, Ахмед развернул его и выстрелил, – подробно вспомнил хирург самый опасный эпизод своей сомалийской саги. – Пуля попала в правую половину таза. Находясь в шоке, я автомат все же вырвал.

Директор больницы мгновенно съехал вниз, но и победитель схватки был не в состоянии дальше держать оборону.

– Я получил ранение такое же, как Пушкин на дуэли, – иронично заметил Вадим. – Поэту пуля тоже попала чуть ниже крыла подвздошной кости. Ранение было сквозным, началось кровотечение. Я закричал: скорее, помощь, ранен, умираю. И из последних сил сбросил автомат вниз. Тогда Ахмед и охранники поднялись на балкон и открыли двери.

Российского врача положили на матрас, спустили в машину и отвезли в больницу Красного Креста «Медина».

– Всю дорогу я крепился и пытался не потерять сознания, понимая, что, если в течение 30–40 минут лягу на операционный стол, шанс есть, – продолжил хирург. – В «Медине» работал мой знакомый Либан – сомалиец, который учился в Воронеже. Увидев его, я взмолился: «Быстрее, только быстрее!» Никогда не думал, что можно так ликовать, когда тебя везут в операционную. Ну, а дальше наркоз, провал, операция.

На следующий день Вадима посетили директора крупных столичных клиник «Аль-Хаят» и «Арафат». Весть об инциденте разнеслась по городу. Узнали о нем и работавшие в Могадишо трое врачей из Донецка, но проведать раненого российского коллегу они не смогли.

– Я им звоню, спрашиваю: «Что же вы не приходите?», – недоумевал Вадим. – А они отвечают, что их не пускает глава больницы. Между прочим, тоже выпускник российского вуза. Что делать – Сомали. Одна из особенностей поведения. Сомалийцы считают, что если заплатили тебе деньги, то могут держать, как дойную корову. Даже боятся тебя кому-то показывать.

Прошло несколько дней, и состояние вновь стало ухудшаться. По настоянию Вадима ему сделали повторную операцию. Известия о раненом российском враче дошли до Найроби.

– Мне неожиданно позвонил консул России в Кении, – сказал хирург. – А, наверное, через день, я точно не помню, за мной прилетел самолет.

На самом деле эвакуировали россиянина не на следующий день после звонка консула, а через неделю. По словам дипломата Бориса Шерстнёва, раненый был крайне слаб и временами терял сознание. Зато сопровождавшие его сомалийцы бодро и настойчиво требовали платы за «спасение и излечение» пострадавшего. Консулу не без труда удалось прервать неприятную дискуссию с вооруженными до зубов «спасителями», беспрестанно жевавшими наркотические листья ката, и внести раненого в самолет. Со взлетно-посадочной полосы – участка пустыни, освобожденного от верблюжьей колючки – удалось взлететь без приключений.

– У них была зенитка, переделанная из старого противотанкового ружья, – рассказал Шерстнёв. – Но ничего, обошлось. Стрелять не стали.

В Найроби раненого окружили заботой. Первые двое суток посольский врач Александр Мельнейчук не отходил от Вадима ни на минуту, и только удостоверившись, что кризис миновал, позволил себе краткий сон.

– Больной поступил в тяжелом состоянии, к тому же был близок к истощению, – сообщил доктор. – Он почти две недели не ел. Из машины мы его выносили на руках. Честно говоря, поначалу даже возникли сомнения, не совершаю ли я ошибку, беря на себя ответственность.

Посольского врача, который сам специализировался на хирургии, удивила и покоробила квалификация хирургов в сомалийском госпитале.

– Вадим Михайлович говорил, что у него масса претензий к тому, как его вели в качестве больного, – сказал Мельнейчук. – Операцию на нижнюю конечность, в которой был поврежден правый седалищный нерв, нормально сделать не смогли. Он прибыл с постоянными жуткими болями в висевшей, как плеть, правой ноге. Были перебиты сочленения костей таза в области крестца, что нарушало опорную функцию. И это не считая сквозных ранений обеих верхних конечностей и живота. Раны, в общей сложности восемь пулевых отверстий, гноились и требовали особого ухода. Большие усилия пришлось приложить для восстановления работы кишечника.

В очередной раз приходилось удивляться тому, сколько способен вынести человек, насколько велики ресурсы организма.

– Вадим Михайлович не был, что называется, транспортабельным, но что делать, его обязательно надо было вывозить, – подчеркнул Мельнейчук. – К тому же, сомалийский врач уверял по телефону, что больной чувствует себя нормально, катается на кресле. Блеф, конечно.

Усилия посольского врача не прошли даром. После перелета в Найроби Вадим быстро пошел на поправку. Он стал самостоятельно поворачиваться, бриться, ухаживать за собой. Чуть-чуть задвигалась правая нога. И Вадим начал задумываться о будущем.

– Разбираться с Абдул Кадером, конечно, придется, – говорил он. – Возникнет и вопрос оплаты моей эвакуации. Нет, никому не рекомендую ехать в Сомали. Там много такого, что понять нельзя. При возникновении спорных ситуаций разрешить их цивилизованным путем возможности нет. Остается радоваться, что остальным ивановским врачам удалось уехать целыми и невредимыми.

Так же полагал и посол России в Кении Александр Игнатьев. Он считал случай с Вадимом показательным.

– Из этой истории, а подобных в мире происходит немало, необходимо сделать ряд выводов, – подчеркнул дипломат. – Прежде всего, отправляясь за границу, особенно дальнюю, необходимо выяснить, какая там политическая обстановка, каково положение с безопасностью, медицинским обслуживанием. В Африке, кстати, реальной государственной власти нет не только в Сомали.

– Во-вторых, надо помнить: чаще всего приглашают не для того, чтобы обогатились вы, а чтобы обогатиться за ваш счет, – отметил посол. – Поэтому, выезжая, нужно быть юридически защищенным. Необходимо иметь на руках подписанный, проверенный юристами контракт, в котором определяются условия работы, проживания, зарплата, оказание медицинской помощи. Лучше всего, если это будет медицинская страховка, действующая на территории той страны, куда вы едете.

– В-третьих, российские посольства и консульства за рубежом работают не для того, чтобы ограничивать свободы или ущемлять права наших граждан, – напомнил Александр Игнатьев. – Напротив, они призваны защищать их интересы. Но, чтобы эффективно это делать, нам необходимо знать, кто вы, где вы, иметь контактные телефоны и адреса ваших родственников в России. Для этого лучше всего встать на консульский учет в соответствующем консульском учреждении.

– И последнее, – сказал посол. – Да, российское государство защищает, а иногда и просто спасает своих людей, попавших в безвыходное положение. Причем иной раз с угрозой для жизни самих спасателей. Могу сказать, что в случае с Вадимом наш консул Георгий Шерстнёв немало рисковал. Но подобная деятельность – отнюдь не благотворительная. Любителям приключений приходится компенсировать расходы по транспортировке и лечению. Эти расходы, чаще всего, – больше тех сумм, которые они зарабатывают или которые им только обещают выплатить в подобных сомнительных местах.

За ошибки надо расплачиваться сполна, с этим не поспоришь. Но жаль, что и на сей раз безнаказанным остался сомалийский рекрутер, которых много развелось в последние годы на российских просторах. Попытки Вадима «разобраться» со своим нанимателем-мошенником ни к чему, разумеется, не привели. Тот легко ушел от «погони».

А ведь есть надежная процедура, опробованная во многих государствах мира. Подается иск, суд выносит постановление о взыскании в пользу соотечественника расходов и нанесенного ему морального ущерба и после очередного прибытия в страну очередной Абдул Кадер прямо в аэропорту берется под стражу и препровождается в тюрьму до выплаты пострадавшему полной компенсации. Пока этот механизм не заработает, сомалийские, и не только сомалийские, зазывалы будут наживаться на наших плохо информированных согражданах. Хотя, справедливости ради, следует признать, что в последние годы такие случаи почти сошли на нет. Сказалось повышение зарплат врачам, обесценившее посулы сомалийских завлекал. Теперь ушлые вербовщики стараются найти легковерных и отчаявшихся профессионалов в бывших советских республиках – на Украине, в Молдавии, в Средней Азии.

Глава 3

По всей Африке за доллар

После того как столкнешься с подобными авантюрами, детской забавой кажутся рассказы искателей приключений, которых после распада СССР в Африке появилось немало.

Какими только способами ни добирались до Черного континента те, кто поставил себе целью повидать мир собственными глазами: на автомобилях, мотоциклах, паромах, автостопом. Пожалуй, самым необычным на моей памяти оказался русско-болгарский дуэт, очутившийся в Кении с велосипедами. И не только из-за выбранного средства передвижения.

Главным в колоритной паре был наш соотечественник, отчасти уже бывший, – Владимир Сорокин. Для подтверждения рода занятий ему не требовались документы. Лицо – загорелое, бородатое, продубленное ветрами – служило лучшей визитной карточкой. Профессиональный путешественник. Таких людей в мире немного, и среди маленького своеобычного племени Владимир по праву отвоевал себе особое место.

В кенийскую столицу Сорокин прибыл из Каира на рейсовом самолете египетской авиакомпании. Как профессионал, он заранее тщательно проработал маршрут и прекрасно знал, куда соваться можно, а куда – не стоит. Через Судан и тогда, и сейчас ехать не посоветуешь никому из-за столкновений между правительственными войсками и повстанцами, а Ливия в визе отказала. Обогнуть опасный район вдоль Красного моря тоже не удалось, так как Эфиопия и Эритрея, хотя и прекратили войну, но от полного примирения были далеки, а уж о Сомали и мечтать не стоило. После Найроби Владимир принципами уже не поступался и честно крутил педали до самой южной оконечности Африки, мыса Доброй Надежды.

– Видите ли, я ведь путешественник, а не самоубийца. Это совсем другая профессия, не находите? – с присущим юмором пояснил он необходимость прибегнуть к помощи самолета.

Велосипед кто только не избирает средством передвижения по свету. Уникальность Сорокина кроется в другом. На посещение каждой страны, за вычетом стоимости визы, он тратит не больше десяти долларов. Да-да, это не опечатка. Десять долларов и ни центом больше.

– Путешествовать с деньгами может и дурак, а без денег – только русский, – продолжил объяснять мне свое кредо бородатый крепыш.

И охотно изложил ноу-хау, наработанное кровью и потом за десятки тысяч оставшихся позади километров.

Кто чувствует в себе достаточно сил и, главное, воли, пусть попробует повторить. Перед ним откроется весь мир. Тем же, кому подобные подвиги не по плечу, а по собственному опыту подозреваю, что таковых большинство, остается вместе со мной послушать историю жизни необычного путешественника.

Родился он в Куйбышеве, то есть по-нынешнему – в Самаре. Отец преподавал в институте и мечтал, чтобы сын пошел по его стопам, избрав спокойную, солидную академическую карьеру. Поначалу так и складывалось. Школа, вуз, кафедра, и вскоре Владимир уже растолковывал студентам основы высшей математики. Преподавал он недолго, затем стал инженером в лаборатории системного анализа, но и на новом месте полного удовлетворения не было.

И тут в жизни случился первый крутой поворот. В свободное от работы время Владимир сотрудничал с газетами, писал рассказы. На пробу послал целых 25 штук в Литературный институт, но во всех рассказах герои сплошь были отрицательными, на что автору и было строго указано в ответе института. А вот опубликованные в печати статьи, собранные и направленные во ВГИК, приглянулись. В институте кинематографии как раз шел набор в мастерскую детского и юношеского фильма. Требовались люди, с одной стороны, творческие, а с другой – успевшие освоить какую-нибудь техническую профессию. Сорокин пришелся кстати.

За четыре года пребывания в Москве он не только освоил премудрости киномонтажа, но и познакомился с женой Лили, болгарской студенткой Педагогического института имени Ленина. Судьбоносная встреча предопределила второй, еще более крутой поворот. Несмотря на братские отношения с Болгарией, супругу в закрытый для иностранцев Куйбышев не пустили. Оставалось или разводиться, или ехать в Софию, где у Лили была гарантированная работа. Новобрачные предпочли второй вариант.

Скучать Владимиру не пришлось. Его взяли на болгарское телевидение режиссером документальных фильмов. Наладился быт, родилась дочка Женя. Казалось, неугомонный кинематографист-математик, наконец, осядет и остепенится. Не вышло. В России грянула перестройка.

– Как многие в те годы, я верил, что вскоре жизнь изменится к лучшему, – говорил Сорокин. – Надежда, ностальгия – все смешалось, и я не выдержал. Вернулся в Куйбышев, на местное телевидение, перетащил за собой Лили. Теперь ей разрешили поселиться в городе, но работы не нашлось. По мере развития перестройки жить становилось все труднее, и через два года мы вновь перебрались в Софию.

Да вот незадача – перестройка последовала за семейной парой в Болгарию.

– Производство замерло, – вспоминал Владимир. – На киностудии «Бояна» вместо прежних двух десятков фильмов за год с трудом снимали два, на телевидении уволили 50 режиссеров, то есть половину. Профессия из престижной в одночасье стала никчемной. А на что надеяться русскому, когда вокруг бродят толпы безработных болгар?

И все же какой-то выход был, его не могло не быть. В это Сорокин верил твердо.

– Когда отчаяние подступило вплотную, я сел, взял чистый лист бумаги, разделил его на две части и начал составлять списки, – сказал Владимир. – Слева перечислил то, что нравится, справа – то, что на дух не переношу.

Перечитав левый столбец – путешествия, природа, нерегламентированный рабочий день, спорт – Сорокин вдруг понял, что эти, на первый взгляд разнородные понятия, взаимосвязаны. Если свести их воедино, то они означают… кругосветное путешествие на велосипеде.

– Чем больше я думал над этим, тем яснее становилось, что идея, казавшаяся поначалу странной, есть мое спасение, – говорил Владимир. – Я не могу, как Чехов, все вынимать из чернильницы. Мой конек – содержание, а не форма, следовательно, мне нужны новые яркие впечатления. У меня нет автомобиля и водительских прав, стало быть, отправляться в путь придется на велосипеде. Побывав в дальних странствиях, я смогу продолжать заниматься любимой творческой работой – делать документальные фильмы и писать книги.

На пути к осуществлению очередного, самого крутого поворота в жизни, стояло множество препятствий. Начать с того, что, кроме болгарского и куцых остатков школьного французского, языков Владимир не знал. К 1994 году, когда он созрел для первой поездки, дома не нашлось даже плохонькой камеры.

Помощь пришла с неожиданной стороны – от Атлантического клуба[10]. Представительство НАТО в Софии не только предоставило видеокамеру «Панасоник», но и выдало начинающему путешественнику рекомендательные письма. Не просто так, конечно. В ответ пришлось поделиться авторскими правами на будущие фильмы.

Нашлись и другие спонсоры. Все же благодаря работе на телевидении многие болгары знали Сорокина в лицо. Но все компании, согласившиеся посодействовать в велопробеге, снабжали его исключительно собственной продукцией, не забывая о рекламных наклейках. Когда же дошло до денег, их у Владимира набралось негусто – 700 долларов. Отступать, однако, было поздно. И, оставив большую часть жене, он с 300 баксами отважно двинулся в путь.

Дорога предстояла дальняя. Решив взять с места в карьер, Сорокин поставил себе целью добраться до Австралии. И вернуться домой, разумеется.

Трудности начались сразу же. Ехал Владимир от Болгарии, а паспорт у него был советский. Многое зависело от простой человеческой солидарности. Где-то ее проявляли, где-то нет. Приходилось выкручиваться.

Добравшись до Калькутты, Сорокин надолго там застрял. Через Бирму проезд запрещен. До Таиланда, следующего пункта назначения, суда не ходили, а самолет был явно не по карману. Выручил представитель «Аэрофлота». Он познакомил с индийским предпринимателем, поставлявшим в Болгарию чай. Тот попросил Владимира снять рекламный ролик, а расплатился авиабилетом до Бангкока.

Сколько и до, и после было подобных непредвиденных обстоятельств, грозивших пробегу бесславной кончиной. Что говорить о мелких происшествиях! В том же Таиланде, к примеру. Однажды в жаркий полдень Сорокину попалась на пути речка. Место казалось безлюдным, и усталый велосипедист с удовольствием бросился в прохладную воду. Вдоволь поплескавшись, он выбрался на берег и обнаружил, что за ним внимательно наблюдают десятка три обезьян. Владимир решил рассмотреть мартышек поближе, и вытащил из сумки орешки. Опрометчивый шаг, о котором тут же пришлось жестоко пожалеть. Обитателей таиландских джунглей не подманивать надо было, а всеми силами отпугивать.

Узрев лакомство, обезьяны разом кинулись на человека. Сорокина с разных сторон атаковали три мартышки. Воспользовавшись замешательством, они отобрали орехи. Тем временем остальные орудовали около велосипеда, выхватывая из сумок все, то попадалось. Опомнившись, Владимир бросился спасать драгоценную видеокамеру. С трудом отбившись и отъехав подальше, он обернулся. На пальмах под радостный гвалт шел дележ добычи. Среди листьев мелькали рулоны пленки, макароны, трусы…

Сорокин на недельку завернул на остров Пхукет, прославленный искусницами интимного массажа, проследовал в Малайзию, затем в Индонезию и, полюбовавшись на вулкан Кракатау, оказался в австралийском городе Перт. Расстояние, казавшееся невозможным, преодолено. Путь, представлявшийся нереальным, пройден. Пора возвращаться. Только как? Денег к этому времени не осталось совсем.

– Иду по улицам и не вижу ни одного пешехода. Одни машины, – вспоминал Владимир. – Даже спросить некого. А если и было бы, мне-то какая польза. Английского все равно не знаю. Добрел до какой-то площади и в изнеможении сел. Вокруг на тысячи миль – великая австралийская пустыня. Полный тупик.

Уныние прошло, когда взгляд усталого путешественника упал на телефонную будку. Австралия – страна иммигрантов, а вдруг в Перте тоже есть свой Сорокин, мелькнула шальная мысль. Почему бы нет? В толстенной телефонной книге обнаружилось сразу несколько однофамильцев. Двое к телефону не подошли, зато третий не только был на месте, но и немного говорил по-русски. Через пару часов Владимир въезжал на ранчо, принадлежавшее Симону Сорокину – уроженцу города Парижа, полурусскому-полуполяку, жившему с женой-француженкой и двумя дочерями.

– Согласно визе, работать мне было запрещено, о чем я честно предупредил Симона, – рассказывал Владимир. – Тот лишь рукой махнул.

– Мне требуется маляр, сможешь? – спросил австралийский Сорокин.

– Конечно, – обрадовался русский Сорокин.

– О’кей, – дал добро австралиец. – Десять дней – 500 долларов. Жить и кормиться будешь бесплатно. Только вот что: красить надо не по-советски, а нормально.

Покинув гостеприимное ранчо, Сорокин месяц ехал до Аделаиды, которую от Перта отделяли 3000 километров. Там его уже ждал Тадеуш, знакомый Симона. На сей раз пришлось переквалифицироваться в сборщика апельсинов. Тонна оранжевых плодов – 20 зеленых долларов в кармане. Серьезно укрепив таким образом бюджет, Владимир, само собой не без приключений, через Филиппины и Южную Корею сумел добраться до Владивостока.

От Павла Конюхова, брата знаменитого путешественника Федора, Сорокин узнал, что до Иркутска на велосипеде проехать почти невозможно. Тогда он решил судьбу лишний раз не искушать, сел в поезд и через несколько дней был в родной Самаре, в объятиях матушки. Ну, а оттуда до Софии – рукой подать. Оставшиеся 3000 километров педали крутились сами.

Итоги австралийской эпопеи внушительны. За 13, без одной недели, месяцев преодолено 50 000 километров, из них более 20 000 – на велосипеде. Сношены две пары шин и четыре пары обуви, отсняты, смонтированы и показаны по болгарскому телевидению семь документальных фильмов. Но подробней всего об увиденном и пережитом повествует книга. Написана она на русском, а издана на болгарском в переводе жены.

В дальнейшем Владимир осваивал Европу. Вдоль и поперек изъездил Балканы, Скандинавию, центральную, южную части Старого Света. Даже на священный Олимп взбирался на двух колесах. Обо всем снимал фильмы, многое и без пленки врезалось в память навсегда.

– И все же в Азии и в Африке интереснее, – поделился путешественник. – В Европе, в общем-то, все предсказуемо, а тут в жизни не угадаешь, что ждет тебя в следующую минуту, за следующим поворотом.

Жажду экзотики Сорокин утолил сполна. В африканское путешествие он отправился через знакомую уже Турцию, далее проехал через Сирию, тогда еще мирную и благополучную, Иорданию, Израиль. Египет. Как и прежде, Владимир взял с собой минимум груза и денег, добившись при этом полной автономии.

В переметных сумках лежали палатка, печка и основная еда: овсянка, макароны, фарш из сои, бульонные кубики, сухое молоко, сахарный песок, растворимый кофе, чай. Несмотря на предельный аскетизм, вес багажа не удалось снизить меньше, чем до 30 килограммов. Этого достаточно, чтобы время от времени не выдерживали и лопались спицы. Поэтому их запас тоже приходилось возить с собой. На месте Владимир покупал только хлеб и макароны. По дороге бесплатно добирал десерт – яблоки, сливы, дыни, виноград, орехи. Короче, все съедобное, что росло по обочинам.

За день он обычно преодолевал 100 километров. Ехал только в светлое время суток, но при любой погоде. Когда начинался дождь, снимал рубашку и продолжал движение. Вечером разбивал палатку поближе к жилью или у бензоколонки.

– Слава богу, не грабили, – говорил он, на всякий случай дотронувшись до висевшего на груди православного креста.

Иногда пускали переночевать соотечественники. Когда в одном из посольств наотрез отказали в просьбе разрешить поставить палатку за забором, на охраняемой территории, расположился на автостоянке рядом с въездом.

– Все равно эта площадка просматривалась видеокамерами, все это знали, и спать на ней было безопасно, – усмехнулся Сорокин. – Гостиницей или кемпингом не воспользовался ни разу. Даже в Монте-Карло переночевал задаром. Увидел ресторан на ремонте, дождался, пока уйдут рабочие, а рано утром меня там уже не было.

Гостеприимством странник старался не злоупотреблять.

– Гость – как рыба. Начинает дурно пахнуть уже на вторые сутки, – заметил он.

Расположившись на ночлег, Владимир собирал хворост, растапливал печку. На крайний случай у него имелся газовый баллончик. На костре или газе он варил макароны с соевым фаршем, запивал чаем или кофе. С рассветом вставал, завтракал, сворачивался и снова отправлялся в путь.

– За три месяца такого режима худею на шесть килограммов, за год – на 12, – говорил он. – Но после возращения за два месяца обычный вес полностью восстанавливается.

За годы странствий Сорокин проболел всего один день. В экстремальных условиях организм волшебным образом мобилизовался и вырабатывал стойкую сопротивляемость к хворям. В больнице лежал единственный раз, когда в Бангкоке сбила машина. К счастью, травма оказалась не очень серьезной, и за неделю постельного режима, оплаченного виновным в аварии автомобилистом, ее удалось полностью вылечить.

Неудивительно, что в Болгарии считают Сорокина суперменом, выкованным из стали.

– Сколько раз, бывало, только сядешь в летнем кафе, затянешься сигареткой, пригубишь пивка, расслабишься, как начинают подходить прохожие, – рассказывал он.

Далее следовал примерно такой диалог.

– Простите, вы тот самый Сорокин?

– Тот самый.

– И вы пьете пиво?

– Как видите.

– И курите?

– Случается.

– Боже мой, а мы в вас так верили! Думали, хоть над вами не властны человеческие слабости.

Несмотря на умеренную дань порокам, Сорокин для своих 50 выглядел превосходно. Быть может, это обстоятельство также играло роль в том, что после возвращения из путешествий и показа новых фильмов к нему начинало приходить множество предложений составить компанию в будущих поездках.

– Почему-то большинство заявок поступало от женщин, – пожимал он плечами. – Я решил остановить выбор на Христо Габерове. Хотя он на 20 лет меня моложе, многое мы видим и понимаем одинаково. Два с лишним месяца пути до Найроби доказали, что с совместимостью проблем нет. Кроме того, Христо умеет то, в чем не силен я: сносно объясняется по-английски, хорошо чинит велосипед и великолепно рисует.

Последнее качество здорово выручило. Самолет в Каире не входил в планы экспедиции, а следовательно, денег на авиабилеты предусмотрено не было. Возможность заработать требуемую сумму физическим трудом при местных расценках выглядела фантастической. Если бы Христо не удалось продать пару картин, быстро написанных тут же, в Египте, пришлось бы возвращаться назад не солоно хлебавши.

Мольберт путешественники взяли, несмотря на жесточайшую борьбу за вес. Полагали, что он может пригодиться в ЮАР, и расчет полностью оправдался. Достигнув южной оконечности континента, они смогли вернуться в Европу только благодаря деньгам, вырученным за полотна Христо. Сначала перелетели в Лиссабон, а затем через знакомую Владимиру Южную Европу беспрепятственно вернулись на своих двухколесных машинах в Софию.

Для Христо путешествие по Черному континенту стало, прежде всего, возможностью набраться новых впечатлений, обогатить палитру. Пока я с ним ездил по Найроби, он тщательно фиксировал фотокамерой цветы и растения, восторгался нарядным оперением птиц, приглядывался к колоритным лицам и костюмам. Любопытно, думал я, в каком виде африканские мотивы найдут преломление в его творчестве, если, судя по показанным мне иллюстрациям, в нем преобладали христианская символика и болгарский национальный орнамент? В Кении об этом не ведал и сам Христо. Теперь можно сказать, что получилось красочно и жизнерадостно. В канун Рождества 2014 года в софийской Галерее современного искусства прошла выставка африканских работ Габерова, устроенная по случаю полувекового юбилея независимости Кении. Судя по отчетам во Всемирной сети, яркие сюрреалистические коллажи из образов Черного континента, в которых, словно во сне, причудливо смешались люди, звери и растения, пришлись посетителям по душе. Болгарские критики назвали мир, увиденный глазами Христо, «фантастической реальностью».

Покидали Найроби два славянских странника под моросящий дождик. Счастливая примета сбылась, хотя, судя по открыткам, присланным из ЮАР и Португалии, пришлось и пострадать. В Мозамбике Сорокин тяжело заболел малярией. Бесплатно его согласился лечить только один врач – русский, приехавший на юг Африки из Волгограда. Он путешественника и выходил. А тогда, в Найроби, думалось: «Дай-то бог». Глядя на то, как, словно под уздцы, вели они в гору тяжелые велосипеды, невольно пришел на ум один из рассказов Владимира.

– Когда мне было три года, накануне дня рождения меня спросили, что подарить, – вспоминал он.

– Коня. Хочу проскакать на нем по всему свету.

Путешественник приумолк и после паузы добавил:

– Лошадь – одно из самых первых моих детских впечатлений.

Коня, естественно, не купили. Семья жила на шестом этаже многоквартирного дома. Но мечта осталась. В отличие от большинства мальчишек, романтические грезы о путешествиях не стерлись, не истлели под ворохом взрослых проблем и разочарований.

Азия, Австралия, Европа, Африка… Детские сны становились явью. Впереди, очевидно, маячила Америка – Северная и Южная. Со времен Ибн-Батутты и Марко Поло мир стал гораздо «теснее», и его даже на велосипеде можно объехать за несколько лет. А дальше? Оборотная сторона воплощавшейся на глазах мечты – жизнь вдали от дома. Родные не видели мужа и отца годами.

Сколько так могло продолжаться? Владимир не знал ответа. Сейчас ему уже стукнуло шесть десятков, но он продолжает крутить педали. Благодаря интернету можно проследить за его дальнейшими велопробегами. Теперь Сорокин, все такой же подтянутый и фотогеничный, путешествует со своим сыном Сашей. Когда-нибудь он, конечно, остановится и уже не сможет заниматься любимым велосипедом. Но уверен, что к тому времени непременно придумает еще что-нибудь необычное. Не в его характере плыть по течению. Пытаться представить, что бы это могло быть, бесполезно. Все равно не попадешь в точку, хотя и интересно, какой же новый крутой поворот может последовать в этой нетривиальной судьбе?

Для меня велопробеги Владимира Сорокина не менее увлекательны, чем фантастические странствия средневекового португальского супершпиона Перу де Ковилья. История самарского инженера, документалиста и путешественника показательна и поучительна для тех, кто не верит в собственные силы, не видит места для романтики и настоящих испытаний в современном глобальном мире, населенном офисными работниками. В мире, который вроде бы окончательно потерял былое цветущее многообразие и стал маленьким, однородным, пресным, плоским, меркантильным, циничным.

Чтобы убедиться, что это не так, достаточно поколесить по африканской глубинке. Сколько ни пытались привить африканцам «цивилизованные порядки» старые колонизаторы и новые борцы за безграничный свободный рынок, кое-где Черный континент остается почти таким же, каким предстал перед арабскими торговцами и моряками Васко да Гамы.

Древние африканские города повидали на своем веку бесчисленное множество искателей приключений. И Владимир Сорокин, и Перу де Ковилья были для Восточной Африки пришельцами из другого мира. И того и другого она приняла, но жить продолжала по-своему – так, как привыкла. Пожалуй, лучше всего спокойный, размеренный пульс традиционного жизненного уклада можно ощутить в старинных суахилийских портах. Чтобы проникнуться им, нужно только одно: отринуть нашу привычную спешку и не торопиться ни с действиями, ни с мыслями, ни с выводами.

Глава 4

Прогулка через триста лет

Подступал полдень – знойный и безмолвный. Ветер затаился, листья замерли, пестрые бабочки порхали невесомо и бесплотно, как в немом кино. Лишь сдобный запах пыльной дороги, разомлевшей под страстным напором африканского солнца, напоминал, что раскинувшийся вокруг сонный мир – не греза.

Я шел в древний Геди пешком. От развилки дороги, где осталась машина, до таинственного средневекового городка было не больше одного-полутора километров. Во всяком случае так уверяли путеводитель и встреченная по пути дородная африканка. Пройдя вместе несколько десятков метров, она юркнула в убогую глинобитную хижину, на стене которой синей краской кто-то старательно вывел: «Вселенская церковь во славу Христа».

В провале двери переливались цветастые юбки канга, в одну из которых была обернута и моя спутница. Из хижины раздался стройный торжественный хор, через слово поминавший Йесу – Иисуса. Что ж, на океанском побережье Кении, в самом центре мусульманской культуры суахили, и столь убогий христианский храм – достижение.

Голоса отдалялись, мимо проплывали навесы из пальмовых листьев, босоногие ребятишки, дымные костры кухонь под открытым небом, поджарые рыжие куры, опрятный барак с надписью «Политехнический колледж», огороды, свалка, магазин, автомобили… Современного Геди хватило на несколько минут, а потом начался лес.

С последним, скрывшимся за поворотом домом, с последним детским криком исчезло ощущение времени. Чуть слышный, мягкий звук шагов, стук сердца, ритмично пульсировавшая на запястье жилка не нарушали первозданной тишины. Отсутствие звуков подчеркивало очевидное: так было всегда, так будет всегда, а человек – едва заметный, легко исчезающий штрих на гигантском полотне природы.

Над головой раздался сухой щелчок. Из густой листвы и желтых цветов тамаринда проступил темно-красный, кривой клюв птицы-носорога. Что-то юркнуло и зашуршало под ногами. Глаз успел заметить ящерку, блеснувшую в траве радужно-перламутровым отливом.

И вновь лес погрузился в завораживающее безмолвие. Гармонию вечности не испортили ни стражи на воротах, ограждавших вход в старый Геди, ни возведенный на деньги Европейского союза масштабный Суахилийский культурный центр с новыми, чистенькими конференц-залом, рестораном и библиотекой.

Надо отдать архитектору должное. Он честно постарался насытить здание центра элементами местного декора и сделал его одноэтажным. Так строили в старом Геди, где, в отличие от Ламу, Пате, Момбасы, Малинди и большинства других суахилийских городов, многоэтажных домов не было. И все же, если бы не лес, отделявший центр от древнего поселения, эта, да и любая другая новая постройка, смотрелась бы здесь вызывающе инородно.

Дело в том, что вот уже четыре века в старом Геди никто не живет. Между тем когда-то городок был хоть и маленьким, не более 3000 жителей, но преуспевающим. Возник он в XIII веке, то ли после изгнания части жителей из порта Малинди, то ли как форпост распространения ислама. В XV веке Геди пережил рассвет, а в начале XVII века жители его покинули и больше не возвращались.

Разгадки тайны нет, несмотря на множество версий. Основных три. Во-первых, нападение отрядов кочевников оромо. Эта народность составляет треть населения Эфиопии, проживает и в соседних странах. Вариант вероятный. Кстати, название Геди, или Геде, взято из языка оромо и означает «драгоценный». Во-вторых, – эпидемия. Тоже вполне возможно. В ту пору массовых прививок, санитарных норм и действенных лекарств не знали. В-третьих, – исчезновение воды. Последняя гипотеза, пожалуй, самая правдоподобная. Глубина колодцев в Геди достигает 50 метров, но влаги в них нет.

С водой в городе всегда обстояло неладно. От других суахилийских поселений он отличался тем, что не был портом. Сейчас старый Геди отстоит от Индийского океана на шесть километров. Высказывалось предположение, что так было не всегда и к городу подходил узкий залив. Отступил он якобы после землетрясения, вынудив жителей уйти. Гипотеза любопытная, но не подтвердившаяся.

Всю свою историю Геди простоял вдали от берега, что выделяло его среди суахилийских поселений, но торговлей, как и они, занимался исправно. О широте связей с миром можно судить по раскопкам. Были найдены черепки фарфоровой посуды эпохи китайской императорской династии Мин, осколки венецианского стекла, индийские бусы, персидские украшения. Предметы заморской роскоши город выменивал на шкуры африканских животных, соль, специи, слоновую кость, стволы мангровых деревьев, ценимые за неподатливость влаге и гниению.

Исключительно выгодным товаром были рабы, но этим постыдным промыслом Геди не занимался. Не из моральных соображений – в те времена рабовладение считалось естественным и законным, – а, опять же, в силу необычного сухопутного положения. У города не было возможности содержать большие партии рабов в ожидании прибывающих судов. Перегонять людей на побережье – процесс хлопотный и опасный.

Удаленность от океана приносила Геди не только несчастья. Долгое время город находил в этом спасение. Как уже упоминалось, в ходе исторического плавания Васко да Гамы в Индию португальские каравеллы бросили якорь в Малинди, то есть менее чем в двух десятках километров от Геди. Порт стал опорным центром португальской империи в Восточной Африке, но о существовании под боком у колониальной администрации сухопутного суахилийского города европейцы так и не узнали.

Геди вновь открыли только в 1884 году, в 20-е годы прошлого века им заинтересовался английский археолог Джеймс Киркман, а в 1948 году его объявили заповедником. Руины стали одной из достопримечательностей кенийского побережья.

Многолетний куратор заповедника Абдалла Али, которому я обязан большей частью познаний о Геди, принимая туристов, обычно укладывается в полчаса. Площадь города – 18 гектаров, но в действительности гораздо меньше, так как раскопки велись исключительно внутри первого из двух колец трехметровых стен, окружавших Геди.

Экскурсия началась с датированной гробницы, на которой значился 802 год по мусульманскому календарю, что соответствует 1399 году от Рождества Христова. Гробница ценна тем, что высеченная на ней дата помогла точнее определить время постройки других сооружений.

Главное здание – дворец султана, в который ведет полностью сохранившаяся арка-вход. Войдя в нее, попадаешь в приемную, а затем в зал. Далее следуют комнаты поменьше: ванные, кухня, помещение с колодцем. Находящаяся неподалеку Большая мечеть – один из семи мусульманских храмов города. В ней привлекает внимание каменная молитвенная ниша михраб, указывающая направление на Мекку. Рядом возвышается граненый монолитный столб, венчающий гробницу и напоминающий древние эфиопские стелы.

В общей сложности археологи раскопали 14 зданий. Каждое сложено из кораллов и извести и названо по найденному в ней предмету или характерной особенности. Есть Дом с затопленным двориком, Дом фарфоровой чашки, Дом с цистерной, Дом дау. Судно с треугольным парусом, давшее название последнему, изображено на его стене.

Дау стали главным инструментом в создании цивилизации суахили. Арабы начали торговать вдоль восточного побережья Африки еще до нашей эры. Как известно, усердно помогали им в этом сезонные ветры муссоны, полгода подгонявшие парусники с севера на юг, в Африку, а затем – наоборот, с юга на север, в Аравию. Абдалла Али в красках живописал, как сложно арабским купцам было управиться с продажей товара, как часто они были вынуждены много месяцев ждать следующего попутного ветра. За это время некоторые обзаводились хозяйством, женились. Так постепенно перемешивалась негритянская и арабская кровь, складывался народ, создавался новый общий язык, росли торговые порты, а по всему побережью распространялся ислам.

Рассказ куратора, далекого потомка тех смешанных браков, был занимателен и эмоционален, но его голос, натренированный в ежедневных выступлениях перед туристами, звучал резко и пронзительно, нарушая разливавшийся в воздухе величественный покой. Когда гид ушел, показалось, что потревоженные руины облегченно вздохнули.

Из зарослей, окружавших здания, осторожно вышли две обезьянки колобусы. Неторопливо, с достоинством они миновали остатки стены и скрылись за необъятным стволом седого баобаба. «Обезьяний хлеб», – кстати припомнилось бытующее в Африке название бутылочного дерева, чьи листья, семена и плоды мартышки обожают, словно изысканное лакомство. Увы, стоял сухой сезон, и баобаб торчал из земли голый и корявый, как выдернутый засохший корешок. Сброшенная листва, пожухлая и ломкая, желто-коричневым осенним ковром устилала молчаливый Геди.

– Вот кто мог бы легко разрешить тайны загадочного суахилийского города! – подумалось мне.

Великану стукнула если не 1000 лет, то уж 500 наверняка. Ему довелось наблюдать и султанов, и рабов, и мирные торговые сделки, и кровопролитные набеги оромо, и смех, и радость, и слезы, и горе. Несколько веков назад под ним ссорились и назначали свидания, обсуждали планы и плели интриги, мечтали и пытались заглянуть в будущее, как теперь, четыре века спустя, я тщетно силюсь оживить прошлое.

Покидая старый Геди, я оглянулся. Порыв ветра, невесть откуда взявшийся в душном, распаренном воздухе, просвистел в щербинках коралловых стен и качнул тонкие ветви баобаба. Я возвращался в новый шумный Геди, населенный людьми и машинами. Между ним и руинами был километр африканского леса.

Вечер я провел в шале, на берегу Индийского океана, а на следующий день отправился в другое примечательное место, приютившееся неподалеку от Геди. Рядом с ним непременно проезжали все советские и российские граждане, отдыхавшие в Малинди, но туда никто не заглядывал, ведь хотя и располагалось оно на побережье, не было ни отелем, ни пляжем.

С удовольствием вспоминается, как вытянулось от удивления лицо знакомого дипломата в российском посольстве в Найроби, когда перед поездкой я объяснил ему, зачем на несколько дней собираюсь смотаться в Малинди.

– Просто искупнуться или, как Хемингуэй, поохотиться на голубых марлинов? – не без иронии осведомился он.

– Да нет, взглянуть на космодром… Ну, такую площадку… С нее запускают ракеты, – пояснил я, на всякий случай, заметив, что собеседник вдруг надолго умолк, а его губы застыли в глуповатой улыбке.

– Космодром? Здесь, в Кении? Не может быть! – воскликнул дипломат, когда вновь обрел дар речи.

О том, что Кения имеет отношение к космонавтике, я с не меньшим, чем у моего знакомого, изумлением, узнал за пару десятков лет до того памятного случая, наткнувшись в советской газете «Правда» на материал о подготовке Пентагона к «звездным войнам», то есть о той самой Противоракетной обороне, которую американцы упорно пытаются воплотить до сих пор. Сама статья, выдержанная в привычном для того времени ругательном, малоинформативном тоне, интереса не вызвала, но ее иллюстрировала занятная схематичная карта. На ней среди мест, откуда стартуют космические аппараты, фигурировали не только привычный мыс Канаверал в США и местечко Куру во Французской Гвиане, но и неизвестное мне селение на восточном побережье Африки.

Оказавшись в Кении, я обнаружил, что в подробных путеводителях название селения упоминается. «На некотором расстоянии от деревни Гонгони, на конце полуострова, серпом врезающегося в залив Формоза, расположен Нгомени, где атмосфера арабских сказок – резные минареты, похожие на замки мечети, укутанные с головы до пят в черные покрывала скромницы – соседствует с технологиями XX века», – гласил, например, увесистый том гида «Спектрум», выпускаемого издательством, которое основал легендарный кенийский журналист Мохамед Амин.

Чем больше я ездил по Кении, тем меньше верилось в реальность космических технологий. Какие ракеты, когда ширины главного шоссе страны порой едва хватало, чтобы разъехались два грузовика, когда подавляющее большинство жителей не пользовались электричеством, когда в сухой сезон вокруг президентского дворца под бдительным оком вооруженных копьями масаев паслись тощие коровы?

Космос напомнил о себе только однажды. В симпатичном Национальном музее один из залов совсем не к месту был увешан фотографиями, пропагандировавшими достижения американской астронавтики. Фотовыставка о полете на Луну смотрелась странно посреди экспонатов, привезенных с раскопок останков древнейших людей, которые десятилетиями вела прославленная семья археологов-антропологов Лики, портретов племенных вождей, сделанных «львиной мамой» Джой Адамсон[11], чучел птиц и животных, серпентария. Появление нелепой экспозиции объяснила табличка. Она гласила, что это дар американского народа кенийцам. Да уж, вот у кого стоит поучиться самопиару! Американцы никогда не забывают постоянно напоминать не только себе, но и миру о своих достижениях. Даже там, где их нет, они умело раздувают любые намеки на успехи и настойчиво трубят об их исключительности. А уж когда достижения реальны и значительны, можно не сомневаться: американская пропагандистская машина будет работать на износ, пока не вобьет в головы нужный образ мысли. Во всяком случае Кения свято убеждена в приоритете Америки почти во всем. Например, в том, что именно США, пусть и с некоторой помощью Великобритании, победили во Второй мировой войне. Так же обстоит дело и с космическими исследованиями, причем теми, которые ведутся у себя на родине, в Кении. Как выяснилось, центр запуска ракет построили на побережье не американцы, но только для их космических одиссей нашлось местечко в главном музее африканской страны.

Но где же космодром? В том, что он не был выдумкой советских публицистов или кенийских составителей туристических проспектов доказал репортаж в крупнейшей кенийской газете «Дейли нейшн». Побывавший на объекте журналист описал его как блестящий пример сотрудничества своей страны с «Большой семеркой», «самую возвышенную технологическую мечту» и «ключ к будущему». Организовали посещение итальянские дипломаты.

В посольстве Италии в Найроби вопросу о космодроме не удивились. Несколько минут спустя я сидел в кабинете, на стене которого висела увеличенная до плакатных размеров цветная фотография двух платформ, взметнувшихся на сваях посреди безмятежно спокойного нефритового моря. На большой платформе виднелись мачта, кран и напоминавшее склад продолговатое низкое строение, на маленькой – ажурные металлические вышки с тарелками антенн и квадратное строение повыше.

– Вот, собственно, и весь космодром, – развела руками миниатюрная, энергичная брюнетка Франческа Леанза Бизлети, которую мне рекомендовали как представителя космического проекта в Кении. – Платформа покрупнее, как и сам проект, называется «Сан-Марко». Она служит непосредственно для запусков ракет. Платформа поменьше называется «Санта-Рита». Там расположен командный пункт. Стоят они в нескольких километрах от берега, напротив Нгомени.

Несмотря на внешне доброжелательный прием, чувствовалось, что мое стремление съездить в Нгомени восторга у сотрудников миссии не вызвала.

– Видите ли, – осторожно попробовала отговорить меня Франческа. – Последний запуск произведен в 1980-е годы. С тех пор платформы бездействуют. Зато в Нгомени очень активно работает станция слежения за космическими спутниками. Прежде всего, запускаемыми в Куру. Это закрытый объект. Мы взаимодействуем с министерством обороны, другими структурами…

– Но мне лишь хотелось бы встретиться с сотрудниками космического центра и посетить платформы, – повторил я просьбу. – Пусть они расскажут и покажут то, что сочтут нужным. Кенийского журналиста ведь допустили. Или, может быть, я ошибся адресом, и мне нужно было идти в кенийское министерство обороны?

– Нет-нет. Вы обратились именно туда, куда следовало, – заверила Франческа. – Но мне необходимо получить разрешение из Италии. Изложите просьбу в письменной форме, можно на английском языке, а я тут же направлю ее факсом в исследовательский центр проекта «Сан-Марко». Он находится в Римском университете Сапиенца.

– И каковы шансы? – осведомился я, чувствуя, что с каждой фразой собеседницы они тают, как снежная шапка Килиманджаро, постоянно съеживающаяся под экваториальным солнцем.

– Думаю, все будет хорошо, – попыталась ободряюще улыбнуться итальянка.

На следующий день, когда я принес отпечатанный листок и фотокопию удостоверения члена Ассоциации зарубежных журналистов, работающих в Восточной Африке, Франческа радостно сообщила, что уже связывалась с университетским центром, и там моих бумаг с нетерпением ждут. Через несколько дней, когда я вновь спросил о результате, мне оптимистичным тоном сказали, что пока реакции не последовало, но волноваться не стоит. Прошла еще неделя, ответ по-прежнему не приходил, но мне твердо пообещали, что когда-нибудь, в будущем, поездка непременно состоится.

Ждать дальше было бессмысленно, и на следующее утро, с рассветом, я отправился в путь. Дорога предстояла неблизкая: сначала 500 километров до Момбасы, затем сотня с лишним – до Малинди, а там, если верить картам, до Нгомени оставалось каких-нибудь километров 30. Пока я ехал, у меня была масса времени, чтобы логично выстроить в голове то немногое, что удалось узнать о проекте «Сан-Марко».

Сразу после провозглашения независимости от Великобритании в декабре 1963 года Кения подписала с Италией договор о сотрудничестве. Среди прочего в документе содержались планы по строительству космического центра в Нгомени. Конечно, Рим не мог и мечтать о соперничестве с Москвой и Вашингтоном, чья неистовая гонка в космосе в ту пору была в самом разгаре, но итальянцам очень хотелось закрепиться на третьей позиции.

Выбранное место идеально подходило для запусков. Нгомени стоял почти на экваторе, а значит, выводить груз на орбиту можно было с наименьшим расходом топлива. Размещение космодрома на морской платформе, в 11 километрах от берега, обеспечивало как удобство транспортировки ракет и спутников, так и безопасность, в случае неприятных сюрпризов. Африка, все же. Кроме того, географическая удаленность и отсутствие поблизости крупных населенных пунктов, давали возможность спокойно работать.

И наконец еще одно немаловажное обстоятельство. Как известно, ближайший к Нгомени город Малинди, как почти все восточноафриканские порты – поселение суахилийское, возникшее в результате смешения арабской и африканской культур. Но не только. С конца XV века, после того, как здесь побывал Васко да Гама, оно стало региональным центром португальской империи. В XIX веке там пробовали закрепиться немцы, но их вытеснили англичане. А в результате верховодят в Малинди итальянцы. Они владеют большинством отелей, составляют большинство посетителей этих отелей, живут на большинстве роскошных вилл, усеявших океанский берег. Возведя в Нгомени невиданные в Африке космические конструкции, итальянцы увенчали ими свое и без того заметное присутствие на кенийском побережье.

К 1966 году платформы и наземная станция слежения были готовы. В 1970 году с «Сан-Марко» в небо взвился первый спутник, который, дабы польстить кенийцам, назвали «Ухуру», что на языке суахили означает «свобода». В качестве носителя итальянцы использовали 22-метровую американскую ракету «Скаут».

В последующие два десятилетия с платформы стартовали еще восемь спутников: четыре, снаряженных итальянцами, и четыре – американским Национальным управлением по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА). Все аппараты успешно выполнили возложенные на них задачи, которые, по словам Франчески Бизлети, состояли в исследовании термосферы и ионосферы Земли, радиационных источников Вселенной и загадочных «черных дыр». Полученные со спутников телеметрические данные помогли в изучении природных явлений нашей планеты, убеждала итальянка.

Несмотря на стопроцентный результат (девять запусков, и все удачные), в 1990-е и последовавшие годы платформы простояли без дела. К тому времени НАСА прекратила производство «Скаутов», а итальянская космическая программа стала действовать в рамках Европейского космического агентства, которое по отношению к американцам выступает скорее как конкурент, нежели партнер.

Так и вышло, что из всего комплекса по-прежнему загружен лишь наземный центр. Что касается платформ, то, как признался посетивший их кенийский журналист, в глаза бросаются обширные пятна ржавчины. Впрочем, его заверили, что оборудование находится в рабочем состоянии и для возобновления запусков много времени не потребуется.

Пока же рассматривается вариант установки в Нгомени с помощью Европейского космического агентства наземного оборудования для включения региона в глобальную систему слежения за состоянием экологии. Это было бы кстати, так как в Найроби находится штаб-квартира Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП). В 1995 году Италия и Кения подписали соглашение об обучении кенийских аспирантов в Университете Ла Сапиенца, в том числе по специальностям, связанным с исследованием космоса. Воспользоваться этой возможностью смогли единицы. Вот, пожалуй, и все, что осталось от некогда амбициозного проекта.

До Малинди я добрался во второй половине дня и решил посвятить его остаток обследованию Геди. На следующее утро настал черед космодрома. О том, как проехать в Нгомени и в итальянский космический центр, я справился на той же бензоколонке, от которой ходил пешком в древний суахилийский город. Мне указали на стоявший рядом пикап.

– Поговори с тем парнем, – махнул рукой заправщик. – Он ездит туда постоянно.

Водитель машины, как большинство жителей побережья, был чернокож, но с прямыми, почти европейскими чертами лица. Сказывались столетия общения африканцев с арабами. Судя по тому, что за небольшую плату он согласился не только показать дорогу, но и съездить сам, чтобы помочь договориться, дела у него шли неблестяще.

– Я был в итальянском центре много раз и всех знаю, – уверял он. – Дорога прекрасная.

– Вы говорите по-итальянски? – вдруг спросил провожатый на языке Данте, едва мы тронулись в путь.

– Вы говорите по-французски? – без передышки, не дав ответить, продолжил он, вновь сменив язык.

Едва я с грехом пополам соорудил на затребованных языках пару простеньких фраз, он вновь перешел на английский, и больше желания общаться на романских наречиях не проявлял.

– Ах, вон оно что, парню не терпится показать, что он не лыком шит, – дошло до меня.

К северу от Малинди я никогда не был и опасался, что известная бурным нравом река Сабаки, вздувшись в недавний сезон дождей, могла повредить мост. Он, однако, оказался мощным бетонным сооружением, способным выдержать самые жестокие удары стихии.

– Смотрите, – оживился мой гид, показав на перехлестывавшую через какое-то препятствие красно-коричневую воду. – Краешек автобуса еще торчит. А прошло уже больше года.

Я вспомнил, что в начале 2001 года с моста упали два заполненных пассажирами автобуса. Сколько людей погибло, неизвестно до сих пор, потому что, когда к берегу подогнали кран, салоны машин уже заполнил речной песок и они были неподъемны.

Четверть часа по удивительно хорошей для здешних мест асфальтированной дороге, и провожатый указал на идущий вправо проселок. Он, наконец, представился, сообщив, что его зовут Катала, что он выходец не из суахили, как мне показалось, а из местного африканского племени гириама, и что зарабатывает, развозя на пикапе грузы.

Проселок посередине был истыкан острыми булыжниками, а по бокам изрезан рытвинами.

– Сейчас он гораздо лучше, с камнями, – похвалил Катала. – Раньше в сезон дождей проехать было невозможно.

– А как же итальянцы, на вертолете, что ли, летали? – удивился я.

– Нет, у них большие джипы, им все нипочем, – объяснил гид.

Больше десяти километров мы ехали, с трудом лавируя между самыми острыми камнями и особенно глубокими рытвинами. Занятие настолько поглощающее, что я не заметил, как впереди показался каменный забор и несколько бетонных барьеров. Из-за них навстречу выехал джип.

– Повар из центра, я его знаю, – гордо прокомментировал Катала и поприветствовал пассажиров джипа рукой.

Но стоило нам выйти из машины и подойти к воротам, провожатый скромно пристроился сзади и надолго замолчал.

Пока кенийский охранник вызывал по рации начальство, можно было вдоволь налюбоваться Нгомени. Деревня, как и писали путеводители, действительно производила двойственное впечатление. Покрытая толстым слоем пыли дорога, уже без камней, делила ее на неравные части. Слева шел высокий забор, отгораживавший от посторонних взоров сверхсекретные итальянские технологии. Справа стояли обычные для побережья хижины с крышами из пальмовых листьев. Вокруг копались полуголые ребятишки, ходили закутанные в черные покрывала женщины.

Незамысловатый минарет воспоминаний об арабских сказках не пробуждал. Больше заинтересовало резко выделявшееся свежевыкрашенное, просторное здание нездешней архитектуры.

– Католическая церковь, – сказал гид. – Итальянцы построили. Только они там и молятся.

Мой спутник успел сходить за сигаретами в ветхий фанерный киоск, занявший стратегическую позицию в десятке метров от ворот центра, когда ко мне, наконец, подошел пожилой итальянец в шортах и с рацией. Имя Франчески Бизлети и членский билет восточноафриканской ассоциации зарубежных журналистов произвели некоторое впечатление, но страж стоял непоколебимо: любое интервью, съемки, что бы то ни было еще – только после предварительного уведомления посольства в Найроби с указанием из Рима.

– Ну, хорошо, – сдался я после долгих препирательств. – По крайней мере взглянуть на две платформы с берега и сфотографировать их я имею право?

– Почему бы нет, – сверкнув на солнце металлическими зубами, добродушно согласился итальянец. – Только их не две, а три. Посередине, между «Сан-Марко» и «Санта-Ритой», есть еще одна, совсем маленькая. На ней установлен генератор. Сначала он стоял на «Санта-Рите», но потом его отделили. Очень шумел.

Проехав по пыльной дороге сотню метров, мы подкатили к заливу. Все три платформы были видны невооруженным глазом. Казалось, что до них не 11 километров, а гораздо меньше.

Стоило вынуть фотоаппарат, как рыбаки на стоявшем у берега суденышке замахали руками и подняли крик.

– Скажи им, что я снимаю вон те штуки, а до них и их рыбы мне дела нет, – попросил я Каталу.

Голоса стихли.

Через пару минут мы вновь проехали мимо ворот центра. Вместе с облаченным в форму охранником там появился импозантный чернокожий молодой человек в темном костюме и галстуке. В зеркало заднего обзора я увидел, как, проводив машину взглядом, он что-то доложил по рации.

– И почему вас, белых, так интересует этот центр? – решил удовлетворить, видимо, давно разбиравшее его любопытство Катала.

Увертываясь от камней и рытвин, я принялся рассказывать о спутнике, Гагарине, полетам к Марсу и Венере, высадке на Луну, «Челленджере», «Буране». Я успел довести краткий курс космонавтики до международной станции, когда он прервал на полуслове:

– Здорово! У нас тоже есть крупная промышленность. Видите, там, блестит на солнце? Это выпаривается соль. Много соли. Большие деньги. А когда у вас, в Европе, женятся, то невест выбирают родители?

Джип повара мы нагнали на подъезде к асфальтированной трассе.

– Не обгоняйте, – посоветовал Катала. – Итальянцам это не нравится.

– Зато мне нравится, – не думая больше об этикете, отрезал я.

И поддал газа.

Закончив статью о космической Кении, я на пару месяцев положил ее под сукно, не оставляя слабой надежды, что из итальянского посольства все же позвонят. За это время прошла российско-итальянская встреча на высшем уровне, на которой среди прочего договорились активизировать сотрудничество в космической области. Звонка, однако, не последовало. Но та поездка все-таки имела смысл. Узнав о находившемся рядом космодроме, российское посольство договорилось с итальянцами о посещении платформ, а затем там побывали наши космические специалисты. Правда, в итоге в Москве решили сделать выбор в пользу другого космодрома на экваторе – не в Индийском, а в Тихом океане.

Глава 5

Манга-Манга под белыми бивнями

Первая поездка в Малинди, где причудливо смешались приметы века XV и века XXI, стала самой памятной. Но я знал, что приметы суахилийской старины одним маленьким Геди не исчерпываются. Да, эти осколки былого жизненного уклада не спешат открываться глазу иноземца, но, если хочешь их найти, сделать это не так уж трудно. Нужно лишь съехать чуть в сторону от основных протоптанных маршрутов. А еще лучше – выйти из машины и прогуляться пешком. Только когда передвигаешься на своих двоих, можно спокойно остановиться, не торопясь оглядеться по сторонам, повернуть в любом направлении, с кем хочешь пообщаться, а все, что заинтересовало, потрогать и, так сказать, попробовать на зуб.

В наши дни кенийское побережье сплошь усеяно гостиницами и курортными зонами. Глядя на бесконечную череду корпусов отелей, кажется, что не осталось ни единой песчинки, которая не служила бы белым туристам. Дело в том, что Кения чрезвычайно удобна для гостей из Европы. В Южном полушарии лето приходится на нашу зиму, поэтому в Рождество европейцы любят прогуляться на экватор, окунуться в парной Индийский океан, а заодно полюбоваться на экзотическую африканскую природу и задорные масайские пляски.

И все же древние традиции суахилийских торговых городов сохранились, невзирая на колонизацию, коммерциализацию и глобализацию. Причем не в виде безмолвных руин, как в Геди, а живые, яркие, громкие. В этом меня убеждали в Найроби все кенийские знакомые. Где, как не в Момбасе, крупнейшем суахилийском порту, заняться поисками осколков уходящей натуры? В первое посещение побережья пришлось проехать мимо города, но, если чего-то очень хочется, случай непременно представится. Не прошло и пары месяцев, как мне удалось выкроить несколько деньков на знакомство с океанскими воротами Кении.

В отличие от Малинди, долгое время попасть в Момбасу по суше было невозможно, ведь город расположен на острове. Это не означало, что автомобиль приходилось бросать по дороге. На остров ходил паром. Единственное неудобство состояло в ожидании, но в моем случае это обстоятельство представлялось дополнительным достоинством маршрута.

Спустившись к причалу и купив билет, я заглушил мотор и окунулся в шумную суахилийскую толпу. Меня окружали мусульманские женщины, укутанные по самые глаза в черные буй-буи, мужчины в круглых вышитых шапочках, босоногие ребятишки. Рядом оживленно судачили две дородные тетки: не шоколадные, а по-настоящему чернокожие. Их тела были обернуты в пестрые ткани канга, а лица ничто не скрывало. Одна держала на голове здоровенную корзинку, не помышляя о том, чтобы опустить ее на землю. У другой к спине тканью был «примотан» грудной ребенок – так плотно, что казалось, младенцу не выжить, но, судя по безмятежному личику, он чувствовал себя удобно и покойно. Прижатый к материнской спине, крохотный человечек сладко пускал пузыри, не обращая внимания на раздававшиеся поблизости громоподобные удары. Я оглянулся.

Как раз в тот самый момент молот на мгновение застыл в воздухе, но тут же ухнул вниз. Раздался глухой, сильный стук. Потом еще. И еще. Белесая, похожая на известняк глыба поддаваться не собиралась. Чернокожий мускулистый парень, крушивший скалу, которая нависала над дорогой, уступать тоже не хотел.

Часть толпы лениво наблюдала за поединком. Облокотившись на перила пристани, люди коротали время под палящим солнцем, от которого не спасали ни узкий навес, ни навевавший с Индийского океана едва ощутимый бриз. Лица лоснились от пота, одежда прилипала к телам, но выбора не было.

Теперь с севера и запада в Момбасу можно попасть по мосту, но с юга путь в главный порт Кении по-прежнему лежит через пролив. Он неширок, и сама переправа занимает меньше пяти минут, но паром ходит не чаще раза в час. Этого времени оказалось более чем достаточно, чтобы в полной мере проникнуться благодарностью к англичанам, которые в начале прошлого века перенесли кенийскую столицу из нестерпимо жаркой и душной Момбасы в прохладный Найроби.

Неудобств не чувствовали лишь пассажиры автомобилей, оснащенных кондиционером. Большинство их составляли белые туристы, которых развозили по гостиницам. Местные жители к адской сковородке города-острова давно притерпелись. Водители арабской и индийской внешности довольствовались открытыми окнами кабин, лица африканцев, даже весьма полных, недовольства тоже не выражали.

Но вот причалил паром. Люди и машины устремились на широкую палубу, а молотобоец все так же настойчиво и неутомимо бил по непокорному валуну.

Рабочее место сокрушителя камней располагалось на спуске к переправе. За ним по уступам карабкались вверх лачуги, кое-как сбитые из досок и фанеры. «Супермаркет. Лучшие товары со всего мира», – гласила надпись на одной хижине. «Отель Парадиз», – красовалось на другой. Остальные хибары производили не менее удручающее впечатление.

– Это поселок Ликони, – пояснил водитель соседней машины. – В 1997 году, перед выборами, здесь вспыхнули беспорядки. Десятки людей погибли, многие дома сгорели. Восстановить удалось не все. Но, честно говоря, и раньше Ликони был немногим лучше.

Момбаса – признанный центр туризма. Ежегодно сюда приезжают не меньше полумиллиона гостей со всего света. Прежде всего, из Европы и США. Казалось бы, при одном взгляде на трущобы чопорные англичане и опрятные немцы, основные посетители Момбасы, должны навсегда забыть туда дорогу. Но штука в том, что большинство из них самого города не видит. В расположенном на материке международном аэропорту дорогих гостей усаживают в автобусы, которые довозят их прямо до дверей отеля.

Здесь можно перевести дух и в дальнейшем за репутацию международного курорта не переживать. Кондиционированные номера чисты и прохладны, прислуга вежлива и предупредительна, пища экзотична, вкусна и обильна. За окном шелестят пальмы и поют чудной красоты птицы. Стоит пройти несколько десятков метров, и перед тобой – широкий пляж с белым мелким песочком, уставленным мягкими лежаками и грибками из многослойного тростника, надежно защищающими бледные туристические тела от экваториального солнца.

Рядом плещется почти горячий океан, температура воды в котором в самый разгар европейской зимы держится у отметки 30 °С. Несколько минут под парусами, и вот уже перед тобой коралловый риф (маска и ласты прилагаются, разноцветные рыбки и потрясающие подводные пейзажи гарантируются). Есть где разгуляться любителям водных лыж, виндсерфинга, рыбалки. Надоели соленые океанские волны? Добро пожаловать в огромный бассейн или целую цепочку бассейнов разной величины и глубины, соединенных между собой протоками, вдоль которых расположены бары для любителей выпить аперитив не выходя из воды. А вечером – зажигательные пляски африканских танцоров под тамтамы.

Таких гостиниц вокруг Момбасы множество. Они унизали побережье, словно бусы. На десятки километров к северу и югу от города нельзя найти ни метра бесхозного океана. Где заканчивается один пляж, начинается другой. И так – до горизонта.

Каждый отель – хорошо отлаженный маленький рай, который надежно отгородили от грязи и нищеты, начинающейся сразу за воротами. Внешний мир соприкасается с отдыхающими только в виде так называемых пляжных мальчиков. Эти вполне взрослые ребята со спортивной фигурой и навыками общения на трех-четырех европейских языках подходят к туристам у самой воды и пытаются всучить раковины, бусы, статуэтки и прочие немудреные сувениры. Они навязчивы, но не опасны, и к грибкам никогда не подходят. Во всяком случае, в дорогих гостиницах. Это не мешает самым ловким до такой степени втираться в доверие к скучающим одиноким дамам, что те не только приятно проводят с ними отпуск, но и порой выскакивают замуж. Вскоре, правда, выясняется, что, помимо услужливости и неутомимости ребята обладают и другими качествами. Как бы то ни было, браки с «пляжными мальчиками» обычно быстро распадаются по инициативе запоздало прозревшей прекрасной половины.

Позагорав и покупавшись положенное время, туристы садятся в автобус и отправляются домой. Они вновь проносятся по самой широкой магистрали города, проспекту первого кенийского президента Джомо Кениаты, выезжают на материк и подкатывают к международному аэропорту имени второго президента Даниэля арап Мои. А вернувшись на родину, рассказывают о бархатном песке и ласковых волнах побережья. В общем, все замечательно, если не считать того, что сам город остается за скобками.

По сути дела, путешествие в Момбасу, то есть место, которое значится в туристических путевках, заканчивается, так и не начавшись. И виноваты в этом не иностранные гости. Турфирмы сами не поощряют клиентов посещать город. А изъявившим желание отправиться в Момбасу мягко предлагают замену – поездку в обширный заповедник Цаво. Хоть до него и 100 с лишним километров, зато там дикие звери. Понаблюдать за ними из окна автобуса и забавно, и безопасно, а если позволяют средства, можно полетать на воздушном шаре.

Момбаса же населена людьми. Они живут здесь почти 1000 лет и все время не прекращают ссориться. История города так богата на остросюжетные события, что их с лихвой хватит на сотню голливудских боевиков. Момбасу завоевывали и отвоевывали, разрушали и отстраивали, вырезали и заселяли, унижали и возвеличивали. Укрывшийся в удобной, глубокой бухте остров на кораллах оказался настолько привлекательным для торговцев, пиратов и колонизаторов, что с XII века, то есть с самого основания, не знал ни одного десятилетия покоя.

Городом владели местные племена, хотя из дюжины претендующих на почетное звание аборигенов ученые признают таковыми только три. В дальнейшем город-султанат подчиняли оманцы и йеменцы. С конца XV века – времени путешествия Васко да Гамы – к порту стали приглядываться португальцы, которые теряли и отбивали его множество раз. В XIX веке пришли англичане. Они ввезли в Момбасу из Индии тысячи дешевых рабочих и начали тянуть вглубь континента железную дорогу. Все эти события в изобилии сопровождалась интригами, заговорами, переворотами.

На память о тех бурных временах в Момбасе остался «старый город». Он занимает малую часть не такого уж большого острова, составляющего в поперечнике не более пяти километров, но заблудиться в хитросплетении его узеньких улиц – пара пустяков. В глянцевых путеводителях, благодаря искусству фотографов, старый город смотрится романтично и пряно, словно изысканная иллюстрация к сказкам «1001 ночи». В действительности он гораздо прозаичней. Во-первых, кроме Форта Жезуш, то есть Иисуса, возведенного португальцами в XVI–XVII веках, по-настоящему старинных зданий не осталось. Из глубины столетий до нашего времени сумели дожить фундаменты и несколько надгробий. Во-вторых, многими домами лучше любоваться издали. При ближайшем рассмотрении строения предстают столь обшарпанными и ветхими, что начинаешь спрашивать себя, как им удается сохранять вертикальное положение.

Затрапезный вид не означает, что по старым кварталам не стоит бродить. В них сохранилась особая атмосфера, потому что это не застывший памятник, а хоть и не совсем обычная, но жилая часть города. Что ни улица, что ни дом – то новая любопытная картинка: мальчик прутиком погоняет ослика, женщина несет на голове таз с тяжелой кладью, мужчина стирает белье, в глубине дверных проемов недвижно, словно статуи, сидят седобородые старцы. Рядом, в мастерских, под которые отведены первые этажи зданий, кипит работа. Чаще всего делают мебель и ткани, которыми Момбаса издавна славится по всей Восточной Африке.

Длинная лестница ведет к старому порту. У причала покачиваются дау. Как встарь, каждый декабрь, используя муссоны, эти деревянные суда под большим треугольным парусом приходят в Момбасу из Сомали и Аравийского полуострова, доставляя финики, соль, сушеную рыбу, ковры. Весной, когда направление ветра меняется, дау отправляются в обратный путь, увозя стволы мангровых деревьев, зерно, сок лайма. Так было до англичан, так было до португальцев, так остается и поныне.

Рядом построен глубоководный порт с современными терминалами, куда, наперекор ветрам, в любой сезон прибывают танкеры и сухогрузы. Но поражает именно этот, маленький старый причал с парусниками. Деревянных суденышек осталось наперечет. Но то, что они не музейные экспонаты, а нормальные, действующие транспортные средства с командами и капитанами, трогает и волнует.

Примыкающий к старому городу проспект, названный в честь президента Мои, украшают гигантские скрещенные бивни. Изготовленные из алюминия, они поставлены в 1953 году в честь коронации британской королевы Елизаветы II и стали как бы визитной карточкой Момбасы. Проспект, упирающийся в Форт Иисуса, блестит витринами дорогих магазинов и солидных банков. Вдоль него спокойно прогуливаются праздные туристы и столь же спокойно шествуют обремененные делами и заботами горожане. В Момбасе в почете неторопливость и расслабленность, или, как здесь говорят, манга-манга. Спешить не принято ни при каких обстоятельствах.

Состав населения города отражает его историю. Среди тех, например, кто почитает Аллаха, не только арабы, но и африканцы, и выходцы из Азии. Причем из полусотни мечетей для всех мусульман открыты меньше десятка, а в остальные может зайти только член определенной секты. У самих же африканцев не прекращаются давние трения между выходцами с побережья и переселенцами из глубинки.

С начала 1990-х годов, после разрешения в Кении многопартийности, к прежним барьерам прибавились политические. В отличие от поселка Ликони, отделенного от Момбасы проливом, в самом городе столкновений и погромов не было. Но страсти вокруг политики порой бьют через край.

После выборов 1997 года мэром Момбасы стал энергичный глава Ассоциации турагентств побережья Наджиб Балала. В то время ему не исполнилось и 30. Новому отцу города, выходцу из авторитетнейшего, уважаемого клана, досталось тяжкое наследство. Казна увязла в долгах, муниципальные служащие по много месяцев не получали зарплаты и прекратили работать, улицы стали непроходимыми из-за гор мусора и отбросов. Турфирмы полностью прекратили экскурсии по городу, на прикол встали автобусы и маршрутные такси матату.

Молодого мэра трудности не испугали. Угрозами и мерами по обеспечению своевременной выдачи зарплат ему удалось расчистить улицы от многолетних гор мусора и вновь сделать город пригодным для жизни и доступным для туристов. Если бы Балала на этом успокоился, то до сих пор сидел бы в своем кресле под всеобщие рукоплескания. Но он пошел дальше и с такой же настойчивостью стал добиваться честного проведения конкурсов на получение муниципальных заказов. Возроптали как члены городского совета, так и акулы бизнеса. Первые лишились вознаграждения от вторых, а вторые – выгодных контрактов от первых. Против Балалы началась мощная кампания. Его бездоказательно обвиняли во взятках, угрожали расправой.

Задолго до очередных выборов мэр заявил об отставке. Горожане вышли на демонстрацию. В поддержку Балалы выступили не только мусульманские имамы, но и англиканский епископ. Однако муниципальная бюрократия и денежные мешки доказали, кто в городе настоящий хозяин. Балала, конечно, без работы не остался. Он подался в оппозицию, после победы которой в 2002 году стал министром спорта, с присущей ему энергией начал реформировать погрязший в коррупции кенийский футбол, но к авгиевым конюшням Момбасы больше не прикасался.

Очередная революция не удалась. Все потихоньку вернулось на круги своя. «Харака харака хаина барака» – гласит старая пословица. Она хорошо рифмуется на языке суахили, в котором поэзия рифм не знает, и в котором, как и в самом городе, причудливо смешались арабские и африканские черты. «Поспешишь – людей насмешишь», – таков смысл сей древней народной мудрости. Иначе говоря, не стоит делать сегодня то, что можно отложить до завтра, а еще лучше – до послезавтра.

Поговорка крупно выведена на рекламном плакате, встречающем автомобилистов, которые въезжают на остров с материка. Она непременно приходит на ум при виде невозмутимых жителей Момбасы. Не знаю, что больше повлияло на философское восприятие ими действительности – сотрясающие ли город бесчисленные катаклизмы или одуряющая жара, несовместимая с резкими движениями и категорическими умозаключениями. Но очевидно, что момбасцы не торопятся ничего менять и не собираются ни с чем расставаться. В XXI век коралловый островок вступил с парусниками и локомотивами, с реактивными самолетами и ручными ткацкими станками. Манга-манга продолжается.

Продолжается и бесконечная череда момбасских конфликтов. Казалось бы, давным-давно, с XIX века, город находится в составе Кении, но прежняя суахилийская «самостийность» не забыта. В веке нынешнем там появилось сепаратистское движение Республиканский совет Момбасы, выступающее за отделение и независимость побережья. В 2013 году в ходе выборов боевики сепаратистов напали на полицейских и убили шестерых стражей порядка. На фоне буйства «арабской весны» цифра не впечатляет, но Момбаса никогда не гналась за внешними эффектами. Она предпочитала жить по своим правилам и вариться в собственном соку, не обращая внимания на окружающий мир. Миллионный город-остров имеет такое право, а нравится ли это окружающим – решать им. Как показало первое тысячелетие истории порта, из привычной манги-манги Момбасу не вывести ничем.

Глава 6

Зачарованные острова

Во время прогулок по старому городу Момбасы мне казалось, что невозможно найти на земле место, лучше иллюстрирующее известное выражение об остановившемся времени. Я ошибался. Такое место существует и находится неподалеку, в трех сотнях километров к северу. Это кенийский архипелаг Ламу. Там расслабленность и невозмутимость, кажется, разлиты в самом воздухе, а старинный уклад царит повсеместно и прочно, не смущаемый ни близостью мегаполиса, ни шумом автомобилей, ни видом современных круизных судов.

Застывший мир Ламу нежно, но цепко охватывает со всех сторон, и, не успев оглянуться, ты с головой погружаешься в мечтательную нирвану, выбраться из которой стоит немалых усилий. Это я ощутил на себе в первый же вечер, когда вышел из небольшой гостиницы и решил пройтись. На улице было темно, но меня заверили, что на Ламу не грабят и не убивают. Остров крошечный, с детства все знают друг друга в лицо, поэтому совершить преступление, не оставшись незамеченным, невозможно, пусть это будет ничтожно мелкая кража. А погореть по пьяной лавочке нельзя и подавно, ведь жители – мусульмане.

Я долго шел вдоль темного берега, пока не набрел на заведение общественного питания самого неказистого вида. Со стороны оно напоминало недостроенный сарай. Легкий бриз свободно веял сквозь зал, лишенный стен. Крышу из потемневшего тростника поддерживал десяток узких столбов, не мешавших дюжине небрежно, по-курортному одетых посетителей европейской наружности слушать успокаивающий плеск волн и вдыхать дразнящий аромат моря – близкого, но невидимого за плотным ночным покровом. Они рассказали мне, что данный, с позволения сказать, ресторан (а заведение официально именовалось «Рестораном Хапа-Хапа») несмотря на затрапезную внешность, может похвастать вкусной едой. Отложив обследование острова до утра, я присоединился к курортникам.

Официант неспешно уставил стол яствами. Королевские креветки, на треть погруженные в густой жгучий соус, стыдливо краснели спинками в продолговатых ложах вскрытых панцирей. На другом, не менее вместительном блюде, возвышалась гора снежной белизны риса. Половинка сочного лимона и высокий бокал ярко-желтого мангового сока дополняли аппетитный пейзаж.

Терпкие запахи будили воображение. Казалось, вот-вот из тьмы вынырнет бородатый Синдбад в высокой чалме, налетит свирепый Али-Баба с кривым ятаганом, да мало ли кто еще может пожаловать в такую волшебную ночь. В воздухе будто носились неясные, размытые, таинственные образы людей, много веков назад населявших этот странный кусочек суши, затерянный в просторах Индийского океана.

Поток видений прервал вступивший в полосу света ослик. Задумчиво склонив голову, ни на что не отвлекаясь, он невозмутимо процокал мимо ресторана и растворился в непроницаемой черноте. Через минуту-другую, так же неторопливо, с достоинством вслед ему прошествовал чернокожий мужчина с явно арабскими чертами, облаченный в белую круглую шапочку и такого же цвета длинное, свободно ниспадавшее до пят платье. Почти тут же, в обратном направлении и гораздо быстрее, прошмыгнули две женщины. Пол их поддавался определению исключительно благодаря одежде – балдахину из плотной черной ткани с единственной узкой прорезью для глаз.

Нет, здесь, на острове Ламу, воображение явно излишне. Действительность настолько затейлива и экзотична, что достаточно оглядеться, не двигаясь с места, не покидая ресторанного столика, чтобы ощутить себя в древней, восточной стране из детских сказок, которая, если и существовала на самом деле, должна была бы исчезнуть тысячу лет назад. Но не исчезла, пережила бесчисленные водовороты бурной истории и сохранилась почти в первозданном виде на крошечном архипелаге, прижавшемся к самой северной части побережья Кении.

Креветочные панцири давно опустели, рисовая гора превратилась в равнину, иссяк изумительный манговый нектар, пожалуй, лучший из всех, которые доводилось пробовать в Африке, но уходить не хотелось. Остальные посетители также продолжали сидеть, лениво наблюдая за то и дело возникавшими и исчезавшими колоритными персонажами.

Из сонного оцепенения вывели резкие крики, раздавшиеся со стороны причала. Я расплатился и вышел из круга света. Как только глаза привыкли к темноте, стало ясно, что впечатление поразившей остров всепобеждающей праздности было мнимым. На набережной кипела работа. Воспользовавшись ночной прохладой, обнаженные по пояс мускулистые парни сноровисто разгружали только что причалившие деревянные суденышки.

В мутном свете керосиновых ламп тускло поблескивала чешуя. Гигантские рыбины причудливых форм и раскрасок бодро перелетали на берег, где их укладывали в тростниковые корзины. Заполнив тару доверху, ее ставили на медную чашу старинных весов. Гири, напоминавшие пудовые гантели, показывали, что корзины тянут не меньше, чем на полцентнера.

Узнав, что я приехал из Найроби, один из рыбаков заметил:

– Туда, в столицу, наш улов сейчас и отправится. В лучшие отели.

Приветливый, как все жители Ламу, с которыми мне довелось общаться, он тут же представился, назвавшись «бвана», то есть «господин», Омари, бросил товарищам пару фраз на языке суахили, прервал работу и повел к лодке.

– Коле-коле, – пояснил новый знакомый, выхватив из лодочной сутолоки золотистую красавицу-рыбу в голубых пятнах.

Не успел я полюбоваться на нее, а моряк уже потрясал гигантским белым кальмаром. Дальше запоминать было бесполезно. В сильных руках Омари над палубой вздымались черные, красные, зеленые, полосатые рыбы.

– Где же ловится такое великолепие? – мое восхищение было неподдельным.

– Далеко ходить не надо, – бвана Омари махнул рукой в сторону океана. – Вокруг Манда и Пате.

Эти два острова составляют с Ламу единый архипелаг и отстоят друг от друга на несколько километров. Но из дальнейшего разговора следовало, что не все так просто.

Жизни моряков не позавидуешь. Чтобы наполнить лодку рыбой, требуется больше суток, испепеленных солнцем и продубленных солеными ветрами. Как только цель достигнута, суденышко спешит в порт, а освободившись от груза, вновь выходит в море. Жизнь на волнах может продолжаться много месяцев подряд, пока хозяин посудины не решит, что настало время вытащить ее на берег для очистки бортов, починки сетей и паруса, ведь в Ламу и сегодня все суда имеют мачту и парус.

Как в старину, их мастерят из дерева. На лодках длиной 10–15 метров ловят рыбу, барки размером побольше используют для торговых рейсов. Когда-то купцы суахили славились далеко за пределами Восточной Африки. Двигаясь вдоль побережья благодаря сезонным муссонам, они доходили на юге до Мозамбика, на севере – до Багдада, на востоке – не только до Индии, но и до Китая. Сегодня парусные дау так далеко не заплывают. Но на морских просторах от Занзибара до Персидского залива и Карачи они встречаются.

На некоторых дау в угоду времени установлен мотор. Но по тому, как неуклюже он смотрится на варварски подрубленной для этого расписной, покрытой резьбой корме, нетрудно понять, что на дау, как и тысячу лет назад, парус – по-прежнему король. И он по-прежнему такой же треугольный, как плавник акулы, и желтоватый, как покрывающие архипелаг дюны.

– Мой отец, отец моего отца и отец отца моего отца были рыбаками. Мы, сколько себя помним, всегда были рыбаками, – ответил бвана Омари на вопрос, не хотел бы он заняться ремеслом полегче.

– Мне жаловаться не на что, – добавил он. – У хозяина есть постоянные покупатели. Плохо тем, кто отдыхает на берегу без работы.

Мы распрощались. Оглянувшись, я увидел, что Омари с товарищами бегом носит большие куски дымившегося льда в трюм, который освободился после разгрузки рыбы. С верхушки минарета раздался зычный голос муэдзина. До рассвета оставалось несколько часов, но рыбаки спешили закончить сборы и отчалить, пока не начался отлив.

С первыми лучами солнца мне тоже предстояло отправиться к островам Пате и Манда, но и от того, что я увидел в первый день, кружилась голова. Утром за окном автомобиля проносились небоскребы Найроби и безликие коробки корпусов аэропорта имени Джомо Кениаты. Через час с небольшим двухмоторный самолетик «Кения эйруэйз» уже приземлялся на побережье, в порту Малинди. Под крылом пронеслась грязная, вздувшаяся от дождей река Сабаки, добежавшая до побережья Индийского океана со склонов Килиманджаро, пальмы, пляжи, десятки отелей с изумрудными блюдцами бассейнов.

Стоило самолету свернуть на перрон аэродрома, как на взлетно-посадочную полосу сел большой вертолет с камуфляжной раскраской. Из него один за другим выскочили десантники и энергично зашагали по направлению к домику аэровокзала. В бронежилетах, с тяжелыми рюкзаками, рациями и навороченными винтовками они производили в этом курортном местечке донельзя чужеродное и странное впечатление. Наверное, примерно так же выглядели бы одетые в шкуры и перья африканские колдуны посреди чопорного лондонского Сити. Я вспомнил, что на днях читал о начале очередных американо-кенийских маневров, которые проходят на побережье едва ли не дважды в год. Иногда посольство США в Найроби собирало по случаю военных игрищ пресс-конференцию, но американские военные – люди непростые. С одной стороны, они регулярно общались с журналистами и обрушивали на нас массу цифр и фактов. С другой – из их выступлений и пресс-релизов можно было узнать только о том, скольким местным жителям военные врачи окажут помощь в ходе гуманитарной части маневров и сколько будет пробурено водных скважин для кенийского скота. Однако, как я воочию убедился, оружие американские вояки брать с собой не забывали.

Когда вышли транзитные пассажиры, на борту остались семеро человек, не считая экипажа и кокер-спаниеля по кличке Дэйзи, которого прихватил с собой в путешествие один из туристов. Три четверти часа полета, и крылатая тень понеслась по песку. В древних «Хрониках Ламу» упоминаются возделанные участки в центре острова, принадлежавшие жителям города. Но пока в поле зрения не возникла полоска городской застройки, признаков жизни заметить не удалось.

Рейс кенийской авиакомпании до Ламу появился в конце 1990-х годов. Раньше самолеты приземлялись на материке, а оттуда до осколка суахилийской античности нужно было добираться на пароме. Если нравится риск, можно попробовать достичь переправы по берегу. Теоретически туда ходят и рейсовые автобусы. Практически – как повезет. До Малинди ведет асфальтированная дорога, что делает путь если не приятным, то по крайней мере предсказуемым. Преодоление оставшихся 200 километров займет от нескольких часов до нескольких дней. В зависимости от того, в каком состоянии находятся дорога, река Тана, паромная переправа.

Есть еще один способ – самый заманчивый и романтичный. Можно договориться в старом порту Момбасы с экипажем дау и прибыть в Ламу под парусом, как в стародавние времена. Вариант превосходный, но позволить его себе в состоянии лишь тот, у кого свободного времени в избытке.

Невзирая на наличие воздушного сообщения, Ламу сумел избежать вторжения современности и заставил гостей уважать традиции. Аэродром, вернее взлетно-посадочная полоса, домик для персонала и навес вместо зала ожидания с напольными весами для взвешивания багажа – выстроены на соседнем острове Манда. Сойдя с трапа, пассажиры направляются к берегу. Стоит миновать заросли кустарника, как впереди, отделенная проливом, открывается панорама города. Оставшиеся до цели несколько сотен метров преодолеваются на старых добрых дау, которые к прибытию каждого рейса в изобилии собираются у причала, далеко врезающегося в пролив.

Как все порты, лицом Ламу обращен к воде. Город вытянулся вдоль берега на километр с небольшим, а в ширину он еще меньше – метров 300. Белые здания невелики и невысоки. С берега Манды главное селение архипелага кажется игрушечным и удивительно симпатичным, как зримое воплощение Лисса, Зурбагана и прочих милых выдумок Александра Грина.

По мере приближения непорочную белизну стен омрачили темные подтеки, стали проступать и другие следы небрежности, запустения и влажного климата. Но первого впечатления это не испортило.

Выбравшись на берег, о транспорте надо забыть. На всем архипелаге есть единственная машина – «Ленд Ровер» районного комиссара. Четырежды в день она курсирует вдоль берега, доставляя верховного начальника утром на службу, днем на обед и вновь на службу, а вечером – домой. Передвигаться автомобиль может только по немощеной набережной шириной не более пяти метров. Это главный проспект города, свернуть с которого «Ленд Роверу» не суждено. На других улочках не всегда без труда удается разойтись двум прохожим.

Без машин единственной тягловой силой стали ослы. При населении в 13 000 человек в Ламу насчитывается 4000 ишаков. На них возят грузы и ездят верхом. Добравшись до нужного магазина или конторы, ослика привязывают к двери, как собачку.

В 1987 году на Ламу появилась лечебница для ослов, организованная на деньги одного из международных природоохранных фондов. Там животные, покалеченные нерадивыми хозяевами или раненные в жестоких драках за самку, бесплатно проходят курс лечения.

Похожий лазарет открыт и для кошек. Этих зверушек на острове не меньше десятка тысяч. Завезенные когда-то из Египта прямые потомки священных котов фараонов являют скорбное зрелище. В большинстве тощие и драные, они живут сами по себе, питаются чем придется, но размножаются с невероятной быстротой. С бедными кенийскими родственниками и родственницами египетских властителей я столкнулся в первый же вечер. Они шмыгали под ногами и бродили вдоль набережной, питая надежды разжиться рыбкой.

Окрыленные успехом, представители фонда вознамерились победить и ставшую притчей во языцех антисанитарию. Они предложили подвязать сзади каждому ишаку мешочек, чтобы продукты его жизнедеятельности не засоряли город. Но тут уж жители возмутились и решительно встали на защиту традиций. Одна из них заключается в том, что улицы Ламу никогда не убирались. В этом нет необходимости, доказывают на острове, ведь улицы расположены так, что с приходом сезона дождей начисто промываются без участия человека. Потоки проносятся по городу сверху донизу и смахивают все в океан. А к тому, что в сухой сезон грязь и мусор месяцами накапливаются, население привыкло и воспринимает как должное.

Бродить по городу страшновато только ночью и только поначалу. Да и то исключительно из-за темноты. В 1968 году в пригороде смонтировали небольшую дизельную станцию, и на остров официально пришло электричество, но освещаются только некоторые улицы. Большая часть города по-прежнему пребывает в потемках. На нескольких крышах установлены спутниковые антенны. Кенийского телевидения в Ламу нет, поэтому богачам ничего не остается, как смотреть заграничные каналы.

Но приметы нового не отменяют старых порядков и обычаев. Город незримо поделен почти пополам на аристократическую северную и плебейскую южную части. Каждая состоит из союза кланов, куда, в свою очередь, входят люди, связанные общим социальным статусом, а часто и единым предком. Таких кланов, или мта, насчитывается ни много ни мало 36. После провозглашения независимости мта вроде бы больше нет, но каждому жителю доподлинно известно, к какому клану принадлежит он сам и его сосед.

В городе почти пять десятков мечетей. Не только потому, что Ламу считается одним из исламских центров, куда ежегодно на праздник Маулиди отправляются десятки тысяч паломников со всех концов Африки и Индийского океана. Не только потому, что народ религиозен и расписывает стены лозунгами вроде: «Читай Коран – будущую конституцию мира». Не только потому, что люди прилежно посещают намазы. Храм – разновидность клуба, где собираются представители одного, в крайнем случае двух-трех дружественных кланов. На острове, в нарушение мусульманских канонов, была даже особая мечеть для женщин, где за толстыми стенами, на прохладном полу, выстланном циновками, можно было отрешиться от бытовых проблем и неурядиц.

Ламу не всегда был маленьким и незаметным. Возникнув, возможно, еще в VII веке, он с начала XV столетия стал играть все более важную роль среди рассыпанных по побережью Восточной Африки городов суахили – цивилизации, смешавшей множество культур: арабскую, африканскую, индийскую, персидскую.

Пройдя сквозь период португальского владычества, который длился больше двух столетий, но на укладе жизни и образе мыслей не сказался, в XVIII веке Ламу превратился в один из ключевых портов, через который шла торговля слоновой костью, носорожьим рогом и рабами. В 1813 году, благодаря счастливому стечению обстоятельств, войска Ламу нанесли сокрушительное поражение основному сопернику Пате, и город на полвека стал главным торговым центром и распорядителем «живым товаром» во всем восточноафриканском регионе. Туда устремились французы, немцы, американцы, итальянцы.

Конец недолгой золотой эпохе положила Великобритания, запретившая работорговлю. Кстати, первым английским консулом там был капитан Джек Хаггард, брат автора «Копей царя Соломона».

С конца XIX века Ламу вступил в полосу упадка, продолжающуюся поныне. Борясь с рабством, Лондон хотел как лучше. Но в суахилийских городах это отвратительное явление не совсем соответствовало европейским представлениям о нем. На Ламу рабы владели наделами, на которых могли работать два дня в неделю, были капитанами дау, возглавляли армии, защищавшие остров, имели собственных слуг. Что касается рабынь, то нередко они выходили замуж за хозяев и превращались в полноправных членов семьи.

Вплоть до второй половины XX столетия рабы и их потомки продолжали верно служить бывшим господам, хотя к этому их никто не принуждал. Тот, кто сумел разбогатеть, помогал обедневшим хозяевам деньгами.

Без рабов запустели плантации на материке, Ламу лишился значительной части доходов. Под полный запрет попала охота на диких животных, хотя в отлив стада слонов, как встарь, кочуют с материка на Манду и обратно. На самом острове продолжают выращивать кокосы и манго, не имеющие равных в Кении, но для зажиточной жизни, к которой в «золотой век» привыкла местная аристократия, этого оказалось мало. Манго и кокосы по-прежнему бесподобны. В этом я убедился сразу же, потому что в гостинице каждому новому постояльцу вместе с ключами предлагается стакан свежевыжатого сока, а за обедом на десерт подается орех.

С представителем аристократического семейства острова я познакомился на второй день.

– Аббас, – чуть нараспев произнес вошедший в холл гостиницы статный мужчина средних лет с живыми улыбчивыми глазами. – Я повезу вашу группу на остров Пате.

Любителей приключений оказалось четверо, не считая кокер-спаниеля Дэйзи. Он-то и стал главным действующим лицом, до глубины души потрясшим всю повстречавшуюся на нашем пути островную общественность, включая ослов, коров и кошек.

Взревев двумя мощными моторами, новенький, с иголочки катер Аббаса пронесся по проливу и вырвался на простор. Далеко впереди маячил остров, к которому мы держали путь, слева тянулось африканское побережье. Перед ним над водой, на высоких столбах висел широченный плакат, на котором из-за расстояния удалось прочесть только одно слово: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ». Плакат был серьезный. Как пояснил Аббас, он предостерегал, что в случае заплывания за буйки по нарушителю откроют огонь на поражение.

За суровой табличкой находилась военно-морская база. С катера смутно виднелись только невысокая постройка на берегу, причал и пришвартованный к нему силуэт, похожий на подводную лодку. В руках у меня был фотоаппарат с телеобъективом, но вглядываться не хотелось. Я вспомнил, что из-за этой базы на Ламу долгое время не мог поехать ни один советский, а потом и российский гражданин. Лишь недавно в Кении перестали видеть в каждом нашем соотечественнике агента КГБ.

Времена меняются, и теперь препятствия стоят уже не перед русскими, а перед американцами. На стопроцентно исламском острове действуют ячейки «Аль-Каиды» и других экстремистских организаций. Там находили надежное убежище те, кто в 1998 году готовил и совершал теракты против посольства США в Найроби, а в 2002 году – против израильских туристов в Момбасе. Кения стала первой страной, где «Аль-Каида» совершила громкие акции. Конечно, заставить всех граждан избегать путешествия на Ламу американцы не могут, им лишь официально советуют этого не делать, а вот дипломатам и сотрудникам посольства путь туда строго заказан. По крайней мере понятно, почему так часто американские военные проводят в этом районе военные учения и какие действия они там отрабатывают. Помимо бурения колодцев для верблюдов, разумеется.

Пейзаж менялся стремительно и не в лучшую сторону. Небо закрыло исполинское темно-фиолетовое облако, бирюзовый океан помрачнел, стал свинцовым. Хлынул шквальный холодный ливень. На берег мы вышли, стуча зубами. Перестала даже прельщать возможность взглянуть на старинный форт и место, где в 1498 году на пути в Индию высаживался Васко да Гама. Невозмутимыми оставались только Аббас и Дэйзи. Причалив к берегу Пате, Аббас повернулся и предложил:

– Может, попробуете моего кофе?

От первого глотка на миг остановилось дыхание. От второго – запульсировала кровь. От третьего – по всему телу разлилось блаженное тепло, и хмурое утро стало радужным и веселым.

– Лекарство от всех хворей, – приговаривал Аббас, потягивая из пластмассовой кружки термоядерный напиток. – Вернемся на Ламу, расскажу, как его готовить.

Секрет забористого кофе крылся в добавках. Туда клали корицу, кардамон, гвоздику и еще одну местную травку, название которой тут же испарилось из памяти. Ну, да ладно, и без нее получается не хуже. Проверено. Значит так, заливаем в кофейник воду, бросаем три стручка кардамона, две палочки корицы, четыре гвоздички и доводим до кипения. Добавляем пять чайных ложек свежемолотого кофе, после чего кипятим еще минут пять. После этого напитку надо дать немного отстояться, чтобы осела кофейная гуща, и можно разливать по чашкам. Осталось только насыпать сахар, кому сколько нравится.

Пряности важны и при приготовлении местного чая. Он делается примерно таким же образом. В воду щедро кидают чай, добавляют стручок кардамона, палочку корицы, гвоздику, молотый имбирь на кончике ножа и тоже кипятят минут пять. Затем следует влить молока, причем из расчета, чтобы его было чуть больше, чем воды, и прокипятить еще раз. Перед употреблением пряный чаек процеживают и подсахаривают.

Удалось выведать и рецепт необычайно вкусных креветок, которые в день приезда на архипелаг подавали в ресторане «Хапа-Хапа». Тайна приготовления вновь уводила в мир специй. Без них у суахилийцев далеко не уедешь. Помимо креветок, для этого блюда требуется половина чайной ложки красного молотого перца, столько же африканской смеси из специй масала, столько же имбиря и чуть-чуть турмерика, который у нас больше известен как куркума. Но прежде надо приготовить соус. Для этого мелко режется, а лучше пропускается через блендер луковица, большой очищенный помидор, маленький зеленый перчик чили без зерен и несколько долек чеснока. Вся эта обжигающая солянка проваривается до густоты в кокосовом молоке. В готовый соус кладутся креветки с пряностями, добавляется еще толика кокосового молока и все варится уже до полной готовности. На стол подается с рисом.

Но я несколько забежал вперед. Правильные пропорции кофейных и чайных ингредиентов, оздоровительный эффект напитка, суахилийскую кухню в целом, взгляды Аббаса на жизнь, религию, семью и брак мы неторопливо обсудили вечером на гостиничной веранде. До чего же было приятно нежиться под прохладным бризом, смаковать только что выловленные морепродукты, приготовленные умелыми поварами, и беседовать с человеком, много повидавшим, не чуждым философствованию. Но до того момента надо было дожить.

Тем временем на сцене возник новый персонаж: коренастый крепыш по имени Мухаммед, вызвавшийся быть проводником по острову Пате. Он снял вьетнамки, бесполезные после прошедшего ливня, и споро зашагал босиком по вязкой тропинке. Не прошло и часа, как посреди колючего кустарника вырос форт, построенный из потемневших кораллов. Это значило, что мы добрались до Сию. Увидеть в такой глухомани вполне европейские на вид фортификации было более чем неожиданным. Но в действительности ни португальцы, ни англичане к крепости отношения не имели. Ее построили оманцы.

Жители деревни высыпали на околицу. Но смотрели они не на белых туристов, а на рыжего Дэйзи, флегматично шедшего рядом с хозяином и не удостоившего их ни единым взглядом. На острове никогда не видели других собак, кроме местных шелудивых дворняг, и появление холеного песика с длиной шерстью и обвислыми ушами стало сенсацией. Ослы трясли гривой и шли следом, мальчишки приседали и охали, девчонки всплескивали руками.

Молодой парень по имени Аду в полосатой майке футбольного клуба «Милан» пригласил нас в дом. Переступив порог, мы вошли в средневековье. Снаружи был облачный, но светлый полдень. Внутри стояла темень. Свет проникал через дверной проем и пару крохотных оконцев, проделанных в толстых стенах. Мебель ограничивалась стулом и деревянной кроватью, больше похожей на сундук. На стене висела цветная фотография итальянского форварда Ди Маттео.

– В Сию четыре футбольные команды, – сказал юноша, проследив за моим взглядом. – Нашу назвали «Манчестер Юнайтед», хотя лично мне больше нравятся итальянцы. Когда я ездил в Ламу, то смотрел на видео, как играет «Милан». Мы каждую неделю проводим матчи.

Что ж, для 4000 жителей четыре команды – совсем не плохо. А еще в Сию есть восемь мечетей и медресе, почитаемое во всем исламском мире.

– И ни одного чистокровного африканца, – с гордостью сообщил Мухаммед.

В каждом жителе течет хоть малая толика арабской, индийской, португальской крови.

Обратно мы шли новой дорогой, через плантации кокосовых пальм. Аббас перегнал лодку в протоку шириной не больше полутора десятков метров, покрытую мангровыми зарослями.

– На старом месте очень сильный отлив, – объяснил он.

Но и здесь, едва сев в лодку, пришлось тут же выпрыгнуть. Днище противно скребло по устилавшей дно пористой породе.

Аббас зажал в зубах подол длинного платья, спустился в воду и вместе со всеми стал толкать лодку. Дождь прекратился, выглянуло солнце, осветив сочную листву и тонкие красноватые стволы мангровых деревьев, больше походивших на кусты. Когда-то на Ламу эти «водостойкие» деревья росли по всему побережью, но теперь их встретишь далеко не везде.

Заготовка шестов из мангровых стволов всегда была важной частью экономики архипелага. Есть много деревьев и красивее, и выше, и стройнее, но ни одно не способно жить в соленой воде, стойко переносить жаркий влажный климат. На Ламу ширина комнат в традиционных домах не превышает трех метров только потому, что трудно найти мангровый ствол требуемой толщины, который был бы длиннее.

Архипелагу и тут не повезло. В 1990-е правительство Кении объявило растение находящимся под угрозой уничтожения и запретило бесконтрольную вырубку. Заповедные заросли теперь можно сводить только по особому разрешению и в строго определенных объемах.

Через четверть часа дно стало уходить из-под ног, и лодка свободно закачалась на волнах. Настало время включить мотор. Вскоре мы причалили к пляжу, от которого предстоял еще один, не меньший переход до города Пате.

Песчаная дорожка привела к пещерам, а за ними обозначилось поселение, похожее на только что осмотренный Сию. Те же крытые соломой дома из извести и кораллов. Те же огороды, те же немощеные улицы с курами, козами и ишаками. Не было форта, зато имелось электричество и даже одна телевизионная тарелка. Но все равно – средневековье.

А потом были Фаза и руины 1200-летней Шанги, и еще руины, древние могильники и развалившиеся мечети и опять руины… Утро сливалось с вечером, и последний день наша группка, сплотившаяся под буйством стихии и полная культурологического энтузиазма, твердо решила провести на пляже.

Дау бесшумно перенес нас на остров Манда. Бесконечный, широкий, чистый пляж без единого купальщика, садик, душ, крытая веранда с креслами и баром – что еще надо, чтобы достойно завершить интересную поездку?

Одиночество продолжалось недолго. На веранде возникли две дамы: чернокожая и шоколадная. Если бы я случайно не натолкнулся в бедном квартале Ламу на семью с похожим, не африканским типом лица, то искренне принял бы одну из них за испанку.

Несмотря на разницу в цвете, девушки были словно сестры. Роднили их не только точеные фигуры, но и смелые взгляды, преувеличенно жеманные жесты, сверхчувственная, вихляющая походка.

Искупавшись, русалки расположились за столиком, заказали шампанское и замерли в ожидании. Оживились они, когда на белом катере, вздымая высокие волны, за ними примчались два худощавых загорелых немца пенсионного возраста. Девицы, картинно приняв изящные позы, уселись на дрожавшую от нетерпения скоростную машину и унеслись в голубую даль.

Комичная сценка напомнила о стороне жизни Ламу, о которой не говорят в Кении, но о которой хорошо известно в Германии, Англии, Италии, Скандинавии. В общем, в странах, поставляющих на архипелаг основной контингент туристов. Возможно, кто-то будет шокирован, но разнообразные пороки и утехи плоти отнюдь не чужды населению островов, насквозь пропитанных исламом.

Репутацию рая для либертарианцев Ламу начал завоевывать еще в конце XIX века. В порт прибыла группа, называвшая себя «Фрилэндерс». Она состояла из молодых европейцев разных национальностей и проповедовала «социализм», понимаемый как ничем не стесненная, свободная любовь. Поначалу члены группы намеревались добраться до горы Кения и основать «утопическую республику», но все силы и деньги растратили в Ламу и вернулись в Европу.

В 1960–70-е годы в порт повадились хиппи, облюбовавшие для ловли кайфа один из частных пансионов. Марихуану, называемую на архипелаге «банги», и дешевый героин «белый кристалл», доставляемый через Момбасу и Карачи, и сейчас проще простого достать в самом центре города, на площади перед фортом, где вечером, в отсутствие развлечений, собираются и старики, и молодежь. Нет недостатка в белых туристах с женским «эскортом», как следующим за ними транзитом из Найроби, Момбасы, Малинди, так и нанимаемом на месте.

Самое любопытное, однако, что все эти не слишком романтические явления вряд ли стоит списывать сугубо на тлетворное влияние Запада. У Ламу за плечами собственный опыт, породивший такие неортодоксальные формы брака, как временная жена, жена на испытательном сроке, вторая семья, официальная любовница. А чего стоит задокументированный случай с женщиной, законно побывавшей в браке больше трех десятков раз?

Ислам, веками сплачивавший разнородное общество Ламу, и тот не избежал экспериментов, сомнительных с точки зрения ревнителей чистоты веры. Популярнейшая мусульманская академия при мечети Риада, например, трижды в неделю организует песнопения во славу пророка под стук барабанов и тамбуринов. Некоторые формы празднования Маулиди – дня рождения пророка – также подверглись серьезной критике приверженцев мусульманских традиций.

Ламу забрался подальше от магистральных путей цивилизации, но как живой музей сохранился не поэтому. Пока Ламу размышляет и прикидывает, очередная мода проходит, и торопиться вновь некуда. Раздумчивость, заторможенность, приверженность старине – качества, не самые почитаемые в XXI веке, но именно они сделали архипелаг ни на что не похожим. Демонстративно повернувшись к миру спиной, Ламу лишь разжег к себе любопытство. Теперь ему осталось пройти последнее испытание – массовым туризмом. Неужели справится?

Глава 7

Пряный бриз Занзибара

После Ламу знакомство с суахилийской цивилизацией захотелось продолжить, отправившись в самое ее сердце. Туда, где на образцовом литературном языке суахили общаются, как в Оксфорде на образцовом английском, а в Коимбре – на португальском. Туда, где сосредоточились самые яркие архитектурные и культурные традиции. Туда, где сформировался самый мощный и влиятельный султанат. Где повелевала череда ярких правителей, диктовавших условия и моду всему восточноафриканскому региону.

Одним словом, теперь путь лежал на Занзибар. Само это название для меня всегда звучало как музыка. Подобно томной ориентальной мелодии оно уводило воображение в глубь веков, навевало воспоминания об арабских сказках. Занзибар всегда был где-то рядом, в мечтах, но я и предположить не мог, что однажды выпадет случай очутиться там наяву. Остров, прильнувший к побережью Танзании, был так безнадежно далек, что казался лишь буквами и картинками из старинных фолиантов.

Добравшись, наконец, до Занзибара, я поймал себя на том, что безотчетно, но постоянно выискиваю нечто, соответствовавшее моему давно сложившемуся представлению о чудо-острове. Какой-то символ, сосредоточивший в себе его своеобразие. Как ни странно, подспудное желание исполнилось. Символ нашелся. Причем, как водится в сказках, в последний день путешествия.

Стояло тихое, прохладное утро. Солнце едва показалось на горизонте и по сонному, умиротворенному океану пролегла золотистая дорожка. Прощаясь с гостиницей, я впервые дошел до конца коридора и обнаружил, что от него ответвлялся проход. За поворотом следовала лесенка, которая привела в занятную комнату с полом, напоминавшим шахматную доску и окнами из разноцветных стеклышек. Вдоль стен, словно на выставке, расположились витиеватые восточные изделия: резные стулья и столики, сундучки, чеканные подносы, характерные треугольные кофейники.

В глаза бросился ларец. Надраенные до блеска медные пластины скрепляли гладкие, вощеные бока из потемневшего от времени дерева – почти черного, лишь местами сохранившего благородный ореховый оттенок. Каждую сторону испещрял орнамент, напоминавший то густые сплетения зарослей, то игривые пляски волн, то упругие завитки облаков, застывшие под рукой резчика.

Замка не было, но открыть ларец мог только посвященный. Сначала, если слегка сместить скобу, неприметную посреди буйства узоров, отодвигалась и поднималась правая сторона крышки. Затем столь же затейливым образом приводилась в движение сторона левая. И только потом, тоже с помощью потайной скобы, освобождалась и откидывалась широкая средняя часть.

Внутри ларец состоял из крошечных ящичков. Посередине дно равномерно делилось низенькими перегородками на мелкие, одинаковые клеточки. По бокам ячеистые лотки крепились в несколько рядов, снизу доверху. Пользоваться лотками можно было, выдвигая их к центру – единственному месту, где над днищем оставалось пространство, незаполненное деревянными сотами.

Убедившись, что все углубления пусты, я склонился над ларцом. От него струился щекочущий многослойный аромат. Застоявшийся дух старого дерева был не в силах заслонить букет слабых, но дразнящих и терпких запахов, навевавших грезы о дальних странствиях, неведомых землях и необычайных приключениях.

– Когда-то, во времена султана, здесь хранили пряности, – послышался за спиной голос привратника. – Каждый ящичек предназначался для определенного сорта и вида.

Только что этот добродушный, рослый африканец в ливрее с готовностью удовлетворил любопытство белого постояльца, показав, как отпирается и раскладывается хитроумный ларец, украшавший гостиничную залу для отдыха, и теперь не смог удержаться от пояснений.

– Да, когда-то у нас, на Занзибаре, росло много пряностей, – вздохнул он. – Не то что сейчас. Но ничего, зато теперь к нам едут туристы.

Я обернулся, чтобы поблагодарить добровольного гида – вежливого, доброжелательного и оптимистичного, как почти все встретившиеся мне занзибарцы. В приоткрытое окно врывался освежающий бриз, ленивое море, еще недавно пепельно-свинцовое, под лучами взошедшего солнца окрасилось в обычные изумрудно-бирюзовые тона. Туристы спали, но пляж перед гостиницей не пустовал. У самого берега, на мелководье плескались мускулистые шоколадные парни в длинных трусах. На песке сидели и в упор наблюдали за ними укутанные в буй-буй женщины неопределенных возраста и цвета кожи. Черные, традиционные для мусульманского Занзибара, одеяния оставляли неприкрытыми только глаза.

Наступало последнее утро на острове. Пришло время отправляться в аэропорт, и на душе было радостно и тепло оттого, что Занзибар провожал гостя лучшим: добрыми улыбками, ласковым морем, бездонным небом, дурманящим ароматом пряностей и живописными видами старых кварталов, которые местные жители называют «каменным городом». Казалось бы, что удивительного, раз само слово Занзибар немедленно вызывало в воображении дивные образы тропического рая, в котором щедро перемешаны роскошные пейзажи, необычная архитектура, экзотические растения и животные, древняя история, богатая культура и радушные местных жителей? Реальность не обманула, но поначалу зародились сомнения, потому что встретил остров совсем не так, как мечталось.

Чтобы пассажиры не скучали, маршрут авиарейса Найроби – Занзибар проложили прямо над Килиманджаро. Из иллюминатора было превосходно видно жерло вулкана и знаменитую искрящуюся снеговую шапку, покрывающую главную вершину Африки. После величественной картины приземление в более чем скромном занзибарском аэропорту, гордо именуемым международным, не могло не разочаровать. При посадке под крылом пронеслись ржавые металлические крыши ободранных домишек, не менее убогая панорама развернулась и по пути в город.

Первое, что обратило на себя внимание, – почти полное отсутствие легковых автомобилей. Личный транспорт на острове, за редчайшим исключением, представляли велосипеды и отчасти мопеды, мотоциклы и мотороллеры. На двух колесах передвигались целыми семьями. Особенно умиляли облаченные в буй-буй островитянки, которые, непринужденно свесив ножки на одну сторону, восседали на багажнике. Привычно поддерживая равновесие, они чувствовали себя так уверенно и спокойно, что не только вертели головой и оглядывались, но и оживленно болтали с водителем или с приятельницей, ехавшей по соседству, а то и сосредоточенно читали книжку или журнал.

Несколько больше, чем легковушек, встречалось на улицах далла-далла – маршрутных такси. Но и здесь островитяне отличились. Если в других восточноафриканских странах пассажиров перевозили в специально предназначенных для этого микроавтобусах, то на Занзибаре в ход шли любые подходящие средства. Нередко попадался пикап или грузовичок с кузовом, обшитым цветастой тканью или клеенкой, изначально предназначавшейся для совсем иных целей, а сидели люди на деревянных скамьях или на обычных стульях, намертво привинченных к днищу.

Бедность сквозила и в облике жилых домов, и в ассортименте придорожных магазинов. В основном, продавались самые необходимые и дешевые вещи: мука, соль, спички, сахар, растительное масло, канга – отрезы ткани, которые женщины оборачивали вокруг себя, создавая разнообразные композиции. Контраст особенно поражал в сравнении с соседней Кенией, где в час пик автомобильные пробки вытягивались на километры, а торговые точки предлагали все, чего пожелает душа, за исключением разве что оружия.

Причина крылась в недавней истории Занзибара. В 1964 году архипелаг объединился с материковой Танганьикой, образовав Объединенную Республику Танзания. Союзу предшествовала кровавая революция, вынудившая бежать в ссылку султана и прервавшая династию. Переворот пришелся кстати, потому что Танганьика избрала социалистическую ориентацию с китайским уклоном, и объединение с султанатом вряд ли было бы возможным. Национализировались предприятия и земля, создавались коллективные деревни уджамаа, была официально установлена однопартийная система. Преобразования сопровождались повсеместным дефицитом товаров и очередями.

Атмосферу того времени удачно передает популярный анекдот, сочиненный танзанийцами про основателя и лидера объединенной республики, президента Джулиуса Ньерере. Когда глава государства почил и вознесся на небеса, рай оказался переполнен и, пока не освободилось место, новому обитателю пришлось недельку помаяться в аду. Учитывая высокопоставленное положение, ему предложили выбор между геенной социалистической и капиталистической. Ньерере без колебаний выбрал социалистический вариант.

– А вы, я вижу, и впрямь романтик, – подивился апостол Петр несгибаемой идеологической твердости гостя.

– Да при чем тут, – отмахнулся президент. – Это вопрос выживания. В капиталистическом аду всегда в достатке дров и спичек, а персонал получает жалование в соответствии с объемом выполненной работы. Там не то что неделю, дня не продержишься. Спалят дотла. Ад социалистический – другое дело: то дров не завезут, то спички отсыреют. И потом, в любом случае кострового не доищешься – вечно он на партсобрании.

Настоящий Джулиус Ньерере был, к счастью, далеко не во всем похож на персонажа из анекдота. Не искавший личной выгоды, превыше всего ставивший единство государства и нации, умевший признавать ошибки, он в конце 1980-х по собственной воле покинул высшие государственные и партийные посты, ввел многопартийность, разрешил частную собственность. Но черты социалистического прошлого остались в стране до сих пор, причем не всегда отрицательные. В любом занзибарском селении среди домов сразу выделяются два самых просторных и хорошо отремонтированных строения. Это школа и больница. В капиталистической Кении, кичащейся перед бедным соседом своим превосходством, начальное образование и медицинское обслуживание организованы заметно хуже.

Но в туристическом бизнесе, без сомнения, социалистический курс долгое время мешал. Гостиницы не соответствовали минимальным международным стандартам, набор и качество услуг удручали, а административные и бюрократические барьеры не допускали до Занзибара даже тех, кто ради знакомства с уникальным островом готов был поступиться некоторыми удобствами.

В 1990-е годы положение стало меняться. Гостиницы, переданные в частные руки, отремонтировали, появились эффективные турфирмы, популярные виды отдыха и маршруты, упростились визовые формальности. Регулярно проводится кинофестиваль, переросший в форум культур стран бассейна Индийского океана. В результате к началу нового века каждый год архипелаг посещали до 100 000 туристов.

Казалось, вот оно, счастье. После продолжительного и неуклонного падения выручки от специй, главными поставщиками которых на мировой рынок стали азиатские страны, развитие туризма в качестве основного источника доходов было подобно явлению ангела-спасителя. Но это на первый взгляд. В кошельки многих занзибарцев приезд богатых иностранцев ничего не добавил. Скорее наоборот. Большинство занятых в турбизнесе составили пришельцы с материка, а то и вовсе европейцы или арабы. Местным жителям, как правило, удавалось устроиться лишь прислугой. Конечно, некоторые рыбаки и крестьяне, поставлявшие продукцию в гостиницы, выиграли, зато проиграли остальные. Цены подскочили, а когда средняя зарплата составляет пару-тройку десятков долларов, любое повышение – трагедия.

Не порадовали занзибарцев, привыкших к диктуемым исламом скромным нормам поведения, и нравы, которые приносили с собой западные туристы, не обремененные комплексами. Мини-юбки и мини-топики, обтягивающие майки и джинсы, солнечные ванны топлес воспринимались как пощечина общественному вкусу. А спиртные напитки, наркотики и проституция представлялись порождением темных чужеземных сил.

Не то чтобы на Занзибаре ничего такого раньше не практиковалось. Островное общество всегда славилось образцовой терпимостью к тем, кто не вписывался в общепринятые нормы. Но при одном условии: поведение, не одобряемое большинством, не следовало выставлять напоказ. С ростом туризма незыблемое правило кануло в лету.

В начале нового века международный резонанс получило одобрение парламентом Занзибара законопроекта о введении уголовных наказаний за гомосексуализм. Мужчинам, активно практиковавшим нетрадиционные отношения, пригрозили 25 годами тюрьмы, а женщинам – семью годами. Правозащитники подняли шум, но причиной принятия закона стали публичные однополые свадьбы, которые устраивали на острове иностранные туристы. Особенно большое возмущение вызвал случай, когда один из итальянских гостей вступил в брак с офицером местной полиции. В пышной церемонии бракосочетания участвовали десятки приглашенных, и это стало последней каплей. Дальше испытывать терпение глубоко религиозного общества автономное правительство Занзибара не решилось.

В мусульманском мире нищета на фоне бесцеремонного поведения некоторых западных туристов и хамоватой политики западных стран играют на руку исламским экстремистам. На домах «Каменного города» я не раз встречал грубо намалеванные лозунги в поддержку Фронта освобождения Занзибара, объявившего средством достижения независимости острова вооруженную борьбу. А после того, как полиция дубинками и слезоточивым газом разогнала демонстрацию приверженцев еще одного радикального движения, Общества за исламское сознание, Занзибар потрясла серия взрывов и актов саботажа. Обошлось без жертв, но объекты нападения наглядно показали, против кого бунтует молодежь. Бомбы сработали у домов министров, сгорела католическая церковь. А ведь до печально знаменитой «арабской весны» оставалось еще шесть лет.

Под знаменем ислама действует на острове и солидная оппозиция. Однажды Объединенный гражданский фронт едва не победил на выборах бессменно правящую в Танзании партию Чама Ча Мапиндузи, что в переводе с суахили означает «Революционная партия». В столкновениях, последовавших после голосования, поражение в котором оппозиционеры не признали, погибли больше трех десятков человек.

Как ни парадоксально, невзирая на волнения, Занзибар и поныне остается одним из самых безопасных в мире туристических мест. И в периоды затишья, и в ходе политических баталий там делается все возможное, чтобы никто из иностранных гостей не пострадал. За все время на острове не погиб ни один турист. По узким, кривым, неосвещенным улочкам «Каменного города» можно бродить в любое время суток. Старожилы лишь рекомендуют по возможности не заходить далеко в одиночку и следить за кошельками и сумочками. Это совсем не похоже на Кению, где для белого человека прогулка по городу в ночное время равносильна игре в «русскую рулетку».

Погулять по ночному Занзибару стоит. Когда заходит солнце, и на город падает тьма, на набережной открывается единственный в своем роде ресторан. Под яркими южными звездами горят десятки костров, на которых шипят и сочатся шашлыки из лангустов, рыбы, цыплят, мяса. Тут же на примитивных станках вручную давят освежающий напиток из сока сахарного тростника. Рядом, утопая по колено в низкой воде отлива, бродят ловцы лангустов. Попавшиеся ракообразные незамедлительно доставляются поварам на набережной.

Хлебнув свежевыжатого тростникового сока, я продолжил ночную экскурсию. Издали доносились звуки оркестра. Всхлипы скрипок и флейт сплетались с нежным перезвоном цитры и с непривычными тембрами неведомых арабских и африканских инструментов, отбивал ритм барабан, к небу возносился томный женский голос. Это был таараб – занзибарский музыкальный стиль, популярный на всем восточном побережье континента.

Звуки прилетали из глубины «Каменного города», из какого-то клуба, но найти заведение ночью в лабиринте улочек одному, без провожатого, было нереально. Новичку нелегко ориентироваться в этих хитросплетениях и днем. Я попытался призвать на помощь карту, но она помогла слабо. На ней значилось столько изгибов, поворотов и тупиков, что запутаться и заплутать ничего не стоило.

На помощь пришли прохожие. Они с охотой показали дорогу, и если не с первой и даже не с пятой, то с восьмой подсказки я, наконец, вышел к цели. Попутно удалось полюбоваться на неожиданно возникавшие архитектурные красоты, понаблюдать за уличными сценками.

Как и для всех прибрежных суахилийских городов, для Занзибара понятие древности относительно. Считается, что поселение возникло еще в IX веке, с развитием торговли, но в условиях влажного морского климата постройки, возводимые из извести, главного здесь строительного материала, долго не выдерживали. Так, уже в наши дни, всего за десятилетие, с 1982 по 1992 год в «Каменном городе», состоящем примерно из 1700 зданий, обрушились больше восьми десятков домов. Неудивительно, что городские постройки сравнительно молоды, но для знакомства со стариной это не имеет большого значения. Феномен суахилийских городов состоит в том, что на месте разрушенного дома, на старом фундаменте, вырастает точно такой же новый, по стилю не отличающийся от предшественника.

Еще поразительнее то, что этот узнаваемый, оригинальный, целостный стиль возник как хаотичное нагромождение разных и, на первый взгляд, слабо сочетающихся элементов, позаимствованных из далеко отстоящих друг от друга культур. Часть суахилийских архитектурных черт взята из арабских построек, часть – из индийских, что-то из португальских, а кое-что – из африканских.

Даже знаменитые занзибарские двери не избежали разнородных влияний. Массивные, резные, со сложным кодированным орнаментом, они кажутся бессмертным памятником искусству местных резчиков и исключительным порождением их гения. Но это не совсем так. Некоторые элементы пришли из арабской традиции, например, изречения из Корана, а некоторые – из индийской. К последней относится дугообразная форма верхней части двери и покрывающие ее ряды острых медных зубчиков. В Индии они защищали вход от нападений слонов, а на Занзибаре превратились в стилизованное украшение, которое выглядит так органично, как будто было здесь всегда.

То же можно сказать и о других типичных явлениях, традициях, сторонах жизни Занзибара, без которых ныне его невозможно представить. Исламскую веру архипелаг получил из Аравии, с арабскими купцами, торговавшими вдоль восточного побережья Африки. Первая мечеть на острове появилась в XII веке, а теперь только в «Каменном городе» их больше полусотни. Если сравнить с шестью индуистскими храмами и двумя христианскими церквями, религиозный расклад вырисовывается предельно ясно. Гвоздику, без которой немыслим «остров пряностей», Занзибар получил из Индонезии. Кукуруза, ставшая одним из важнейших продуктов питания бедноты, пришла совсем недавно из Америки. Художественная роспись хной женских рук и ног родом из Индии и Аравии.

Смелое смешение стилей стало неотъемлемой частью жизни. Как старинную занзибарскую забаву начинаешь воспринимать привившуюся на острове тоураду – португальскую корриду, где, в отличие от испанской, быка не убивают. Кажется логичным и то, что только здесь, в этом многонациональном котле, в семье иранских огнепоклонников-зороастрийцев, мог появиться на свет солист рок-группы «Куин» Фредди Меркьюри. Он прожил на Занзибаре первые девять лет жизни, уехал учиться в Индию, а затем в Англию и никогда больше на родину не возвращался. Но не забыл ее. Иначе бы в «Богемской рапсодии» не появился возглас «Бисмилла!» («Слово божье!»), непонятный фанатам группы, но хорошо знакомый каждому занзибарцу как клич сторонников независимости архипелага от Танганьики.

Смешение эпох и стилей на Занзибаре повсюду. Домик, часть которого занимала семья Меркьюри, находится по соседству с более внушительным зданием, где столетием раньше останавливался знаменитый путешественник и филантроп Давид Ливингстон, много сделавший для запрета работорговли – главного источника доходов занзибарских султанов в XIX веке. В ознаменование исторического события, произошедшего в 1873 году, на месте рынка рабов возведен Англиканский собор – самое зримое христианское присутствие на архипелаге.

Храмом и торжищем живым товаром завершается «Каменный город». Дальше идут парки и новые районы. В начале исторической застройки, на побережье, стоят бок о бок еще два антипода: Старый форт и Дворец чудес. Форт построили оманцы в XVIII веке для защиты города от португальцев, которые владели Занзибаром два столетия. Он верно сослужил службу. Португальские каравеллы так и не смогли восстановить контроль над островом.

К середине XIX века оманские султаны окончательно переселились на Занзибар, подчинили африканское побережье и отправляли экспедиции работорговцев далеко в глубь континента, на территорию современного Конго. Известная поговорка гласила: «Стоит Занзибару заиграть на флейте, как Африка пускается в пляс».

Крошечный султанат превратился в могучего карлика, державшего в повиновении обширные владения. Форт стал не нужен, и у его стен взметнулся Дворец чудес. Громкое название это престранное здание получило потому, что было на острове первым, где появились электричество и лифт.

Конец величию пришел в 1896 году. За три четверти часа англичане корабельными орудиями нанесли поражение войскам султана, ведя огонь в том числе и по Дому чудес, и окончательно подчинили себе некогда грозный остров. Инцидент вошел в историю как «самая короткая война».

Лишившись работорговли, Занзибар выжил благодаря пряностям. Плантации гвоздики, мускатного ореха, имбиря, кориандра, корицы, кардамона, тамаринда и ныне непременно показывают всем гостям острова. Но, пожалуй, интереснее всего роща иланг-иланга, цветки которого идут на изготовление самых дорогих духов. Поверить в это просто. Даже листья деревца благоухают не хуже парижской парфюмерной лавки.

Сегодня все эти чудесные посадки служат в основном музейным экспонатом под открытым небом, приманкой для туристов. Крупные промышленные плантации пряностей раскинулись на втором по величине острове архипелага Пембе, расположенном к северу. Когда-то моряки определяли скорое появление Занзибара на горизонте по пряному запаху. Теперь это лишь красивая легенда.

Не более чем легенда и объяснение самого названия Занзибар. По одной версии оно означает искаженное арабское словосочетание «зинж эль-барр», то есть «остров чернокожих». По другой, более романтичной, – арабское «зайн заль барр», или «прекрасен этот остров».

Жители же остров называют иначе. Официально Занзибар – это архипелаг, в который также входит Пемба, а главный остров архипелага носит неуклюжее и совсем не похожее на привычное нам имя – Унгуджа. Узнать об этом почему-то было грустно.

Грустным получилось и расставание с Занзибаром. По пути в аэропорт не раздражали ни облупившиеся дома, ни толпы велосипедистов, ни маленький, лишенный кондиционеров зал международного аэропорта. Глядя на убегавшие ржавые крыши и сочно-зеленые фонтанчики пальм, думалось, что неплохо было бы когда-нибудь увидеть это вновь. Не нарушило светлой меланхолии и холодное величие Килиманджаро. По пути назад воспетый на все лады вулкан показался сверху не более чем ледяной воронкой.

Глава 8

Не поминайте всуе царицу Савскую

Суахилийская цивилизация – не единственная в черной Африке. История континента знала и другие государства, в свое время мало в чем уступавшие королевствам Западной Европы. Более того, если про Занзибар, Момбасу, Малинди и другие султанаты восточного побережья еще можно сказать, что их создали странствующие арабские торговцы, то становление некоторых африканских империй на деятельность чужеземцев списать уже не получится. Несмотря на очевидные факты, немало путешественников и историков упорно пытались доказать, что чернокожие неспособны ни на что, кроме плясок и секса. Надо отдать ревнителям белой расы должное, они преуспели. Их писания приучили европейцев к мысли, что чернокожие ленивы, тупы и безруки, – идея оскорбительная для каждого, кто жил в Африке и общался с африканцами в разных обстоятельствах.

На самом деле коренные жители Черного континента превосходно приспособились к условиям, выпавшим на их долю, создали оригинальные культуры и иерархические общества. Если бы не приход европейских завоевателей, которые произвольно проложили границы колоний, наплевав на расселение народов, а потом оставили африканцев расхлебывать заваренную чужаками кашу, сейчас бы на картах значилось немало исконных государств. Царство Ашанти, например, прозванное Золотым берегом, а потом ставшее Ганой, к моменту завоевания англичанами было развитым феодальным обществом. Впрочем, как и соседний Великий Бенин, находившийся на территории современной Нигерии. Под цепкую лапу британского льва они отнюдь не рвались. Теперь от некогда самобытных государственных образований остались только музейные экспонаты, засвидетельствовавшие искусное владение африканцами непростым ремеслом литья из бронзы и золота.

Еще меньше известно о Великом Зимбабве, где мне довелось побывать до знакомства с суахилийскими городами. Поездка на место древнего африканского государства, предпринятая из Замбии, врезалась в память не только потому, что пришлась на новогодние праздники. Она открыла новую для меня страницу истории, показала чернокожих африканцев с неведомой дотоле стороны.

К месту расположения останков Великого Зимбабве я добрался во второй половине дня. Стоило сгуститься тьме, начался дождь – густой, обильный, теплый. Настоящий январский дождь, каким ему и положено быть на юге Африканского континента, где разгар лета приходится на апогей нашей зимы. Меньше суток миновало с тех пор, как далекие кремлевские куранты возвестили наступление Нового года, но все старания прислуги гостиницы «Шеврон», попытавшейся создать непринужденную обстановку любимого праздника, ни к чему не привели. Вместо беззаботного веселья в зимбабвийском отеле царила таинственная, почти готическая атмосфера.

Постояльцев было наперечет. Британская и американская пресса давно уже писала о Зимбабве как о едва ли не самой опасной и ужасной африканской стране, где будто бы идет безжалостная охота на белых людей. Все меньше туристов отваживались посещать даже всемирно известный водопад Виктория. Что говорить о приютившем «Шеврон» провинциальном городке Масвинго, где нет ни курортов, ни природных чудес, запатентованных авторитетными международными путеводителями.

Просторный обеденный зал пустовал. Свечи, мерцавшие на накрытых для ужина столах, отбрасывали на стены пугающие тени, превращая развешанные повсюду гирлянды то ли в уродливые клоки мха и паутины, напоминающие убранство мрачной пещеры, то ли в непроходимое сплетение ветвей гибельной тропической чащи. Наползавший с веранды душный, липкий воздух, сполохи молний и раскаты грома добавляли устрашающим фантазиям правдоподобия.

Широкий, прочный зонт, выданный официантом, едва справлялся с небесным водопадом. Я миновал источавшие влажный дурман заросли магнолий, вбежал на веранду жилого корпуса, сложил зонт и присел было на белый пластмассовый стул, но тут же с него вскочил. Налетевшие комары прогнали меня в номер, где первый канал зимбабвийского государственного телевидения на сон грядущий развлекал публику кошмарами «Молчания ягнят».

Ничего не оставалось, как выключить «ящик», а заодно и свет, но и заснуть было непросто. Допотопный кондиционер натужно ревел, перекрывая плотный шум ливня. В голове, мешая расслабиться, теснились разнообразные впечатления. Ну и пусть. Значит, можно, не торопясь, вспомнить самые интересные мгновения длинного дня.

Из промежуточной остановки, зимбабвийской столицы Хараре, я выехал прохладным ранним утром. Три сотни километров на юг, до Масвинго, по близким к идеалу зимбабвийским дорогам – путь не дальний, но спешить не хотелось. Быстро закончились пробки из чистеньких столичных авто, хозяева которых – худощавые англичане и дородные, одетые в дорогие костюмы, черные – спешили из застроенных виллами престижных пригородов в центр, на работу в фирму или министерство. Чем дальше в глубинку, тем меньше встречалось машин. Попадались в основном видавшие виды джипы и пикапы, в чьих покрытых пылью кузовах высились горы ребристых мешков с кукурузными початками и сеток с апельсинами.

Вокруг расстилались цитрусовые плантации. Километр за километром за окном проносились ровные, словно под копирку, уходящие за горизонт ряды невысоких деревьев. Их сочно-зеленые, округлые кроны густо, как игрушками на новогодних елках, были увешаны оранжевыми плодами. Между рядов лежали трубы, из которых, в точном соответствии с рекомендацией компьютера, находившегося где-то в невидимой с дороги конторе, через определенные промежутки времени каждому деревцу выдавалась положенная порция воды.

Зимбабве, бывшая Южная Родезия, со времен правившего в 1960–70-е годы режима белого меньшинства славилась плодами своей земли. Не то что Замбия, то есть бывшая Родезия Северная. Белых фермеров и, соответственно, крупных, оснащенных современной техникой хозяйств там всегда было наперечет, а африканские крестьяне хорошо выращивали только кукурузу, да традиционные бананы, сорго, маниок. Без искусственной ирригации, удобрений, тракторов замбийские апельсины при точно таком же благословенном климате вызревали в бесформенные, сдутые мячики, чья сухая, волокнистая плоть ничем не напоминала налитую соком мякоть зимбабвийских плодов.

Ближе к Масвинго шоссе обступили скалы. Живописные и величественные, они тем не менее производили менее яркое впечатление, чем колоссальные валуны, которые попирая законы физики, в буквальном смысле парят над землей в Национальном парке Матопос, на западе Зимбабве. Каким-то неведомым образом этим великанам удается удерживаться на вершинах гор. Как они находят опору в смещенных с центра тяжести крошечных боковых частях своих тысячетонных тел, остается загадкой природы. Самое удивительное, что парящие скалы не составляют с основанием единого целого. Это отдельные, отколовшиеся гигантские куски породы. Необъяснимое явление даже послужило главной темой в дизайне банкнот национальной валюты – зимбабвийского доллара.

С подобного рода феноменом, тоже плохо объяснимым, только порожденным не природой, а человеком, мне предстояло столкнуться в тот день ближе к вечеру. В Масвинго я ехал взглянуть на руины Великого Зимбабве – государства, исчезнувшего столетия назад, а в XX веке породившего споры, легенды, гипотезы и давшего название современной африканской стране.

Бросив сумку в «Шевроне» и справившись о дальнейшем маршруте, я вновь сел за руль. Улыбчивый привратник заверил, что до руин рукой подать – километров 30. Масвинго пролетел за окном за пару минут. Как и многие города бывшей британской Африки, основанные еще в конце XIX века, он был собранием одно-двухэтажных кирпичных домиков, построенных в типичном английском стиле. Улицы расчерчивали его на ровные одинаковые прямоугольники. В центре в обрамлении старинных пушек высилась квадратная башня, напоминавшая о том, что населенный пункт возник как передовой пост Британской империи Форт-Виктория, и, как многое на Черном континенте, был назван в честь королевы, властвовавшей всю вторую половину столетия. Современное название, в память о короле Русвинго, первом правителе Великого Зимбабве, город получил после обретения независимости.

Полчаса спустя я был на месте. Солнце едва клонилось к закату. Явственно веял свежий ветерок, долгожданный после полуденной жары. Выйдя из машины, я очутился посреди обширной долины. Вправо уходила нерукотворная дорога, похожая на вылизанное водой гладкое, каменное русло высохшей реки. Она вела к высокой каменной стене, за которой виднелись кроны деревьев. До стены было не больше сотни метров, но я едва взглянул на нее.

Прямо передо мной вздымался величественный холм, или даже гора, чье подножие поросло лесом и кустарником. Зелень поднималась и выше, перемежаясь с выступавшими из земли неохватными гранитными валунами. Такие же мощные камни хаотично громоздились на вершине – гранитной платформе толщиной в десятки метров.

Исполненная первобытной мощи суровая красота пейзажа настолько завораживала, что я не сразу заметил: между грудой скал вьется стена, наподобие той, что стояла неподалеку, в долине. «Африканский акрополь» – вспомнил я определение из взятого в дорогу путеводителя. Ну, уж нет, на знаменитый греческий храм не похоже ничуть. Скорее – неприступный замок.

На вершину вела утоптанная тропа, которая временами переходила в ступеньки, выдолбленные в обнажившейся породе. Чем дальше я поднимался, тем больше крепло убеждение, что передо мной высилась одна из самых необычных и удачно расположенных крепостей, когда-либо возводившихся на нашей планете.

Я добрался до входа, или, точнее, лаза, и вошел внутрь. Фортификации по-прежнему внушали почтение. Высота самой мощной стены превышала семь метров, толщина – четыре. Кладка прерывалась там, где на ее пути вставал очередной валун-исполин. Сочетание естественных и искусственно возведенных преград было настолько гармоничным, что казалось, будто стены стали продолжением скал. Правда, чем больше я ходил по тропкам, проложенным между кладкой и камнями, тем меньше понимал, как древние защитники крепости оборонялись от врагов.

Побродив еще немного, я, наконец, понял, что меня смущало. Стены не только опоясывали вершину холма, но и без видимой системы перегораживали многие из внутренних площадок – и без того крошечных, со всех сторон зажатых валунами. Более того, почти во всех фрагментах кладки зияли проходы, которые, очевидно, проделали сами строители, но при этом не существовало и намека на ворота или двери. Ссылка на разрушительное время не работала, так как странные стены были законченными и прекрасно сохранились. Получалось, что они либо служили каким-то неведомым ритуальным целям, либо возводились из чисто эстетических соображений. Последняя мысль, конечно, звучала неправдоподобно, но спросить все равно было не у кого. Туристы, с которыми я поднимался, уже покинули вершину, а другие так и не появились. Часы подсказывали, что пора было спускаться. До заката оставалось минут 20–30.

Когда я вновь оказался в долине, солнце почти зашло. Автостоянка пустовала, деревья отбрасывали длинные тени, ветер стих, и вокруг стояла оглушительная первозданная тишина. Я двинулся к одинокой машине, но взгляд упал на каменное русло, ведущее к нижней крепости. Во всяком случае так это сооружение выглядело сверху. С вершины холма, как на ладони, были видны высокая внешняя стена в форме эллипса, а за ней – стены пониже.

Как и в случае с верхним замком, логики в оборонительной геометрии не просматривалось. Общий вид несколько затемняли растущие внутри раскидистые деревья, но казалось, что обитатели крепости, возведя внутренний каменный лабиринт, либо намеревались защищаться друг от друга, либо хотели основательно запутать врага, если тому доведется проникнуть внутрь.

Поражала и неодинаковая толщина различных участков внешней стены. Как будто в начале строительства древние архитекторы не жалели ни сил, ни материала, а под конец, порядком подустав и поиздержавшись, стали работать как придется. В результате конец эллипса, отделенный от начала довольно широким проходом, оказался значительно ниже и в несколько раз тоньше.

Но самое большое изумление вызывала вторая стена, которая дублировала внешнюю только наполовину. Вдобавок она была настолько ниже и примыкала к внешней так близко, что любые попытки хоть как-то рационально объяснить столь странную конструкцию рассыпались в прах.

Вокруг нижней крепости росла высокая трава, но внутри все было вытоптано и утрамбовано. По моим наблюдениям сверху, вход, через который я проник внутрь, был в противоположном конце от непонятной двойной стены. Крепость, однако, не превышала в диаметре сотни метров, и вскоре я достиг прохода между двумя стенами.

Вблизи обе стены показались весьма высокими – в несколько человеческих ростов. Подступали сумерки. Еще десятка три шагов, и проход сузился настолько, что дальше продвигаться можно было только боком. Гладко отесанные кирпичи ровными рядами возносились к небу, оставляя вверху лишь узкую, на глазах темнеющую полосу. От камней веяло могильным холодом.

– На сегодня хватит, – сказал я вслух, чтобы хоть как-то нарушить становившуюся невыносимой тишину, и, старательно замедляя шаг, чтобы сохранить хоть какое-то подобие достоинства, двинулся назад.

Выйдя из прохода, я облегченно вздохнул, поднял глаза и от неожиданности вскрикнул. На меня молча в упор таращился свирепого вида полуголый африканец с перьями на голове. Он был обвешан браслетами, амулетами, еще какими-то странными побрякушками и обернут в кусок шкуры, а в руке держал копье с тяжелым кованым наконечником. Я застыл, не зная, что и думать. В самом деле, не дух же это жителя Великого Зимбабве, явившийся из глубины веков. С другой стороны, и на грабителя не похож…

После драматической паузы, вдоволь насладившись моим смятением, некстати материализовавшийся великозимбабвиец вежливо пожелал доброго вечера и осведомился, завершил ли я осмотр. Получив искомый утвердительный ответ, он сообщил, что в тот день я был последним туристом, и попросил, если, конечно, не затруднит, подбросить его до Масвинго. Перехватив мой взгляд, продолжавший шарить по его живописному наряду, африканец пояснил, что, пока я дойду до машины, он успеет оставить копье, снять перья и переодеться.

Ждать и в самом деле пришлось не больше минуты. По дороге странный воитель, сидевший уже в джинсах и майке с портретом Боба Марли, рассказал, что работал живым экспонатом. Каждый день он добирался до Великого Зимбабве на автобусе, надевал экзотический наряд и за небольшую плату предлагал туристам с ним сфотографироваться. На вопросы о жизни в древнем Зимбабве новый знакомый отвечал охотно, но как-то расплывчато. Объяснить причину странного расположения стен он не смог, твердя, что таких больше нет нигде в мире. Не нашел я объяснения и в путеводителе. В книге говорилось, что сооружения строились «для престижа». В размышлениях о тайнах зимбабвийских крепостей я и уснул. Мне снились величественные скалы, увешанные апельсинами, и мощные джипы, снующие по извилистому, сухому руслу.

На следующее утро при слепящем свете солнца руины уже не казались зловещими. Раскланявшись со вчерашним знакомым, вновь облачившимся в перья и шкуры и стоявшим на вахте в ожидании падких на экзотику туристов, я еще раз предельно внимательно осмотрел долину. Помимо главной крепости, по ней было разбросано множество других, не столь крупных руин. Невысокие, в метр-полтора останки стен очерчивали границы древних поселений. По словам гида группы, к которой я незаметно присоединился, здесь жили богатые обитатели древнего государства.

Тщательно обследовал я и нижнюю крепость. За стенами скрывались останки нескольких платформ, на которых, по словам гида, совершались ритуальные жертвоприношения животных. Самым заметным сооружением была круглая, сужающаяся кверху башня, похожая на традиционное зернохранилище. Но гид заверил, что внутри башни ничего нет, и она целиком состоит из отесанных каменных кирпичей. Это выяснилось, когда в начале прошлого века ее попытались разобрать, посчитав, что в ней может скрываться клад. Каких только версий не выдвигалось в отношении этой самой знаменитой части руин, чаще всего воспроизводимой на фотографиях. По одной гипотезе, башня была символом плодородия, обозначая житницу. По другой – символизировала женскую плодовитость. По третьей – была фаллическим символом и намекала на мужское начало и витальную энергию.

Разночтения имелись в отношении обеих крепостей. Одна версия гласила, что в нижней крепости жил монарх Великого Зимбабве, вокруг нее селились приближенные и знатные люди, а на вершине холма обитали жрецы, колдуны и знахари. Но есть и другая точка зрения, согласно которой на вершине располагалась резиденция властителя, а в нижней крепости обитали его жены и тета, то есть старшая сестра. Последний титул был в древнем государстве едва ли не самым авторитетным, не считая, разумеется, самого монарха.

Путешествие по истории древнего Зимбабве удачно продолжилось в маленьком музее, устроенном на полпути между двумя крепостями. Крошечная экспозиция состояла из археологических находок, сделанных при раскопках руин. Там были наконечники копий и мотыг, гонги, проволока и другие местные изделия из железа – металла трудного для обработки, а потому ценимого в те далекие времена не меньше золота. Рядом лежали стеклянные индийские бусы, осколки посуды из Персии и Китая, доказывавшие разнообразные торговые связи. Но на почетном месте, как самые ценные экспонаты, стояли восемь статуэток существа, украшающего герб современного государства и прозванного «птица Зимбабве».

Семь скульптурок, выполненных из податливого мыльного камня, сохранились полностью, одна – частично. Несмотря на немалое количество скульптур и изображений, точно определить происхождение и значение птицы тоже пока не удается. Вокруг этого легендарного создания продолжаются ожесточенные споры. Часть исследователей узнают в скульптурах, достигающих в высоту почти полметра, стилизованное изображение широко распространенного на юге Африки речного орла, в эпоху Великого Зимбабве бывшего символом монаршей власти. Другие склоняются к тому, что в действительности статуэтки вообще не имеют отношения к пернатым, а представляют собой фигуру какого-то популярного прежде, но ныне основательно забытого мифологического персонажа.

Сходятся ученые между собой только в одном – в трактовке происхождения самого названия Зимбабве. Все ссылаются на словосочетания дзимба дза мабве («дома из камня») и дзимба войе («почитаемые дома»), которые имеются в языке крупнейшей народности страны шона, и поныне населяющей территорию древнего государства. Но и такой консенсус достигнут недавно.

С тех пор как в конце XIX века европейский охотник случайно наткнулся на руины Великого Зимбабве, древний город постоянно пребывал в эпицентре яростных споров, причем не только академических. В период господства англичан преобладала точка зрения, в соответствии с которой величественные строения не считались плодом знаний и труда шона. Колонизаторы не хотели верить в то, что африканцы сумели самостоятельно возвести сооружения, не имеющие на Африканском континенте равных, за исключением египетских пирамид. В противном случае им пришлось бы признать пренеприятнейший факт. Получалось, что «несчастные дикари», ради приобщения которых к плодам просвещения, подданные Ее Величества Виктории якобы и захватили страну, имели собственную самобытную цивилизацию и богатую древнюю историю. А раз так, то жители Южной Родезии в колонизации не нуждаются и вполне способны обходиться своим умом.

Кого только не притягивали за уши, чтобы обойти неприятную правду. В претендентах на титул творцов Великого Зимбабве побывали мифические пеласги и реальные египтяне, а заодно финикийцы и греки, римляне и арабы. Самые либеральные колонизаторы стыдливо предлагали признать авторство африканцев, но с поправкой на «теорию стимуляторов». Ее суть состояла в том, что шона возвели крепости под влиянием других, более цивилизованных народов с кожей посветлее и более тонкими чертами лица. То есть, опять же, арабов. Тех самых, что с начала нашей эры плавали вдоль восточноафриканского побережья и, смешиваясь с чернокожим населением, положили начало культуре суахили.

Когда в 1965 году режим белого меньшинства Яна Смита в одностороннем порядке объявил о независимости от Великобритании, чтобы не допустить передачи власти Лондоном чернокожему большинству, вопрос о происхождении Великого Зимбабве стал еще острее. Белые историки-расисты на полном серьезе доказывали, что руины – останки одной из опорных крепостей ветхозаветной царицы Савской. Гарнизон, по их мнению, занимался сбором податей в виде слоновой кости и золота, которые переправлялись на север континента, приумножая и без того несметные богатства метрополии. Поверить в существование в XX веке такой, с позволения сказать, науки было бы невозможно, если бы не официальный путеводитель родезийских времен, который я увидел в одном из музеев Хараре после возвращения из Масвинго. На обложке на фоне стен Великого Зимбабве красовалась женщина, одетая в древнеегипетском стиле. Перед ней на коленях сидел чернокожий раб, почтительно протягивавший ей увесистый слиток золота.

Белиберда такого рода издавалась при активной поддержке правившего режима белого меньшинства. Вместе с тем серьезные, объективные публикации запрещались. К концу 1960-х годов любому непредвзятому ученому было ясно, что Великое Зимбабве целиком и полностью – создание африканцев. Это подтверждали раскопки, в этом убеждал даже внимательный внешний осмотр. Так, разница в толщине и качестве кладки стен нижней крепости легко объяснялась тем, что строители, по мере продвижения вперед, накапливали опыт, все больше совершенствовали свое искусство и оттачивали мастерство. Это особенно очевидно при сравнении начала эллипсовидной стены, сложенной из грубо обработанных, плохо пригнанных разнокалиберных камней с дальнейшей образцовой кладкой, где в щель между гладко отесанными кирпичами одинакового размера нельзя просунуть лезвие перочинного ножа.

В ходе строительства, продолжавшегося сотни лет, были открыты простые и элегантные способы того, как можно украсить стены орнаментом. Оригинальные ступеньки и вовсе ни на что не похожи. Таких действительно больше нет нигде. Глядя на них, невозможно не согласиться с теми, кто считает Великое Зимбабве порождением местного строительного опыта.

Расистские воззрения, безраздельно господствовавшие полтора десятилетия, пока правил режим Яна Смита, несостоятельны еще и потому, что Великое Зимбабве было не единственным подобным сооружением. И к востоку, и к югу, и к северу от него располагались десятки похожих «укрепрайонов». Данный выделялся лишь масштабами и хорошей сохранностью.

Что касается пресловутой царицы Савской, то эта бредовая идея не выдержала первого же серьезного испытания. Лабораторный анализ показал, что Великое Зимбабве возводилось через тысячу с лишним лет после царствования легендарной правительницы. Но, как заявил в 1969 году на заседании белого парламента некий полковник Хартли, депутат от провинции Виктория, «иной раз историков не грех и подправить». Строжайшая цензура привела к тому, что ведущие ученые стали покидать страну. В их числе был и Питер Гарлейк, старший инспектор исторических памятников Южной Родезии и крупнейший исследователь Великого Зимбабве.

После провозглашения в 1980 году независимости Гарлейк вернулся на родину. Теперь у него были все возможности опубликовать результаты многолетних изысканий. Но он подвергся критике с другой стороны.

– Изучение Великого Зимбабве – это способ обрести нашу идентичность, – заявил новый администратор района и большой энтузиаст в изучении древней истории шона Кен Муфука.

Как и его белый коллега, он бежал из страны, пострадав за убеждения, а вернувшись после обретения независимости, завоеванной с кровью, стал решительно утверждать новые идеалы.

Для Муфуки и для правительства черного большинства Великое Зимбабве – это великая история предков, на фундаменте которой следует возводить здание современной страны. Плохо только то, что у древних шона, как и у других африканских народностей, при всей их самобытности, не существовало письменности. Чернокожие исследователи попытались заменить ее изучением устной традиции, выбирая предания, наиболее подходящие для возвеличивания неклассового общества всеобщей справедливости, создание которого провозгласила целью бессменно правящая с 1980 года партия ЗАНУ-ПФ.

– Европейские ученые везде подчеркивают экономический фактор, – указывает шона Муфука. – Но гений правителей Великого Зимбабве состоял в том, что их власть основывалась не только на физической мощи или на экономической предприимчивости, но и на куда более прочной силе – религии.

Монографии Гарлейка порой действительно отдают чрезмерным рационализмом. Он объясняет возникновение в XII веке Великого Зимбабве исключительно необходимостью в сильном централизованном государстве, которое бы защитило огромные стада крупного рогатого скота и обеспечило его беспрепятственный выпас на лучших сезонных пастбищах. Распад могущественного царства, случившийся в середине XV века, историк склонен отнести на счет слишком большого роста населения, сопровождавшегося и увеличением численности скота, что привело к истощению пастбищ.

Но ученый обязан руководствоваться только фактами, которые можно проверить документально. Португальцы, первыми из европейцев достигшие этих земель, появились в районе Великого Зимбабве в начале XVI века, когда минуло не меньше полувека с тех пор, как город пришел в упадок. Ими двигал интерес к загадочному царству Мономотапа, где, по слухам, добывалось невиданное количество золота. Убедившись, что рассказы сильно преувеличены, португальцы потеряли к Мономотапе, а заодно и к соседнему Зимбабве, интерес, а современные историки лишились возможности прочесть хроники с подробным описанием нравов и обычаев, бытовавших в древнем африканском царстве.

Как мог, Гарлейк попытался восполнить пробел. Вместе с другом-художником он выпустил беллетризованный отчет об изысканиях и раскопках, сосредоточившись на повседневной жизни древнего города. В интерпретации Гарлейка великозимбабвийцы предстают людьми предприимчивыми и трудолюбивыми. Они не только строили и пасли скот, но и ковали железные копья и мотыги, делали украшения из медной проволоки и золота (которое все же добывалось, хотя и в скромных масштабах), ткали на ручных станках хлопковые накидки и подстилки, шили кожаные фартуки, выращивали злаки и варили из них пиво.

Историк убежден, что стены, производящие столь странное впечатление, если смотреть на них как на оборонительные сооружения, никогда для военных целей и не предназначались.

– Это символ, – подчеркивает он. – Так называемые крепости показывали и местным жителям, и чужестранцам, на что был способен народ Великого Зимбабве. Они говорили каждому: вы вступаете на территорию, где правит могущественный монарх. В наши дни страна, чтобы доказать свое величие, посылает человека в космос, а семь веков назад эта цель достигалась строительством величественных каменных дворцов и замков.

Не смог внятно объяснить ученый, пожалуй, лишь то, почему Великое Зимбабве, достигнув рассвета к концу XIV столетия, вдруг быстро пришло в упадок, словно по мановению палочки злого волшебника. Конечно, десятки тысяч людей, скопившихся в долине, и стада, для выпаса которых перестало хватать пастбищ, причины уважительные. Но, как признает сам Гарлейк, ранее с такими кризисами государство не раз справлялось.

Историк восхищается изобретательностью древних зимбабвийцев, сумевших самостоятельно открыть способы делать проемы, повороты и ступеньки. И это в кладке, в которой не использовалось ни капли глины или раствора! Он любовно описывает декоративные элементы, в том числе геометрически строгие змейки шеврона, помещает таинственных «птиц Зимбабве» на длинные шесты, которые ставит на выступы, сохранившиеся на стенах. И, как ни противится ученый власти фантазии, он домысливает формы и орнамент домов, стоявших внутри мощных, но, как оказалось, декоративных стен.

Когда позже я увидел рисунки, воссоздающие жизнь в средневековом государстве, то сразу понял, откуда черпали вдохновение историк и художник, потому что изображенные ими дома существуют поныне. На третий день, прежде чем вернуться в Хараре, я решил объехать вокруг озеро Мутирикве, неподалеку от которого раскинулись руины Великого Зимбабве. То, что я увидел, стало достойным завершением поездки.

В нагромождениях разноцветных скал, живописных самих по себе, словно инкрустации, ярко выделялись круглые глиняные дома, расписанные характерным угловатым орнаментом. Довершали картину редкие зеленые брызги деревьев, которые, как и жилища, естественным образом вписывались в пейзаж. Люди и животные тоже смотрелись как неотъемлемая часть картины, полной гармонии. Трудно было отделаться от мысли, что точно так же жили здесь и семь, и 27 веков назад.

Последнее чудо свершилось, когда по пути в Хараре, вдохновленный увиденным у озера, я решил еще раз свернуть с шоссе. Вдоволь поплутав по проселкам, я оказался у большой церкви. Вокруг стояли дома, но их обитатели куда-то ушли. Наверное, работали в полях, видневшихся среди холмов, за плотиной, решил я. Стайка мальчишек – единственных живых существ, которых удалось встретить в вымершем селении, – ничего не прояснила, так как пацаны не понимали по-английски ни слова. А объяснения требовались.

В церковь вела резная дверь, достойная музейной экспозиции и не уступавшая по тонкости работы знаменитым занзибарским. Она была не заперта и легко отворилась. Переступив порог, я оторопел. Из полумрака на меня взирали удивительные апостолы и святые. Десятки деревянных скульптур, многочисленные росписи славили христианского бога по-своему. Все фигуры были выполнены в традиционной манере, их черты выдавали стопроцентно африканское происхождение. При этом сделали их с такой искренней любовью и верой, что при всей странности они не вызывали ни малейшего отторжения или желания позубоскалить.

Я знал, что похожие росписи есть в эфиопских храмах. Видел их и на фотографиях, и воочию в коптской церкви Лусаки. Но то, что предстало предо мной в Зимбабве, не шло ни в какое сравнение. Неизвестные деревенские художники и резчики сумели так органично и искусно украсить храм, что их талант вызывал восторг. Встретить в дремучей глуши такой чудный храм казалось невероятным. В ту пору я еще не добрался до сказочного зимбабвийского селения скульпторов Тенгененге и не представлял, сколько одаренных людей можно обнаружить среди обычных африканских крестьян, стоит только пробудить в них тягу к творчеству.

Я присел на скамью. Строгая тишина и торжественное убранство создавали приподнятое настроение, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь разноцветные оконца, наполняли душу возвышенной радостью. Сладостно-блаженное созерцательное состояние хотелось длить и длить, да и выяснить, кто же создал всю эту красоту, непременно стоило. Но время шло, а в церкви по-прежнему никто не появлялся. Меж тем путь предстоял неблизкий, и обратную дорогу еще надо было отыскать.

Пытаясь выбраться на шоссе, я окончательно заплутал в бесчисленных поворотах, и совсем было потерял надежду вернуться в Хараре засветло, когда впереди, в узком коридоре грунтовки, проложенной в зарослях колючих, пыльных акаций, увидел стадо коров. Нагнав животных, я не поверил глазам. Их погонял хворостиной одетый в одни шортики босой загорелый белый мальчик. Узнав о моей беде, миловидный белокурый пацан рассказал, что гонит стадо в нужном направлении и предложил следовать за ним. В любом случае, объехать животных было невозможно, и почти час я тащился, вынужденно любуясь их горбатыми спинами, толстыми хвостами и грязными копытами. Оставалось поблагодарить провидение за еще одну нежданную паузу, еще одну возможность поразмышлять о фантастическом прошлом и настоящем легендарного царства Зимбабве.

Возвращаясь к царице Савской, приходится засвидетельствовать, что родезийское правительство белого меньшинства грешило на нее напрасно. Возможно, их вдохновлял популярный роман Хаггарда «Копи царя Соломона», поместившего эти самые копи на границе нынешней Уганды и Демократической Республики Конго, то есть Заира. От Зимбабве далековато, но ближе к югу, чем к северу Черного континента. На самом деле следы легендарной правительницы следовало искать не на юге, а на северо-востоке Африки, на территории бывшего Аксумского царства, раскинувшегося частью в Эфиопии, а частью – в Аравии, там, где сейчас разместился Йемен.

Эфиопскую царскую династию можно считать древнейшей из всех, когда-либо существовавших на нашей грешной Земле. Легенда гласит, что последний император Хайле Селассие был 225-м по счету. Он правил 44 года и погиб в августе 1975-го, умерщвленный по приказу свергнувшей его группы офицеров во главе с Менгисту Хайле Мариамом. Первый номер в этом длинном списке принадлежит плоду любви царя Соломона и царицы Савской. Правда, если обратиться к дошедшим до нас хроникам, то первый документально зафиксированный «царь царей» начал править в 1268 году, то есть два тысячелетия спустя после библейских прародителей. Но и в этом случае последний монарх был на счету 65-м, что тоже впечатляет.

Похоронили Хайле Селассие в ноябре 2000 года, то есть четверть века спустя после смерти. Когда полковника Менгисту Хайле Мариама свергли и он бежал в Зимбабве, часть приближенных диктатора схватили. На судебных процессах они поведали подробности гибели императора и указали на место, где его закопали. Останки Хайле Селассие перенесли в церковь Святой Марии, и они пролежали там восемь лет.

Красочная церемония с участием патриарха эфиопской православной церкви Павла стала в Аддис-Абебе памятным событием. Десять километров от церкви Святой Марии до храма Святой Троицы императорский гроб, убранный в красно-зелено-золотые цвета национального флага, сопровождали тысячи людей.

Среди скорбевших выделялись молодые люди с косичками-дредами – члены всемирной секты растафарианцев, насчитывающей до миллиона человек. Раста считают Хайле Селассие живым воплощением бога, который умереть не может. В 1920 году основатель движения, уроженец Ямайки Маркус Гарви сказал слова, ставшие для членов секты заветом.

– Взгляни на Африку, когда черного короля увенчают короной, потому что это значит, что грядет день избавления, – изрек Гарви.

Знаменательное событие не заставило себя ждать. В 1930 году короновали Хайле Селассие, что позволило очевидцу события, английскому писателю Ивлину Во, написать целых два сатирических романа: «Черная напасть» и «Сенсация». Но растафарианцы восприняли церемонию серьезно, как исполнение пророчества Гарви. А поскольку до восхождения на трон божество носило имя Рас Тафари Мэкконэн, то и движение стало называться растафарианским. Вообще-то, рас – не имя, а феодальный титул, выше которого стоит только император. Однако название привилось повсеместно, особенно благодаря популярным расслабляющим ритмам регги, прославленным еще одним уроженцем Ямайки Бобом Марли.

Незадолго до свержения Хайле Селассие нанес визит на Ямайку. Посмотреть на живого бога сбежался весь остров. Самые экзальтированные клялись, что видели на руке императора след от гвоздя, которым его прибивали к кресту. Наблюдение подтверждало, что эфиопский император – Христос. Только не ложный, белокожий, а истинный – черный. Великие растафари бессмертны, верят члены движения, возникшего в трущобах Ямайки. Пусть тела бренны, составляющие их атомы разлетятся по миру, войдут в новорожденных и продолжат жизнь. Стало быть, длившаяся больше века сага эфиопского императора не завершена. Надо ждать его реинкарнации.

За похоронами Хайле Селассие я следил по телевизору. Побывать в Эфиопии так и не довелось, поэтому воочию сравнить цивилизации Великого Зимбабве и суахилийских городов-портов с древним православным государством не получится. Сделать это было бы более чем любопытно. Если судить по фотографиям, в Эфиопии, или как говорили у нас раньше, в Абиссинии, сохранилось немало памятников седой старины, свидетельствующих о самобытной культуре. Особенно впечатляют церкви древней Лалибелы.

Хорошо представляю это место. Корреспондент ТАСС, проживший в Эфиопии шесть с лишним лет, часто рассказывал о Лалибеле, иллюстрируя беседы множеством фотографий. Как наяву, перед глазами вставала чудесная картина: вот путник бредет по горам, массивная скала обрывается, и он оказывается перед каменным крестом колоссальных размеров, словно вырастающим из самой сердцевины скалы, монолитным и могучим. Сколько же труда надо вложить, чтобы в твердой породе вырубить гигантский символ христианства!

Но глаза видят не все. Внутри уникальный памятник, добраться до которого можно лишь через узкий проход, прорезанный в толще скалы, предстает церковью. Это «Бет Гийоргис», названный в честь покровителя Эфиопии Святого Георгия, – один из более чем десятка православных храмов, составляющих уникальный комплекс Лалибела. Когда-то знаменитый, заслуженно увенчанный титулом «восьмого чуда света», ныне он почти забыт за пределами своей страны. Причины очевидны. Многолетняя гражданская война, а затем война между Эфиопией и Эритреей особенно сильно затронула север страны, где находится Лалибела. Не способствовали росту интереса к богатейшему культурному наследию «земли царицы Савской» постоянные сообщения о хроническом массовом голоде и прочих бедствиях во времена правления полковника Менгисту Хайле Мариама.

Положение постепенно меняется. Растет экономика, развивается туризм, строятся комфортабельные гостиницы, прокладываются новые дороги. Лалибела вновь притягивает и восхищает иностранных визитеров.

Рукотворное чудо названо в честь царя династии Загве, правившего в конце XII – начале XIII века. Согласно легенде, однажды на будущего монарха, лежавшего в колыбели, налетел рой пчел. Насекомые густо облепили младенца, но не причинили ему вреда. В память о знаменательном событии мальчика нарекли Лалибела, что значит «тот, чья верховная власть признана пчелами».

В древней Эфиопии считалось, что пчелы обладают пророческим даром, а раз так – Лалибеле было суждено великое будущее. И впрямь, сколько раз ни пытался свести его в могилу завистливый старший брат, юноша оставался цел и невредим. Осуществить коварный замысел не помог даже яд. Провалявшись три дня без признаков жизни, Лалибела, к ужасу своих врагов, встал со смертного одра живым и здоровым.

За эти три дня, повествует легенда, душа его побывала в трех небесных сферах. Там она встретилась с Господом, который повелел восстать из мертвых, чтобы воздвигнуть невиданные храмы, объяснив, где и как их следует строить. Когда Лалибела вернулся к жизни, несостоявшийся убийца явился к нему с повинной и добровольно отрекся от власти в пользу младшего брата. Как выяснилось, так приказал завистнику представший пред ним накануне Господь. Помирившись, братья вдвоем взгромоздились на одного мула и поехали в место, указанное Всевышним.

Несмотря на очевидные трудности, храмы были построены невероятно быстро. Оттого, что по ночам работу продолжали ангелы, утверждает легенда. В основной комплекс вошли десять церквей, располагающихся по обе стороны реки Иордан. Большинство из них соединены между собой системой туннелей, вырубленных в скалах. Главные реликвии находятся в часовне Селассие. Это скипетр, трон Лалибелы и коллекция эфиопских крестов. Последние настолько уникальны и филигранны, что покоряют с первого взгляда. Купить такие кресты, пусть не столь тонкой работы и не из драгоценных металлов, можно везде в регионе. Торгуют ими и в Кении на блошиных или, как их там называют, масайских рынках.

Еще одна легенда связана с уже упоминаемой церковью «Бет Гийоргис». Она гласит, что когда Лалибела почти завершил строительство комплекса, пред ним в доспехах, на белом коне предстал Святой Георгий. Он грозно вопросил монарха, почему тот забыл возвести храм в его честь. Царь пообещал исправить промашку и посвятить воинственному святому самую красивую церковь. Говорят, Георгий весьма придирчиво следил за строительством. Во всяком случае, монахи охотно показывают посетителям следы от копыт его коня.

Службы в церквях идут и сегодня, спустя почти тысячу лет после легендарных событий. Самые красочные можно увидеть на Рождество и Крещение – эти праздники, как и в России, в православной Эфиопии отмечаются 7 и 19 января.

Правда, Русская православная церковь хотя и считает эфиопскую братской, но называет ее по-иному – ортодоксальной. Разница несущественна и состоит в обрядовых тонкостях. Об этом я узнал в Свято-Даниловом монастыре, когда в 1998 году наша церковь передавала дар эфиопским братьям в ознаменование столетия установления дипломатических отношений. Древняя Эфиопия, которая, в отличие от других африканских царств, никогда не становилась колонией, первой на Черном континенте установила официальные контакты с Россией. Как известно, Аддис-Абеба находится от Санкт-Петербурга не близко, но царское посольство в сопровождении казаков атамана Краснова проделало этот путь уверенно и быстро, едва не опередив французов, имевших по соседству колонии.

Передавать дар послу Эфиопии вышел сам патриарх Алексий II. Он представил сверкающий позолотой престол, изготовленный специально для храма резиденции эфиопского предстоятеля Павла. Слушая краткую речь Алексия II, я обратил внимание на то, что древнейшая церковь называется не православной, а ортодоксальной. Тесным связям это никогда не мешало и не мешает.

– Оба наших народа исповедуют христианство, – сказал тогда Алексий II. – Многое пришлось им пережить, но даже в трудные времена в Ленинградской духовной семинарии учились студенты из Эфиопии, которые впоследствии стали на родине видными деятелями церкви.

Патриарх напомнил о трудностях, с которыми столкнулись верующие.

– На долю Эфиопии также выпало жить при атеистическом режиме, разрушавшем святыни, храмы, веру, – отметил Алексий II. – Но сейчас и в Эфиопии, и в России идет возрождение духовных начал.

Эфиопский посол слушал русского патриарха не с формальной, приличествующей случаю вежливой почтительностью, которую обычно выказывают дипломаты, а с искренней радостью и благодарностью. Видно было, что в Свято-Даниловом монастыре он чувствует себя свободно и уютно, среди своих. Потом в Кении я не раз наведывался в эфиопские церкви и мистическим образом ощущал себя ближе к дому. В стране, где на русских смотрели как на малознакомую и малопонятную экзотику, для служителей эфиопских храмов мы были братьями по духу. Под сводами церквей что-то смутное и давно позабытое, но знакомое и приятное поднималось из глубин подсознания. Далекая, непривычная Африка становилась родной.

Часть 3. Земля вождей

Выдумать себя и других возможно, а познать себя и других довольно безнадежное дело.

В. В. Конецкий. «За доброй надеждой»

Глава 1

Вечные ритмы тамтамов

После двух часов быстрой ходьбы по каменистой почве, изрытой оврагами, истыканной шершавыми валунами, оплетенной колючим кустарником, я здорово пожалел, что ввязался в эту авантюру.

– Если что, самому отсюда не выбраться, – слабо пульсировала в голове единственная жалкая мыслишка, еще не полностью выжженная ядерным солнцем.

А начиналось все весьма невинно, всего в сотне километров от столицы Кении, на одном из самых оживленных шоссе страны, в маленьком, но вполне цивилизованном, по местным меркам, городке Гилгил. Обычно я проезжал его, не останавливаясь, но на сей раз на пути в Национальный парк Накуру притормозил, чтобы заправить автомобиль. Я уже расплатился и садился за руль, когда говорливый служащий бензоколонки, узнав о моей профессии, оживился еще больше и окликнул стоявшего неподалеку парня.

Впечатление тот производил самое неблагоприятное: драная куртка с небрежно оторванными рукавами, замызганные, засаленные, закатанные до колен штаны, изношенные вьетнамки на грязных ногах, покрытых нарывающими шрамами. И запах, запах! Интересно, когда он последний раз держал в руках мыло?

– Айзек Канунья, – представился парень.

– Айзек, брат, помогай, – патетически воскликнул заправщик. – Это иностранный журналист. Покажи ему Утути. Он расскажет о нем по Би-би-си и напишет в Си-эн-эн.

Я скромно молчал, ожидая, когда «братья» соизволят объяснить, что такое Утути и почему мне непременно надо поведать о нем всему земному шару, но они пустились в длительные препирательства на неведомом языке. Устав ждать, я махнул рукой и пошел к машине, но заправщик бросился наперерез и вновь перешел на английский.

– Вам сказочно повезло, – возбужденно затараторил он. – Очень. Айзек почти согласен. Одну секунду. Только одну секунду. Вам ведь хочется встретиться с пещерными людьми?

«Какими еще пещерными людьми? – недоумевал я про себя. – Наверное, одно из мест раскопок стоянок первобытных людей, которыми так богата Рифтовая долина Кении?»

Доверия не внушали оба «брата», но любопытство взяло верх. Через несколько минут я прыгал по валунам за Айзеком, который в своих разношенных вьетнамках уверенно шел вперед, словно по асфальту. Шоссе скрылось из глаз почти сразу, и запомнить дорогу, если допустимо назвать так расстилавшиеся вокруг нагромождения каменных груд, не представлялось возможности. Чем дальше, тем на душе было тоскливее. Не скрою, становилось страшновато, и в голову потихоньку начали прокрадываться постыдные идейки. Впервые я пожалел, что до сих пор не удосужился обзавестись мобильным телефоном. Впрочем, вряд ли он бы выручил в такой глуши. В ту пору в Кении зона охвата, за редким исключением, ограничивалась крупными городами и важнейшими автотрассами.

Когда стало казаться, что мы идем вечно, Айзек замер: здесь! Я огляделся, но не заметил ничего примечательного. Вдруг впереди, в расселине, под чахлым кустом блеснули чьи-то глаза. Послышался гортанный оклик. Айзек ответил спокойно и многословно. Мне оставалось надеяться, что сказал он то, о чем мы договорились заранее: я – сотрудник международной благотворительной организации, которая оценивает ущерб, нанесенный району засухой.

Из-под куста вылез тощий бородатый человек с большими диковатыми глазами, одетый в рубище, когда-то бывшем просторной длинной рубахой.

– Он друг, – медленно проговорил бородач, показав на меня пальцем. – Пусть даст еды. Будет хорошо.

Я подошел к расселине. В ней, у входа в пещеру, стояли еще несколько человек, в том числе две женщины. Все они понимали по-английски, хотя с большей охотой говорили на суахили. В пещере виднелись лежанки из сучьев, покрытые высушенной травой. Кроме них, в жилище имелись большой глиняный горшок для приготовления пищи и пятилитровая пластмассовая емкость для воды.

Самым смелым и говорливым оказался старик Питер Нджороге, сообщивший, что ему 57 лет. Он сказал, что поселился в пещере 20 лет назад вместе с женой и двумя детьми. До этого жил в Гилгиле, но, когда нищета стала невыносимой, ушел в Утути. В 1997 году супруга скончалась, дочка вернулась в город и вышла замуж, туда же сбежал и сын. А Питер продолжал жить в пещере. Почему? Потому что здесь, хотя и трудно, а зачастую и голодно, но не так безнадежно, как в «том вашем мире».

– В Республике Утути – больше 200 граждан, – рассказал Питер. – Все мы братья и сестры. Мой сосед не может остаться голодным, когда у меня есть еда, а он, если что-то раздобыл, обязательно поделится со мной. Мы всегда поможем друг другу. У нас здесь больше десятка народов: гикую, календжин, кисии, луо, луя, покот, туркана… И мы не ссоримся, не воюем, как в том вашем мире. И нас с каждым годом становится все больше. Потому что рождаются дети, потому что к нам приходят люди, которым там, у вас, очень плохо.

По словам Питера, «республику» основали еще до обретения независимости, в 1950-е годы. Правительство знает о ее существовании, но старается не замечать. Ишмаел Челанга, бывший комиссар провинции Рифтовая Долина, однажды даже посетил Утути. Несколько раз администрация Накуру присылала продовольствие. Когда в Кении проходила всеобщая перепись населения, в пещеры заглянул чиновник и пересчитал по головам.

– Мы не препятствуем визитам представителей власти, – сказал Питер. – Но, кроме них, к себе никого не допускаем. А то повадятся всякие бандиты, угонщики скота и автомобилей, грабители. Мы не нарушаем законов и не хотим, чтобы нас принимали за уголовников.

У жителей Утути трудностей хватает.

– Вы думаете, мы здесь приятно проводим время? На самом деле мы живем хуже животных, – продолжал Питер. – Уже вторая половина дня, а мы еще ничего не ели. И эти два маленьких мальчика – тоже. И в школу они не могут ходить. Нет здесь школы. Я хоть начальное образование получил, а они так и останутся неучами.

По ночам вокруг пещер кружат дикие звери, ядовитые змеи заползают погреться. В Утути много камней, но нет ни одного источника воды. Вдоволь напиться можно только в дождливый сезон, благо в Кении каждый год их целых два – большой и малый. Когда ливни прекращаются, за водой приходится идти в «тот мир». О мытье никто не помышляет.

Совсем без контактов с «тем миром» нельзя. Требуются соль и спички, а их можно только купить. Единственный способ заработать деньги – продать древесный уголь, который для приготовления пищи используют большинство кенийских хозяек, у которых нет электричества или газа.

Производством «экспортного товара республики» занимаются мужчины. Мешок угля идет по сто шиллингов, чуть больше доллара. Деньги для пещерных людей солидные, но для каждого мешка надо срубить и сжечь немало деревьев. Их становится все меньше, в ход идут молодые деревца, кусты, но уголь из них получается слишком мелкий, и платят за него не так щедро. Что будет, когда древесина кончится, обитатели Утути стараются не думать. Авось на их век хватит.

Торговля всегда идет в одном и том же месте, известном всей округе как Врата. Действительно, две каменные глыбы, вздымающиеся выше других, создают впечатление входа в неизвестный, таинственный мир. Возможно, пугающая символика, хорошо понятная кенийцам, которые с детства прилежно изучают Священное писание, служит дополнительным психологическим препятствием на пути к Утути. Во всяком случае, редко кто, помимо жителей республики, отваживается переступить природные Врата.

Да и сами они делают это неохотно, а некоторые не покидают каменных пределов никогда. Регулярно, как Айзек, курсируют между двумя мирами несколько человек. Большинство боится лишиться защиты привычной, обжитой пещеры. Когда же внешний мир вторгается в Утути, на сцену выходит глава республики.

– Его зовут Чесерем, – сообщил Питер. – Он пользуется авторитетом и имеет власть говорить от лица всех нас. Но нам он ничего не приказывает и делать ничего не заставляет. Мы свободные люди. У нас нет начальника.

Айзек предложил дождаться Чесерема, ушедшего на промысел древесного угля. Я вежливо, но твердо отказался. До захода солнца оставалось два с половиной часа, надо было спешить. Уходя я ощутил, будто что-то коснулось спины, и обернулся. Десятка полтора облаченных в лохмотья пещерных жителей стояли тесной группой, не шевелясь, и серьезно, сосредоточенно глядели нам вслед. Их вид вызвал в памяти снимки, сделанные в наших деревнях на заре фотографии. Тогда люди еще не привыкли позировать и представали перед объективом с обыденным, естественным выражением лица, не искаженным бесчисленными фотосессиями, которые выработали стойкую привычку притворяться и гримасничать. Когда с последними лучами солнца мы вышли к шоссе, печальная картинка все еще стояла перед глазами.

Поток автомобилей на миг заставил усомниться в реальности пережитого, но идущий рядом Айзек наглядно доказывал, что невероятное путешествие в каменный век, раскинувшийся по соседству с автострадой, не было сном. Провожатый с достоинством взял обещанную купюру, попрощался и исчез среди камней. Вместе с ним испарился и запах, к которому я за целый день почти притерпелся.

Въезжая в Накуру, я едва не врезался в набитый пассажирами микроавтобус-матату, невесть откуда вынырнувший на бешеной скорости. В свете фар блеснула надпись, выведенная на заднем стекле красной краской: «Даже если я выжму 200 километров в час, мир все равно не станет моим».

Больше о жалкой и трогательной «республике» я никогда не слышал. Всякий раз, проезжая через Гилгил, я вспоминал о ней, притормаживал у бензоколонки, но не видел ни говорливого заправщика, ни его «брата» Айзека. А когда пытался расспросить о них и об Утути у служащих, в ответ они лишь недоуменно пожимали плечами.

По большому счету, маленькая республика – явление в Африке не такое уж исключительное. Конечно, в столь первозданном виде сообщество людей, полностью отрезанных от цивилизации, сейчас не найдешь в самой глухой глубинке. Именно поэтому третью часть книги, посвященную традиционной жизни Черного континента, я решил начать с описания этого эпизода моих странствий. Но даже в городах, стоит лишь свернуть с главных проспектов в пригородные трущобы, как становится очевидно: быт там не слишком отличается от того, как жили предки африканцев до прихода колонизаторов.

В относительно развитой Кении электричеством пользуется в лучшем случае каждый десятый житель. Наличие мобильного телефона не отменяет приготовления пищи в глиняной жаровне или на костре, а джинсы, радиоприемник на батарейках или планшетный компьютер не говорят о том, что их хозяин имеет водопровод или канализацию.

Каждый африканец знает, под началом какого племенного вождя состоит. Будь он даже зажиточным горожанином во втором-третьем поколении, посещающим деревню на шикарном родительском джипе раз в год в школьные каникулы. Соответствующая графа («Укажите имя своего вождя») значится в анкетах, которые граждане Замбии, например, заполняют при поступлении на госслужбу, получении удостоверения личности, загранпаспорта, других важных документов. Она заменяет привычный нам пункт о месте рождения.

Столкнувшись со странной формулировкой впервые, я поинтересовался, что же вписывать в эту графу мне? Может, фамилию президента своей страны, или, скажем, московского мэра, главы районной управы, генерального директора информационного агентства, в конце концов?

– Нет-нет, это не для вас, просто поставьте прочерк, – с извиняющейся улыбкой поспешно пояснила секретарь министерства иностранных дел.

У чернокожих журналистов, заполнявших анкеты рядом, графа ни вопросов, ни усмешек не вызвала. Эти люди, окончившие высшие учебные заведения, всю жизнь прожившие в мегаполисе и поездившие по миру, вписывали имя своего вождя твердо, не задумываясь. О деревне и говорить нечего. Там вожди почитаемы, как встарь. У них теперь нет административной власти, для этого существуют присланные из столицы чиновники, но без согласия традиционных правителей ни здания не построишь, ни много голосов на выборах не получишь.

В Замбии вся территория поделена между двумя с половиной сотнями вождей. Не все из них обладают одинаковыми правами. На низшей ступеньке иерархии стоят «простые» вожди. Они подчиняются старшим вождям, которые, в свою очередь, склоняют голову перед вождями верховными. «Главных» вождей всего четыре: у народности лунда это Мвата Казембе, у нгони – Мпезени, у чева – Унди. Особняком стоит Илути Йета IV, верховный вождь народности лози, проживающей на западе Замбии. Его величают литунга, то есть король.

Простолюдинам и инородцам нечасто выпадает счастье лицезреть высокородных особ. Пожалуй, самый удобный для этого случай представляют ежегодные праздники, на которых верховные правители появляются в сопровождении придворных, воинов, колдунов и знахарей, неустанно отгоняющих от них злых духов. Чтобы увидеть красочные церемонии, надо долго колесить по грунтовым дорогам замбийской глубинки. Праздники проходят в отдаленных селениях. Лишь один-единственный раз верховные вожди, за исключением литунги, собрались вместе, чтобы продемонстрировать широкой публике свой торжественный выход.

Историческое событие случилось в мае 1995 года в замбийском городе Ливингстон, где усилиями министерства туризма и спонсоров удалось организовать парад традиционных правителей, их свит, приближенных и танцевальных ансамблей. Помимо верховных вождей, в своеобразной встрече на высшем уровне приняли участие семь старших правителей. Три дня сонный городок на берегу Замбези сотрясали звуки тамтамов, заглушившие грозный гул знаменитого водопада Виктория.

Стояла жара, привычная для Ливингстона, где температура обычно градусов на пять выше, чем в Лусаке. За высоким забором крааля из жердей и тростника бурлил круговорот из сотен лоснившихся на солнце черных тел. Мужчины с голыми торсами приплясывали, потрясая щитами и копьями. Парадный наряд венчали высокие головные уборы из перьев и веток. Женщины в набедренных повязках, сшитых из шкур антилоп, щеголяли обнаженной грудью. В глубине крааля стояли навесы, под которыми вождям предстояло благосклонно внимать проявлению верноподданнических чувств, монументально восседая в тени и прохладе на помпезных креслах.

Появлению традиционных правителей предшествовало кровавое жертвоприношение, ставшее для меня неприятным сюрпризом. Прежде чем дюжие молодцы занесли в крааль носилки с первым вождем, к входному проему подошел худосочный пожилой африканец. В отличие от мускулистых собратьев по «параду», старичок с ног до головы был облачен в просторную цветастую одежду. В одной руке он сжимал рукоять мачете, в другой – веревку, на которой за ним, перебирая ножками, покорно следовала мелкая, типичная для Африки коза. Когда палач остановился в воротах крааля, тамтамы смолкли, и установилась напряженная тишина. Животное стояло смирно, безнадежно опустив головку с бесполезными рожками. Экзекутор тщательно примеривался и готовился, чтобы покончить с козочкой одним ударом. Он упражнялся хладнокровно и сосредоточенно, раз за разом совершая медленные пробные замахи. Когда, время, казалось, остановилось навсегда, старикашка подскочил и резко обрушил мачете на шею жертвы.

По широкому темному лезвию прыснули яркие струйки крови, и жертвенное животное рухнуло в горячую пыль. В то же мгновение в небо взвились крики и улюлюканье, тамтамы загрохотали с удвоенной силой, а в ворота бегом ринулись носильщики. Один за другим вожди плавно проплыли мимо меня к навесам. Они восседали на носилках, полные достоинства, и неторопливо обмахивались метелочками из хвостов зебр и антилоп. Так, на всякий случай. Хотя колдуны бдительно следили за тем, чтобы не подпустить к правителям злых духов.

Дальнейшее, то есть пляски и песни, запечатлелось в памяти не столь отчетливо. Эта часть действа походила на многочисленные праздники и фестивали, к тому времени ставшие уже привычными, а потому свежесть восприятия притупилась. Но величественные фигуры вождей на носилках и тронах, надменные взгляды их приближенных, согбенные фигуры подданных, которые скрючивались в три погибели, приблизившись к навесам, не забыть никогда.

Парад в Ливингстоне окончательно закрепил осознание духовного могущества вождей в Черной Африке. Причем, Замбия – страна не самая показательная. Есть места, где отношения подданных с традиционными правителями сохранились в исконном виде, и авторитет вождей по-прежнему абсолютен и незыблем. Один из таких регионов – древнее угандийское королевство Буганда. Еще в Москве, узнав о предстоящей командировке в Найроби, я дал себе зарок непременно туда добраться и слово сдержал.

Кстати, из кенийской столицы путь в Буганду лежит через Гилгил. Направляясь в древнее угандийское царство и в очередной раз минуя знакомую автозаправку, я думал о несокрушимости традиционного образа жизни и мышления африканцев, о стойкой, «генетической» их приверженности обычаям предков, и пытался представить себе, что меня ожидает. Действительность, как всегда, предстала не совсем такой, как виделась издалека по чужим описаниям и рассказам.

…Вылинявшая под дождями и солнцем серая соломенная крыша нависала над землей так низко, что, не возникни невесть откуда чернокожий старик, вход пришлось бы искать долго. Помогая себе суковатой тростью, живописный спаситель заковылял навстречу, осклабив беззубый рот и призывно махая рукой.

– Сюда, сюда! Добро пожаловать, – восклицал он.

А, подойдя вплотную, добавил:

– Можете называть меня Джордж. Я – дикобраз.

Стоило пригнуться и заглянуть под солому, как в густой тени проступила тропинка, выложенная каменными плитками. То, что издали представлялось небольшой, округлой, как холмик, хижиной, оказалось воротами в обширный двор, огороженный плетнем.

Под крышей приютилось подобие экскурсионного бюро.

– Вот ваш гид, – представил старик молодого парня, облаченного не в старинную накидку, а в современные джинсы и рубашку. – Это Джонатан. Он – леопард.

Заметив наконец недоуменное выражение моего лица, Джордж подвел к висевшему на стене плакату со схемой, обильно проиллюстрированной изображениями животных и растений.

– Здесь все написано, – пояснил он. – Каждый из нас принадлежит к одному из 52 кланов, на которые делится наш народ ганда. Я – дикобраз, он – леопард, есть крысы, коровы и много кто еще. История кланов – это история королевства Буганды. Очень древняя история.

Собственно, желание хоть чуть-чуть прикоснуться к этой любопытной главе африканского прошлого и привело меня в столицу Уганды. Поплутав по крутым холмам Кампалы, миновав кучи влажного мусора, курящегося после недавнего ливня, по узкому проходу я добрался до цели. Передо мной высилась усыпальница правителей королевства, раскинувшегося на примыкающей к озеру Виктория южной части Уганды.

Дорожка из каменных плиток пересекала гладкий, лишенный растительности земляной двор, красный из-за своеобразного цвета железистой африканской почвы. В сотне метров от ворот путь завершался, упершись в гигантскую хижину. Всем, кроме размеров, она напоминала обычные крестьянские жилища ганда: конусообразная форма, крытая соломой крыша, полумрак внутри.

– На языке луганда дом называется Музибу-Азала-Мпанга, – рассказывал Джонатан. – В нем покоятся четыре кабаки, короли Буганды. Во-первых, – Мутеса I, начавший править в 1856 году. Во-вторых, – Мванга II. А, кроме того, Дауди Чва и Мутеса II.

Последний скончался в 1971 году, так что усыпальница вместила память о более чем вековом отрезке бугандийской жизни.

У входа пришлось разуться, но требование не вызвало внутреннего протеста. Пол был сплошь застелен циновками, сделанными из разноцветного лыка – ремеслом плетения ганда владеют мастерски и прославились им далеко за пределами родного края. Внутреннее пространство надвое разделял полог. За ним, в половине, недоступной для посетителей, находились гробницы.

Открытую для обзора часть усыпальницы заполняли предметы, так или иначе связанные с монархами. Копья, щиты, британские медали, полученные Дауди Чва за участие в Первой мировой войне, составляли военную часть экспозиции. К ней примыкало чучело скалящего зубы леопарда.

– Память об удачной охоте?

– Нет, домашнее животное, – сказал Джонатан. – По преданию, зверь был ручным и использовался для увеселения Мутесы I.

Как именно свирепый и коварный хищник веселил африканского суверена, добиться от гида не удалось. Да и поди узнай теперь. С той поры минуло полтора столетия – для Африки, до колонизации не имевшей письменности и передававшей предания изустно, срок более чем солидный. Зато стоявшие рядом с чучелом тамтамы, собственноручные творения монархов, подвигли Джонатана на целую поэму в прозе.

– Тезирава нгумба, называют его ганда, – оживившись, повел рассказ гид. – В тамтам не бьют без веской причины. В тамтам бьют, когда нельзя молчать. У вас, в Европе, барабан – рядовой инструмент оркестра. Не самый почитаемый. У нас, в Африке, барабан – символ власти, средство массовой информации и, конечно же, музыкальный инструмент. Наиважнейший. Самый любимый. Без тамтамов свадьба не праздник, а похороны не трагедия. Тезирава нгумба делает робкого храбрецом, а слабака – силачом. Люди спешат на его зов, едва заслышав властную дробь. Без него мы были бы толпой. С ним мы стали народом.

Испокон века кабака считался владельцем всех тамтамов Буганды. Назначая подданного вождем клана, он вручал ему барабан, как в Европе вручали скипетр. Барабанный бой был непременной частью церемонии коронации самого кабаки.

Культура Буганды произвела два основных типа тамтамов, поведал Джонатан. Оба изготавливаются из выдолбленных стволов деревьев. Первый тип – небольшие барабаны, с обеих сторон покрытые кожей. В них можно бить, держа навесу. Второй – мощные ударные установки высотой до полутора метров. Их покрывали кожей только с одной, верхней, стороны. Нижнюю часть, сквозную, делали толще и ставили на землю. Виртуозов исполнения на таком барабане было наперечет. Их знали и ими восхищались все ганда от мала до велика. Сам кабака приглашал их во дворец и содержал за собственный счет, требуя только одного – показывать во всем блеске свое искусство на торжественных церемониях.

Разновидностей тамтамов было не счесть, продолжил гид. Все они различались размерами, орнаментом и предназначением. Когда кабака возвращался с победой из похода на соседние племена, о триумфе население оповещали звуками особого барабана накавангузу. Если король хотел напомнить подданным, что они должны прилежно обрабатывать банановые плантации, основу сельского хозяйства Буганды, в ход шел макумби. Чтобы сообщить весть о казни преступников, били в кьеджо. А когда жены кабаки выходили из дворца прогуляться, раздавались звуки вамулугудо. Никто не имел права оказаться на пути супруг монарха под страхом смертной казни, и соответствующий тон и ритм предупреждал вассалов о необходимости очистить дорогу.

По уверениям Джонатана, в деревнях барабаны звучат и сегодня. Как встарь, без них не обходятся ни свадьбы, ни похороны, ни прочие судьбоносные мероприятия. А вот роль вестового, быстро оповещавшего все королевство о важнейших событиях, у тамтамов отняли радио, телевидение и интернет.

Посреди вдохновенной речи полог отогнулся, и в открытую часть усыпальницы тихо проскользнула пожилая, худощавая африканка. Подняв с пола свернутую в рулон циновку, она также бесшумно удалилась.

– Одна из потомков жен захороненных монархов, – пояснил Джонатан.

Жили женщины тут же, в маленьких, невзрачных мазанках, стоявших вокруг усыпальницы. Повинуясь обычаю, они присматривали за гробницами и территорией, плели циновки. Еще одна нить, связующая историю и современность Буганды.

Правящий ныне кабака Рональд Мувенда Мутеби II, в отличие от предшественников, имеет одну жену. Пышная свадьба, которую праздновала вся Кампала, состоялась в 1999 году. В городе, привольно раскинувшемся на зеленых холмах, гремели королевские тамтамы, звонили церковные колокола. 20-миллионная страна прильнула к телевизорам и радиоприемникам.

Ажиотаж, охвативший Уганду при известии о свадьбе кабаки, превзошел самые смелые ожидания. За прошедшие к тому времени четыре десятилетия бурной истории государства столица ни разу не видела ничего подобного. По оценкам полиции, поглазеть на красочное зрелище собрались полтора миллиона человек.

Людские волны раз за разом накатывались на ворота англиканского собора Святого Павла. Сотни получили ранения и увечья, тысячи едва держались на ногах от усталости, но густая толпа не редела. Многие стояли с пяти утра, самые любопытные заступили на дежурство с вечера.

Событие действительно заслуживало внимания. Не только потому, что в последний раз его можно было наблюдать больше полувека назад, в 1948 году, когда браком сочетался отец нынешнего кабаки Эдвард Мутеса II. Еще несколькими годами ранее о подобной церемонии и помыслить было невозможно.

История Уганды полна неожиданных поворотов, и летопись древней монархической династии стала одной из самых драматичных страниц. Первым президентом Уганды, как и следовало ожидать, стал кабака Мутеса II. Править ему пришлось совсем недолго. В 1966 году премьер-министр Мильтон Оботе решил, что традиционным правителям, да еще облеченным высшей политической властью, не место в современной Африке, и упразднил королевство. Дворец кабаки обстреляли из пушек, и монарх отправился в изгнание в Англию. Но лояльность подданных осталась неизменной, и, когда в 1971 году высокородный эмигрант скончался в Лондоне, его тело позволили перевезти на родину и захоронить в усыпальнице.

Оботе, взявший имя в честь обожаемого английского поэта Мильтона, провозгласил себя президентом и торжествовал, полагая, что стал единоличным правителем страны. Но плодами победы он пользовался недолго. Вскоре его свергли, и он бежал в Замбию, где жил в изгнании почти до самой смерти, последовавшей в 2005 году. Страна погрузилась в бесконечные гражданские войны, пока в 1986 году им не положил конец Йовери Мусевени. Волевой повстанец, став главой государства, быстро понял, что без поддержки миллионов ганда, «у которых кабака в крови», добиться стабильности не сможет. Как и английские колонизаторы, Мусевени осознал ценность традиционных правителей.

В 1989 году наследник, получивший образование в Великобритании и проведший там большую часть жизни, смог вернуться на родину. Через четыре года его торжественно короновали. Так сын изгнанного кабаки постепенно вернул себе атрибуты власти, а Мусевени прочно утвердился в президентском кресле и уже отметил на высшем государственном посту тридцатилетний юбилей.

Мутеби II, в отличие от его отца, по повелению которого любой мог расстаться с жизнью, можно назвать монархом декоративным. Тем не менее влияние на миллионы людей он оказывал с первых минут возвращения в Кампалу. Достаточно было взглянуть на толпы, собравшиеся в аэропорту встретить обожаемого властителя, когда тот прилетел из Лондона.

Просвещенный правитель пришелся подданным по душе. Одно печалило: кабака никак не мог присмотреть себе спутницу жизни. Король прожил холостяком до 43 лет – вещь неслыханная за пять с лишним веков существования монархии. Подданные совсем было приуныли, как вдруг им официально объявили, что невеста, наконец, нашлась. Счастливой избранницей стала 35-летняя Сильвия Нагинда Лусвата. Как и суженый, она жила вдали от Африки. Родившись в Англии, последние два десятка лет Сильвия проработала в США в отделах по связям с общественностью солидных компаний и организаций, в том числе Всемирного банка.

Казалось бы, весть о бракосочетании кабаки с миловидной образованной невестой должна была обрадовать всех. Но нашлись те, кто счел девушку чересчур великовозрастной для Его Величества. Были и такие, кто доказывал, что будущая королева происходит из захудалого рода. Ее предки будто бы дальше дворников во дворце не продвинулись. Им напомнили, что клан Съедобная Крыса, откуда происходила Сильвия, не впервые поставлял невест монаршему двору. На представительнице этого клана был женат дедушка Мутеби II.

Королевская свадьба в Уганде вызвала непримиримые споры между сторонниками соблюдения старинных обычаев и теми, кто считает, что монархия должна шагать в ногу со временем. Последних оказалось больше, иначе бы не миновать беды. В прошлом короли имели множество жен, что не мешало им открыто предаваться утехам с любовницами. Кроме того, перед свадьбой они должны были познать юную девственницу. Последнее условие чисто символически решили соблюсти и на сей раз. Но стоило газетам напечатать портрет 13-летней девочки, избранной на роль символа непорочности, как разразился скандал. Общественные организации и правозащитники обрушились на королевский двор с критикой. И никакие разъяснения о том, что никто не собирается следовать традиции во всей ее, так сказать, полноте, не помогли.

Не дожидаясь новых обвинений, двор поспешил отменить еще один обычай. В прошлом в ночь после королевской свадьбы никто, кроме новобрачных, не имел права на близость. Предания гласили, что тех мужчин, кто не мог устоять перед искушением, постигала незавидная участь. На следующий день на нарушителей будто бы нападала заколдованная овца и вмиг превращала их в импотентов. В наши дни молодежь парнокопытной террористкой, понятное дело, не запугаешь. Опасаясь насмешек, двор пояснил, что верноподданным не обязательно следовать данной традиции, и они могут заниматься сексом тогда, когда им заблагорассудится.

Смесью древности и современности была и сама церемония. Вместо бугандийских плетеных ковриков гостям предложили стулья. Все-таки сидеть на них и привычнее, и удобнее. Напутствия и приветствия молодоженам красовались на плакатах из хлопка, шелка и кожи, а не на рогожах из лыка, как в старину. Слух собравшихся услаждал не традиционный хор без инструментального сопровождения, а современные группы с ударными установками, электрогитарами, синтезаторами и микрофонами. Пожалуй, лишь кухня не претерпела изменений. Столы ломились от привычных в Буганде праздничных блюд – жареного мяса и бананового пива. Тут уж с традицией спорить никто не стал.

Совсем по-европейски выглядело венчание. Жених подъехал к собору на бронированной «Тойоте Лексус» стоимостью 180 000 долларов. На нем была расшитая золотом синяя королевская мантия. Через несколько минут в компании подруг подкатила невеста в белоснежном платье. Все вошли внутрь по красной ковровой дорожке. Зазвучал орган, глава угандийской церкви архиепископ Нкойойо начал службу на языке луганда. Ему внимали гости, среди которых был президент Мусевени, король зулусов из ЮАР Гудвил Звелитини, посланцы короля Свазиленда, делегации от всех 52 кланов. Затем приглашенные переместились во дворец Твекобе. И пошел пир горой.

Свадьбу почтили присутствием монархи Буньоро, Нкоре, Торо. Все трое – также угандийцы. Мутеби II считают сувереном не на всей территории страны. Его королевство Буганда занимает едва пятую часть площади, правда, самую населенную. В подданных кабаки состоит больше восьми миллионов человек, почти половина жителей Уганды. Испокон веков Буганда была самым влиятельным государством на побережье великого озера Виктория. Из-за этого его так активно пытался разрушить Мильтон Оботе. Поэтому сегодня все угандийцы так пристально следят за каждым шагом кабаки, сколь бы мизерными ни являлись формальные полномочия монарха.

Не случаен был и приезд на венчание президента Мусевени. Королевское бракосочетание – хороший повод, чтобы заручиться поддержкой миллионов подданных монарха. На следующий год главе государства предстоял важный референдум, от исхода которого зависело его дальнейшее пребывание в главном кресле страны. Референдум Мусевени выиграл. Он знал, как потрафить глубинным желаниям народа.

В восторге от свадьбы были и предприниматели. Мелкие в поте лица шили одежду, печатали портреты молодоженов, мастерили значки с королевской символикой. Королевский двор неплохо заработал, раздавая лицензии и получая проценты. Крупные предприниматели заполонили поздравительными объявлениями газеты, стараясь запечатлеть себя в сознании угандийцев поближе к популярной паре. Автозаправки бесплатно залили бензином автомобили свадебного кортежа. Вечные соперники – «Кока-Кола» и «Пепси» – тоже бесплатно поставили к столу несколько тысяч ящиков напитков.

В общем, в накладе не остался никто. Отели заполнились, сувениры шли нарасхват, телефоны трезвонили. Телевидение организовало прямую трансляцию. В углу экрана призывно мерцала эмблема генерального спонсора, бегущая строка благодарила спонсоров рядовых. Никакой экзотики, всё, как у всех. Но угандийцы этому были только рады.

После бесконечных испытаний страна наконец-то становилась обычной, нормальной. Росли инвестиции, сообщения о военных действиях и повстанцах начинали вытесняться новостями экономики, народ с интересом бросился изучать светскую хронику, а политика незаметно отступила на второй план. Что это, как не зримые признаки стабилизации? И что может быть лучше для страны, смертельно уставшей от постоянной нестабильности?

А что до лезущей из всех щелей иностранной рекламы, то куда же от нее денешься? В наши дни игнорировать коммерцию не может позволить себе даже монарх в африканской глубинке. Тем более такой просвещенный, как Мутеби II – человек современный, долго живший в Европе и получивший там образование. Но приверженность развитию и прогрессу не мешает ревностному следованию древним традициям. Как бы странно ни смотрелись сегодня старинные обряды, в них ганда видят опору, помогающую выжить в наше стремительное и нестабильное время.

Судя по легендам и преданиям, Буганда возникла на рубеже XIV века. Когда во второй половине XIX века туда пришли европейцы, они были немало удивлены, наткнувшись в глубине Черного континента на централизованное, четко функционировавшее раннефеодальное государство. В нем имелось все, что должно быть в любой уважающей себя стране: королевский двор, дороги, мосты, сборщики налогов, армия, флот. Столица насчитывала 40 000 жителей, озеро Виктория, имевшее сообщение с городом благодаря разветвленной сети искусственных каналов, бороздили сотни боевых каноэ, а непрерывная династия правителей, основанная легендарным прародителем кабака Кинту, насчитывала три десятка имен.

В борьбу за влияние над африканским монархом и его державой вступили занзибарские мусульмане, английские протестанты и французские католики. Запутанный теологический спор легко разрешил пулемет «Максим» – военно-техническая новинка, которую догадался захватить в экспедицию англичанин Фредерик Лугард.

Казалось бы, после разгрома, учиненного целеустремленным британцем, на будущем Буганды можно было поставить крест. Но стойкая преданность ганда своему суверену навела практичного Лугарда на мысль о «косвенном управлении». Буганде даровали автономию, всей стране присвоили название королевства (при этом в процессе наименования первая буква потерялась и получилась Уганда), а взамен подданные кабаки взяли на себя обязательство помогать англичанам в управлении новой колонией. И делали это столь ревностно, что снискали законную ненависть остальных трех десятков угандийских народностей.

Кстати, усыпальница кабак в Кампале, несмотря на традиционную архитектуру, построена в колониальные времена не африканцами, а англичанами. Преподнесенная в подарок стилизованная хижина – еще одно свидетельство признания Британией полезности туземных подручных и свидетельство их верной службы Ее Величеству.

Сейчас из символов прежнего величия исправно функционируют два: усыпальница и здание парламента Буганды, которое в период гонений занимало министерство обороны. Что касается королевского дворца, четверть века бывшего казармой, то он хоть и возвращен кабаке, но для приемов использовать его нельзя. Группа подданных, взявшихся за реставрацию, надеется возродить импозантное здание, построенное в стиле европейского классицизма. Само собой разумеется, что, прежде чем монарх вновь вступит в отремонтированный дворец, его обязательно очистят от злых духов, пригласив лучших бугандийских колдунов.

За престол Мутеби II пришлось заплатить клятвенным обещанием отказаться от политической деятельности. В отличие от отца, монарх не имеет права баллотироваться в президенты. Но так ли уж это ему нужно? И без официальной политической должности у него достаточно влияния, чтобы не чувствовать себя обиженным.

Начать с того, что все формальные признаки главы государства у кабаки имеются. Он назначает премьер-министра и правительство Буганды, руководит парламентом, депутаты которого делегируются кланами. Правда ни законодательной, ни исполнительной власти у этих органов нет, они лишь обсуждают проблемы ганда и представляют свои решения общенациональному правительству и парламенту в качестве рекомендаций. Но совсем не прислушиваться к таким рекомендациям может позволить себе разве что политический самоубийца.

Незыблемый авторитет кабаки среди соплеменников проявляется всякий раз, когда власти просят его о помощи. Так было, когда ганда вяло откликнулись на призывы правительства сделать своим детям прививки. Слово монарха мгновенно изменило положение. На следующий день к прививочным пунктам выстроились очереди. То же произошло и с регистрацией избирателей. Несмотря на разъяснения и рекламу избирательной комиссии, за полтора месяца карточку избирателя получили лишь четверть ганда. Неделю спустя после выступления Мутеби II документ, без которого в Уганде нельзя проголосовать на выборах, имели уже три четверти совершеннолетних соплеменников кабаки.

Получается, что древнее королевство – не ностальгическое прошлое, а самое что ни на есть актуальное настоящее. Радикальные изменения, через которые за полтора столетия прошла Уганда, затронули лишь тонкий верхний слой сознания народа. И при феодализме, и при колонизаторах, и при нынешнем республиканском строе мироощущение ганда, по сути, не менялось. В повседневной жизни они руководствовались одним и теми же ценностями.

Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на королевскую аудиенцию. В ее ходе вассалы, будь то политик или священник, деревенский староста или профессор столичного университета, выпускник Оксфорда или Кембриджа, не обращая внимания на одежду и погоду, как в стародавние времена, с готовностью простираются перед монархом ниц. Им доподлинно известно, сколь реальна эта «чисто символическая» власть кабаки.

Глава 2

Свадьбы на радость всей стране

Достопамятное бракосочетание кабаки Буганды я, зеленея от досады, наблюдал по замбийскому телевидению. А что было делать? Желание побывать в новой стране, окунуться в стихию народного карнавала и передать на бумаге переполнявшие бугандийцев чувства пришлось отложить до лучших времен, хотя современная техника позволяла перенестись из Лусаки в Кампалу за несколько часов. Проблемы с визой тоже не существовало. Она решалась однократным посещением посольства и оплатой соответствующего сбора. Главное, чтобы на месте оказался консульский работник с печатью, но об этом можно было договориться по телефону.

Непреодолимым препятствием стали внутренние правила информационного агентства. Причем, что обиднее всего, правила логичные и справедливые. Загвоздка была в том, что Уганда относилась к «чужой епархии». Освещение событий в ней входило в обязанности корреспондента, работавшего в Найроби, поэтому заявка на командировку из Лусаки неизбежно вызвала бы в финансовой дирекции недоумение со всеми вытекавшими последствиями, то есть выговором за незнание элементарных правил. Но жизнь устроена гармонично, как ни проклинай ее в моменты поражений и отчаяния. Не повезло сейчас, непременно выпадет случай в будущем. Если, конечно, не терять надежды и интереса к тому, что происходит вокруг тебя и в мире.

Минула пара лет, и случай отыграться за неудачу с кабакой представился, да еще какой! Под венец шел один из колоритнейших правителей Африки, бессменный вождь народности шона, президент Зимбабве Роберт Гэбриел Мугабе. О том, что на сей раз мне повезет, я понял сразу, в момент, когда узнал о предстоящем бракосочетании. Уж больно все гладко складывалось с самого начала.

В тот воскресный июльский день, в южном полушарии – зимний и прохладный, я завершал поездку по Зимбабве и возвращался в Лусаку, а потому решил позавтракать как можно раньше. В обеденном зале столичной гостиницы «Бронте», привлекшей меня стилем колониального ретро, я появился к самому открытию. К счастью, повара не спешили, хотя в тот момент я в душе проклинал их за медлительность, на чем свет стоит. Они тщательно раскладывали столовые приборы, на совесть поджаривали соленый бекон и омлет с овощами – непременные ингредиенты стандартного «английского завтрака», доставшегося отелям Хараре в наследство от Британской империи.

Не будь работники кухни столь основательны и неспешны, привратник не успел бы принести свежие газеты. Уже допивая чай с молоком, под хруст обильно намазанного мармеладом тоста я скользнул взглядом по заголовкам и обомлел. Из небольшой статьи на первой полосе местной «Санди таймс» следовало, что 72-летний отец нации Роберт Мугабе вскоре женится на 30-летней Грейс Маруфу, своей бывшей секретарше.

Информация о предстоящей свадьбе ошеломила меня, потому что годом ранее журналисты другого издания, «Файнэншл газет», за статью об отношениях Мугабе и Грейс подверглись аресту и допросам, а газета была вынуждена принести главе государства «самые искренние и глубокие» извинения. Что же получалось? Выходит, все, что власти с такой яростью опровергали, оказалось правдой? Не верить «Санди таймс» оснований не было. В отличие от частной «Файнэншл газет», воскресный еженедельник был государственным изданием, поэтому опубликовать скандальную новость о президенте республики мог только после согласования на высочайшем уровне. В пользу такого предположения говорила и краткость сообщения, выдержанного в сухом, официозном стиле.

Итак, сомнений не оставалось. Но, все еще не веря собственным глазам, я перечитал заметку раза три и на всякий случай взглянул на дату выпуска издания. Как и следовало ожидать, смысл сообщения не изменился, а дата стояла сегодняшняя. И чего же я жду? По коням! Компьютеры и интернет только начинали проникать в Африку, телефонная связь, особенно в Зимбабве, оставалась ненадежной. Иной раз, даже до абонента на другом конце Хараре приходилось дозваниваться битый час. Из-за перебоев со связью то, что происходило в этой стране, становилось достоянием мировых средств массовой информации с серьезным опозданием. Мне выпадал редчайший шанс в числе первых не только в нашей стране, но и в мире сообщить о сенсации, равной которой в Зимбабве не случалось многие годы.

Подзадоривало и еще одно обстоятельство. В лихие 1990-е новости с Черного континента мало кого интересовали в России. Своих проблем было выше крыши. Матримониальная авантюра одного из немногих всемирно известных африканских президентов была уникальной возможностью привлечь общественный интерес и добиться публикации в популярных изданиях. Наскоро проглотив остатки чая, я бросился в номер, молниеносно собрался, сел в машину и дал по газам. Пять сотен километров пронеслись за окном «Ниссана» до полудня. В Лусаке к моим услугам лежало досье на зимбабвийского правителя, собиравшееся несколько лет, так что быстро написать яркую новость труда не составило.

Затяжной воскресный спринт полностью себя оправдал. Утро понедельника началось с международного звонка. Московская редакция поздравляла и недоумевала, каким образом, находясь в соседней стране, можно суметь раньше всех, да к тому же так подробно, проинформировать о крутом повороте в личной жизни президента, наглухо закрытого даже для собственной прессы. Получалось, что в то свежее воскресное утро зимбабвийские стрингеры западных информационных агентств решили поспать подольше и сенсацию проворонили.

Воистину, если начинается полоса везения, то везет во всем. Опять же, кто рано встает… тот потом целый день хочет спать! Но это к слову. А тогда, чтобы не разочаровывать шефа и не списывать достижение полностью на прихоть слепой Фортуны, пришлось с глубокомысленным видом сослаться на высокопоставленные источники, якобы вовремя намекнувшие на судьбоносное для страны событие.

Через несколько месяцев грянула обещанная грандиозная свадьба, превратившая Зимбабве в гудящий улей. О новобрачных непременно сплетничали бы и судачили, даже не будь молодожен главой государства. Слишком велика, больше 40 лет, была разница в возрасте. Любопытства добавляла плотная завеса секретности, всегда окружавшая президента. Она еще больше разжигала интерес к таинственному роману. Зимбабвийцы, не избалованные подробностями личной жизни лидера, прильнули к телеэкранам и радиоприемникам, внимательно вчитывались в газетные репортажи. Посмотреть было на что. Торжества прошли в восьми десятках километров от столицы в христианской миссии Кутама, где в юные годы Мугабе ходил в школу. Приглашение получили 6000 человек, но у скромной церкви, где прошло венчание, собрались 20 000, не меньше.

Каждый шаг жениха и невесты фиксировали 14 камер. Вот Грейс, что в переводе с английского означает «грация», выплыла из «Роллс-Ройса». Она была одета в роскошное длинное шелковое платье, украшенное золотыми блестками и жемчугом. Жених, напротив, смотрелся подчеркнуто аскетично в строгом темно-синем костюме и белоснежных атласных перчатках. Под дробь тамтамов и трещоток они приблизились к церкви. Вот они уже ступили на порог и… церемония неожиданно застопорилась. Последовала необъяснимая 40-минутная пауза. Жених, стоявший с непокрытой головой под палящим солнцем, был явно раздражен. Суженая не выказывала нетерпения, все время продолжая дарить публике и камерам безмятежные улыбки. Наконец, архиепископ католической церкви Зимбабве Патрик Чикаипа пригласил знаменитых новобрачных в храм. По окончании трехчасовой службы они спустились к ликующему народу, осыпаемые рисом и конфетти.

На следующий день, пересматривая церемонию в спецвыпуске теленовостей, я убедился, что на экране она выглядела безупречно. Долгую заминку режиссер сократил до нескольких секунд. На месте действо было не столь хорошо поставленным. Наблюдая его воочию, можно было заметить и другие серьезные огрехи. Явно не задался пир на весь мир. Угощения банально не хватило. Даже некоторым очень важным персонам удалось получить тривиальную говядину с рисом только после того, как они штурмом прорвали кольцо страждущих, плотно обступивших буфет.

Простые смертные в лучшем случае довольствовались кукурузной кашей садза. Ну да им было не привыкать. В Зимбабве это блюдо самое распространенное, а подчас и единственное в рационе бедняков. Исключение составили самые высокие гости: главы государств и члены правительств. Им подавали коктейль из креветок, приправленный обжигающим соусом пири-пири, который запивался вином с подходящим названием «Блаженство». Зимбабвийские виноделы постарались и приурочили говорящий напиток прямо к торжествам. Несколько чудом уцелевших бутылок тут же стали коллекционной редкостью.

Для меня длинная церковная служба, вернее, нескончаемое ожидание у храма, едва не завершилось самым плачевным образом. Ажурные листья акации, под которыми я попытался укрыться от солнечных лучей, не спасли от перегрева. Через час я почувствовал себя плохо. Тошнота и слабость усиливались с каждой минутой. Положение усугублялось тем, что выхода не проглядывалось. Вокруг раскинулось людское море, выбраться из которого не представлялось возможным, особенно в моем состоянии. В отчаянии я все же попытался пробиться сквозь бесконечный, плотный строй зевак к машине, оставленной километра за два до церкви. Как и следовало ожидать, затея провалилась, но на пути, посреди толпы я наткнулся на островок спокойствия в виде столика под полотняным навесом, убранного белоснежной скатертью, сервированного фруктами и прохладительными напитками. От посягательств его охраняли канатная ограда, буфетчик и наряд полиции, не подпускавший людей ближе чем на десяток метров.

Предложение заплатить втридорога за любую из стоявших на столе бутылок не произвело впечатления на блюстителей порядка. Мне сухо объяснили, что угощение предназначено для высокопоставленных гостей, известных поименно, и продаже не подлежит. Оставался последний шанс – поговорить с охраной спокойно и убедительно, объяснить, в каком положении я оказался, и попросить помочь, если можно, просто от души, по-человечески. Полицейские сделали вид, что ничего не поняли, а буфетчик, оглянувшись по сторонам, вытащил откуда-то из-под стола бутылку лимонада. Стражи порядка не препятствовали. В другое время теплый, приторный напиток не полез бы в горло, но тогда, в полуобморочном состоянии он показался живительным нектаром. Остаток службы я провел, сидя под навесом, и успел порядком восстановить силы.

Урок пошел впрок. С тех пор я всегда брал с собой головной убор. В книгах мне доводилось читать страшные рассказы о силе африканского солнца. Например, о том, как один-единственный лучик, упавший через прореху в крыше на спящего европейца, довел его до солнечного удара. О том, что надежно защитить голову можно только пробковым шлемом. Такие шлемы – прочные, обтянутые тканью защитного цвета – продавались в дорогих гостиницах и магазинах для туристов. Но я не встречал ни одного человека, который бы в таком ходил. Сегодня это изобретение британских колонизаторов стало исключительно сувенирной продукцией.

Привычка брать с собой головной убор не раз здорово выручала. Особенно в Кении, где после прихода к власти оппозиции президент и министры вечно опаздывали, виноват, задерживались, не меньше чем часа на полтора. По кенийской территории проходит экватор, поэтому солнце там самое коварное и вредоносное. Если бы в разгар дня я целый час простоял без шапки не в Зимбабве, а где-нибудь в Найроби или Момбасе, боюсь, головной болью и тошнотой последствия бы не ограничились.

В Найроби очень долго пришлось ждать торжественного открытия нового посольства США, которое американцы возвели вместо здания, взорванного боевиками «Аль-Каиды». Церемония проходила на голой площадке, без клочка тени. Как и на свадьбе президента Зимбабве, пути к отступлению были отрезаны. После начала «войны с терроризмом» американские представительства превратились в крепости. На входе проверяли не только содержимое сумок и карманов, но и требовали снимать обувь, отстегивать ремень, оставлять мобильник. И уж если пропускали, то до конца мероприятия обратно не выпускали. Как же я радовался, что предусмотрительно захватил с собой бейсболку с защитным пологом для шеи. В отличие от некоторых коллег, изнурительное ожидание прошло для меня безболезненно.

Боязнь терактов, сама по себе понятная и оправданная, у американцев доходила до абсурда. В ходе визита в Кению госсекретаря Колина Пауэлла, наряду с обычным обыском и просвечиванием, при обследовании моей сумки по ней провели белым тампончиком и спрятали его в какую-то специальную коробочку. На просьбу объяснить, что это было, пресс-секретарь американского посольства буднично, как о чем-то само собой разумеющемся, сообщил, что вещи журналистов решили проверить на наличие опасных бактерий.

В Зимбабве подобных изощренных методов спецслужбы не практиковали, предпочитая действовать по старинке. На президентской свадьбе, помимо полицейских в форме, в толпе наверняка находилось немало переодетых агентов, но об этом можно было только догадываться. Вычленить их невооруженным глазом не удавалось. Передвижения обычной публики ограничивались только в непосредственной близости от новобрачных. В остальном каждый мог делать, что хотел. Самые нетерпеливые и ловкие забирались на деревья и висели на ветвях гроздьями. Счастливчики, у которых были бинокли, могли рассмотреть действо во всех деталях.

Лихорадочное возбуждение народа, вызванное бракосочетанием главы государства, чрезмерным не казалось. Для одних это был повод проявить безграничную любовь к вождю, для других – позлорадствовать и позлословить. Причины крылись не только в возрастной разнице. У большинства жителей Зимбабве, страны африканской, а следовательно, консервативной и набожной, сообщение о свадьбе породило непростые вопросы. Поползли слухи. Упорно поговаривали, что при зачислении на службу в президентскую канцелярию очаровательная Грейс уже была замужем за офицером военно-воздушных сил. С женихом вышло еще сложнее. Начать хотя бы с того, что обручальные кольца новобрачным подала их общая восьмилетняя дочь Бона. На церемонии присутствовал и второй плод президентской любви – пятилетний Роберт-младший.

Дети появились на свет, когда первая супруга президента Сэлли вела безнадежную борьбу с тяжелой болезнью почек, которая свела ее в могилу в январе 1992 года. Хотя Сэлли и была уроженкой Ганы, она пользовалась в республике авторитетом и уважением и играла видную роль в политической жизни страны, бессменно возглавляя женскую организацию правящей партии ЗАНУ-ПФ. В 1960-е годы, находясь в изгнании в Танзании, она родила ребенка, но он прожил несколько месяцев и умер от церебральной малярии. Супруг узнал о трагедии не сразу. На родине он сидел в тюрьме за участие в вооруженной борьбе против режима белого меньшинства Яна Смита.

История первого брака президента, исполненная истинного трагизма и самопожертвования, служила зимбабвийцам образцом преданности долгу и супружеской верности. Видимо, прекрасно понимая терзавшие соотечественников сомнения, Мугабе на следующий день после женитьбы на Грейс счел нужным публично объясниться.

– Я хочу поблагодарить эту девушку, Грейс Маруфу, за любовь ко мне и поддержку во всем, что бы я ни предпринимал, – заявил президент. – Мы знали, что мы делали и зачем. Знали, что некоторые газеты стремятся разрушить нашу любовь. Газеты писали, что я, завязав отношения с Грейс, должен был объявить об этом. Наша свадьба стала ответом на инсинуации. Она должна послужить примером для молодежи Зимбабве.

Похоже, многих это заявление устроило. Во всяком случае, земляки Мугабе с восторгом приняли Грейс после того, как узнали, что ее предки родом из тех же мест, что и супруг. Во время церемонии не покидало чувство, что окрестности миссии Кутама, помимо солнечных лучей, пронизаны излучением всеобщей любви и обожания. Охотно съехались на церемонию главы соседних государств. Среди почетных гостей выделялся престарелый, но еще бодрый Нельсон Мандела, а роль посаженого отца с блеском исполнил президент Мозамбика Жоаким Чиссано.

Потеплению отношения публики к неравному браку во многом способствовала сама Грейс. Высокая, метр восемьдесят, стройная первая леди очаровала большинство из тех, кому приходилось с ней общаться. Правда, не всех. Британские журналисты уверяли, будто охрана президентского дворца по секрету сообщила им, что иной раз глубокой ночью она подкатывала на правительственном «Мерседесе» в компании шумных гуляк и требовала открыть ворота. Но это не более, чем сплетни. К тому же англичане давно точили на Мугабе зуб за его попытки ограничить британское влияние на зимбабвийскую экономику.

Факты говорят о том, что Грейс по меньшей мере обладает вкусом и стремится к знаниям. Она сама шьет свои наряды и не устает учиться. Готовясь к свадьбе, она, например, занималась на заочном факультете Лондонского университета. Легендарными стали ее терпение и благожелательность. Приближенные президента рассказывали, что она трогательно ухаживала за первой женой главы государства, которая в буквальном смысле умерла у нее на руках. С приветливой улыбкой она твердо заявила, что, в отличие от решительной, властолюбивой Сэлли, не собирается заниматься политикой.

– Я совсем не хочу становиться политиком, – подчеркнула Грейс. – У меня есть супружеские обязанности. У меня есть дети, которые требуют внимания.

Невзирая на похвальные намерения, в политике новоиспеченной первой леди поучаствовать все же пришлось, даже если она этого искренне не желала. Такова уж зимбабвийская политическая система, где все зависит от одного человека – вождя, то есть президента. А от Грейс отныне зависело, кто и как часто мог попадать к нему на прием. Со временем она оформила свое влияние формально, став в 2014 году главой женской организации ЗАНУ-ПФ.

Журналист Лупи Мушая образно сравнил порядки, царившие в президентском дворце, с обычаями средневекового королевства Мономотапа. В этом древнем государстве, прославившемся золотыми приисками, тот, кто желал лицезреть самодержца, должен был разуться и, извиваясь, словно рептилия, ползти к нему на животе по земле, покрытой навозом. При этом полагалось еще и неустанно хлопать в ладоши. Как мономотапцы исхитрялись делать все это одновременно, ума не приложу, но поди теперь проверь.

Сражение за благожелательность Грейс началось сразу же. Это стало заметно по гигантским объявлениям в газетах с поздравлениями в адрес супруги президента. Их поспешили дать министры, крупные чиновники, компании. А вице-президент страны Саймон Музенда назвал первую леди «матерью нации».

– Мы так счастливы, что президент обрел подругу, а мы – первую леди, – восхищался министр юстиции Эмерсон Мнангагва. – Женитьба сделает жизнь легче для всех, а особенно для президента.

Выяснилось, что даже огромная разница в возрасте вполне укладывается в исконные африканские традиции. В прежние годы девушка, потеряв погибшего в битве отца, выходила замуж за пожилого человека, чтобы он заменил ей родителя. Многоженец, достигнув преклонного возраста, обычно брал юную женщину в качестве последней жены и давал ей имя, в переводе звучащее как «пристанище моих пожилых лет». В конце концов, в пользу неравных браков свидетельствуют и пословицы, в которых, как известно, сосредоточилась вековая народная мудрость. «Даже самый старый пень может дать зеленые побеги», – гласит одна популярная пословица шона. «Самое старое пиво – самое вкусное», – вторит ей другая.

Спору нет, со стороны подобные проявления исступленного восторга выглядят цинично и глупо. Некоторые наблюдатели полагали, что Мугабе давно утратил чувство реальности и связь с народом. По крайней мере когда во время краткого медового месяца, который пара провела в Кейптауне, ему задали вопрос о многодневной всеобщей забастовке госслужащих, несколько растерявшийся президент ответил, что понятия не имеет, чего они добиваются. Госслужащие требовали 20-процентной надбавки к жалованию. Но в апартаментах роскошной гостиницы, где одна ночь стоит несколько месячных окладов бастовавших, их чаяния прочувствовать было непросто.

ЮАР молодожены выбрали для медового месяца не случайно. Грейс родилась в этой стране. В Зимбабве она переехала с родителями в 1979 году. Большую часть времени первая леди, за которой повсюду следовал десяток рослых телохранителей, посвятила покупкам. Как в один голос заявляли продавцы, Грейс «немыслимо очаровательна» и экстравагантна. Так, в одном из универмагов она с милой обескураживающей улыбкой накупила простыней почти на тысячу долларов. По какой статье прошли расходы (а только на церемонию бракосочетания ушло больше 600 000 долларов), официальных разъяснений не последовало.

Потолкавшись среди зимбабвийцев, съехавшихся на церемонию со всех концов страны, ощутив на себе бушующую стихию народного праздника, искреннего и зажигательного, наслушавшись пулеметных очередей тамтамов, насмотревшись на искрометные пляски, на тысячи сияющих от счастья лиц, я почувствовал, что не готов к однозначным осуждающим выводам, которые заранее сформулировал перед поездкой в миссию Кутама. Когда поздней ночью обессилевший, с головой, шумевшей не хуже водопада Виктория, я, наконец, добрался до Хараре, то, укладываясь в постель в полюбившейся гостинице «Бронте», подумал: а может быть, не стоит слишком придираться к новобрачным и нужно просто поверить им на слово?

Перед глазами мельтешил водоворот из черных лиц, лимузинов, телекамер, аксельбантов на мундирах упитанных военных и полицейских чинов, разноцветных рубашек и футболок подростков и детворы, щуплых фигур зимбабвийцев попроще, облаченных в мешковатые костюмы, слишком просторные для их тщедушных тел, а в ушах звучали слова новобрачных.

– Это была любовь с первого взгляда, – нежно ворковал Роберт.

– Он такой великолепный, – мелодичным эхом отзывалась Грейс.

По дороге в Лусаку, перебирая в памяти свадебные картинки, подумалось, что бракосочетание Мугабе могло быть только таким: многолюдным, шумным, всенародным. Как ни назови лидера африканской страны – президентом или премьером, – он все равно останется вождем, и большинство населения будет воспринимать его как традиционного правителя. Как всякому сюзерену, вождю африканскому важно не разочаровать подданных выбором спутницы жизни, ведь от этого зависит, кто унаследует власть. Если не государственную, то духовную. В любом случае власть реальную и немалую.

Теперь побывать на подобной свадьбе удастся нескоро. Клуб африканских монархов-холостяков закрылся в 2000 году по причине самой прозаической – в нем больше не осталось членов. Последний одинокий король Черного континента, Летсие III, на пороге третьего тысячелетия наконец-то обрел семейное счастье. 36-летний тогда властитель Лесото – маленькой горной страны, со всех сторон окруженной территорией ЮАР, – обвенчался с выпускницей столичного университета 23-летней Карабо Мотсоененг.

Королевская свадьба удалась на славу. Три дня два миллиона подданных, забыв о собственных проблемах, прославляли священный союз. Бедное государство не пожалело денег, выделив на невиданные торжества из скудной казны больше полутора миллионов долларов. Но расходы окупились сторицей.

Все предшествовавшее десятилетие Лесото лихорадило от политических потрясений. Несчастья следовали одно за другим: военный путч, смерть в автокатастрофе короля Мошвешве II, отца Летсие, бунт оппозиции. В 1998 году, чтобы не допустить очередного переворота, на территорию крошечного соседа вошла южноафриканская армия. Под дулами автоматов политикам Лесото пришлось смирить гордыню и пойти на мировую. Но улыбки перед камерами и публичные рукопожатия никого не обманули. Раскол в обществе сохранялся, под аккомпанемент примирительных речей в душах по-прежнему клокотала ненависть.

Бракосочетание монарха сплотило народ. У людей вновь появилось нечто, о чем не надо спорить до хрипоты и драк. На глазах народа стала былью сказка, давшая надежду на то, что, несмотря на самые лютые невзгоды, все в этой жизни непременно сложится наилучшим образом.

Личная жизнь Летсие III давно не на шутку тревожила верноподданных. Никогда еще в истории Лесото монарх так долго не ходил в холостяках. В конце концов слегка запаниковал и само Его Величество. В 1997 году, участвуя во встрече на высшем уровне Организации африканского единства, Летсие во всеуслышание поделился своим горем с государственными мужами-коллегами.

– Моя дорогая матушка стала беспокоиться, – заявил он. – Иногда я тоже волнуюсь и чувствую зависть, видя, как другие лидеры с легкостью обзаводятся женами.

Как было не понять, что камешек брошен в огород великодержавного соседа Мсвати III, короля Свазиленда. Самодержец еще одного маленького государства, утонувшего в объятиях ЮАР, в отличие от робкого Летсие, даром времени не терял. Будучи ровесником лесотского скромника, он к тому моменту обзавелся шестью женами и останавливаться на достигнутом не собирался. И в дальнейшем Мсвати III продолжал каждый год расширять состав любимого гарема. После 13-й жены я потерял счет и перестал следить за процессом. Сам Мсвати III, судя по всему, тоже. Во всяком случае, время от времени стали возникать слухи о супружеской неверности. Наконец, одна из супруг наставила венценосному супругу рога с министром юстиции, что документально засвидетельствовали фотографии и о чем незамедлительно узнала свазилендская общественность. Королевский адюльтер поставил крошечную монархию на грань катастрофы, но это уже другая история. Важно то, что Мсвати III наглядно доказал: если африканский вождь предпочитает следовать традициям, то жениться ему – раз плюнуть.

Казалось бы, чего проще? Стоит лишь свистнуть, и пред государевы очи вмиг предстанут самые знатные и завидные невесты королевства. И не просто предстанут, а, как в случае с Мсвати III, обнажив внушительную грудь, продефилируют и станцуют. Только выбирай. Но Летсие был монархом современным, получившим образование в Лондоне и Кембридже, воспитанным в демократических традициях Британской империи, глубоко проникшимся гуманистическими убеждениями своей бывшей колониальной хозяйки. Сводничество, а тем более массовые смотрины ему всегда глубоко претили как вредные пережитки прошлого, унижающие человеческое достоинство.

Оставалось надеяться на счастливый случай, и он не заставил себя ждать. Летсие самостоятельно, без наводок и подсказок, встретил девушку своей мечты – умную, образованную, изящную с прекрасным именем Карабо. Правда, простых кровей. Так ведь XXI век был на подходе, теперь в почете иные ценности.

Не смутила короля и разница в возрасте.

– Я не настолько наивен и понимаю, что такой разрыв несет с собой определенные сложности, – поведал монарх журналистам. – Но, с другой стороны, это ведь и преимущество. Когда мне будет пятьдесят, Карабо еще не исполнится и сорока. Мы иногда подтруниваем друг над другом по данному поводу.

Идея о том, что со временем, как это случилось у свазилендского коллеги, супружеский круг может расшириться, Летсие всегда приводила в негодование.

– Я никогда и в мыслях не буду рассматривать такую возможность, – твердо заявил он. – Даже если представить, что у нас с Карабо родятся одни девочки, которые в соответствии с нашей традицией не могут наследовать трон. Нет, это аморально и незаконно. Вторая жена может появиться только после развода, но и это меня не слишком вдохновляет. Где гарантия, что следующая родит именно сына? На самом деле, вне зависимости от ваших воззрений, все сложится так, как определит генетика или Господня воля.

Будучи просвещенным монархом, Летсие считал, что идеальным было бы иметь не больше трех детей. Самой перспективной для будущих принцев или принцесс стала бы, на его взгляд, карьера в таких областях, как информатика, медицина, биология. Забегая вперед, скажем, что все вышло ровно так, как мечтал монарх. Через год родилась принцесса Мэри, еще через три – принцесса Ма, а четыре года спустя на свет появился долгожданный наследник, принц Леротоли. На том венценосные супруги и остановились.

Но один старинный обычай Летсие оставил в силе. Он сохранил выплату родителям невесты лоболы, то есть выкупа.

– Принесение в дар скота на протяжении веков было символом нерушимости брака, – напомнил Летсие. – Общество по-прежнему убеждено в необходимости лоболы, и пока отменять ее не стоит.

Родителям Карабо можно было от души позавидовать. Жених преподнес им 40 отборных коров из королевского стада, полученного в наследство. Еще 33 коровы и сотню овец забили на угощение.

Мяса хватило только самым именитым из приглашенных. Остальным пришлось довольствоваться исключительно зрелищем, но оно того стоило. Никогда прежде в Лесото не собиралось разом столько знаменитостей. Торжественное мероприятие почтили Нельсон Мандела, Кеннет Каунда, президенты Мозамбика, Малави, Намибии, генеральный секретарь Британского Содружества, лидер зулусов Мангосуту Бутелези… Чтобы рассадить почетных иностранных гостей, премьер-министру Лесото пришлось согнать с насиженных мест несколько членов правительства. Те, как опытные политики, тут же сориентировались и, в свою очередь, приказали уступить себе кресло своим подчиненным.

Что сказать о простой публике? 40-тысячный стадион в Масеру был переполнен. Люди пытались прорваться на трибуны во что бы то ни стало. Тем, кому, несмотря на все ухищрения, это не удалось, осталось слушать прямую радиотрансляцию. Телевидение в Лесото еще не появилось.

Невесту доставили на стадион на антикварном красном «Мерседесе» 1959 года в сопровождении кортежа мотоциклистов. Усеянное разноцветными бусинками и камнями белоснежное платье удачно оттеняло темную кожу девушки, корона сидела как влитая и, казалось, с рождения украшала ее празднично причесанную головку. Венценосный жених появился в костюме с зеленоватым отливом.

Свадебную церемонию провел католический архиепископ и папский нунций. После обмена кольцами начались подношения. Больше всех отличились вождь района, где родилась невеста, и представитель ООН. Первый подарил новобрачным часы и Библию, чтобы те «никогда не опаздывали на работу и всегда помнили о Боге». Второй преподнес коня и корову.

– Наши сотрудники будут счастливы наблюдать, как король ездит на подаренном ими коне, – сообщил он и передал устное послание от Кофи Аннана.

Генеральный секретарь ООН, вопреки проводимой возглавляемой им организацией политике планирования семьи, пожелал новой семейной паре как можно больше детей.

Поздравления перемежались с выступлениями танцевальных ансамблей, со стадиона праздник перекинулся в город и пошел гулять по всему королевству. Сразу после окончания трехдневных торжеств супруги отправились в Рим. Во время медового месяца в Вечном городе они сходили в оперу, посмотрели футбольные матчи с участием «Ромы» и «Лацио», посетили Ватикан.

– А вот в сквош мы не играли, – простодушно выложил репортерам монарх. – Слишком много этот вид спорта отнимает энергии.

После отъезда королевской четы столица Масеру вновь приняла будничный вид. Перед свадебной церемонией работники мэрии бросились было лихорадочно чинить главную улицу Кингзвэй (Королевский путь). Как ни старались, полностью дыры, образовавшиеся за многие годы разрухи, залатать не удалось. Столичные жители не особенно расстроились. Главное, решили они, сохранить добрый настрой и чувство единства, возникшие во время свадебных торжеств. Их так не хватало в королевстве. Тогда постепенно все наладится, в том числе и дороги. И они оказались правы. С момента свадьбы сильных общественных потрясений в Лесото не было.

После вселенского размаха монарших бракосочетаний обычные африканские свадьбы, на которые собираются так называемые extended families – «расширенные» семьи жениха и невесты, включающие близких и дальних родственников – кажутся событием сугубо камерным, почти интимным. Подумаешь, каких-нибудь 300, 400, 500, редко – 800 человек. Но все же об одной провинциальной свадьбе рассказать хочется. Она запала в память не в силу многочисленности участников, а благодаря необычному составу брачующихся. С одной стороны, он поразил даже самих африканцев, но с другой, представляется естественным, так как церемония соединила несочетаемые, на первый взгляд, местные и европейские традиции.

Таинство проходило в полумраке тесной церкви, но громкий голос священника в белоснежном одеянии отчетливо слышался на улице.

– Перед Богом и людьми объявляю вас мужем и женами, – доносилось из открытой двери храма.

Чернокожий мужчина средних лет в белоснежном тюрбане и две женщины в фате почтительно склонили головы. Священник торжественно вручил молодоженам свидетельство о браке. Муж и старшая жена расписались. Рядом стояла и спокойно наблюдала за происходящим младшая супруга.

После венчания новобрачной троице не сразу удалось покинуть храм – небольшой дом на окраине кенийского города Накуру. У порога их встретила толпа любопытных и журналистов. Всем не терпелось взглянуть на необычную семью.

Казалось бы, эка невидаль – две жены сразу. В Африке полигамия распространена широко и повсеместно. В той же Кении, например, известны случаи, когда число спутниц жизни исчисляется двузначной цифрой. Но то – союзы традиционные, нигде официально не зарегистрированные, скрепленные не печатью, а вековым обычаем. В Накуру же бракосочетание освятила церковь, причем христианская. Именно это больше всего и потрясло привычный к многоженству народ.

Жених Аюб Камау, певец 42 лет от роду, исполнявший песни в стиле «госпел», обвенчался с Зиппорой Вамбуи и Мириам Вангуи в храме Кенийского фонда церкви пророка, одного из течений секты Акорино. Руководил обрядом архиепископ Джоанна Мванги.

Церемония, перемежавшая долгие молитвы с песнопениями, продолжалась почти семь часов. Все это время Аюб, как и полагается примерному члену секты, стоял босой и без головного убора. Лишь в самом конце, в момент принесения клятвы супружеской верности, он надел головной убор, напоминавший тюрбан, а в сандалии облачился перед тем, как настало время покинуть храм.

– Я вступил на путь супружеской верности и долга, следовать по которому намерен всю жизнь, – объявил репортерам новоявленный муж. – Отныне наши узы священны и не подвластны воздействию низменных проявлений эгоизма.

Стоявшие по бокам супруги согласно кивали.

– Важнее всего то, как мои жены относятся друг к другу, – продолжил глава семьи. – А они очень дружны, любят всех наших детей и не делят их на своих и чужих.

Аюб отказался сообщить журналистам, сколько у него отпрысков (по агентурным данным, добытым у односельчан, их ко времени женитьбы набралось не менее десятка), но кое-что о своей жизни рассказал.

Вырос он в семье, где оба родителя были активными членами секты Акорино. Отец некоторое время даже занимал пост епископа. Помимо Аюба, в семье росли еще шесть дочерей и один сын. Жена, кстати, тоже одна. Денег высокий сан не принес, поэтому будущий певец, второй по старшинству ребенок, сумел окончить только начальную школу. Трудно сказать, как сложилась бы его судьба, если бы не доставшийся от природы приятный голос.

Парня заметил известный в Кении церковный музыкант Саймон Мбугуа. С тех пор они начали разъезжать с концертами и записывать альбомы на языке народности гикую. В дебютном альбоме была песня про нередко упоминаемое в Библии многоженство.

В 23 года Аюб вступил в гражданский брак с Зипорой, через семь лет – с Мириам. Все трое принадлежали к разным сектам.

– Хотя мы жили хорошо, наступил момент, когда захотелось узаконить отношения, – рассказал муж. – После долгого обсуждения мы решили, что всем нам надо перейти в одну церковь и там обвенчаться. Так для семьи будет лучше.

Сказано – сделано. Аюб сообщил о планах родителям обеих своих подруг и заручился их полным согласием.

– Я верю, что мой пример вдохновит наших детей, – поделился новобрачный. – Теперь и они, когда придет время сочетаться брачными узами, наверняка не будут жить во грехе, а скрепят союз в церкви.

Саймон Мбугуа, бывший на свадьбе свидетелем, поддержал коллегу.

– Я знаю эту троицу много лет, – заявил он. – Уверен, что их брак будет и впредь процветать, а дети вырастут богобоязненными и высокоморальными.

Не сомневался в этом и архиепископ Мванги. Согласие венчать сразу троих он обосновал вдохновляющими примерами из Ветхого Завета.

– В книге Бытие, в главе 25-й, Авраам, уже женатый на Саре, взял себе вторую жену по имени Хеттура, – на память стал перечислять он. – Царь Давид и царь Соломон имели множество жен. У знаменитого патриарха Иакова было две жены – Лия и Рахиль…

Кенийское духовенство, представляющее основные христианские направления, цитаты из Священного писания не убедили.

– Из-за многоженства царя Соломона еврейское царство распалось на Израиль и Иудею, – напомнил священник англиканской церкви Джон Гачока. – Архиепископ проповедует ложное учение. Брак предполагает объединение одного мужчины с одной женщиной, иначе как они могут стать единой плотью?

И все же у Аюба и его суженых нашлись влиятельные защитники. Бывший член парламента от Накуру, ставший епископом им же основанной секты «Кенийское национальное евангелическое братство» Джозеф Кимани не увидел в тройственном браке ничего предосудительного.

– Англикане и пресвитериане сами не безгрешны, – полагал он. – А потом то, что жена должна быть одна, в Библии сказано всего раз. В Первом послании к Тимофею святой апостол Павел, перечисляя условия, которые нужно соблюдать епископу, говорит среди прочего, что тому следует быть «одной жены мужем». Ну, это его частное мнение. Сам апостол Павел, к слову сказать, бывший до принятия христианства фарисеем, жил холостяком. Стало быть, тоже не соответствовал.

Истинная причина запрета на многоженство – стремление навязать Африке западную культуру, считал бывший парламентарий.

– Но миссионеры, старательно изгонявшие все африканское, просчитались, – констатировал он. – Западная культура рушится на глазах. Узаконены аборты, гомосексуализм и прочее зло. Сегодня высокая мораль сохранилась только в африканской культуре, которая позволяет мужчине иметь много жен. Благодаря этому мои чернокожие братья могут избежать упаднического западного поведения – распутства и всего такого прочего.

Богословские и политические споры, которые вызвало заключение тройственного брачного союза, разгорелись в Кении не на шутку. Но пора, однако, спуститься из философских эмпирей на землю. Надо прямо задать Аюбу вопрос, который вертится на языке: как ему удается сохранять расположение к себе супруг не только днем, но и ночью?

– А какие здесь могут возникнуть проблемы? – изумился глава семьи. – Младшая жена Мириам находится в Накуру, ведет финансы, присматривает за нашими общими детьми, которые ходят в городе в школу. А старшая Зиппора живет на семейной ферме. После концертных туров я навещаю их по очереди. Пока обид не было.

Так что пусть устыдится тот, кто вообразил себе невесть что. Большая семья – категория не столько моральная, сколько экономическая. В африканской глубинке добровольному объединению мужчины и нескольких женщин жить проще и удобнее, чем привычной европейцу двучленной ячейке.

Да и кто сказал, что одна жена – норма, а несколько – исключение? Если имеется в виду Африка, дело обстоит, скорее, наоборот. Традиционные браки ограничений не устанавливают. Ислам, весьма распространенный в Кении, дает правоверному возможность иметь до четырех жен. Местное христианское духовенство тоже, как правило, относится к многоженству терпимо. Даже те направления, которые проповедуют моногамию, чаще всего не гонят прочь прихожан, отказывающихся соблюдать это правило. О сектах и говорить нечего. Хотя, справедливости ради, африканские христиане не одиноки. В XIX веке многоженство признавали и американские мормоны.

Что касается Акорино, то эта секта состоит из нескольких десятков групп. Кенийский фонд церкви пророка считается умеренным и либеральным течением. Более радикальные – Святой Дух, Кахирига, Киратина – запрещают последователям здороваться с представителями других направлений, ездить в одном автомобиле или автобусе. Но, пожалуй, самое опасное в их учении – отказ от лекарств и врачей. Заболев, они призывают церковных старцев, те, строго по Библии, возлагают на голову пораженному хворью руку и… раз на раз не приходится. Иногда пациент выздоравливает, а иногда отдает Богу душу.

Так и живет одна из сотен существующих в Кении христианских сект – в мире, но не с миром. Пока она толкует на свой лад Священное писание, отправляет не похожие на других обряды, никому до нее нет дела. Публика и судебные органы начинают интересоваться Акорино, когда ее сторонник чудит – отправляется в мир иной после отказа принять медицинскую помощь или, как в случае с Аюбом, женится сразу на двух женщинах.

Глава 3

Сухой закон африканского секса

Выбор невесты и свадебный обряд – не единственные особенности в отношениях между полами. Соединившись брачными узами и начав совместную жизнь, супруги, как известно, вступают друг с другом в особенно близкое общение. В Африке эта потаенная часть человеческой жизни тоже сопровождается деталями, до которых выходцам из других континентов самостоятельно не додуматься вовек. Мне завеса африканской супружеской тайны приоткрылась в одной из поездок по Зимбабве, когда, повинуясь любопытству, я заглянул в палатку к колдуну, или, как его там обычно называют, к нганге.

В разговоре с чародеем я без всякой задней мысли упомянул о том, что среди белых бытует представление о завидной неутомимости в постели чернокожих обитателей планеты. Как выяснилось, слова запали нганге в душу. Прощаясь, он наклонился к стоявшим подле него чашечкам, горшочкам и ступкам и отсыпал в кулек, свернутый из старой пожелтевшей газеты, с полстакана белого порошка. Сознаюсь – последовавшие объяснения вогнали меня в краску. Только царивший в хижине полумрак помешал знахарю в полной мере оценить действие его слов.

Таинственный порошок, пояснил нганга, поможет многократно усилить наслаждение от утех с супругами. Множественное число моих предполагаемых партнерш в устах знахаря прозвучало естественно и не удивило. К тому времени я уже привык к тому, что многие африканцы, особенно в сельской местности, имеют несколько жен. Заинтриговали и смутили последовавшие разъяснения.

– Если все жены уже приелись, мое средство придется как нельзя кстати, – наставлял нганга.

Помолчав и привычно погладив леопардовую шкуру, укрывавшую колено, он продолжил, постепенно воодушевляясь и повышая голос.

– Способ применения – проще не бывает. Утром выбранная тобой жена подсыпает порошок себе в лоно, и готово дело. Вечером смело можешь ложиться с ней в постель. Вот увидишь, такого жаркого, истинно мужского секса у тебя еще не было. Даю гарантию. Все, кто испробовал, нахвалиться не могут. И ты спасибо скажешь не раз.

Слушая речь нганги, я согласно кивал и поддакивал. А что еще оставалось делать? Не обижать же уважаемого человека. Пробовать на себе я, скажем мягко, желанием не горел. А уж последние слова знахаря, произнесенные при прощании, отбили бы охоту даже в случае, если бы такое желание все же возникло.

– И хорошо запомни: перебарщивать опасно, – многозначительно предостерег колдун. – Достаточно одной чайной ложки. Больше – ни-ни!

Пробормотав благодарность, я поспешил покинуть сумрачную хижину нганги. Все же общение с всамделишным потомственным колдуном здорово действует на психику, как ни старайся уверить себя в том, что все это не более чем дешевые трюки и предрассудки.

Отойдя подальше и облегченно вздохнув, я принялся изучать таинственный дар. На свету снадобье сильно смахивало на пудру. Едва уловимый запах скошенной травы намекал на растительное происхождение зелья. Сходство с пудрой не случайно, подумалось в тот момент. Снадобье ведь предназначалось для прекрасных дам. А то, что наносить его следовало не на щечки, а на места самые что ни на есть интимные и скрытые от посторонних взоров, – в конце концов лишь нюансы.

Смущенный и заинтригованный я не стал выбрасывать снадобье в надежде, что кто-нибудь из приятелей-африканцев дополнительно просветит меня о механизме его действия. Так и получилось. Первый же, кому я показал порошок, без колебаний определил: мушонга векупфиека, или в просторечии – уанки. Действует безотказно, удаляя влагу, разогревая влагалище и создавая тем самым условия для любимого африканскими мужчинами «сухого секса».

– Дело в том, что весь смысл полового удовлетворения – так, как он понимается в нашей культуре, – состоит в достижении максимального трения, – без обиняков объяснила причину, заставившую колдунов создать столь странное, на мой непросвещенный взгляд, снадобье, зимбабвийский психолог Агнесс Руанганга.

К этому специалисту, профессионально занимавшемуся вопросами «сухого секса», мне посоветовали обратиться за компетентным мнением. Агнесс изучала проблему не первый год и ее выводы, основанные на множестве примеров из практики, вполне совпали с моими умозрительными заключениями.

– Не берусь судить, что хорошего находят в таком способе мужчины, но женщины получают от него лишь острую боль и опасные болезни, – горячо убеждала психолог, ритмично постукивая по столу ребром ладони, как будто я пытался оспаривать ее доводы. – При сухом акте неизбежно возникают микроскопические ранки и разрывы, а следовательно, значительно возрастает риск заразиться гонореей, сифилисом, ВИЧ. Это не просто слова, а вывод, основанный на проведенных опросах и обследованиях.

Быть может, она полагает, что я в душе поддерживаю зимбабвийских мужчин из мужской солидарности, подумалось мне, слушая, как настойчиво и красочно Агнесс расписывает передо мной ужасы секса по-африкански. Но из дальнейшей беседы выяснилось, что ее излишне аффектированная манера говорить связана с профессиональной деятельностью. Привычка убеждать выработалась в результате долгих разговоров с активистками женских организаций, ведь Агнесс не только изучала сухой секс и его последствия, но и пыталась с ним бороться. Когда она ездила по городам и сельским районам Зимбабве, то обязательно собирала местных общественниц, разъясняла, советовала.

– К сожалению, почти не помогает, – сокрушалась психолог. – Слишком глубоко практика изготовления уанки уходит в традиции, в том числе и моей народности шона. В наших сказаниях о сотворении мира детородный орган считается божественным храмом созидания, который в момент оплодотворения должен быть идеально чистым, то есть сухим.

Убежденность в необходимости держать лоно сухим приобретается девочками шона во время символических церемоний и обрядов, втолковывается матерями и тетками.

– С другой стороны, влияет борьба женщин за мужчину, – продолжала методично рубить правду-матку Агнесс. – В Зимбабве полигамия разрешена законом, а супружеская верность, прямо скажем, явление не частое. Женщина, заподозрив или получив доказательства того, что муж ходит на сторону, готова на что угодно, лишь бы его вернуть. Наши проститутки, уговаривая клиента, непременно скажут, что, если он предпочитает сухость, у них есть уанки и услуга не будет стоить ему ни единого лишнего цента.

Одно из исследований Агнесс показало, что осушающими средствами пользуются больше 90 % женщин. Причем это далеко не только малограмотные жительницы деревень.

– Образованные дамы, конечно, так просто не сдаются, но грешат и они, – заверила психолог. – Просто чтобы добиться сухости, к колдунам не ходят, а выбирают иные способы: до умопомрачения стоят под холодным душем, используют хорошо впитывающие материалы, антисептики и много чего еще. Вы представить себе не можете, до чего доходят наши женщины. Бывали случаи, когда там, ну, вы понимаете где, находили зубную пасту и сельскохозяйственные удобрения.

Если бы об удобрениях мне поведал какой-нибудь знакомый африканец, я, безусловно, не поверил бы и даже, пожалуй, мысленно покрутил пальцем у виска. Но не доверять опытному специалисту резона не было. И пусть столь грубые методы практиковались в небогатых и не особенно образованных семьях, но ведь таковых в Африке большинство, так что оставалось только удивляться и разводить руками.

Пикантное открытие не означает, что в больших африканских городах наряду с традициями не существуют современные технологии. Не миновали Черный континент ни противозачаточные таблетки, ни женские презервативы, ни пресловутая виагра. Совершая победное шествие по свету, американский стимулятор эрекции покорил продвинутую часть африканского общества. Однако признание этого едва ли не самого мужского продукта западной цивилизации проходило на моих глазах не без проблем. Во-первых, сама попытка подогреть африканский темперамент многим жителям Черного континента казалась не вполне правильной. А тут еще конкуренция со стороны народной медицины… Вековые привычки и нганги просто так не сдаются.

О том, что в Африке искони существует дешевая и популярная виагра для народа, я узнал на центральном рынке Найроби. Место это обихоженное, крытое, оборудованное прилавками, в общем, – вполне цивилизованное, а потому часто посещаемое не только кенийцами, но и иностранцами. Я тоже регулярно заезжал туда за овощами. В одно из первых посещений я вошел на рынок вслед за высокой, пышнотелой кенийкой, на голове которой возвышалась прическа из множества туго заплетенных косичек. Не обратить внимания на такую женщину было невозможно. У одного из прилавков она чуть замедлила шаг, и этого оказалось достаточно. Со всех сторон ее атаковали торговцы, выкрикивая нестройным хором: «Лучшие кисумские огурчики!», «Дыни – свежайшие, сладкие!», «Бесподобная папайя, для вас особая скидка!» Женщина остановилась и нерешительно обвела взглядом товар.

Перед ней высилась аккуратно сложенная пирамида из зрелых фиолетовых авокадо.

– Возьмите хоть пару, не стесняйтесь! – продавец заговорщицки округлил глаза, сверкнув желтоватыми белками. – Не себе, так мужу. Чтобы в семье порядок был не только на кухне.

Покупательница смущенно заулыбалась и послушно отобрала два крупных плода.

Смысл сценки, свидетелем которой я невольно стал, прояснился, когда я разговорился со знакомым кенийским журналистом, работавшим в еженедельнике, который специализировался на разного рода сенсациях. Перемыв, по традиции, косточки политикам, он пожаловался на охватившее его соотечественников повальное, переходящее разумные пределы увлечение тонизирующими средствами.

– Всему виной эта дурацкая виагра, – досадовал репортер. – Как только про нее пошли статьи в газетах, мужчины с ума посходили. Вообразили, что стать чемпионом по сексу – пара пустяков. Типа, проглоти стимулятор покруче, и готово дело. Каюсь, тоже причастен. Сам не раз расписывал чудо-таблетки. Тираж-то поднимать надо.

В аптеках Найроби отыскать виагру нетрудно, но купить ее может далеко не каждый. Одна упаковка стоит больше, чем зарабатывает в месяц обычный столичный житель. Но шумиха, поднятая вокруг заморского препарата, свое дело сделала. Глаза кенийцев загорелись, они бросились искать местный эквивалент вожделенных таблеток, который был бы им по карману.

Без сомнения, самое известное исконно африканское средство для повышения потенции – порошок, приготовленный из носорожьего рога. О его волшебной силе ходят легенды, но проверить их на практике вряд ли удастся. Носителей рога осталось так мало, что достать снадобье непросто. К тому же за такую варварскую операцию в Кении можно получить немалый срок. Носороги охраняются международной конвенцией, кенийскими законами, егерями национальных парков. В общем, лучше не пытаться. Да и стоимость порошка заоблачная.

К тому же по секрету могу сообщить, что на самом деле истории про чудесный рог – чистой воды вранье. Ученые доказали, что по составу боевое носорожье оружие принципиально ничем не отличается от человеческих ногтей. Выходит, чтобы стать половым гигантом, надо регулярно грызть ногти? Как бы не так! Вот и рог помогает мужчинам не больше. Ответ на вопрос о том, почему же, невзирая на все разоблачения, порошок продолжает пользоваться спросом, знают исследователи африканского фольклора. Они говорят, что стать символом завидной потенции рогу помогло чисто внешнее сходство с мужским достоинством, пребывающем в приподнятом настроении.

Другое дело – омугомберо. Эту травку, растущую на склонах гор на западе Кении, издавна собирала одна из крупнейших народностей страны луя. Поначалу растение, по вкусу отдаленно напоминающее мяту, использовали исключительно как освежитель полости рта. Со временем мужчины луя стали замечать, что усердное жевание омугомберо дает интересный побочный эффект, превращая, как они выражаются, «даже слабого теленка в мощного быка». После появления виагры полузабытое средство вновь извлекли на свет божий. Дешевизна и доступность травы принесли ей бешеную популярность и любовь обитателей бедных кварталов Найроби.

Озабоченность кенийцев будуарной стороной жизни, выплеснувшаяся наружу благодаря шумной кампании чудодейственного заморского средства, подсказала продавцам старых, всем известных продуктов очевидный рекламный ход. Первыми среагировали производители какао. Внезапно выяснилось, что грозный властитель ацтеков Монтесума, обладавший гаремом из 600 жен и наложниц, перед тем как окунуться в океан чувственных наслаждений, выпивал несколько чашек бодрящего напитка. О результатах архивных поисков почтеннейшую публику оповестили незамедлительно, наняв несколько бойких журналистов.

– Вот те на, а мы чем хуже? – подумали крестьяне, выращивающие авокадо.

Вскоре с их легкой руки с помощью сарафанного радио в народе поползли слухи о якобы недавно открытом удивительном свойстве этого, бесспорно, питательного и вкусного плода. Авокадо – ничем не хуже виагры, даже лучше, убеждали труженики полей своих деревенских и городских знакомых в доверительных беседах за бутылочкой пива. Только те таблетки заграничные и, возможно, вредны для африканцев, а это свое, родное, натуральное.

И ведь сработало!

– Смотрю, что-то молодежь подозрительно рьяно взялась за авокадо, – продолжал рассказ мой кенийский знакомый. – Племянник-студент, как на рынок ни пошлешь, обязательно принесет несколько штук. А раньше был равнодушен, все больше манго и папайей увлекался.

Шутки шутками, но, как выяснилось в государственном управлении по развитию овощных культур, учреждении, безусловно, серьезном, всего за полгода в некоторых районах страны потребление плодов выросло в несколько раз.

Что ж, на здоровье! Требуемого эффекта новые поклонники авокадо, может быть, и не дождутся, зато и вреда не будет. Опять же, маслянистый плод хорошо утоляет голод, что в условиях Африки немаловажно. А уж с чесночком да с майонезом, да со ржаным хлебцем… Но, как ни прекрасно авокадо на вкус, к половой жизни оно вряд ли имеет отношение.

А вот йохимбе имеет, и самое прямое. Это название известно и у нас, хотя, в отличие от широко распространенного авокадо, которое в больших количествах выращивают на Черном континенте почти повсюду, дерево с таким названием встречается только во влажных тропических лесах пяти сопредельных стран: Республики Конго, Демократической Республики Конго, Экваториальной Гвинеи, Габона и Камеруна. Раньше оно росло и в Нигерии, но теперь там остались единичные экземпляры. Остальное под корень вырубили представители озабоченной половины человечества, потому что если какое-то африканское средство усиления сексуального влечения и может по-настоящему состязаться с виагрой, то это йохимбе, или, выражаясь научно, – pausinystalia johimbe (лат.). Чтобы стать на время половым богатырем, нужно растолочь кусочек коры в порошок, высыпать в воду и вскипятить. Так поступают местные жители, которые пользуются средством сотни лет. Но важно хорошо разбираться в дозах. Йохимбе – не авокадо. Могут быть неприятности. То, чего так страстно хотелось, достигнуть несложно, зато потом сутками придется страдать от постоянного возбуждения.

Европейцы, узнавшие о ценном свойстве вытяжки из коры йохимбе в начале XX века, не спешили делиться с миром своим открытием. Вплоть до последних лет камерунская компания «Плантекам», которой владеют французы, держала источник своего процветания в строжайшем секрете. Тайной оставался и экологический ущерб, наносимый девственным лесам постоянно расширявшимися заготовками сырья. Каждый местный поставщик ежегодно сдает производителю вытяжки не менее 200 тонн коры. Для этого ему надо срубить больше 6000 взрослых деревьев. Но он хотя бы делает это официально, по лицензии. А сколько таких заготовщиков действуют нелегально, не знает никто. Они получают по полдоллара за килограмм коры, счастливы и готовы рубить все подчистую, не подозревая, что компания выжимает из этого килограмма в тысячи раз больше.

По прогнозам, при таких темпах заготовок йохимбе уже через десяток-другой лет останется только в книжках, да воспоминаниях. Допустить полное исчезновение источника своего благосостояния руководству «Плантекам», разумеется, не хотелось бы. Поэтому от полной закрытости компания перешла к широкой гласности. Она распахнула двери перед учеными и поощряет опыты по разведению дерева на плантациях.

Если эксперимент увенчается успехом, он позволит убить сразу двух зайцев: сохранит дерево в естественных условиях и удовлетворит спрос на живительный экстракт, который после появления виагры только вырос. Йохимбе вошел в моду. Помимо любителей естественных продуктов, всегда предпочитавших натуральное синтетическому, его все чаще выбирает молодежь.

Еще один безошибочный показатель растущей славы – африканскому дереву посвящены тысячи страничек в интернете. Все они обещают пользователям отменный сексуальный аппетит. Причем не только мужчинам, но и женщинам. Йохимбе ведь в простонародье зовется «пять часов» – намек на то, что заснуть с ним невозможно по крайней мере до пяти утра. Зачем же так жестоко мучить партнера? Лучше уж принять порошок вместе.

Успех виагры среди элиты засвидетельствовал ускоряющееся проникновение в Африку не только продуктов, но и нравов Запада. Однако принимается не все. Какими бы хрупкими и зависимыми от внешнего мира ни казались африканские государства, как бы горячо и неразборчиво часть местного образованного класса ни пыталась подражать белым людям, есть вещи, отвергаемые в принципе, в том числе и в сексе. На первый взгляд кажется, что уж где-где, а в этой области африканцы не обременены комплексами, но это не так. Табу имеются, причем строгие. Едва ли не самое незыблемое – отношение к однополой любви. Стоило всесильной Америке, где на престоле сидел «великий сын кенийского народа» Барак Хусейн Обама, возвести в сан епископа гомосексуалиста, и Кения вскипела от возмущения.

– Сомнений нет. В наш храм вступил сам дьявол, – гневно заявил архиепископ англиканской церкви Кении Бенджамин Нзимби.

Событие произошло на далеком Американском континенте, но восприняли его с такой непримиримой враждебностью, будто оно случилось по соседству и не у англиканских братьев по вере, а у смертельного врага. Рукоположение в храме представителя нетрадиционной ориентации до глубины души потрясло и оскорбило не только церковников Кении и Африки в целом, но и подавляющее большинство рядовых христиан.

Пусть на дворе XXI век, пусть однополые семьи перестали быть диковинкой, а высокопоставленные геи гордо вещают о своих предпочтениях с телеэкранов и газетных страниц, в Африке дела обстоят по старинке. Однополым партнерам приходится скрывать отношения, а обнародование тайны вызывает взрыв возмущения, а то и судебные преследования.

О шариате, практикуемом не только в арабских странах, но и, например, в северных штатах Нигерии, нечего говорить. Там за незаконные контакты с гражданами своего пола можно получить смертный приговор. На практике это означает закапывание в землю по шею с последующим коллективным побиванием булыжниками.

Юридически гомосексуализм находится под запретом не во всех государствах Черного континента. В 11 странах он даже официально разрешен, а еще в восьми законодательство о нем никак не упоминает, то есть формально не осуждает. Зато в остальных, а количество африканских государств превышает полсотни, представители сексуальных меньшинств считаются преступниками. Причем население, далеко не всегда согласное с действующими законами, многие из которых почти в неизменном виде унаследованы от колониальных времен и чудовищно устарели, в данном случае целиком стоит на стороне Фемиды.

Ревностно защищают эту специфическую часть уголовного кодекса и политики. Первый президент Намибии Сэм Нуйома отдал полиции приказ без лишних церемоний и проволочек арестовывать и депортировать из страны всех геев и лесбиянок, выявленных блюстителями порядка. Президент Зимбабве Роберт Мугабе заявил, что гомосексуалисты «хуже свиней и псов», а Даниэль арап Мои, правивший четверть века в Кении, не уставал убеждать сограждан, что однополая любовь «противоречит африканским нормам и традициям».

Последний тезис характерен. Подавляющее большинство африканцев свято верят, что презираемое ими явление принесли на континент колонизаторы. Убедить себя им легко, так как сегодня распространение гомосексуализма усиленно подстегивается западными средствами массовой информации.

– Это идет к нам с Запада посредством презервативов, телевидения и интернета, – убежден танзанийский священник Кристофер Мтикила. – В некоторых западных странах тенденция представляется необратимой. Безответственные правительства поощряют практику, скрываясь за маской защиты основных демократических прав. Но мы должны провести четкую грань между правами человека и извращениями.

На помощь священник призвал Господа.

– Вспомните гомосексуалистов Содома и Гоморры, пытавшихся надругаться над тремя посланниками божьими, – обличал Кристофер Мтикила. – Их гнусность истощила терпение Отца нашего и навлекла на развратные грады божественный огнь. А посему не следует почитать за дома божии такие, с позволения сказать, церкви, что приветствуют гомосексуалистов и посвящают их в священный сан.

Вклад в развитие однополых отношений вносят белые гости, что также в глазах африканцев служит доказательством западного происхождения приверженности некоторых сограждан к однополым отношениям. В странах Африки действительно развивается гомосексуальный туризм. Все больше чернокожих подростков и юношей готовы отдаться богатым, по их разумению, заокеанским гостям. Чаще всего, не по влечению сердца, а за деньги.

Поднаторевшие в полемике защитники прав меньшинств в долгу не остаются. Если однополая любовь чужда Африке, то почему для обоснования этого аргумента его сторонники прибегают к Библии и Корану, заимствованным на других континентах? – спрашивают они. И сами же отвечают: потому что гомофобы – консерваторы и готовы использовать любые средства, чтобы сохранить царящие в Африке замшелые нравы, при которых мужчина безраздельно властвует над женщиной. Гомосексуализм разрушает устоявшиеся нормы и тем самым угрожает реакционному, патриархальному обществу, доказывают они полезность однополой любви для общественного прогресса.

Что касается собственно африканских традиций, то однополые браки не столь уж редко встречаются среди мужчин-мусульман восточного побережья континента, причем упоминания о них можно обнаружить в довольно древних документах. Связано это, очевидно, с особенностями брачного права у последователей ислама. Существуют и женские семьи.

В мою бытность в Кении немало шума наделала история 70-летней Грейс Ванджиру Ндунгу. Она стала известна благодаря иску, который подала, чтобы отсудить имущество скончавшегося супруга. Убежденная, что имеет права на движимость и недвижимость усопшего, вдова надеялась легко выиграть процесс и, без сомнения, преуспела бы, если бы не одно обстоятельство: скончавшийся благоверный тоже был женщиной.

В наследство «жене» досталась ферма, на которой она прожила с однополым супругом почти полвека. После похорон землю и дом попытались заполучить его родственники. В ходе процесса стало очевидным, что браки между женщинами традиционно бытуют у нескольких кенийских народностей, в том числе гикую, к которой принадлежала Грейс. Правда, если разобраться, такие союзы имеют мало общего с гомосексуальными семейными парами в развитых странах, так как создаются на экономической основе, без малейшей примеси секса. Партнерами выступают бесплодные женщины и вдовы, поодиночке обреченные на нищету и голод. Две женщины совместно ведут хозяйство и воспитывают детей. Так им проще, легче и удобнее.

– Мой клиент – обычная вдова, только ее муж был женщиной. Вот и вся разница, – твердил адвокат, надеясь убедить суд.

О женских семьях я читал, но полагал, что такой вариант брака остался в далеком прошлом. Если бы не отчаяние Грейс Ндунгу, толкнувшее ее на обращение в суд, я, наверное, так и не узнал бы, что эта древняя форма совместной жизни существует в Африке по сей день. Опрос среди знакомых выявил, что, как правило, такие тяжбы улаживаются в традиционных судах с участием вождей и старейшин.

Как бы то ни было, однополый брак в Африке бытовал испокон века и не вызывал сильного раздражения. Поэтому, если уж говорить о влиянии Запада, то рьяная пропаганда нетрадиционных отношений привела не столько к популяризации секс-меньшинств, сколько к повышению градуса их неприятия в африканском обществе. За исключением, пожалуй, ЮАР.

Сейчас это единственная африканская страна, где геи не просто существуют на законных основаниях, но и могут открыто собой гордиться. Их права, в том числе возможность усыновлять детей, гарантированы конституцией и защищаются государством.

Добиться полномасштабного признания южноафриканские меньшинства смогли благодаря особенностям исторического пути, который страна прошла в ХХ веке. Еще пару десятков лет назад, когда у власти в ЮАР находилось белое меньшинство, проводившее политику апартеида, то есть раздельного проживания рас, за гомосексуализм преследовали, и церковь безоговорочно поддерживала в этом вопросе белое правительство. После 1994 года, когда к власти пришло чернокожее большинство, наказание за нетрадиционную ориентацию стало рассматриваться как часть наследия репрессивного расистского режима, попиравшего права человека. Законодательство изменили, и гомосексуалисты ЮАР, в значительной части белые, на зависть коллегам из других африканских государств, теперь пользуются теми же правами и свободами, что и их единомышленники в самых что ни на есть прогрессивных западных странах.

Признанной африканской столицей геев стал Кейптаун. Там проводятся парады любви, туда со всего мира устремляются белые поклонники черных юношей, там работают многочисленные ассоциации, объединения и клубы. Действуют организации секс-меньшинств и в других африканских странах, но найти их непросто. В столице Кении, например, чтобы попасть на вечеринку флиртующих друг с другом мужчин или влюбленных друг в друга женщин, придется потрудиться. Надежным пропуском послужит знакомство с одним из завсегдатаев, но им еще нужно обзавестись.

Не то чтобы посетители тайных заведений всерьез опасаются репрессий. Как правило, это небедные, успешные, хорошо образованные люди, и нелюбовь властей, да и предусмотренные кодексом наказания за «действия, противные человеческой природе», их не слишком смущают. Никто не помнит, чтобы в Кении данный закон применялся. К тому же почти у каждого посетителя однополых вечеринок имеются хорошие адвокаты. Просто кенийские гомосексуалисты считают, что не стоит дразнить гусей и лишать себя удовольствия спокойно, раскрепощенно общаться в среде себе подобных. Рассекретив места и время сборов, они навлекут нездоровый интерес публики, и тогда вряд ли удастся избежать ругани, скандалов, а может, и чего похуже.

Несмотря на грозные окрики президентов и суровые статьи законов, геи большинства стран Африки в крупные неприятности не попадают, а иной раз и одерживают громкие победы. Верховный суд Намибии вынужден был признать равные права лесбийских пар и обычных разнополых союзов. Даже в Зимбабве судебные власти отказали правительству в праве запрещать гомосексуалистам выставлять печатную продукцию на международной книжной ярмарке в Хараре.

В Африке страсти по однополой любви подогреваются в основном иностранцами, то есть представителями международных ЛГБТ-ассоциаций, и неправительственными организациями. Если бы не они, немногочисленные местные сторонники нетрадиционных сексуальных отношений вели бы себя тише воды ниже травы.

По большому счету борьба за права сексуальных меньшинств в Африке напоминает бурю в стакане воды: кипит, бушует, суетится часть интеллектуальной верхушки, а широкие массы остаются глухими и равнодушными. Гораздо резче простые африканцы реагируют на попытки иностранных структур ограничить рождаемость, потому что эта норма современной цивилизации, усиленно внедряемая в развивающихся странах, касается почти всех.

Плакаты, изображающие счастливую семью с двумя детьми, висят в Африке повсюду. Так неправительственные организации стараются донести до жителей континента мысль о том, что нужно рожать меньше. Когда я приехал в Замбию, плакаты висели и там, хотя огромная страна не выглядела перенаселенной.

Пролетая над Замбией на самолете, я всякий раз видел чересполосицу открытых и лесистых, но большей частью безлюдных участков земли. Стоило зайти в Лусаке в представительство какой-нибудь международной благотворительной организации и спросить о самых насущных проблемах страны, как в ответ обязательно раздавались сетования на то, что в стране слишком много людей.

Противоречие объясняли тем, что, хотя Замбия считалась одним из наименее населенных государств континента, по уровню рождаемости она обосновалась среди лидеров. Согласно статистике, в среднем замбийские женщины производили на свет семерых детей. В результате с 1963 года, то есть с момента предоставления независимости, за четыре десятилетия население республики возросло с трех до девяти миллионов человек и продолжало стремительно увеличиваться, оставаясь источником постоянной головной боли для стран-доноров, за счет которых финансировались две трети государственного бюджета.

– Это что-то вроде заколдованного круга, – говорил мне преподаватель столичного университета Майкл Келли. – Чем больше рождается детей, тем моложе в целом становится население. Половине замбийцев еще не исполнилось 15 лет, а до 70 доживают единицы. Но чем моложе население, тем выше уровень рождаемости. Даже если принять самые радикальные меры, в ближайшие полтора десятилетия темпы прироста снизятся незначительно.

Проблема была в том, что радикальные меры, под которыми чаще всего понималось активное внедрение искусственных методов ограничения рождаемости, а говоря проще – противозачаточных средств и абортов, – наталкивались в Африке на глухую стену непонимания и враждебности. Пропагандируя контрацептивы, врачи и сотрудники благотворительных организаций тщательно избегали словосочетания «контроль над рождаемостью», предпочитая более благозвучное «планирование семьи». Но и такая подмена не спасала положения. Африканцы продолжали плодить детей, спокойно объясняя это доброй традицией.

Действительно, на Черном континенте большое число детей издревле считалось показателем здоровья, силы и благополучия. Но если внимательнее приглядеться к тому, что происходит в современной африканской семье, то картина получится неоднозначной, противоречащей укоренившимся представлениям. К примеру, считается, что рожать как можно больше детей женщину заставляют мужчины. Но как-то раз, разговорившись с соседским слугой, я выяснил, что в реальной жизни нередко происходит и наоборот.

Когда у Джозефа Чонго появился четвертый ребенок, он сказал себе «хватит» и пошел в больницу, чтобы посоветоваться, как лучше избежать очередной беременности жены. Два года он оставался «бездетным» и, вопреки бытующим в отношении африканцев стереотипам, не печалился. Если бы только не жена и не ее родственники! Пока женщина молода, она должна рожать – ежедневно пилили они Джозефа до тех пор, пока бедняга, наконец, не сдался. Незадолго до нашего разговора у него появился восьмой ребенок, и конца прибавлениям в семействе не предвиделось.

Рассказ Джозефа сопровождался горестными вздохами, доказывавшими, каково было истинное отношение этого замбийца к проблеме многодетных семей. Расспросы выявили, что он потомственный горожанин, окончивший семь классов, что по местным меркам считалось совсем не плохо. До того, как поступить в услужение, Джозеф работал электриком, а в семье был пятым и последним ребенком. Супругу же взял неграмотную, из деревни, а братьев и сестер у нее была чертова дюжина.

Поначалу я счел историю нетипичной, но со временем понял, что она вполне может стать материалом для обобщений. Не в том смысле, конечно, что в Африке всегда и во всем виноваты женщины, а в том, что она помогает опровергнуть еще одну аксиому: чем богаче африканец, тем больше у него детей. У хозяина Джозефа, управляющего банком, детей было трое, и новых он заводить не собирался. Так что число отпрысков зависит не столько от благосостояния родителей, сколько от прочности их связей с деревенской общиной и уровня образования.

Вот, к примеру, два замбийца, которые без натяжки могут претендовать на роль символов Африки старой, то есть традиционной и многодетной, и Африки будущей, где нынешний демографический взрыв, возможно, пойдет на убыль.

Первый – 67-летний крестьянин Айзек Мапонго, человек богатый, владевший обширной фермой. У него было больше 50 жен и около сотни детей. Возможно, и больше. Он давно сбился со счета и мог сказать, сколько у него супруг и наследников, только приблизительно. Непоколебимый сторонник традиций, он свято уверовал в то, что мужчина обязан иметь столько жен и производить столько детей, сколько в состоянии содержать. Айзек владел грамотой, но читал только Библию. О планировании семьи отзывался с презрением как о выдумке белых, которые давно перестали быть настоящими мужчинами.

Вторая – 38-летняя женщина Эмелда Чола, дослужившаяся до полковника военно-воздушных сил. Мечтой ее жизни было доказать, что женщины не хуже мужчин могут выполнять любую работу. С чуть заметной улыбкой вспоминала она о том, как родители, узнав о поступлении в летное училище, долго не могли прийти в себя.

– Зато теперь они гордятся мной, – говорила Эмелда.

Сложилась и личная жизнь пилота, которая, по замбийским канонам, очень поздно, в 25 лет, вышла замуж и родила только троих детей. Она считала, что это максимум того, что может себе позволить, ибо у нее ответственная работа, поглощающая много сил и времени.

Думается, что чем быстрее будет расти городское население, чем стремительнее станет разрушаться сельская община, тем больше континент будет вовлекаться в мировую экономическую систему и становиться похожим на другие регионы мира. Несмотря ни на что, процесс этот идет, и таких женщин, как Эмелда, становится все больше.

Говорят, что к 2050 году почти треть населения Земли будет жить именно в Африке Может быть, но пока это не более чем предсказания. Действительность может быть совсем иной. Прогноз основывается на проекции в будущее нынешних темпов рождаемости, а они не остаются неизменными. В той же Замбии в 1960-е годы на каждую женщину приходилось почти семь детей, а к началу нынешнего века – менее пяти.

С одной стороны, в исторической перспективе Африка вроде бы не отклоняется от общемировой траектории. Если на события, связанные с борьбой против высокой рождаемости и судьбой сексуальных меньшинств взглянуть с некоторого отдаления, проследив их развитие за последние 30–40 лет, получается, что континент движется по пути сексуальной эмансипации и сокращения прироста населения, проторенному Западом. Как обычно, идет неспешно, но, сколь бы сильно ни возмущались политики, церковные деятели и общественность, до последнего времени казалось, что движение это неумолимо.

Сейчас тенденцию можно поставить под сомнение. Либеральный вектор, определявший африканскую и мировую общественную жизнь конца прошлого и начала нынешнего века, больше не представляется неизбежным. Традиционные ценности, отступившие было в тень, вновь выходят на передний план. Отказаться от них полностью большинство землян не могут и не желают. В Африке эта неистребимая черта человеческой натуры, предпочитающей следовать заветам предков, сохраняется тем прочнее, чем стремительнее меняется жизнь вокруг.

Глава 4

Мадонны черные и белые

Шумные бракосочетания вождей, в которых местные племенные обычаи ловко сплетены с иноземными христианскими традициями, необычные детали супружеской жизни африканцев убедили меня в сомнительности одной весьма популярной идеи. В последние десятилетия стало модно утверждать, что все народы, в сущности, похожи. Эта мысль, настойчиво зазвучавшая с приходом Перестройки, с самого начала казалась мне чрезмерно упрощенной. Но шло время, на планете воцарился новый глобальный порядок, и она начала восприниматься естественно, как аксиома.

Понять энтузиазм наших публицистов, бросившихся усердно внедрять тезис о всеобщем сходстве, нетрудно. Люди дорвались до зарубежных поездок и убедились, что иностранцы тоже едят, пьют, любят, ненавидят, блаженствуют и страдают. Причем делают это так же, ну, или почти так же, как мы. При более длительном и внимательном взгляде выявляются незаметные поначалу нюансы, а, как давно известно, черт таится в деталях. Кто бы сомневался: все, всюду и всегда ратуют за все хорошее и против всего плохого. Только понимается «хорошее» и «плохое» разными народами по-своему.

Не напрасно дедов слово

Затвердил народный ум:

«Что для русского здорово,

То для немца карачун!»

Писано почти два столетия назад, но справедливо и поныне. Пусть даже сочинитель четверостишия, Петр Андреевич Вяземский, и не числится у нас среди поэтов первого ряда.

Осознание очевидных и непреложных различий, укоренившихся в разных народах на сущностном уровне, как ни странно, происходит не сразу. Требуется время, чтобы пелена восторженности и благодушия спала и глазам открылась многогранная, противоречивая реальность. Может быть, и не такая прекрасная, как казалось поначалу, но, значительно больше приближенная к истине и куда более интересная.

Мое знакомство с Африкой напоминало этапы, которые прошла отечественная публицистика. Перед первой поездкой я был уверен, что на Черном континенте решительно все будет по-другому, и расстраивался при виде обычной травы, точно таких же драных уличных кошек и тощих бродячих собак, не отличимых от наших предметов домашнего обихода. С нравами еще сложнее. Было бы странно, если бы в далекой Африке они во всем походили на европейские, но поначалу обращаешь внимание не на различия, а на сходство. Заметив его, радуешься, как ребенок. Мол, вот ведь, африканцы, а думают и действуют, совсем как мы. Разве что кожа другого цвета, но неужели это так важно?

Для части европейцев, стойких к отвратительной бацилле расизма, а тем более для многих советских людей, воспитанных в духе дружбы народов, цвет кожи действительно мало что значит, но для самих африканцев, как оказалось, цветовое отличие имеет значение, да еще какое. Говорить об этом вслух не принято, поэтому данное обстоятельство открылось мне случайно. Шла популярная в Кении телеигра, напоминавшая нашу «Любовь с первого взгляда». Молодые люди выбирали подходящую пару, делано-непринужденно общаясь под бдительными очами телекамер и сидевшей в студии публики. Я потянулся было к пульту, чтобы поискать на других каналах что-нибудь более осмысленное, но тут с экрана прозвучало такое, что палец невольно дрогнул и застыл, так и не нажав на кнопку.

– …потому что не нравятся мне чернокожие женщины, – донеслось из телеящика.

Парень с короткой стрижкой барашком, сам черный, как надраенное до блеска голенище, произнес фразу уверенно. Аудитория понимающе заулыбалась и разразилась аплодисментами. Но самое поразительное – не протестовали и стоявшие рядом девушки, о которых он так уничижительно отозвался. Слова участника программы, выбравшего себе относительно белую партнершу, и странная на них реакция заставили досмотреть передачу до конца.

По ходу действия еще несколько ребят обрели подружек. И всякий раз, когда наступал момент выбора, они отдавали предпочтение девушке с самым светлым оттенком кожи. Раньше это вряд ли бросилось бы в глаза, тем более что дурнушек среди участниц передачи не наблюдалось – все как на подбор были миловидные, большеглазые, стройные, длинноногие – но после откровений молодого кенийца выбор стал предсказуемым.

На вопросы ведущей, упорно продолжавшей допытываться, что повлияло на решение, молодые люди отвечали по-разному. В основном напирали на выдающиеся интеллектуальные способности избранниц, что, судя по беспомощным ответам девушек на простейшие вопросы, было как минимум спорным. Несомненным представлялось одно: черные женщины у черных мужчин не в чести.

Подтверждений неожиданного открытия я получил больше чем достаточно, когда сначала осторожно, а потом все смелее стал поднимать этот вопрос в разговорах с кенийцами. Единственное, что по-прежнему оставалось загадкой, несмотря на откровенность собеседников, – какая же причина заставляет африканцев стыдиться собственного цвета кожи?

Большинство туманно рассуждали о моде и давлении общественного мнения, никак не поясняя, что же привело к возникновению самого мнения. Только один из знакомых, студент столичного университета Кевин Нджороге, попытался дать более-менее логичную версию того, почему соотечественники и особенно соотечественницы готовы пуститься во все тяжкие, чтобы стать хотя бы чуточку светлее.

– Немало моих друзей сошли бы с ума от радости, обнаружив в одно чудесное утро, что волшебник за ночь перекрасил их в белый цвет, – без тени сомнений констатировал он.

– А толку? – подзадорил я.

– Да потому, что белые – богатые и счастливые, им все дозволено, все у них получается, – выпалил Кевин. – Не повезет здесь, вернутся в свою Британию или в Штаты, или куда еще, и опять все у них тип-топ. А на нашу долю выпало вечно копошиться в кризисе и бардаке.

– А в Штатах и в Британии рай, что ли? – не унимался я. – Черным иммигрантам живется несладко. Даже тем, кому удается неплохо устроиться, поначалу приходится немало помыкаться.

– Ну, по крайней мере так у нас думают, – заметил кениец, стыдливо опустив глаза. – Не все, конечно.

Сам Кевин как раз считал, что черным не к лицу отказываться от цвета, которым их наградила природа.

– И когда только мы научимся понимать, что черное – прекрасно? – говорил он, все больше воодушевляясь. – Что бы сказали наши великие американские братья Мартин Лютер Кинг или Малькольм Икс? А наши отцы, проливавшие кровь в борьбе против белых колонизаторов?

К упомянутым Кевином чернокожим борцам за равноправие можно прибавить еще множество достойных имен: писателей Чинуа Ачебе и Нгуги ва Сионго, политика и стихотворца Леопольда Сенгора, фольклориста и историка Окота Битека… Они воспевали красоту черных женщин, призывали африканских братьев гордиться тем, что отличает их от других рас. Преуспели не слишком, хотя в таланте, благородстве помыслов, в здравом смысле, наконец, им не откажешь. Вот стихотворение о черной красавице конголезского поэта Балути Катукандани Ле Осамбала:

Изящным парусником кажешься ты мне,

Скользящим в даль морей на медленной волне,

На царственных плечах, на стройном стебле шеи

Несешь ты голову с изяществом камеи,

И, словно не идя, а над землей паря,

Свершаешь ты свой путь, прекрасное дитя.

А грудь, чьи острия дерзки и розоваты, –

Сокровищница тайн, где дремлют ароматы

Диковинных духов и тонких вин хмельных, –

Любая голова закружится от них.

Мерцанье чешуи сквозит в одеждах длинных,

И черная, атласная змея, что в пляс вовлечена,

Ты покоряешься свирели колдуна.

Красноречие, достойное Песни песней. Но перед неудержимым стремлением сбросить с себя клеймо человека второго сорта, которое, что бы ни говорили радетели политкорректности, продолжает отравлять жизнь африканца много лет спустя после окончания эпохи рабства, отступают и талант, и логика. Избавиться от черной кожи, сбросить ее, как ящерица, стать похожим на белых счастливчиков, которые ведь ничуть не лучше, но с рождения имеют несправедливое преимущество, – это желание въелось в подсознание и проявляется в самых причудливых формах. Едва ли не чаще всего – в предпочтениях при выборе подруги или невесты.

В самом деле, если уж не суждено прикоснуться к сладкой белой жизни по-настоящему, то пусть хотя бы жена будет посветлей. Как свидетельствует классическая литература, в недалеком прошлом в бедной южной Европе у женщин тоже весьма ценилась аристократическая белизна кожи. Признаком благополучия считалась так называемая голубая кровь, то есть голубые вены, четко проступавшие на белой, не знавшей загара коже. В Средние века обладать вожделенной белизной могли позволить себе лишь дамы богатые, избавленные от необходимости трудиться. Забавно, что в наше время признаком достатка в Северном полушарии, наоборот, стал густой южный загар. Ведь позволить его себе, особенно мрачной студеной зимой, могут только люди состоятельные.

Европейкам добиться требуемого тона можно и не отправляясь за тридевять земель. К их услугам в каждом городе имеются солярии. Африканкам причуды уязвленного мужского самолюбия обходятся дорого. Чтобы понравиться суженым, они вынуждены отбеливаться в самом прямом смысле слова.

В любом косметическом салоне, супермаркете, даже в убогих, сколоченных из фанеры киосках в трущобных районах Найроби можно купить кремы, которые, как утверждается на упаковке, легко и быстро позволят воплотить в реальность великую черную мечту. «Венера», «Мадонна», «Клер», «Ширли», «Прекрасная леди», «Черный опал» – от призывных названий и разноцветных коробочек с роскошными светло-коричневыми красотками рябит в глазах.

Причем это как раз тот случай, когда реклама не врет. Чудодейственные кремы в самом деле за считанные дни превращают самую безнадежно черную кожу в приятный шоколадный загар. Более того, кожа становится гладкой и бархатистой. Казалось бы, чего еще желать?

Но не все то золото, что блестит. Эффект от применения крема проходит так же быстро, как и наступает. Чтобы постоянно поддерживать тон приятного загара, надо ежедневно втирать во все тело один-два тюбика. И так год за годом. В лучшем случае это обойдется от 30 до 150 долларов в месяц, что большинству африканок не по карману. Многие поэтому прибегают к сомнительным дешевым подделкам, губительным для здоровья.

Небезвредны и фирменные, патентованные средства. Кожа не может вечно позволять безнаказанно над собой издеваться. Со временем на ней появляются пятна, неровности, она начинает отчаянно чесаться. Да если б только это!

– В состав препаратов входят гидрохинон и ртуть, – пояснил мне кенийский дерматолог индийского происхождения Банзал Сингх, к которому я обратился за профессиональной консультацией. – Возьмем ту же популярную «Мадонну». На 100 граммов крема приходится почти три грамма ртути. Для человеческого организма это немало даже в случае разового приема, а многие втирают мазь постоянно.

Гидрохинон и ртуть быстро впитываются и препятствуют образованию меланина, который окрашивает кожу в черный цвет. Между тем, меланин – не только краситель. Он защищает от вредного воздействия ультрафиолетовых лучей, что для жарких стран жизненно важно.

– В результате резко возрастает опасность заболевания раком кожи, страдают и внутренние органы, например почки, не говоря уже о всевозможных проявлениях аллергии, – пояснил Сингх.

О том, что к ртути, даже капельке, вытекшей из разбившегося термометра, ни в коем случае не стоит прикасаться, знает каждый. Опасен и гидрохинон. В 1998 году Франция и ЮАР запретили его использование в косметических продуктах. Легально применять гидрохинон разрешено для производства красителей, фотопроявителей и прочих промышленных товаров, не предназначенных для приема внутрь. В 2001 году аналогичный запрет ввело Бюро стандартов Кении, за ней последовали и некоторые другие африканские страны.

Мера живо обсуждалась в печати, но проку от нее было немного. Крупные торговые сети, правда, поспешили убрать нелегальную продукцию с полок, но в бесчисленных лавчонках и киосках опасные для жизни «Мадонны» и «Венеры» по-прежнему чувствуют себя привольно. Предложение порождается спросом, а он не исчезает, невзирая на самые строгие запреты властей и предупреждения врачей. До тех пор пока у африканских мужчин будут пользоваться успехом «молочные шоколадки», чернокожие женщины, презрев собственное здоровье и непомерные расходы, продолжат прилежно втирать кремы.

Особенно хорошо это заметно по жительницам погруженной в бесконечные войны и разруху Демократической Республики Конго. Той самой, где творил поклонник чернокожей красоты поэт Балути Катукамбани Осамбала. Каждая уважающая себя конголезка – от популярной певицы и жены дипломата до официантки и торговки – появляется на людях только в осветленном виде.

Схожие настроения господствуют в Замбии. Чтобы почувствовать их, достаточно раскрыть газету и изучить раздел брачных объявлений. Почти все объявления в части, касающейся качеств разыскиваемой жены, содержат недвусмысленную формулировку light complexion, то есть «светлая кожа». Иными словами, черным женщинам просьба не беспокоить, и на замужество они могут не рассчитывать.

Жаль. Как показали исследования, проведенные австралийским биологом Джеймсом Макинтошем, черная кожа – не проклятие, а благословенный подарок судьбы. Более высокое, чем у белых, содержание меланина не только защищает от тропического солнца, но и помогает бороться с болезнями. Меланин убивает проникающие в организм вредные микроорганизмы, что объясняет хорошую сопротивляемость африканцев и черных американцев к кожным заболеваниям. Звучит убедительно, но пусть белый ученый попробует втолковать это убитым горем чернокожим девушкам, которых отвергли женихи. Когда я рассказал о результатах научных работ австралийца Кевину Нджороге, тот лишь печально усмехнулся.

В последние годы тезис о стремлении африканских женщин всеми силами подражать европейкам все настойчивее ставится под сомнение. В 2013 году Всемирная организация здравоохранения опубликовала исследование, которое, как надеялись его авторы, перечеркивает «стереотипы». В нем утверждалось, что дело не в расовых предпочтениях. В основе тяги африканок к отбеливанию кожи лежит желание выделиться и выглядеть не так, как окружение, полагали социологи международной организации. Быть «белой вороной» на Черном континенте означает претендовать на оригинальность и экзотичность, то есть на больший успех у мужчин, говорилось в исследовании.

Могу согласиться с таким тезисом лишь отчасти. Что скрывать, в любом обществе действительно есть немало людей, готовых пойти на все, только бы привлечь к себе внимание. Но для этого не обязательно подвергать стой организм серьезной угрозе. Существуют гораздо более безопасные и не менее эффектные способы. Возьмем, к примеру, блондинок. Они и в европейских странах выделяются в толпе, а уж в Африке и подавно производят фурор. Причем для девушки негроидной расы стать блондинкой – раз плюнуть.

Поветрие началось в 1990-е годы, когда по всему югу континента разлетелись плакаты с изображением модной в ЮАР ведущей молодежного музыкального телешоу Винолии Машего. Телезвезды всегда притягивают взоры. Но на нее оборачивались даже те, кто на дух не переносил попсу и ни разу не видел девушку на экране. Дело было не в захватывавшей дух мини-юбке и не в профессионально поставленной обворожительной улыбке. Просто Винолии удалось совместить качества, считавшиеся взаимоисключающими: при стопроцентно африканской черной коже она превратила себя в блондинку.

Началась памятная всей Африке метаморфоза с желания изменить внешность, вспоминала Винолия.

– Все вокруг надоело, я перестала себе нравиться, надо было что-то делать, – рассказывала она. – Размышляя над стилем, я вспомнила, какое странное, но приятное чувство испытала, увидев себя в ванной в зеркале с белой пеной на голове. Мне всегда нравилось выделяться, не быть, как все. И я решила рискнуть.

Желаемого результата удалось добиться, применив смесь из красителя, перекиси водорода и отбеливателя. Чтобы поддерживать цвет, операцию приходилось повторять каждые полтора месяца, но Винолия не роптала. Она достигла того, чего хотела: везде, куда бы ни забрасывала ее судьба, девушка непременно оказывалась в центре внимания.

Неисчислимые анекдоты про блондинок, в которых те предстают недалекими красотками с одной извилиной, да и то оказавшейся вмятиной от шляпки, ее не смущали. Изощренные насмешки и злобные издевки скатывались, как с гусыни вода.

– Можно быть блондинкой и при этом не быть дурой, – философствовала телезвезда. – В конце концов главное в том, что у тебя внутри, а не снаружи. И вообще, мужчины так любят рассказывать о блондинках всякие гадости потому, что на самом деле к ним неравнодушны.

Шутки шутками, но быстрый взлет популярности Винолии убедительнее всяких слов доказывал ее правоту. Впрочем, не обходилось без курьезов. Однажды во время концертной поездки по стране в провинциальном городе к телеведущей, выступавшей в роли конферансье, подошла пожилая благообразная африканка. Выразив восхищение красочным шоу, она печально покачала головой.

– Бедная ты моя, несчастная, – запричитала старушка. – Сколько же пришлось тебе пережить, раз поседела раньше времени. Такая молоденькая, а ни одного темного волоска не осталось.

И окончательно добила остолбеневшую длинноногую девицу сочувствием.

– Полно горевать, моя красавица, – утешила благодарная слушательница. – Не стоит так убиваться. Господь милостив. Я буду за тебя усердно молиться.

В другой раз в дом Винолии постучалась неизвестная женщина с дочкой. Оказалось, из-за новой прически телезвезды в их семье назревала трагедия. Девочку выгоняли из школы за то, что та в подражание кумиру перекрасила волосы в белый цвет. Что делать! Пришлось идти объясняться к директору.

– Светлые волосы красят не каждого, – убеждала телеведущая в одном из интервью. – Среди африканцев встречаются разные оттенки кожи. Тем, у кого она совсем черная, на мой взгляд, лучше оставаться брюнетками.

С этим мнением согласились не все. С легкой руки Винолии черные блондинки вошли в ЮАР в моду, и перекрашиваться стали представительницы всех оттенков: светлокожие, шоколадные, темные как уголь.

Увлечению поддалась даже бывшая Мисс Южная Африка Джеки Мофокенг.

– Обожаю перемены, – объяснила она журналистам свой шаг. – На дворе конец XX века, и смешно говорить о каких-то запретах. Если захочу, раскрашусь как хамелеон.

Предположение о том, что новый облик вызван стремлением подражать белым женщинам, привело Джеки в ярость.

– Я так и знала, что меня станут попрекать как в старые расистские времена, – негодовала экс-королева красоты. – Ну, так вот: меня это не волнует. Слышите? Плевать я хотела. Я всегда остаюсь собой. К тому же, позвольте напомнить, так, между прочим, что мы живем в новой, демократической Южной Африке. А значит, мы имеем право на демократический выбор во всем, в том числе и в том, как поступать с собственными волосами.

Тем не менее вскоре после встречи с журналистами все обратили внимание на то, что волосы Джеки начали темнеть, и вскоре ее уже можно было назвать скорее не блондинкой, а шатенкой.

Подводя итог, признаем, что на любое явление можно взглянуть с разных сторон и увидеть в нем то, что захочется. Но один факт налицо: многие жительницы Черного континента во что бы то ни стало стремятся «побелеть» в погоне за мужским вниманием. А уж выводы из этого пусть делают сами читатели.

Африканским женщинам, которые на пути к превратно понятой физической привлекательности готовы к жестоким страданиям, нельзя не посочувствовать. Но африканские мужчины, чью благосклонность они хотят завоевать любыми средствами, сами порой вынуждены терпеть такое, что при одной мысли кожа покрывается ледяными мурашками. Особенно суровым испытаниям подвергают себя суданцы, где до сих пор в первозданном виде соблюдаются многие старинные обычаи.

В Кении выходцев из этого соседнего государства немало, особенно в трущобах столичного района Кибера. Там, на узких грязных улочках постоянно сталкиваешься с сухощавыми, высокими парнями, щеки и лоб которых испещрены рельефными узорами. Чтобы добиться такого странного вида – привлекательного на их взгляд, и жуткого на наш – надо пройти через боль. Нестерпимую боль. Через мучительные, долгие страдания. Садистская операция длится полдня, целую вечность, а о наркозе или хотя бы обезболивающих уколах не может быть и речи. Настоящий мужчина должен уметь терпеть. Ради памяти предков, ради уважения соплеменников, ради красоты.

Мастера витиеватых татуировок-картин могут не беспокоиться. В Судане их изощренное искусство и хитроумные приспособления не понадобятся. Там все и проще и одновременно сложнее. Традиция, уходящая в глубь веков, стойко сопротивляется нововведениям, даже если их пытаются ввести с благими намерениями, чтобы усовершенствовать. Дозволяется только беспрекословное следование раз и навсегда выработанному канону.

Но суданцы не догматики. Их не слишком волнует, что современные стальные инструменты, которыми выполняется операция, мало напоминают неуклюжие старинные орудия, изготовлявшиеся из железа, камня и кости. Главное – результат, а как он достигнут – вопрос второстепенный. Да и техника остается прежней – проще некуда.

Во-первых, требуется нечто тонкое и острое. Например, иголка или булавка. Шило тоже сгодится, если его хорошенько заточить. Острием нужно осторожно оттянуть кожу на лбу, щеках, бровях. И тут, во-вторых, потребуется бритва. Или нож. Или ножницы. Или осколок стекла. В общем, любое подобие лезвия, которым можно поддетый кусочек кожи срезать. В образовавшуюся крошечную, круглую ранку внедряется волосок, комочек грязи или еще что-нибудь, чтобы, когда перестанет течь кровь, и срез затянется, образовался бугорок. Это, в-третьих. Вот, собственно, и все.

Остается только добавить, что бугорков должно быть много. У Питера Джока, суданского беженца, с которым я разговорился в Кибере, их насчитывалось почти пять сотен. Так утверждал он сам. Я пересчитать не решился, но на правду похоже. Ряды ритуальных выпуклостей, или «биер», как называются они на нуэр, родном языке Питера, густо покрывали все его лицо за исключением глаз, губ и кончика носа.

Когда этот чернокожий суданец, бугрившийся барельефом, который подозрительно напоминал оспу, с достоинством вышагивал по центральному проспекту Найроби имени Джомо Кениаты, на него с изумлением и испугом оглядывались не только белые туристы, но и кенийцы. А уж им-то, казалось бы, давно пора привыкнуть к своим соседям.

Эмоциональная реакция была естественной. Далеко не все суданцы похожи на Питера. У подвергшихся сильному арабскому влиянию северян традиции делать на лице насечки не существует. Да и на суданском юге, где, в отличие от мусульманского севера, сохранились древние африканские культы и обряды, столь щедро изукрасившего себя мужчину тоже придется поискать.

О том, что бугристый орнамент – высоко ценимое украшение, Питер поведал с гордостью. Благодаря пяти сотням биер, приобретенным в ходе четырехчасового истязания, ему удалось покорить любимую девушку, до того не удостаивавшую его вниманием.

Я не спорил. Разумеется, человека с таким лицом не заметить невозможно. Но полюбить?

– Чем больше на лице биер, тем мужчина красивее, – убежденно ответил Питер. – Девушкам биер нравится. Это ведь ради них мы стараемся. Когда дети спрашивают, почему у меня такое лицо, непохожее на других, я всегда отвечаю: ради вашей мамы.

Следует признать, что в любви к таким украшениям есть определенная логика. Зная, каких мучений стоит юношам путь к красоте, суданские девушки испытывают к ним уважение или хотя бы сострадание. А поскольку многочасовую ритуальную пытку суданцы обязаны выносить, не проронив ни слова и ни разу не поморщившись, не исключено, что к самым стойким молодым людям можно проникнуться и более нежными чувствами.

Поразительная выдержка достигается не только благодаря надежде на будущее семейное счастье, но и из-за страха подвергнуться жестокому осмеянию. Слабаков, не выдержавших испытания и хоть раз вскрикнувших от боли, ожидает публичный позор. Их долго издевательски поминают в песнях, под которые танцует молодежь на деревенских вечеринках.

К тому же стремление завоевать расположение симпатичных односельчанок не исчерпывает перечень причин, по которым суданцы идут на мучения. В первую очередь насечки необходимы, чтобы подчеркнуть принадлежность к своему народу. Ритуальный узор на лице – африканская разновидность паспорта, возникшая задолго до европейского бумажного эквивалента.

Южным суданцам нет нужды спрашивать у встречного национальность и место рождения. И то и другое в буквальном смысле написано у них на лбу или на какой-нибудь иной части головы. Так, у нуэр, проживающих в Западном Верхнем Ниле, лица покрыты сплошной чередой бугорков, а у нуэр, поселившихся на восточном берегу Нила, бугорки выстроены в шесть параллельных линий, повторяющих овал лица. Сходный по очертаниям, но имеющий особенности рисунок отличает динка из окрестностей Румбека. Мундари выделяются тем, что наносят рубчики бессистемно. Они делают это всякий раз, когда болеют, так как верят, что можно излечиться от любого недуга, если вовремя пустить «дурную кровь». Лотуо предпочитают лицо не трогать, зато решетят множеством сквозных дырок уши.

А бака объединили традиционные верования с христианством, проникшим в Судан, или, как он назывался в древности, в Нубию, в начале нашей эры. Количество наносимых на щеках насечек строго регламентируется и должно составлять магическое число 111. Три единички символизируют триединство Отца, Сына и Святого Духа.

Женщины не отстают от мужчин. Хотя у них нет ритуальных насечек, опознавательные знаки имеются. Слабый пол самовыражается в более чем экстравагантных, на европейский взгляд, украшениях. Наверное, самые необычные – подобия овальных блюдец, которые вживляются в уши или в нижнюю губу. Чтобы суметь втиснуть туда столь крупный предмет, в мочке и губе делают надрез, а затем годами любовно и кропотливо расширяют его, постепенно вставляя блюдца все больших размеров.

Чем женщина старше, тем массивнее и, с точки зрения соплеменников, красивее бижутерия, которую она может себе позволить. Правда, нельзя не упомянуть и об оборотной стороне погони за модой. Стоит блюдца вынуть, как оттянутые мочки и нижняя губа начинают болтаться, словно провисшие бельевые веревки.

Что касается насечек, то у древней традиции тоже есть пара неприятных последствий, причем более серьезных, чем неэстетичность облика. Дело в том, что ритуальные операции не только чертовски болезненны, но и опасны для жизни. Несоблюдение простейших правил гигиены, использование одних и тех же булавок и лезвий для обработки десятков и сотен пациентов, приводят к тяжелым инфекционным заболеваниям, а подчас оканчиваются смертью.

Еще в 1980-е годы один из лидеров нуэр Риек Машар Тени-Дургон, у себя в Западном Верхнем Ниле попробовал запретить ритуал, но из благого намерения ничего не вышло. Для него, сына вождя, получившего высшее инженерное образование, одно время женатого на англичанке, опасность операции была очевидна. Сам Риек, кстати, насечек не имеет, как нет их у его брата, тоже выпускника университета. А вот остальные его 29 братьев и сестер, оставшихся без образования, прошли через операцию.

Рядовые нуэр считают насечки обязательными. Несмотря на авторитет Риека, они продолжают подвергать детей жестокому ритуалу. Только если раньше под лезвие попадали мальчики в возрасте 15–18 лет, то теперь родители, опасаясь, что им помешают, направляют детей на болезненную процедуру как можно раньше – в 13–14 лет.

Не слишком значительное, казалось бы, возрастное изменение привело к серьезным последствиям. Нанесение ритуальных насечек равноценно посвящению во взрослую жизнь. Тот, кто прошел обряд инициации, имеет право выполнять любую мужскую работу: охранять дом и стадо, жениться, носить копье и автомат, а следовательно, воевать. Последнее занятие очень распространено в Южном Судане, где различные народности постоянно враждуют друг с другом. Получилось, что среди партизан стала расти доля бойцов-малолеток.

В последние годы отмечается некоторое падение популярности ритуальных насечек среди молодежи, живущей в городах. Даже дети «Мистера 500 биер» Питера Джока не желают «уродоваться». Но пока почти все нуэр, многие динка и почти половина жителей Южного Судана щеголяет в насечках и именно по ним оценивает встречных: свой – чужой, друг – враг.

Не стоит думать, что жертвами общественного мнения становятся только африканские женщины и мужчины, лишенные в своей провинциальной глубинке первоклассного образования и передовой культуры. Американцы и европейцы зависимы от того, что говорят вокруг не меньше, а пожалуй, и больше. Они как никто крепко взяты в оборот производителями всякого рода модных штучек. Стоит прозвучать очередному «последнему писку», как все наперебой кидаются ему подражать. Порой капризы моды так уродливы и смехотворны, что вернее было бы назвать их гримасами, но женщин, страстно жаждущих стать привлекательными, это мало заботит. Непрерывная рекламная канонада полностью заглушает здравый смысл. На территорию, где властвует искусно разжигаемое желание во что бы то ни стало иметь то, что есть у людей, признанных успешными, вход разуму категорически воспрещен.

Рекламные асы добились поразительных успехов. Выяснилось, что человека можно убедить в чем угодно, главное – соответствующим образом это подать. Пара-тройка массированных рекламных кампаний – и куда подальше летят традиции в оценках и восприятии, воспитывавшиеся и оттачивавшиеся веками. Казалось бы, лысая, иссиня-черная голова с мощными, резко выдающими скулами никогда не считалась в Европе признаком привлекательности у женщин, не так ли? Но вот в конце 1990-х годов подиумы мира покорила суданская супермодель Алек Век, и прежнее восприятие красоты перевернулось с ног на голову. Стремительное восхождение африканки к вершинам славы напомнило о том, сколь зыбки критерии красоты, сколь многообразны и своеобычны черты и формы африканских женщин, как могущественна в современном мире индустрия моды.

– Алек – настоящая Африка, не замутненная западным влиянием, – объяснил феномен известный визажист Сэм Файн.

В этом высказывании – ключ к успеху, выпавшему на долю странной даже по африканским меркам девушки, не похожей ни на кого из своих предшественниц по высокому подиуму.

Интерес к модели, поначалу вызывавшей у многих оторопь, подогревался драматичной историей ее жизни, растиражированной СМИ. Седьмой ребенок из девяти, жертва разгоревшейся на юге Судана войны между исламскими властями и племенами, исповедующими традиционные африканские культы, несчастная беженка, невероятным усилием воли преодолевшая все барьеры – так подавали новую супермодель. Ей настойчиво предлагалось выразить сочувствие и вознаградить ее. Само имя Алек, означающее на языке динка черную корову с белыми пятнами, по поверью приносящую удачу и счастье, преподносилось как глубоко символичное.

От всего этого веяло подлинностью, новизной, оригинальностью, нечасто посещающей глянцевый мир высокой моды. Шоколадные Наоми Кэмпбелл и Иман с их правильными, европейскими лицами к тому времени приелись. Требовалось нечто радикально новое. И ничего, что на самом деле Алек была дочкой богатого министерского чиновника, а в Лондоне, куда она якобы чудом сбежала от обрушившихся невзгод, давно жила ее старшая сестра. До истины докопаются немногие, а большинство удовлетворится трогательной официальной версией, взывающей к состраданию.

Суданская Золушка возникла вовремя в нужном месте и принялась пожинать законные плоды популярности. На адрес ее просторной квартиры в Нью-Йорке приходили тысячи писем от чернокожих девушек, мечтавших повторить звездный путь. Некоторым удалось многого добиться. Вспоминается прорыв кенийки Нэнси Аджумы Насеньяна, ставшей четвертой на всемирном конкурсе модельного агентства «Форд моделс». Призовое место принесло ей 50-тысячный контракт и приглашения выступить в Австрии, Австралии, Дании, Испании, Португалии, Панаме, ЮАР, на Филиппинах…

«Форд моделс», кстати, – то самое агентство, где когда-то, себе на горе, весьма скептически отнеслись к Алек. Потом бросились исправляться. Аджума такая же лысая, тоже с необычной формой черепа и нетривиальными, но яркими чертами лица. Впрочем, это как раз естественно. Она представительница народности туркана, проживающей на засушливом севере Кении и на юге Судана, по соседству с динка. Как и соплеменники Алек, туркана, родственники масаев, – прирожденные скотоводы и больше всего на свете ценят коров, определяя состояние и авторитет человека по многочисленности и упитанности стада.

Как и у динка, у туркана женщины высоки, стройны и тонки. Чтобы добиться требуемой для подиума неестественной худобы, им, в отличие от европеек и американок, не надо изнурять себя голодом, кроссами и походами в тренажерный зал. Идеальная модельная фигура достается даром, потому что так распорядилась природа. Завидная для миллионов девушек конституция постепенно вытачивалась в ходе многовековой эволюции, приспособления к жестоким условиям засушливой саванны, почти пустыни, где стадам приходится постоянно совершать длинные переходы в поисках скудного корма, а за животными вынуждены следовать пастухи и их семьи. Питаться приходится по большей части молоком, смешанным с кровью, которая сцеживается из шейной вены любимых буренок – аккуратно прокалываемой, а затем тщательно замазываемой слюной, смешанной с глиной.

Худосочные, иссушенные солнцем и ветрами, закаленные беспрестанным движением по бескрайней, безводной саванне тела динка, туркана и прочих степных и пустынных африканских народностей, идеально вписались в эстетические воззрения современных западных модельеров. Гладко отполированные эбеновые статуэтки, точь-в-точь ожившие пластиковые манекены из бутиков и универмагов, они оказались превосходными куклами-демонстраторами. Черная кожа, поначалу представлявшаяся непреодолимым недостатком, стала неоспоримым достоинством. На ней эффектно выглядят яркие ткани, которые плохо сочетаются с бледными европейскими телами. Пожалуй, лишь реклама косметики по-прежнему остается уделом исключительно моделей с белым цветом кожи. Но и в этой области лед тоже тронулся.

Триумф африканок на самых престижных подиумах не остался незамеченным на родине. Их имена на устах, их фотографии украшают обложки газет и журналов, а конкурсы красоты превратились в неотъемлемую часть африканской действительности. Мисс туризма, мисс благотворительность, мисс города, мисс бара, мисс сиротского приюта – кажется, не осталось ни одного, самого крошечного селения, самого скромного заведения, где не появилась бы собственная королева, официально признанная голосованием. Но победительницы таких доморощенных конкурсов разительно отличаются от африканок, дефилирующих в Нью-Йорке, Лондоне и Париже. Ни разу не довелось мне увидеть среди них ни лысых, ни экстравагантных, ни слишком худых. Наоборот, финалистками и мисс становились девушки по-старомодному миловидные, а нередко и чересчур полноватые для моделей.

Опрошенные африканские мужчины не оставили сомнений в том, что именно таким им видится идеал красоты. О внешности соотечественниц, блистающих на заокеанских подиумах, они придерживались невысокого мнения.

– Мало ли что считают в Англии и Америке, – кипятился знакомый кенийский редактор. – Ты разве не знаешь: все их модельеры – извращенцы, потому и выискивают у нас самых уродливых. У красивой женщины прежде всего должно быть приятное, дородное лицо и настоящая фигура.

Произнося последние слова, собеседник слегка закатил глаза и очертил руками нечто округлое. Чтобы понять, что имеется в виду под «настоящей» фигурой, далеко ходить не пришлось. Большинство жительниц Найроби, даже молоденькие и стройные, обладают пышными формами, которые не вписываются ни в модельные, ни в обычные европейские рамки. Причем, зная о мужских предпочтениях, кенийские дамы не только не пытаются скрыть непомерно развитые выпуклые части тела, но наоборот всячески подчеркивают их, облекая в облегающие юбки, джинсы и майки.

Поразмыслив, приходишь к выводу, что в Африке степень дородности четко соответствует погодным условиям. Как сочность растительности, она усиливается по мере увеличения количества осадков. В самом деле, в земледельческих центральных районах Кении, где проживают гикую, женщины уже ничем не напоминают тростинок-туркана. Чем ближе к озеру Виктория, тем трава зеленее, а женщины – приземистей и пышнее. Населяющие прибрежные районы крупнейшего африканского водоема луо, луя, гисии по части форм дадут гикую солидную фору. А уж во влажной Уганде с ее темно-изумрудными плодородными холмами, агентам модельных компаний можно от души посочувствовать.

Тем, кому покажется, что это не более чем субъективные впечатления, стоит напомнить скандал, разгоревшийся несколько лет назад. Организаторы континентального конкурса красоты «Лицо Африки», сколько не бились, не смогли найти ни одной угандийки, которая бы подошла для их целей.

– У ваших женщин слишком пышные бедра, – дипломатично пояснил разочарованным угандийцам представитель отборочной комиссии. – Мы хотим, чтобы наши победительницы и финалистки имели шанс заключить контракты в Европе и Америке.

В угандийские газеты хлынул поток возмущенных писем.

– Неужели во всей нашей стране нет ни одной красивой девушки? – недоумевал один из читателей.

– Если «Лицо Африки» больше интересуют бедра, переименуйте конкурс и дайте ему соответствующее название. Он его полностью заслужил, – ядовито посоветовал другой.

Организаторы конкурса из популярного в ЮАР развлекательного телеканала саркастическим комментариям не вняли. Из года в год победительницами становились тонкие высокие лысые девушки, столь ценимые западными модельерами и столь нелюбимые африканскими мужчинами.

Дальнейшие события предугадать нетрудно. Вкусы непостоянны, меняются они и в Африке. Назойливая реклама постепенно делает свое дело. С каждым годом участницы конкурсов все больше соответствуют западным представлениям о прекрасном. Все больше африканских девочек начинает озабоченно следить за весом и садиться на диету.

Старательно пестуемая мода на худобу просачивается в последние заповедные уголки. Перед миллионами долларов и стандартами, навязываемыми сериалами и глянцевыми журналами, пасуют даже древние традиции Мавритании – уникальной страны, где до сих пор исправно работают фермы по откорму… невест. Как правило, такое заведение содержит пожилая опытная женщина, поднаторевшая в искусстве увещевания молоденьких девушек, которые, не понимая своего счастья, не желают целыми днями до изнеможения объедаться. Рекордные привесы достигаются за счет обильного потребления фиников, кус-куса и прочих высококалорийных продуктов. Все обязанности воспитанниц состоят в том, чтобы три раза в день есть до отвала, а перерывы заполнить беспокойным пищеварительным сном.

Еще в 1980-е годы через фермы по откорму невест проходила треть мавританских девушек, теперь – каждая десятая. Раньше над худышками издевались, и у них не было шансов найти себе приличного мужа. Теперь многие богатые молодые люди, насмотревшись западных фильмов и журналов, считают дородных женщин малопривлекательными.

Выходит, разные народы все же одинаковы и при соответствующей психологической обработке внешние различия быстро стираются и уступают место глубинной общности? Ничуть. Жизнь в Африке убедила в обратном. Глобализация, конечно, несколько сгладила народное своеобразие, но оно осталось и, чуть ослабишь хватку, тут же проявляется. Если уж века колонизации, несколько поколений почти всеобщего образования, скроенного по западным лекалам, мощная ежедневная пропаганда не смогли его уничтожить, то значит, дела у господ глобалистов обстоят неважно. Несмотря ни на что, народы продолжают оставаться разными, и этим они интересны.

А касательно общности… Любой журналист знает, что при желании можно где угодно обнаружить какие угодно процессы и тенденции. Возьмем положение мужчины. Очевидно, что в Африке сильная половина человечества гораздо влиятельнее, чем прекрасная. Мужчины подчас распоряжаются в доме как диктаторы. Но если очень хочется, можно доказать и противное. В Кении мне пришлось столкнуться с феноменом мужей-подкаблучников.

«Избит собственной женой». Формулировка, казавшаяся в патриархальной Африке немыслимой и кощунственной, с годами стала все чаще возникать в полицейских протоколах. В стране, где беспрекословное подчинение мужу всегда почиталось главной заповедью супружеской жизни, драчливые жены становились привычной частью матримониального пейзажа. Причем отделывали они своих благоверных так жестоко, что те, отчаявшись, бежали искать справедливости в первое показавшееся им подходящим место. Например, в женские организации, созданные для защиты слабого пола от насилия варваров-супругов.

Древние традиции строго-настрого запрещают африканцам на глазах у окружающих проявлять испуг, страх и другие чувства, недостойные настоящего мужчины. Церемония посвящения во взрослую жизнь, сопровождаемая обрезанием, которое совершается без обезболивания, – наглядное тому доказательство.

О том, чтобы прилюдно заплакать, и речи быть не может, но житель кенийской столицы Джон Ирунгу разрыдался прямо в зале суда.

– Пять лет я молчал. Пять лет я сносил все ее мерзости без единого звука. Не могу, не могу больше, – сотрясаясь от рыданий, выкрикивал он, не обращая внимания на онемевшую от изумления публику.

И как было не онеметь? Такого ни кенийская Фемида, ни общественность еще не слыхивали. На суде прояснилось, что под «мерзостями» истец подразумевал битье металлическим прутом.

– Она даже не считала нужным объяснить, за что, – восклицал Джон сквозь всхлипы. – Просто подойдет и вмажет. Да еще подберет момент, когда сплю или отвернусь. Да еще норовит куда больней. Последний раз чуть последних зубов не лишился.

Процесс, затеянный Джоном, словно прорвал плотину. Стоило одному страдальцу вынести сор из хижины, как его примеру последовали другие. О наболевшем, но постыдном, а потому долго и тщательно скрывавшемся, наконец-то заговорили в полный голос.

Особенно большой резонанс вызвала история Джорджа Муро, проживавшего на западе Кении в районе Ньямира. Он, как и Джон, также решил обратиться в суд по схожей причине.

– Не мог больше сносить избиений, – пояснил Джордж на процессе.

Но кенийцев, уже начинавших потихоньку привыкать к новому явлению, больше всего поразил не сам факт, переставший быть диковинкой, а подробности. Точнее, тяжесть увечий и поведение подсудимой.

В ходе слушаний было доподлинно установлено, что жена, Мелен Керубо, измолотила мужа так сильно, что он потерял сознание и пришел в себя только в больнице. Более того, раны на теле и голове супруга были столь многочисленны и серьезны, что женщина сочла свою жертву бездыханной, но вызывать врачей или полицию не стала, а испугалась и убежала к подружке. Спас Джорджа вовремя вернувшийся домой сын, который с помощью соседей переправил бесчувственное тело в больницу.

В воображении обвиняемая представала теткой необъятных размеров. Только такая, дородная, могучая, безраздельно уверенная в своих силах женщина могла легко и просто расправиться с Джорджем – на вид крепким, мускулистым мужчиной, не достигшим 40 лет. Когда конвоир ввел Мелен в зал, прокатился вздох разочарования и послышались недоверчивые возгласы. Обвиняемая оказалось худощавой крестьянкой в платочке. Во время допроса она робко переминалась с ноги на ногу, изредка отваживаясь бросить взгляд на судью и публику.

Тем не менее и свидетели, и сама Мелен подтвердили рассказ Джорджа, исключив возможность оправдательного приговора.

– Суд принял во внимание то, что обвиняемая нанесла потерпевшему серьезный ущерб и оставила его истекать кровью, – гласило заключение. – Если бы не вмешательство сына, результат мог бы быть фатальным.

Вердикт оставлял преступнице возможность заплатить штраф в 10 000 кенийских шиллингов (около 150 долларов) и остаться на свободе. Но денег у осужденной не было, и она год провела за решеткой.

Джордж и Мелен прожили вместе 19 лет. Едва ли не каждый месяц возникали ссоры и потасовки, рассказали их дети. В больницу Джордж тоже попал не впервые. По мнению детей, причиной конфликтов была популярная в Кении самогонка чангаа, которую отец не прекращал пить, несмотря на мольбы домочадцев.

Вот оно, объяснение. Постоянно пьяный муж доведет до белого каления самую терпеливую жену, обладающую поистине ангельским характером. Но в Кении, да и в других африканских странах, ни этот, ни любой другой мужской порок (и меньше всего неверность, теряющая смысл в условиях традиционного многоженства) до сих пор столь буйного проявления ненависти не порождал. Ворчание и ругань, скандалы, уход к родителям, но только не рукоприкладство.

О том, что африканские мужчины столкнулись с новым, доселе невиданным явлением, свидетельствовали не только изумленно-недоверчивая реакция общественности, но и поведение пострадавших. Прежде чем обратиться в суд и начать на людях полоскать грязное белье, они, как правило, шли за советом в какую-нибудь правозащитную организацию, специализирующуюся на борьбе с семейным насилием. Да вот незадача: хотя недостатка в таких структурах в Кении нет, созданы они исключительно с целью защиты слабого, а не сильного пола. Федерация женщин-юристов, Коалиция против насилия в отношении женщин… Список можно продолжать долго, и весь он будет по женской части.

Винить в этом африканским мужчинам приходится самих себя. Покомандовали над женщинами долго и всласть, да и руку приложили от души. Рано или поздно должна была проявиться и ответная реакция. К чести кенийцев, сориентировались они быстро. После первых судебных процессов возникла общественная организация «Мужчины за равенство полов», взявшая решительный девиз: «Требуем перемен. Немедленно». Затем в Найроби прошел конгресс пострадавших мужей, на который приехали коллеги из Замбии, Малави и Эфиопии. Стало ясно, что проблема выходит далеко за пределы Кении.

Как уверял меня председатель «Мужчин за равенство полов» Даниэль Мбекар, его структура ежедневно прирастала новыми членами. Помогала реклама. После широкой огласки, которую получили первые суды по делам драчливых жен, о создании организации сочли долгом сообщить все средства массовой информации. А главное, в ней появилась реальная нужда. Каждую неделю с жалобами на женские кулаки и опасное для жизни манипулирование предметами кухонной утвари в нее обращались не меньше полдюжины мужчин.

По сравнению со статистикой насилия, учиняемого над женщинами, мужские страдания – капля в море. Только Федерация женщин-юристов ежегодно разбирала 5000 случаев. В среднем получалось около сотни в неделю. Но, как говорится, лиха беда начало.

Большинство жалоб поступало в организацию «Мужчины за равенство полов» от горожан. По мнению председателя, это не случайно.

– В деревнях древние устои сохраняются дольше, а в городах женщины предъявляют к мужьям гораздо более высокие требования, – отмечал он. – Кроме того, на селе всегда есть чем заняться, а в городах высокая безработица, жертвами которой становятся в первую очередь мужчины. Оказавшись не у дел, они начинают пить, женщинам приходится, помимо домашних забот, добывать деньги. Естественно, они срываются.

В кенийском парламенте давно лежит законопроект, посвященный насилию в семье, но у народных избранников, кажется, есть дела поважнее. Документ бесконечно дожидается своей очереди. Может, и к лучшему. Вряд ли его одобрение заметно отразится на уровне домашнего насилия. Закон ведь не в силах ни остановить разложение африканской общины, ни ликвидировать безработицу. Следовательно, в обозримом будущем и Федерация женщин-юристов, и «Мужчины за равенство полов» без работы не останутся.

Все, описанное выше, – чистейшая правда. Всему я был свидетелем. Но значит ли это, что подкаблучники представляют значительную долю африканских мужчин, а их грустные истории надо всерьез учитывать, отправляясь в Африку? Разумеется, нет. Как не стоит обращать слишком большое внимание на подобные случаи в российской, германской, французской жизни. Как бы много их ни было, они все же представляют собой исключение из правил.

Лучше поговорим о действительно типичном. В следующих главах я расскажу о народах, которые можно считать лицом традиционной и лицом современной Африки.

Глава 5

Ухватить льва за хвост

Вряд ли кто-нибудь подходит лучше на роль африканского символа верных хранителей вековых обычаев, чем масаи. Об этой народности знают даже те, кто никогда не интересовался Африкой. Даже те, кто думает, что люди там до сих пор ходят в набедренных повязках, а по улицам свободно разгуливают львы, слоны и жирафы. Редкий документальный фильм или книга о Черном континенте обходятся без упоминания о храбрых и загадочных масайских воинах-моранах. Я тоже не буду нарушать неписаный закон. Тем более когда есть о чем поведать читателям.

Масаи пришли на ум сразу же, как только я узнал о предстоящей командировке в Кению. Конечно, эта народность не составляет большинства жителей страны, как ошибочно полагают многие. Нуэр, динка, луо, луя гораздо многочисленнее, не говоря уже о гикую, о которых речь еще впереди. Но по известности или, как теперь говорят, медийности, всем перечисленным восточноафриканским народам до масаев далеко. Побывать в Кении и не познакомиться с бытом и нравами знаменитых воинственных скотоводов было бы непростительно. Да что там, попросту преступно.

Обосновавшись в Найроби и разобравшись с первоочередными делами, я начал готовить почву для своей маленькой этнографической экспедиции. Случай представился не сразу, хотя в столичном кенийском городе масаи попадались на каждом шагу. Сначала следовало познакомиться со знающими людьми, понять, что к чему, выбрать правильный момент и место. Когда, примерно год спустя после приезда, все наконец совпало, я заранее, вечером, двинулся в путь и к утру без проволочек и злоключений добрался до нужного холма.

Едва погасли фары, я провалился в бездонную африканскую ночь. Вокруг верещали цикады, светились чьи-то круглые глаза и что-то подозрительно шуршало, но в машине нападения хищника опасаться не стоило. Больше ничего видно не было. Яркая луна не пробивала пелену тумана, заботливо укутавшего низину. Вот и славно, подумалось в тот момент. Можно пару часиков поспать, чтобы наутро, со свежими силами окунуться в экзотическую церемонию. Не тут-то было! Рядом затормозил «Ленд Ровер» с обшарпанными боками, и из него вывалилась шумная ватага чернокожих парней. Вскоре с другой стороны пристроился необъятный «Ленд Крузер», извергавший лавину ритмичной музыки. Следом причалили новые соседи. Светящиеся глаза исчезли, о сне нечего было и помышлять.

Когда встало солнце, и плотная завеса развеялась, долина расцвела. Непроглядная серая хмарь истаяла в кисею прозрачной дымки, сквозь которую проступила буйная зелень. Сочный, налитой луг, красноречивое свидетельство обильного сезона дождей, покрыли ярко красные пятна. Масаи! Цель поездки виднелась, как на ладони.

В одиночку я бы ни за что туда не добрался, хотя от кенийской столицы долину отделяли чуть больше сотни километров. Нет, не зря я медлил с визитом к легендарным скотоводам. За это время удалось раздобыть надежного проводника, студента найробийского университета по имени Джордж. Свое настоящее масайское имя он назвать отказался и вообще всячески подчеркивал, что церемония посвящения во взрослую жизнь эуното, на которую мы отправились, не более чем предрассудок, который его, современного, цивилизованного человека, мало интересует. Но свое родное селение Олобелибел, где намечалось красочное действо, Джордж знал превосходно и посетить его еще раз был не прочь.

До Каджиадо провожатого не требовалось. Город, который наряду с Нароком считается одним из двух крупнейших масайских поселений, обозначен на всех картах. Хватает и указателей, хотя, по правде говоря, сам Каджиадо в лучшем случае можно назвать поселком. Расположенный посреди бескрайних холмистых равнин южной Кении, он производит жалкое впечатление. Кучка приземистых, хаотично разбросанных домов, вывески с облупившейся краской, беспорядок и мусор – что может быть унылее? Не покидало ощущение, что населенный пункт появился по приказу, непонятному и неожиданному, а потому исполненному кое-как, лишь бы отвязались.

Миновав Каджиадо, мы свернули на проселок. Олобелибел на картах не значился, исчезли и указатели, но Джордж не подвел. Подскакивая на ямах и рытвинах, огибая валуны и термитники, больше похожие на причудливые замки, плутая среди зарослей, мы уже в полной темноте добрались до холма, с которого, заверил проводник, я смогу увидеть церемонию, как из театральной ложи.

В правоте его слов я убедился, когда окончательно рассвело. Прямо под нами, в долине, бурлила жизнь. Сотни масаев сновали взад и вперед. Их число все время росло за счет постоянно прибывавших гостей. Именитые, среди которых, как уверял Джордж, был и один министр, приезжали на мощных, крупногабаритных джипах. Рядовые подходили пешком. Что для масая десяток-другой километров по знакомым каменистым холмам, с детства исхоженным вдоль и поперек с отцовским стадом?

Мужчины, приторочившие к поясам дубинки рунга, опирались на длинные посохи, многие женщины несли калебасы из полых тыкв.

– В них молоко, – пояснил Джордж. – Без него не обходится ни одна церемония.

Все были одеты в красные накидки шука. Головы, руки и ноги, покрытые красной охрой, краснозем, просвечивавший сквозь травяные проплешины, красная пыль, вздымаемая тысячами тонких ног, обутых в сандалии, создавали непередаваемое ощущение. Вскоре стало казаться, что и лучи утреннего солнца приобрели особенно яркий красный оттенок.

По темно-оранжевой тропинке мы спустились в долину и окунулись в багряный водоворот. Сверху казалось, что, очутившись в гигантской толпе, галдящей на неведомом языке, нельзя испытать ничего, кроме отчуждения и страха. В самом деле, поначалу предательский холодок сковывал движения, а глаза машинально рыскали в поисках угрозы. Неприятные ощущения возникали и от прикосновений к голове и рукам. Очевидно, обитателям масайской глубинки мои прямые волосы и бледная кожа представлялись не менее экзотическими, чем мне их покрытые охрой тела. Но вскоре я успокоился. В сердцевине воинственного на вид красного скопища витал явственно ощутимый праздничный и доброжелательный дух. Стоило расслабиться, и тотчас все вокруг тоже показались дружелюбными и приветливыми.

Справившись с волнением и освоившись, я начал обращать внимание на происходящее, и как раз вовремя. Мы подошли к маньяте – деревне из полусотни расположенных полукругом, похожих на доты приземистых мазанок, слепленных из глины и коровьего навоза. Выстроили их матери моранов – воинов, которым в ходе церемонии эуното предстояло превратиться в полноценных взрослых членов масайского общества.

Из маньяты выбежали два мальчика и остановились в шаге от нас, вежливо склонив головы. Джордж слегка дотронулся до темени каждого парнишки.

– Такое приветствие, – сказал он. – Они еще не обрезаны, поэтому, встретив человека, который прошел обрезание, обязаны приветствовать его первыми, даже если старше его.

Так же ведут себя при встрече и девушки. Необрезанные обязаны кланяться обрезанным и замужним.

В маньяте прихорашивались перед выходом мораны. Они втирали в кожу масло и охру, оправляли браслеты и ожерелья, составленные из разноцветного бисера, подвешивали к поясам ножи. Стремление выглядеть нарядно порой принимало комические формы. Один из воинов приладил к локтевому браслету осколок зеркала и, судя по всему, остался чрезвычайно доволен своим изобретением.

Рядом с маньятой женщины варили себе еду. Для моранов пиршество готовилось поодаль, в роще. Когда мы подошли, костер, на котором жарилось мясо быка, полыхал вовсю, распространяя по округе аппетитный запах. Вездесущие мальчишки, пожиравшие глазами увесистые, подрумянившиеся куски, тут же перевели взгляд на белого гостя. И им, и нам было дозволено свободно наблюдать за подготовкой к трапезе. А вот женщинам, даже родственницам посвящаемых, это строжайше запрещалось.

– Если хотя бы один женский глаз увидит предназначенное для моранов мясо, его тут же выбросят как подвергшееся сглазу, – заверил Джордж.

Множеством условий обставлен каждый шаг церемонии. Выбор быка, его убийство, разжигание костра, разделка туши – все свершается в точном соответствии с давними обычаями. За их соблюдением ревностно следят старейшины. Но больше всего поражает то, с каким рвением и насколько серьезно, без тени иронии воспринимают происходящее посвящаемые юноши.

Джордж – исключение. Впрочем, так ли это? Честно говоря, вскоре я засомневался. В свое время он тоже прошел обрезание, побывал в моранах, отведал мяса священного быка. Это теперь, поварившись в космополитичной атмосфере университета, он возомнил себя современно мыслящим интеллектуалом, свободно воспарившим над дедовскими предрассудками.

Судя по церемонии в Олобелибеле, большинство соплеменников Джорджа не разделают его скептицизм. Чтобы понять это, достаточно было взглянуть на то, с каким ожесточением ребята дрались за право первым взять быка за рога, чтобы стать лидером своей возрастной группы. Наивные! Все было заранее предопределено старейшинами, пустившими животное в ворота, ближайшие к их избраннику.

Сколько горя сквозило в глазах у моранов, когда им сообщили, что их усилия пропали понапрасну. Если бы мудрые старцы не позаботились о безопасности и перед оглашением не отобрали у воинов копья и ножи, не миновать бы массовой резни и смертоубийства.

Выбор старейшин озадачил. Лидером группы, посвящаемой во взрослую жизнь, а в ней собрались юноши от 16 до 29 лет, стал… 9-летний Мурхан Каркуресс.

– Он из уважаемой семьи, за которой не водится грехов, – пожал плечами Джордж. – Его давно готовили к лидерству. Даже обрезали раньше, чем других. Бедняга. Теперь так и останется неучем.

Из дальнейших объяснений следовало, что Мурхан не пойдет в школу, а через пять лет должен будет жениться на невесте, выбранной для него старейшинами. Но мальчик не выглядел разочарованным. Да и мальчиком, несмотря на возраст, назвать его было трудно. Пронзительный, строгий, недетский взгляд, гордая осанка, важная походка, повелительные интонации поразительным образом превращали мальчугана в настоящего вождя. Опершись на копье, он застыл на одной ноге, приняв классическую масайскую позу. И надо было видеть, как почтительно приближались к Мурхану юноши вдвое старше его. Лидер, что и говорить. Таковым он, согласно традиции, останется для всех членов возрастной группы до самой своей смерти.

Но как бы свято ни соблюдались старинные обычаи, время вносит коррективы. Еще в 1960-е и даже в 1970-е годы, пройдя обрезание и став моранами, масаи, прежде чем удостоиться участия в церемонии эуното, по четыре-пять лет, а то и больше проводили на отшибе, в отдельных маньятах, и вели жизнь воинов. Она была одновременно проста и тяжела. Мораны жили вольно, не стесненные ни режимом, ни моралью. Они без ограничений общались с девушками, не связывая себя долговременными узами, совершали набеги на соседей, похищали скот. Преступлением это не считалось. Масаи верили, что все коровы мира принадлежали им по праву, данному небесным богом Энгаи. Поэтому, отнимая у других стада, мораны считали, что не только не нарушали закон, но стояли на его страже, восстанавливая справедливость и поступая по совести. Были у морана и трудные обязанности. Они должны были защищать свой народ от соседей, участвовать в войнах, а еще – непременно убить льва.

Масай, не сразивший царя зверей, не мог считаться настоящим мораном, а следовательно – полноценным членом общества. Особой удалью считалось схватить льва за хвост, пока тот еще не испустил дух. Подчас группа масаев, едва ранив зверя, дружно бросалась к хвосту. Отталкивая друг друга, каждый стремился ухватиться первым, и тут у недобитого хищника появлялась прекрасная возможность расправиться хотя бы с частью нападавших и дорого продать свою жизнь.

Суровый закон предков соблюдается и теперь, но в виде исключения. В Кении любая охота запрещена законом. В мою бытность там как раз в районе Каджиадо, где находится Олобелибел, вооруженный копьем 20-летний масай один на один сразился со львом и победил. Но к этому его вынудили обстоятельства. Он защищал отцовское стадо. Через год после того происшествия масаи, жившие близ Национального парка Найроби, истребили с десяток львов, которые стали регулярно нападать на их коров. Этот редчайший случай удостоился бурной полемики в прессе и разборов на правительственном уровне.

Об угоне скота и рейдах на соседей и говорить нечего – однозначно подсудное дело. Да такого и не бывало уже многие десятилетия. Для посвящения в мораны стало достаточно совершить обряд и в крайнем случае провести пару месяцев в маньяте. Более того, церемония теперь приурочивается к школьным каникулам, а возраст многих посвящаемых снизился с 15–18 до 10–12 лет. Лучше обрезать ребенка пораньше, чтобы потом не отвлекать от занятий, полагают родители.

Совсем недавно было иначе. Джордж рассказал, что в конце 1970-х будущий видный юрист, уроженец Каджиадо Кериако оле Тобико провалил экзамены и сбежал из школы, потому что жаждал вести жизнь морана. Вооружившись, он вместе с товарищами нагрянул в дом отца и потребовал поддержать его планы. Но отец думал иначе. Он пригрозил сыну родительским проклятием, самым страшным наказанием для масая, а в случае повиновения и возврата в школу пообещал дать двух быков для церемонии посвящения во взрослую жизнь. Только тогда Тобико взялся за учебники. Втянувшись, он обнаружил такие способности, что окончил школу с отличием, продолжил обучение в Кембридже и стал одним из лучших адвокатов страны.

Мысль о том, что в современном мире образование важнее моранизма, завоевывает среди масаев все новых, порой неожиданных сторонников. В этом мне пришлось убедиться, когда нежданно-негаданно оказался в гостях у 80-летнего вождя Лерионке оле Нтуту. На его поместье я наткнулся пару месяцев спустя после посещения эуното, колеся по заповеднику Масаи-Мара. Гостеприимный вождь, живший прямо посреди заповедной территории, не захотел отпускать иноземца, не пообщавшись и не показав ему хозяйство.

К большому дому примыкал еще более обширный хлев, но для масая густой запах навоза – приятнейший аромат на свете, потому что скот – это все. Молоко, смешанное с кровью, которую нацеживают из шейной вены коровы, служит главной масайской пищей. Коровья моча применяется в лечении, свежий навоз идет на строительство, а сухой – на топливо, толстые рога превращаются в емкости и украшения, а из шкур шьются матрасы, одежда и обувь. Пройдя через эуното и став полноправным членом общества, масай одновременно получает право иметь собственное стадо горбатых коров и жену. Мне сказали, что для описания скота в масайском языке маа существует больше ста слов. Неудивительно, что рассказ вождя о достоинствах каждой из стоявших в стойлах коров занял немало времени.

В доме с Лерионке оле Нтуту жила десятая жена, 35-летняя Ноонкипа, подарившая ему шестерых детей. Младшему едва минуло пять. А всего, похвастался престарелый отец, у него больше 70 отпрысков, но все остальные уже взрослые. Отдельно жили и девять старших жен. Каждой из них благодарный супруг построил собственный дом.

Казалось бы, типичный масайский вождь, продолжавший мыслить отжившими понятиями и не желавший ничего менять, но стоило заговорить с ним о судьбе народа, и в каждой фразе зазвучало слово «образование».

– Когда полвека назад я встал во главе района, здесь было две школы. Теперь их больше трех десятков. Вот мое самое большое достижение, – с гордостью говорил старик, неспешно отхлебывая виски и тщательно прополаскивая им белые, прекрасно сохранившиеся зубы. – Теперь надо бы как-то обеспечить образование девушкам.

Пожелание Нтуту пока остается мечтой. И в Нароке, и в Каджиадо большинству масаек приходится оставлять учебу прежде положенного срока. Полицию этих районов впору переименовать в спецподразделение по борьбе с неравными браками. Если в других частях страны правоохранительные органы проводят рейды по деревням, чтобы арестовать убийц, налетчиков или, на худой конец, самогонщиков, в регионе, населенном масаями, главная цель операций – вызволить малолетних девочек из семейного рабства. Их против собственной воли, но по согласию родителей выдают за великовозрастных мужей.

В каждом учебном заведении масайских районов ученики разучивают и разыгрывают спектакль о неравном браке. Нехитрая пьеска, написанная безымянным сотрудником одной из благотворительных организаций, повествует о типичном конфликте: родители внезапно отзывают дочь из начальной школы, чтобы выдать замуж за старика.

Девочке меньше всего хочется навсегда расстаться с веселыми подружками, чтобы с утра до ночи готовить, стирать, убирать, чистить дом и хлев и всячески угождать грубому, необразованному, беззубому супругу. В последний момент на помощь приходит районный комиссар полиции. Угроза отступает, и спасенная малышка за казенный счет продолжает учебу в школе-интернате.

Так происходит на сцене. Так нередко случается и в жизни. Благодаря стараниям государства и общественных организаций, все чаще масайкам удается окончить не только начальную, но и среднюю школу. И все же, несмотря на все меры, неравные браки по-прежнему процветают.

Из-за подневольных замужеств каждая школа ежегодно теряет десятки учениц. Согласно полицейской статистике, возраст малолетних жен составляет от девяти до 12 лет, а у их супругов колеблется в пределах от 50 до 80 лет.

Механизм деяния, уголовно наказуемого в соответствии с входящим в кенийское законодательство «Актом о защите прав детей», примитивен. На решение преступных родителей, безусловно, влияют и традиции, но моральные соображения отбрасываются, прежде всего, во имя материальных благ. Обычная такса такова: пара одеял, два-три быка, 30 000–40 000 шиллингов, то есть примерно 500 долларов. Для большинства масаев это огромное состояние, поэтому, заплатив калым и выставив угощение, скопившему деньги старцу можно забирать невесту и запрягать ее в домашнее хозяйство.

Чаще всего неравные браки, совершаемые по традиционному обряду, без регистрации в государственных органах, практикуются во время школьных каникул. Наставники всегда с тревогой ждут момента, когда класс собирается к новому учебному году. Почти всякий раз кого-нибудь не досчитываются.

Не меньше горя приносит еще один распространенный обычай. Речь идет о свободном сексе. Как гласит популярное поверье, масай, проходя мимо любого дома, может воткнуть возле него копье, после чего волен входить и спать с живущей там женщиной, чьей бы женой она ни оказалась. Могу заверить, что это преувеличение. Начнем с того, что воткнуть копье масай может только у дома члена своей возрастной группы. Это, во-первых. А, во-вторых, если женщине он не понравится, она имеет право отказать. Во всяком случае в этом меня заверяли все масаи, которых я расспрашивал о нравах, царящих в половой жизни их знаменитого племени. Уточнения, конечно, важные, но, в сущности, поверье не так уж и далеко отстоит от реальности.

Пока обычай бытовал в условиях традиционного общества, никто не жаловался. В наши дни, когда в Африке свирепствует СПИД, свободная любовь послужила мощным толчком к ускоренному распространению смертельного вируса. Способствует ему и женское обрезание, нередко совершаемое без соблюдения правил гигиены.

Усилия гуманитарных организаций, пытающихся заменить обрезание на чисто символический обряд, пока большого успеха не приносят. Родители продолжают упрямо толкать дочек под нож знахарок. То же с презервативами: от применения резиновых изделий отказываются не только мужчины, но и женщины. Масаи убеждены, что настоящее удовлетворение может доставить только незащищенный секс.

Мешают традиции и повышению жизненного уровня. Верования не позволяют масаям заниматься земледелием. Боясь поранить мать-землю, они долго не соглашались даже на то, чтобы хоронить усопших. Много усилий пришлось приложить, чтобы убедить скотоводов выращивать некоторые виды злаков и плодов, но дальше пары относительно успешных небольших проектов дело не двинулось. Упрямцы не спешат заниматься земледелием, даже уверившись, что оно приносит им выгоду.

Зато маниакальное упорство в отстаивании своего образа жизни, стойкое нежелание подстраиваться под быстро меняющийся мир и идти в ногу со временем сделали масаев всемирно знаменитыми. По количеству публикаций, книг и фильмов они превзошли все остальные африканские народности вместе взятые. Интерес публики также подогревается сенсационными, хотя и малоубедительными гипотезами о происхождении племени. Тонкие, прямые черты масайских лиц, не похожие на окружающих африканцев, породили поток предположений. От кого только не вели их родословную: и от древних египтян, и от якобы заблудившихся воинов Александра Македонского, и от потерянной ветви израилевой… Возможность вволю поспекулировать плодит все новых авторов, все новые публикации. Так и выходит, что абсолютное большинство туристов на вопрос о том, кто живет в Кении, не задумываясь, отвечает – масаи. Между тем их доля в населении страны не достигает даже одного процента. В соседней Танзании наблюдается сходная картина.

Непропорционально большая, но заслуженная слава могла бы сослужить масаям неплохую службу, но пока дивиденды стригут другие. Фраза «масай – не народность, а профессия», стала в Кении расхожей поговоркой. Энергичные парни, облаченные в красные шуки и браслеты из бисера, наводнили все крупные города: от побережья до угандийской границы.

Профессиональные масаи работают по нескольким направлениям. Их порядочные представители избрали нелегкий труд танцоров, неутомимо демонстрируя туристам знаменитые высокие прыжки на месте, сопровождаемые гортанными криками. Кто не скачет – не масай. Некоторые специализируются на продаже сувениров, что тоже не может вызвать порицания. Часть служит ночными сторожами, заработав репутацию честных и добросовестных охранников. Дубинка рунга вытачивается из дерева настолько плотного и тяжелого, что насквозь пробивает толстые доски. В руках масая она пугает грабителей больше, чем огнестрельное оружие. Часть устроилась привратниками, помогая колоритным видом заманивать клиентов в магазины и отели. Все они получают гроши и честно зарабатывают свой хлеб.

Недобрые чувства начинают шевелиться в душе, когда становишься объектом приставания наглых, привязчивых «моранов-торговцев», чьи черты совсем не похожи на масайские, а мочки ушей не болтаются, как провисшие веревки, растянутые традиционными масайскими украшениями. Расчет прост: редкий белый в состоянии отличить настоящего масая от поддельного, а взятый напрокат популярный, раскрученный образ помогает увеличить дневную выручку.

Отдельная статья – брачные авантюристы. Пользуясь завоеванной моранами репутацией бесстрашных воинов и знойных любовников, они липнут к перезрелым и престарелым европейкам и добиваются успеха. Частенько наградой становится содержание, подарки и денежное вознаграждение. Порой оборотистым врунам достается и большое счастье в виде бракосочетания. Распадаются такие псевдоромантические связи довольно быстро и, как правило, с громким скандалом. Самыми известными были широко разрекламированные, но вскоре с треском развалившиеся браки англичанок Черил Мейсон и Лин Дейвис. В обоих случаях выяснялось, что показные нежности скрывали корыстный расчет. Кроме того, помимо британских жен, чернокожие казановы одновременно имели и других, местных.

Настоящих масаев волнуют другие проблемы. Гораздо чаще обманывают не они, а их. Самым грандиозным надувательством стала афера британских колонизаторов, в начале прошлого века лишивших скотоводов большей части исконных пастбищ.

Вопрос о земле сплотил народность, которая за длительную историю разделилась на несколько групп, различающихся, в основном, районом проживания. У подножия потухшего вулкана Лонгонот, чье заросшее растительностью жерло вызывает в памяти историю о затерянном мире, прошло собрание представителей всех ветвей «Дома Ма». Так называют большую этническую общность, которая, помимо масаев, включает самбуру, туркана и эль-моло. На совещании единогласно совместными усилиями решили добиваться возвращения земель.

Поводом для начала кампании послужило истечение срока 99-летней аренды участков, которую британская колониальная администрация навязала коренным жителям. На самом деле договор об аренде был профанацией.

– Он заключен британцами с так называемым главным вождем масаев Олонаной (Ленаной), но тот вовсе не был вождем, – напомнил властям член кабинета министров, один из самых авторитетных масаев Уильям оле Нтимана. – Олонана был коллаборационистом. Он предал дело масаев. Он не обладал исполнительной, административной или политической властью, которая дается советом старейшин. Он продал права масаев на землю в обмен на свой пост, созданный колонизаторами, горстку денег и старую армейскую шинель.

В результате сделки, которую ни Лондон, ни власти Кении никогда не ставили под сомнение, масаи лишились значительной части лучших пастбищ. Прервались традиционные пути миграции скота, которыми год за годом, в зависимости от сухого сезона и сезона дождей, пользовались масайские пастухи.

– Изгнание масаев с сочных пастбищ Рифтовой долины, а затем и с равнин Лайкипии был бесчеловечным, насильственным актом с катастрофическими последствиями, – убежден оле Нтимана.

Масаи доказывают, что отныне они имеют право пользоваться землей. Но кто их слушает? Полиция применила оружие для разгона акций протеста, а правительство поспешило объявить, что масаи ошиблись. В действительности, уточнило оно, срок аренды составляет не 99 лет, как обычно бывает по английскому и списанному с него кенийскому законодательству, а… 999.

Беспрецедентная для юриспруденции цифра хорошо отразила смятение властей, для которых любой передел земельной собственности стал бы кошмаром наяву. Прежде всего, он породил бы цепную реакцию. Исконные земли стали бы требовать и другие кенийские народности. Кроме того, он вызвал бы испуг у инвесторов. Наконец, никто не сомневается, что превращение расположившихся на масайских землях крупных ферм в пастбище для малопродуктивных толсторогих коров отбросит сельское хозяйство в каменный век. Только значит ли это, что нужно и впредь усугублять и умножать и без того вопиющую несправедливость?

Масаи в очередной раз проиграли, но капитулировать не собираются. Они живут в другом измерении, с другим ощущением времени. Кто знает, за кем останется окончательная победа? Время работает не только на бывших колонизаторов, которые надеются как можно дольше затянуть процесс и утопить его в мелочах. Оно работает и на масаев, ведь с каждым годом все большее их число получает образование и из неотесанной деревенщины превращается в грамотных и опасных соперников.

Кое-что удается уже сейчас. Мне довелось, например, увидеть результаты успешной тяжбы масаев, вернее самбуру, с бывшими колониальными хозяевами. Проезжая по землям этих ближайших масайских родственников, я обратил внимание на некоторые маньятты. Честно говоря, не заметить их мог только слепой. Обычно скотоводы самбуру лепят свои домишки из коровьего навоза, поэтому выходят они неказистыми и приземистыми, похожими на оплавленные, растрескавшиеся доты. Различить их на грязно-желтом фоне засушливых степей северной Кении непривычному глазу приезжего не под силу. Но эти маньятты виднелись издалека. Плоские крыши мазанок увенчивали белоснежные диски спутниковых телеантенн. Рядом стоял еще один продукт современной технической мысли – широкая, нестерпимо блестевшая на экваториальном солнце панель солнечной батареи. Без нее дорогостоящая «тарелка» была бы ни к чему. Электричества в том районе отродясь не водилось.

Смешение эпох и стилей продолжилось, когда я вошел во двор, огороженный сливавшимся с пейзажем забором из колючих веток акаций, едва ли не единственного дерева, выживающего в этом пустынном пекле. У двери, то есть проема, на грубо сколоченной деревянной скамейке сидел хозяин – африканец средних лет с короткой стрижкой, усами и недоверчивым, тяжелым взглядом, буравившим из узких глазных щелочек. Он был одет в ботинки с толстой рифленой подошвой, белые носки, резко оттенявшие голые черные ноги, кричащие шорты в пестрых цветочках и строгий двубортный пиджак. Поверх пиджака был повязан ремень, на котором болтался массивный мобильный телефон. На тот момент ни один из кенийских операторов сотовой связи в районе не действовал.

Звали парня Стивен. В разговоре выяснилось, что бесполезность мобильного аксессуара его обладатель прекрасно осознавал. По мобильнику он звонил друзьям, жившим в Найроби и в Лондоне, когда выбирался в Наньюки – ближайший относительно крупный город. Но носил телефон с собой постоянно: и когда пас коров, и когда заходил к соседям, и на отдыхе. Положение обязывало, ведь Стивен был… миллионером.

История удивительного обогащения началась в 1974 году, когда он, еще мальчиком, вместе со старшим братом пас отцовское стадо. Следуя за коровами, ребята набрели на странный продолговатый металлический предмет, напомнивший им виденный у соседа термос. Старший брат ударил по предмету дубинкой и упал на землю, сметенный взрывом. Рядом с мальчишкой, тоже замертво, распластались пять буренок. Термос оказался артиллерийским снарядом.

Стивену повезло. Хотя он стоял в трех-четырех метрах от взрыва, полдня пролежал без сознания и потерял много крови, ему удалось доползти до дома. Парнишку отвезли в больницу, раны кое-как залечили, но жизнь не налаживалась. Ранения были тяжелыми, школу пришлось бросить, пришла бедность. В 1990 году Стивен женился, завел шестерых детей, но оставался безнадежным, почти нищим неудачником.

Способов выбиться в люди в округе не было. Поселок, а точнее деревенька Дол-Дол, в которой жил Стивен, представляла собой горстку маньятт, беспорядочно разбросанных по выжженной холмистой равнине. По разбитому пыльному проселку в Дол-Дол изредка проезжали рейсовые микроавтобусы-матату – единственная связь с миром, олицетворением которого был Наньюки. Дальше этого населенного пункта почти никто из жителей Дол-Дол никогда не уезжал. А между тем столица Найроби отстояла от деревни не так уж далеко – всего 200 с небольшим километров. На машине я преодолел их меньше чем за три часа.

Самбуру продолжали жить так, словно остального человечества не существовало. Но и забравшись в дикие степи, им не удалось отгородиться от современной жизни. Жаркая, сухая, почти безжизненная равнина, где люди и животные отчаянно борются за жизнь, приглянулась британским военным. Еще в колониальные времена англичане устроили неподалеку от Дол-Дол полигон, где готовили своих вояк к действиям в экстремальных условиях. В XXI веке навыки, полученные в кенийской пустыне, пригодились солдатам Ее Величества в ходе интервенций в Афганистане, Ираке, Ливии.

После учений оставались неразорвавшиеся боеприпасы, но искать их на территории, превышающей тысячу квадратных километров, было и хлопотно, и необязательно. Мир ничего не знал о самбуру, регулярно подрывавшихся на британских снарядах и минах, как ничего не знали о мире жертвы военных игрищ колонизаторов, теперь уже бывших.

Несколько раз кенийские благотворительные организации пытались привлечь к проблеме внимание международной общественности, но не преуспели. Положение изменилось, когда за дело взялся британский адвокат Мартин Дэй. Он прославился тем, что сумел заставить Токио выплатить компенсацию англичанам, оказавшимся в японских концлагерях во время Второй мировой войны. С охотой ухватился юрист и за проблему самбуру, многим казавшуюся безнадежной. Стивен не особенно надеялся на успех, но терять было нечего, и когда он прослышал про гипотетическую возможность получить за свои увечья деньги, зарегистрировался и прошел медицинское освидетельствование, подтвердившее, что его раны нанесены шрапнелью.

Дальше события разворачивались как в сказке. Менее чем через год Стивен и еще две жертвы британских военных получили приглашение посетить Лондон, чтобы в качестве живых улик предстать на переговорах с министерством обороны Великобритании. Когда боинг «Бритиш Эйруэйз» взлетал из международного аэропорта Найроби, самбуру судорожно вцепились в ручки кресел и долго сидели зажмурившись. То, что железные автомобили умеют ездить по дорогам, они знали, но в то, что тяжелые железные штуковины могут летать, поверили, только убедившись в этом на собственном опыте.

Поначалу министерство обороны упиралось, заявив, что расчистка полигона – обязанность самих кенийцев, но грамотное ведение дела принесло плоды. Перед лицом неопровержимых свидетельств британские военные осознали, что процесс им не выиграть, и согласились пойти на внесудебное урегулирование. После двухдневных переговоров в Лондоне была достигнута договоренность о сумме компенсации. Она составила почти семь с половиной миллионов долларов.

Кроме того, британская сторона пообещала внимательней относиться к уборке неразорвавшихся боеприпасов. Примерно так, как она подходит к этому на полигонах в Канаде и на Кипре, где, в отличие от безответных фаталистов-самбуру, местные жители юридически подкованы и политически активны.

Компенсации начали выдавать в конце ноября, но еще летом, вернувшись из Лондона, Стивен почувствовал себя другим человеком. В том, что свои два миллиона кенийских шиллингов, а это как-никак почти 30 000 долларов, он получит, сомнений не оставалось. Пора было начинать жить по-новому, и Стивен не стал терять времени даром.

Первым делом, он внимательно присмотрелся к женщинам Дол-Дол и двух отобрал себе в жены. Правда, у первой уже было трое детей, а у второй – двое, что, после прибавки шестерых собственных, давало в итоге 11, но Стивена это не смутило, а обрадовало. У самбуру бытует подход к браку, отличный от европейского. Женщины, например, в девичестве не могут отвергать ухаживания и уклоняться от близости, если жених в состоянии заплатить выкуп родителям. Признаком перехода в новое, зрелое состояние для представительницы прекрасного пола считается не венчание и не брачная ночь, а обряд обрезания, после которого, если она выживает, брачные ночи невозможны по меньшей мере недели три.

Зато, выйдя замуж, самбуру могут спокойно назначать свидания мужчинам. Причем теперь они имеют право отказа и выбора партнера. Детей, от кого бы они ни появились, должен содержать муж. И он свято выполняет эту супружескую обязанность, ведь чем больше у него жен и детей, тем больше его уважают односельчане. А поскольку количество жен определяется способностью супруга заплатить выкуп, то от голода они и дети не умирают.

Устроив семейную жизнь, Стивен купил 120 коров и 60 верблюдов, потому что после детей самбуру, как истинные масаи, больше всего на свете ценят скот. Величина стада и авторитет среди соплеменников находятся между собой в прямой зависимости.

По двору теперь стало невозможно пройти, не вляпавшись на каждом шагу в коровьи лепешки, а маньятту наводнили полчища мух, слетевшихся на запах свежего молока. Стивен был в восторге. Жилище наконец-то обрело столь желанную и столь долго отсутствовавшую атмосферу сытости, довольства и богатства.

Настало время подумать и о досуге. Помимо телевизора и спутниковой антенны, Стивен приобрел музыкальный центр «Сони» и с тех пор горя не знает. Когда надоедает смотреть и слушать, он записывает песни в собственном исполнении, а потом долго и громко проигрывает их домочадцам, давая возможность в полной мере насладиться своим талантом и воздать себе должное.

Еще Стивен хотел купить машину «Тойота», потому что какой же миллионер без собственного авто, но передумал. Вместо этого помог 14 родственникам: кому дал выкуп за жену, кому прикупил коров или коз, кому внес деньги за обрезание детей. Остаток он отложил на учебу собственным детям и на постройку доходного дома в Наньюки.

Возможно, двумя миллионами можно было распорядиться и получше, но Стивен по крайней мере честно пытался потратить деньги на то, что он и его соплеменники считают самым важным. В Дол-Дол нет недостатка в гораздо менее успешных примерах.

В общей сложности компенсацию от министерства обороны получили 228 кенийцев. Почти 130 из них, как и Стивен, превратились в «бум-бум-миллионеров» – так, намекая на происхождение богатства, окрестили нуворишей земляки. Совладать со свалившимися на голову миллионами и вызванными ими соблазнами удалось не всем.

Весть о нежданном обогащении бедных самбуру разнеслась по округе задолго до выплаты денег, и к дате выдачи компенсации подготовились не только виновники торжества. В городе Наньюки, куда пострадавшие приехали, чтобы получить причитавшиеся суммы, их с ликованием встретили владельцы магазинов, баров и жрицы любви.

Ожидания торговцев и проституток оправдались сполна. Разжившись деньгами в отделении английского банка «Стандард Чартерд», новоявленные миллионеры, щеголявшие в традиционных шуках и вьетнамках из старых автопокрышек, разбрелись по городу в поисках удовольствий и развлечений.

Богатеи помоложе отправились в бары, где заказали себе самые дорогие спиртные напитки и гигантские куски жареного мяса. Самбуру постарше первым делом направили стопы в магазины, накупив одежды, постельного белья, обуви, домашней утвари, радиоприемников, магнитол и кучи батареек.

По всему маршруту людей в красных накидках сопровождали пышнотелые девушки с глубокими декольте и в символических мини-юбках. Некоторые, чтобы оказаться рядом со счастливчиками, проделали десятки, а то и сотни километров.

По домам богачей, обалдевших от счастья и выпивки, развозили такси. Пустынную дорогу от Наньюки до Дол-Дол и дальше, к стойбищам, оглашали ревом моторов три десятка машин, водители которых за одну поездку сорвали месячную выручку.

После первого выхода в свет кто-то одумался, а кто-то продолжил кутить. Рекорд поставил самбуру, который вместе с обретенными в Наньюки друзьями и подругами в первый же месяц просадил 10 000 долларов. Стоит ли удивляться, что цена на козлятину подскочила в городе вдвое, а стоимость проезда в Дол-Дол – втрое.

Англичане попытались внести в расходование денег определенный порядок. «Бум-бум-миллионерам» прочли лекцию о пользе грамотного вложения капитала. Деньги перевели на именные счета, с которых запрещалось снимать всю сумму сразу. Разумные доводы повлияли не на всех. Да и как остановить транжирство, если деньги уже не твои? Как, например, можно было запретить покупку двух жен самбуру, которого попавшая в пах шрапнель напрочь лишила мужских признаков, но не смогла избавить от мужских желаний?

Стоило ожидать и того, что выплатой семи с половиной миллионов министерству обороны Великобритании отделаться не удастся. По стопам «бум-бум-миллионеров», создавших судебный прецедент, ринулись толпы соискателей. Правда, в последние годы англичане стали убирать полигон, каждый раз обнаруживая по две-три сотни неразорвавшихся боеприпасов. Но содеянное в предыдущие пять десятилетий назад не вернешь.

Как сообщил Мартин Дэй, в очередь на получение британских компенсаций записались три с лишним тысячи кенийцев. Большинство из них – откровенные симулянты или люди, получившие бытовые травмы. Они денег не увидят. Но не менее тысячи человек, по оценке юриста, действительно могут оказаться жертвами взрывов.

В особую категорию выделены женщины-самбуру, утверждающие, что их изнасиловали британские военные. Как и в случае с пострадавшими от взрывов, первой реакцией стали недоверие и цинизм, но, как и прежде, адвокату удалось доказать, что утверждения по меньшей мере не беспочвенны. Судя по всему, финансирующим армию британским налогоплательщикам придется вновь готовить кошельки.

Держать деньги наготове надо и туристам. Новый масайский образованный класс ищет способы заработать на традициях. Этническим брендом решено сделать украшения из бисера, которые кочевники-скотоводы вплетают в косички. Если куча компаний по всему миру использует образ масаев в рекламных роликах, то почему это не могут делать они сами, решил Айзек оле Тиалоло – лидер своей возрастной группы, проживающий близ озера Найваша. У себя дома он одевается и ведет себя, как настоящий масай – ходит в шуке с копьем и пасет коров. Но, приезжая в город, Айзек превращается в высокого, ладного, модно одетого парня. И главная его идея вполне современна. Она легко вписывается в дух нашего меркантильного времени и состоит в организации по защите интеллектуальной собственности масаев.

– А то ведь что получается? – рассуждает Айзек. – Нас эксплуатируют все кому не лень. Приезжают, фотографируют, наживаются. Теперь этого больше не будет, ведь мы верим, что тот, кто нас фотографирует, пьет нашу кровь. Мы хотим, чтобы чужаки осознали это и уважали нашу культуру. И платили за ее использование, а как же!

Если затея Айзеку удастся, многим известным компаниям придется пересмотреть бизнес-стратегии. Возьмем британский «Ленд Ровер». Прославленный автопроизводитель выпускает линейку аксессуаров под названием «Масаи». Линию товаров «Масаи», включающую дорожные сумки, шляпы, полотенца, шарфы, продвигает всемирно известный модный дом «Луи Виттон». Фирма «Масаи беафут текнолоджи», специализирующаяся на спортивной обуви, позаимствовала у африканских кочевников даже свое название. По подсчетам экспертов, слово «масаи» стоит десятки миллионов долларов в год, и Айзек не намерен без боя отдавать его на откуп чужеземцам.

Добиться признания интеллектуальной собственности африканского народа на товары со своим именем будет непросто, но при грамотных действиях борьба за масайский бренд позволит извлечь солидную выгоду. Некоторые предприниматели, до сих пор спокойно эксплуатировавшие экзотический образ, уже напряглись. А ведь недавно никому бы и в голову не пришло учитывать подобные демарши в своих планах. К масаям относились с усмешкой даже в самой Кении, считая их неисправимыми тупицами. Знакомый луя, похохатывая, рассказывал мне историю о том, как масай, решивший попить чайку, взял пластмассовый тазик, налил туда воды и поставил на огонь, а потом долго сокрушался оттого, что посуда расплавилась прямо на глазах.

На бытовом уровне в Восточной Африке масаи долго были притчей во языцех и выполняли роль шотландцев в Великобритании, бельгийцев во Франции, молдаван на Украине или наших чукчей. Короче, служили пищей для анекдотов. Вернее, были предметом насмешек, потому что анекдоты в привычном для нас виде на Черном континенте не встречаются. Тем не менее, по моим наблюдениям, африканцы смеются не реже, чем жители других частей света. Скорее, даже чаще. На это указывал еще писатель Иван Александрович Гончаров. «Что у негра ни спрашивали или ни приказывали ему, он прежде всего отвечал смехом и обнаруживал ряд чистейших зубов. Этот смех в привычке негров», – написал классик, путешествуя по Южной Африке с фрегатом «Паллада».

Над кем же тогда африканец смеется? Да уж, вестимо, не над самим собой. И не над соплеменником. Как метко подмечено в малавийской пословице, еще ни один бабуин не захохотал при виде голой задницы сородича. Для сатирических стрел каждый давно облюбовал соседа.

К примеру, народность луо, проживающая в Кении у озера Виктория, издревле потешается над малютками пигмеями, населяющими тропические леса соседней Уганды. Вот типичный образчик таких историй.

Забрел как-то пигмей в город. Идет себе по улицам как есть – в набедренной повязке, с луком и отравленными стрелами – и дивится: все-то тут не по-людски. Видит дверь, хочет войти, как вдруг замечает табличку. Хватает за руку прохожего и просит прочитать, что на ней написано.

– Вход воспрещен, – говорят ему.

Ну, думает, и дураки же эти городские! Сначала дверей понаделают, и только потом сообразят, что ими нельзя пользоваться…

Казалось бы, чем не анекдот? А вот и нет. И эта, и все подобные истории когда-то произошли на самом деле. Конечно, многие из них случились давно и добрались до наших дней в приукрашенном виде, но ни одна из них не выдумана. Деревня анекдотов не рождает. Селяне предпочитают занятные были, а особенно – пословицы и поговорки. Чем чаще человек уснащает ими речь, тем большим почитается мудрецом.

С удовольствием дам небольшую подборку любимых африканских пословиц. Привожу этот хит-парад, отобранный на свой вкус, в обратном порядке, то есть от последнего места к первому.

5. Человек не может влезть на два дерева сразу только потому, что у него две руки и две ноги (Эфиопия).

4. Когда боги хотят кого-нибудь разорить, они посылают ему дорогих гостей (Камерун).

3. Краб считает воду благом до тех пор, пока не угодит в кастрюлю (Нигерия).

2. Как только обезьяна начинает есть двумя руками, она падает с дерева (Гана).

1. Прежде чем натягивать штаны, ящерице следует позаботиться о том, куда пристроить хвост (Кот-д’Ивуар).

И еще одна очень жизненная ганская пословица: не рассказывай пословиц глупцу – замучаешься объяснять их смысл.

Другое дело – горожане. Из их уст анекдоты льются, как пиво из горлышка бутылки. Чтобы не быть голословным, приведу для иллюстрации типичный пример творчества фрондирующей городской интеллигенции из, скажем так, одной африканской страны. Не будем обижать другие, где тоже вполне мог бы появиться на свет подобный плод саркастического осмысления окружающей действительности.

Итак, дело было в деревне. Мимо работавшего в поле крестьянина пронесся по шоссе президентский кортеж. Проводил он его взглядом, а вскоре рядом затормозила полицейская машина, высланная на поиски сбежавшего опасного преступника.

– Никого подозрительного не видел? – поинтересовался страж порядка.

– Видел, – с готовностью ответил крестьянин.

– Ну-ка, отвечай, быстро, куда он помчался? – подскочил от нетерпения и предвкушения удачи полицейский.

– Туда, – махнул рукой крестьянин в сторону укатившего кортежа. – Только вряд ли догоните. Больно тачка у этого бандита мощная.

Пожалуй, перескажу еще одну африканскую интеллигентскую байку. Что называется, на посошок.

Когда-то в юности в американском университете учились кениец и японец. Много лет спустя они повстречались на международной конференции и пригласили друг друга в гости. Приезжает кениец в Японию, а бывший однокашник принимает его в трехэтажной вилле с гаражом, где стоят три «Мерседеса».

– Как же тебе удалось так разбогатеть? – полюбопытствовал африканец.

Японец поднялся с гостем на верхний этаж и указал на горизонт.

– Видишь ту дорогу?

– Конечно.

– Десять процентов, – гордо ткнул себя в грудь хозяин.

На следующий год японец приехал с ответным визитом в Кению. Приятель встретил его в аэропорту на «Мерседесе» и привез на семиэтажную виллу, где в гаражах стояли еще полдюжины длинных «меринов». Гость лишился дара речи.

– Да как же это ты? – только и смог выдохнуть он.

Африканец провел впавшего в глубокий ступор азиата на самый верхний этаж и широким жестом указал на горизонт.

– Видишь ту дорогу?

– Нет, не вижу, – робко отозвался озадаченный японец.

– Ха! Сто процентов, – самодовольно ткнул себя в грудь хозяин.

Затягивающее это дело – политика. Стоило начать, как остановиться невозможно. Придется поведать еще одну историю. Тоже про политику, тоже не без юмора.

В схватке за власть большинство африканских партий полностью полагается на поддержку соплеменников. Если партийный вождь – выходец из крупнейшей в стране народности, победа, считай, в кармане. Если из этнического меньшинства, то будь он хоть Цицероном, Манделой и Уиллом Смитом в одном лице, выше лидера оппозиции ему не подняться никогда.

Казалось бы, такая предопределенность лишает предвыборную кампанию всякой интриги. Не совсем. Во-первых, не так-то просто выманить аполитичных избирателей к урнам для голосования. И потом на континенте, весомая часть жителей которого не умеет читать, жизненно важным становится проблема узнаваемости партии, то есть выбор партийного символа.

Он должен быть простым и понятным, а главное – легко запоминающимся, чтобы родной электорат, не дай бог, не перепутал и не поставил драгоценный крестик против названия соперничающей организации. Погоня за непохожестью привела к тому, что в Кении среди символов полсотни партий встречаются не только броские, но и странные.

Самый распространенный – петух, который повсюду сопровождает партию КАНУ, правившую страной с 1964 по 2002 год. Птица, в глазах африканцев олицетворяющая жизненную силу, красуется на майках, сумках, картузах. В лавке в центре Найроби, на первом этаже штаб-квартиры организации, силуэт с гордо поднятым клювом застыл на значках, зонтиках, галстуках, майках, юбках, ковриках для компьютерных мышек…

Между прочим, петух взят на вооружение и Лейбористской партией в Танзании, что лишний раз доказывает – забияка и многоженец почитаем в Африке не меньше, чем во Франции. Есть в соседних странах и другие совпадения.

Демократическая партия, долго бывшая в Кении крупнейшей оппозиционной организацией, демонстрирует своим сторонникам и недругам крепко сжатый кулак. Та же картинка фигурирует и рядом с названием крупнейшей в Танзании Революционной партии Чама Ча Мапиндузи. Любопытно, что вторая стоит у руля танзанийского государства с момента провозглашения независимости, а первая, недолго прозябая в оппозиции, тоже добралась до управления страной.

А вот поднятые вверх два пальца в виде латинской буквы V, означающие викторию, успеха не приносят нигде. Во всяком случае, ни кенийская партия ФОРД-Асили, ни танзанийская Чадема к политическим тяжеловесам не относятся.

Плохо помогает в политике и всесокрушающий молот. Что примечательно, орудие пролетариата, распространенное как в строившей социализм Танзании, так и в пережившей смену множества режимов Уганде, совсем не встречается в Кении, которая всегда придерживалась антикоммунистических взглядов. Зато здесь нет недостатка в разнообразных предметах обихода, сельского и промышленного труда: от керосиновой лампы до трактора.

Только на первый взгляд кажется, что выбрать символ проще простого. Попробуй, найди что-нибудь яркое и привлекательное, когда все лучшее уже расхватали конкуренты! Проблема очевидна, если вспомнить историю, приключившуюся с маленькой, почти никому не известной даже в собственной стране партией Африканский демократический союз за развитие Кении (АДСРК).

Когда очередная редакция списка зарегистрированных партий появилась в официальной «Кения газет», руководство АДСРК свою организацию в нем не обнаружило. Это произошло потому, что она не представила в Национальную избирательную комиссию символ, в обязательном порядке требуемый наряду с учредительными документами и денежным залогом. Пришлось срочно исправлять упущение. На следующий день генеральный секретарь АДСРК отправился в комиссию с собственноручным рисунком кукурузного початка, который в результате долгих ночных бдений счел удачным намеком на неизбежный рост популярности родной организации у населения Кении, где кукуруза служит основным продуктом питания. Увы, початок уже успела зарегистрировать Партия зеленых.

Не желая больше попадать впросак, генсек собрал на заседание руководство АДСРК. В ходе продолжительных дебатов были утверждены целых четыре символа: дерево, означающее «жизнь, стабильность и силу»; самолет, указывающий на «стремление к высшим ценностям»; телефон, подтверждающий приверженность «развитию и современным средствам связи» и наконец фруктовая корзина, намекающая на «изобилие, плодородие и плодовитость».

Корзина и стала символом АДСРК, потому что все остальное к тому времени разобрали другие партии, не менее озабоченные тем, чтобы об их страстной приверженности стабильности, развитию, высшим ценностям и современным средствам связи как можно скорее узнали избиратели.

Вот так иной раз получается в Африке: начнешь о традициях, а скатишься к политическим анекдотам. Но таков уж этот огромный бурлящий континент. Всему найдется место.

Глава 6

Бог не оставил гикую

В современной Африке кочевые скотоводы масаи и их родственники самбуру превратились в исключение. Немного найдется народов, у которых старинные обычаи и нравы продолжают бытовать в столь первозданном, незамутненном виде. Большинство африканцев живут по вполне современным нормам, которые мало отличаются от правил других регионов мира. Но это не значит, что они ничем не выделяются. Как бы ни дули над нашей планетой суровые вихри унификации, как бы активно ни стригли всех под одну гребенку фанаты единообразного прогресса, в глубине души человек остается детищем своего рода, племени, нации. В этом я окончательно уверился при знакомстве с жизнью крупнейшей кенийской народности гикую, которая давно вырастила и собственную политическую и экономическую элиту, и всемирно признанных писателей, и даже лауреата Нобелевской премии, но все равно продолжает хранить верность традициям предков.

Первая, весьма бурная, встреча с гикую состоялась в окрестностях городка с необычным для русского уха названием Ньяхуруру, где путеводитель пообещал незабываемое зрелище в виде высочайшего в стране водопада. Кроме падающей воды там действительно ничего примечательного не выявилось. Ну разве что невзрачный городишко, состоящий из трех улиц, умудрился расположиться одновременно и на экваторе, и на высоте почти два с половиной километра над уровнем моря. Говорят, такого больше не найти во всем мире, а что толку? Линия экватора существует лишь на картах и в воображении, а завидная высота проявляется только в климате, необычно прохладном для южных широт.

Вдоволь налюбовавшись на водяной столб – длинный, почти в сотню метров, но тонкий и потому впечатливший меньше, чем ожидалось, – я отправился обратно в Найроби. За окнами автомобиля сменяли друг друга крутые холмы, покрытые аккуратными делянками. Морозоустойчивые посадки капусты, свеклы, картофеля постепенно, по мере снижения, стали дополняться более привычными для экваториальных районов культурами: кофейными и банановыми деревьями, чайными кустами, ананасами.

Веселый калейдоскоп обогретых солнцем, ухоженных наделов притупил бдительность, и опасность застала врасплох. За очередным поворотом шоссе вонзилось в густую, оживленную толпу кенийцев. Издали она казалась такой же дружелюбной и приветливой, как окружавший пейзаж. Впечатление усилилось, когда, подъехав ближе, я разглядел, что многие держат в руках зеленые ветки.

Благодушие разлетелось в клочья при виде мчавшейся навстречу машины. Белый водитель, притормозив и замахав рукой, что есть мочи проорал: «Назад! Назад! Гикую!» Перекошенное лицо и паутина трещин на лобовом стекле отрезвили сильнее, чем вопли. И, хотя развернуться на узкой дороге удалось не сразу, все завершилось благополучно. Отделившиеся от толпы парни добежать не успели, а камни, палки и комья цели не достигли.

Следующий час, съехав с асфальтированного шоссе, я мчался по пыльным проселкам вместе с пострадавшим водителем, как выяснилось, американцем. Мы хотели обогнуть опасный участок и продолжить путь в Найроби. Но так как никто из нас местности не знал, а на картах обозначены только основные дороги, время от времени приходилось останавливаться на короткие совещания, чтобы определить правильное направление по солнцу или справиться о местоположении у редких прохожих.

В ходе блиц-обмена информацией объяснилась и причина нашего несчастья. Дорогу перегородили гикую, которые решили наказать владельцев маршрутных такси матату, повысивших плату за проезд. Поскольку всем в Кении известно, что водители и кондукторы маршруток – парни неробкого десятка, протестующие предусмотрительно запаслись дубьем и булыжниками. А американцу просто не повезло – он стал невинной жертвой, подвернувшейся под горячую руку.

Порядочно проплутав по сельским дорогам, мы наконец решились выбираться на шоссе. И вроде бы все делали правильно, стараясь продвинуться вперед как можно дальше. Но, когда миновав очередную деревню, мы выскочили на открытое пространство, оказалось, что буйных демонстрантов удалось объехать не больше, чем на сотню метров. Нас сразу же опознали и бросились наперерез. На раздумья и развороты времени не оставалось, поэтому, не сговариваясь, мы вжали педаль газа в пол. И счастье улыбнулось еще раз.

Остаток пути до Найроби, как можно легко догадаться, я на чем свет клял бузотеров гикую. Перед глазами, как наяву, стояли недобрые черные лица, уродливо искаженные злобными выкриками, парящие, словно застывшие в воздухе булыжники, вмятины на пыльных боках американской машины. Но стоило поостыть, как на ум стали приходить другие картинки.

Глубинка вовсе не выглядела нищей и безнадежной, как представлялось при виде стоявших вдоль трассы хаотично застроенных грязных гикуйских городков. На сельских улицах напрасно было бы искать мусор. Огороды и сады тоже радовали глаз образцовым порядком. Да и жилища, деревянные и каменные, у многих из которых стояла машина, смотрелись солидно и добротно. Обращали на себя внимание прочные, не покосившиеся заборы – безошибочный признак крепкого хозяйства.

Противоречие между трудолюбивыми селянами и неистовыми манифестантами было настолько ярким, что с момента той памятной поездки в Ньяхуруру, одной из первых на кенийской земле, гикую стали предметом моего пристального внимания. Повода разочароваться не представилось. История, культура, сегодняшняя жизнь народности, самой многочисленной из четырех десятков населяющих Кению, не менее интересны, чем традиции и обычаи масаев, разрекламированные в мириадах книг и фильмов.

Первым любопытным гикую, встретившимся на моем пути, был предприниматель Лоренс Нгиньо Кариуки.

– А, этот? Наш царь Мидас. К чему ни прикоснется, все обращается в золото, – ухмыльнулся знакомый кенийский репортер, когда на одном из приемов я указал ему на высокую, представительную, но поджарую фигуру в дорогом сером костюме и очках в тонкой золотой оправе.

В справедливости сравнения я убедился, очутившись у Лоренса дома. Точнее говоря, его резиденцию лучше было бы назвать если не дворцом, то усадьбой: просторная стриженая лужайка, обширный парк, куча прислуги, двухэтажный белый особняк с колоннами, арками, пристройками, флигелями.

Будущий миллионер начал извилистый путь наверх в 1957 году. 19-летним юношей он добился от британских колониальных властей документа, позволявшего покинуть племенную резервацию и отправиться на поиски лучшей доли. Просто так, по своему хотению, местным жителям передвигаться по собственной стране не разрешалось.

– Вооруженный пропуском я пошел в Руиру, где было много ферм, принадлежавших англичанам, – вспоминал Лоренс. – По молодости мне казалось, что я быстро найду выгодное местечко, стану получать неплохие деньги и заживу, совсем как мзунгу (белый). Но нанимать меня никто не торопился. Тогда, отчаявшись, я решил зарабатывать сам. Но что я мог делать с четырьмя классами образования, без денег, связей и даже поддержки родственников? Разве что копаться в дерьме?

Так Лоренс и поступил. Он стал за гроши скупать навоз на больших животноводческих фермах, а затем, наняв грузовик, развозить удобрение по мелким крестьянским хозяйствам. Каждая машина приносила по десять шиллингов чистого дохода, по тем временам немалые деньги. За каких-нибудь полгода парень сколотил первоначальный капитал.

– «Навозный бизнес» шел так успешно, что вскоре в него ринулись другие, – продолжил Лоренс. – Я потерял монополию, и прибыль резко упала. Надо было срочно придумывать что-то новенькое.

К тому времени слух о предприимчивом гикую распространился по округе, и индийский торговец предложил ему место управляющего.

– Я продавал британские велосипеды, румынские замки, угандийское подсолнечное масло, – перечислял Лоренс. – И тут у меня возникла мысль, оказавшаяся провидческой. В детстве я много времени проводил на площадке для гольфа, подавая мячи белым игрокам. Заработав определенную сумму, я решил основать первый в Кении гольф-клуб для африканцев.

В 1962 году, за год до провозглашения независимости, клуб официально зарегистрировали.

– Мы играли на деревенской лужайке старыми мячиками и подержанными клюшками, – улыбался Лоренс дорогим для него воспоминаниям. – Черные играют в гольф? Быть не может! На нас приходили поглазеть, как на диковину. Со временем появилось хорошее снаряжение, я стал выезжать на международные соревнования.

Полтора десятилетия Лоренс каждый год представлял Кению на турнирах в Великобритании. О признании спортивных заслуг свидетельствовали десятки кубков и грамот, под которые в доме-усадьбе была отведена отдельная комната. Помимо морального удовлетворения, гольф принес немалую материальную выгоду. Но самое главное, игра позволила Лоренсу войти в элиту кенийского общества и обрести бесценные связи. С их помощью он получил льготный кредит, купил участок земли под бензозаправочную станцию, а дальше бизнесмена было уже не остановить. Он приобрел известные отели, обзавелся доходными домами, большой кофейной плантацией, ежемесячно зарабатывал миллионы шиллингов, активно участвовал в политике.

Людей с жилкой предпринимательства среди гикую немало. Математик, биолог, программист, физик-ядерщик, летчик – сложно назвать профессию или область деятельности, которой не овладели бы выходцы из этой народности. А ведь полвека назад о подобном невозможно было и помыслить.

В 1938-м, в год рождения Лоренса, в Лондоне вышла книга «Лицом к горе Кения». Автор, один из первых образованных гикую и будущий президент страны Джомо Кениата, посвятил ее описанию обычаев и традиций своего народа, которые тогда бытовали повсеместно. Сейчас содержание этого труда воспринимается молодыми гикую почти с той же смесью удивления, недоверия и любопытства, с какой современный европеец читает средневековые трактаты о проделках ведьм и зверствах инквизиции. За семь десятилетий колонизации англичане сумели так поломать исконный уклад, что восстановить его в полной мере невозможно. Между тем гикую есть чем гордиться и о чем сожалеть. В доколониальный период они создали стройную, четко работавшую систему, которая охватывала семейную, хозяйственную, общественно-политическую жизнь.

На ее нижней ступени располагался совет молодежи. В него избирались те, кто еще не прошел ируа (обрезания) – важнейший обряд у многих африканских народностей, дающий пропуск во взрослую жизнь. После ируа гикую становился полноправным членом общества, мог жениться, заводить хозяйство, растить детей. Но прежде он был обязан посвятить несколько лет защите своего народа от врагов. Отряды делегировали командиров в военный совет, занимавшийся устройством обороны и разрабатывавший планы рейдов на территорию противника.

Отдав дань военной службе, гикую переключали внимание на семью и домашнее хозяйство. В отличие от скотоводов-масаев, они были земледельцами, хотя тоже измеряли богатство величиной стада. Козы и овцы имели общепризнанную цену. Животными можно было расплатиться за что угодно: оружие, домашнюю утварь, украшения, невесту.

Гикую могли иметь неограниченное число жен, но это не значило, что у большинства супруг было несколько. За каждую жену следовало заплатить большой выкуп, обеспечить ее собственным домом и участком земли, для чего приходилось корчевать лес. В строительстве и расчистке помогала община, но калым был личным делом каждого. Правом на многоженство удавалось воспользоваться единицам.

Зато избираться в совет старейшин можно было и не нажив большого богатства. Если человек пользовался уважением соплеменников, величина стада, участка и количество жен большого значения не имели. Следовало лишь дождаться, пока хотя бы один из детей пройдет обряд ируа.

Когда дети обзаводились собственными семьями, старики гикую уходили на покой. Сыновья заботились о них, поэтому на долю старшего поколения оставалось сидеть у своей хижины, давать советы молодым, рассказывать сказки внукам. Нюхать табак и пить пиво тоже считалось сугубо старческими занятиями. Молодежи и людям средних лет ни то ни другое не дозволялось, потому что вредило здоровью, а значит, ослабляло семью, род и племя.

Умирая, старейшины переходили в высший разряд, доступный человеческим существам. Они становились духами предков, которых почитали, принося в жертву коз и баранов, испрашивая совета и дозволения. Однако в самых крайних случаях, когда вспыхивала жестокая война или обрушивалась засуха, гибли стада, страшная болезнь косила роды и кланы, гикую обращались к богу. Всемогущий Нгай, создатель и повелитель всего сущего, обитал на небесах. Его чертоги высились среди облаков и снегов, укутывавших вершину горы Кения, которая по высоте уступает в Африке только Килиманджаро.

Белоснежные брызги ледника, окропившие темные склоны, придавали священной горе сходство с черно-белыми узорами перьев страуса, поэтому гикую прозвали ее Кириньяга (пятнистая). К ней они обращались, когда им грозила большая беда.

– Саай, сасаяй Нгай саай («Мир, Господи, да пребудет мир»), – раздавался в грозные дни мощный хор голосов.

В жертву приносились красивейшие козы и самые жирные бараны, а свершалась церемония под наблюдением мудрых членов совета старейшин и искуснейших знахарей мунду-муго.

Со священной Кириньягой-Кенией связана легенда гикую, повествующая о рождении народа. В незапамятные времена, гласит предание, когда склоны и окрестности горы населяли лишь звери да птицы, там появился первый человек, которого звали Гикую. Бог заметил его и вознес на вершину Кении. Оттуда он показал человеку цветущие долины, хрустальные реки, тучные стада и сказал:

– Владей всем, но помни, что все дано мной.

Посредине земли, данной богом, Гикую построил дом. На его месте выросло раскидистое фиговое дерево мугумо, которое стало священным.

Господь даровал Гикую жену Моомби, и у них родились девять дочерей, но не было ни одного сына. И вновь господь смилостивился над своим любимцем и привел ему девять прекрасных юношей. Так появились девять кланов, существующих по сей день, а имена дочерей патриарха и ныне носят большинство девочек гикую.

Сами гикую не любят называть число кланов, в крайнем случае говоря «девять полных» или «девять в шляпе». Суеверие запрещает им оглашать вслух точные цифры, относящиеся к собственной семье или своему народу. Один из важных навыков, которым учат мальчиков, состоит в том, чтобы уметь распознавать всех животных отцовского стада по окрасу и пятнам. Когда вечером козы и овцы возвращаются в загон, пастушок окидывает их взглядом и, ни в коем случае не пересчитывая, точно знает, все ли животные на месте.

Кстати, несчастливым числом у гикую считается семерка, которую европейцы почитают за один из символов удачи. Причина в том, что седьмой месяц – самый опасный для беременности. Семерки настолько боялись, что в прошлом употребляли ее только в проклятиях и при описании обрядов черной магии. И ни одну работу гикую не выполняли больше, чем шесть дней подряд.

Неподражаемо языковое мышление народности. Существительные делятся на десять классов, каждый из которых различается приставкой. На первый взгляд, логики в классификации нет никакой. К первому классу, например, относятся женатые мужчины, замужние женщины, прошедшие обрезание юноши и девушки. Необрезанной молодежи рядом с приличными людьми делать нечего, и они попали во второй класс. А вот слуги, хотя тоже, вроде бы, люди, удостоились только третьего класса, куда вместе с ними угодили дикий шпинат, женские хижины, болезни, змеи, кузнечики и бабуины. Обидно и человеку, и обезьяне. Особенно если учесть, что фиговые деревья гордо шелестят листвой во втором классе. Там же авторитетно рычат львы и с достоинством ползают трехрогие хамелеоны Джексона.

Но нелепости лишь кажутся таковыми. Дело в том, что классификация построена по железному принципу: чем ценнее в существе или предмете душа, тем ближе он к вершине. Отсюда ясно, что священное фиговое дерево мугумо должно стоять выше всех других растений, а злостному воришке-бабуину никогда не подняться над змеями и насекомыми. Если честно, там же у гикую легко нашлось бы и местечко для львов, но уж больно это опасно. Прослышит ненароком царь зверей, что его употребляют с приставкой, присущей третьему классу, разгневается, а оно им надо? Хамелеон Джексона тоже не зря возвышен в престижный второй класс. Судя по одной из легенд, он очень помог древним гикую. А вот обычный хамелеон, нелюбимый и презираемый, разжалован из третьего класса в четвертый.

Современные гикую страдают суеверностью не больше, чем европейцы. Как продолжать верить в то, что Нгай живет на горе Кириньяга-Кения, а снег – это божественная субстанция, если ежедневно на вершину поднимаются десятки альпинистов, проводниками у которых работают гикую? И все же ностальгия по ушедшим временам, стремление вернуть их хотя бы в искусстве, остается.

– Не думай, что я слепой романтик, – убеждал меня родившийся в 1930 году художник Асаф Нгесе Магуа. – Мне ли, старшему из 13 братьев и сестер, не знать, что раньше жизнь не была легкой. Болезни, войны, бедность… Все так. Но это было естественно и понятно. Враждовали с масаями из-за скота, но то были мелкие стычки. Односельчане, совсем незнакомые люди, стремились прийти друг другу на помощь. Каждое преступление становилось событием чрезвычайным и тщательно разбиралось на совете старейшин. Сколько было вокруг улыбок! А сейчас? Гикую отталкивают друг друга, завидуют чужому успеху, за лишний шиллинг готовы душу продать.

Асаф надолго задумался, очевидно, подбирая слова для обобщения.

– Мы, африканцы, слишком поторопились, – продолжил, наконец, живописец. – Мы хотим получить все сразу, любим пустить пыль в глаза. Восхищенно смотрим на Запад, безрассудно хватаем самое блестящее, громкое, модное и даже не даем себе труда задуматься, а надо ли нам это?

Рисовать Асаф начал лет с восьми, но только к старости осознал, что в его жизни имеется большая цель.

– Понимаешь, я был на грани смерти, – вспоминал художник. – Врачи потеряли надежду, родственники начали приготовления к похоронам. А я поправился и, поразмыслив, понял, что случайных чудес не бывает. Я выжил потому, что у меня есть что сказать людям. А раз так, то я должен запечатлеть на картинах навсегда ушедшую жизнь моего народа такой, какой я ее запомнил.

Комнаты небольшого сельского дома Асафа наполнились полотнами, на которых оживают воспоминания о далеких временах: детские игры в камешки, прутики, обручи, военные упражнения юношей с копьями и щитами, развивавшие ловкость и силу, готовившие к защите своего народа, многочисленные обряды, связанные с обрезанием, коллективная постройка жилищ, выпас скота, возделывание полей, прием гостей, отпугивание прожорливых птиц и злых духов…

Борьба с прожорливыми птицами считалась исключительно детским занятием. Но это не значит, что оно не было важным. Наоборот, от того, насколько зорко и бдительно малыши следили за полями, зависело, будет ли сыта вся община. Основу питания гикую составляли бобовые и зерновые. Главное блюдо народной кухни гисери делалось так: полкило кукурузных зерен и четверть килограмма красной фасоли всю ночь вымачивались, потом вода удалялась, заливалась свежая, варево солили и кипятили на слабом огне больше двух часов. Перед подачей остатки воды сливали, в блюдо клали поджаренный лук. Если в гисери добавить вареную картошку и кусочки тыквы, а все овощи размять до состояния пюре, получится еще одно популярное блюдо – матаха. Любимое детское блюдо нджахи представляло собой, по сути, еще одну разновидность гисери, только к сваренной фасоли добавляли картошку и бананы, тоже вареные, а потом все разминали в пюре. Незатейливая кухня, что и говорить, но век за веком она верно служила народу, оберегая его от многих современных болезней. Мясо гикую ели только по праздникам.

– Жизнь проходила по природным часам, – увлеченно говорил Асаф. – Тик-так, тик-так. Четыре времени года, два урожая. С марта по июль – большой сезон дождей. С июля по октябрь – сбор большого урожая. С октября по январь – малый сезон дождей. С января по март – уборка малого урожая.

На первый взгляд, скука и однообразие.

– Да что ты, скучать времени не было, – запротестовал художник. – Весь год был заполнен делами до отказа. И работать приходилось всем. Малышам выделяли площадку, давали маленькие инструменты. Мальчишки с рогатками охраняли поля с созревавшим урожаем, пугали ненасытных птиц. Взрослые занимались прополкой, уборкой, лепкой кувшинов и чашек, плетением корзин, выделкой шкур. Потом все несли плоды рук своих на рынки, обменивали. А по вечерам успевали еще и вволю повеселиться.

Нравы у гикую были весьма свободные даже по сегодняшним меркам. Влюбленные пары до свадьбы спали вместе, хотя и не могли производить потомство. Этому мешал предусмотрительно повязанный девушкой тугой фартук. Гость имел право пройти в дом жены или одной из жен хозяина и провести там ночь, но только если супруга была не против. Свадьбы тоже не могло быть без согласия девушки, какой бы большой выкуп ни предлагал жених.

– Европейские миссионеры считали эти обычаи распущенностью, но семьи тогда распадались редко, а об однополой любви я что-то никогда не слыхивал, – качал головой Асаф.

Не порицал он и обрезания, против которого упорно боролись миссионеры.

– К ируа долго готовились, это был длительный многоступенчатый процесс, – вспоминал художник. – Каждый юноша и девушка получали родственника-попечителя, который проводил с ними несколько недель и готовил их к взрослой жизни.

Молодых людей кормили по-особому, они танцевали и пели, накануне долгожданного действа купались в горных речках. И когда нож мунду-муго отсекал юношам крайнюю плоть, а девушкам клитор и губы, большинство, как и полагалось, ни малейшим движением не выдавали боли.

– Многие ее действительно не ощущали, – уверял Асаф. – Внушения, торжественность обстановки, изнурительные пляски, ледяная вода притупляли чувства.

Обрезание проводилось раз в несколько лет, и все, кто проходил через обряд в одно и то же время, на всю оставшуюся жизнь считались братьями и сестрами, членами одной возрастной группы.

– Сейчас возрастных групп нет, – рассказал мне профессор столичного университета Ванджохи, собиратель пословиц гикую. – Девочкам обрезание почти не делают. Мальчиков посвящают во взрослую жизнь в больницах.

Ученый-фольклорист не находил следов и других обычаев.

– Традиционные жилища не встретишь даже в глубинке, – то ли сетовал, то ли извинялся он. – Наверное единственной сохранившейся традицией, помимо обрезания, можно назвать многоженство.

О том, как началось исчезновение обычаев, повествует легенда. Давным-давно, говорится в ней, жил великий прорицатель Мого ва Кебиро. Однажды он проснулся в большой тревоге и объявил о грядущих несчастьях. По словам Мого ва Кебиро, ночью бог Нгай перенес его в неизвестную страну и рассказал, что на земле гикую появятся люди с кожей, светлой, как у лягушек киенгере, в одежде, разноцветной, как крылья бабочек. Они принесут с собой палки, извергающие огонь, а за ними приползет гигантская железная змея, пышущая дымом.

Все предсказания сбылись. Около 1890 года на земли гикую стали захаживать англичане. Поначалу они построили несколько фортов и не вмешивались в жизнь местного населения. Но когда африканцы попытались от британцев избавиться, те предъявили главный козырь – ружья. Вскоре через горы и долины протянулась железная дорога, и гикую поняли, что прежняя патриархальная жизнь осталась в прошлом.

Дальнейшие события развивались в соответствии с еще одной популярной сказкой. В ней говорится о том, как человек подружился с дикими зверями. Когда начался тропический ливень, они пришли к его жилищу и попросились под крышу. Очутившись в доме, звери деликатно посоветовали хозяину выйти на улицу. Так как человек возмутился, они создали комиссию, провели заседание и с соблюдением мельчайших процессуальных деталей постановили, что: 1) в интересах самого человека, недостаточно эффективно использовавшего внутреннее пространство дома, необходимо вселить в него зверей; 2) идя навстречу пожеланиям человека, следует дать ему возможность построить себе на отшибе, на бесполезных бросовых землях, дом поменьше.

Сказку, как водится, венчает счастливый конец. Человек выстроил дом не меньших, а больших размеров. Увидев просторное жилище, жадные звери, отпихивая друг друга, бросились его захватывать. В пылу драки они не заметили, как человек подпалил дом, и все до единого сгорели. С тех пор человек жил счастливо.

В действительности события развивались трагичнее. Англичане применили свою излюбленную тактику «разделяй и властвуй», позаимствованную у имперского Рима. Не самых уважаемых, но самых падких на богатство и власть членов советов воинов и старейшин они объявили вождями и предоставили им диктаторские полномочия. Коллаборационисты, опираясь на авторитет британских пушек и пулеметов, держали в узде соплеменников, а колонизаторы осваивали новые территории. Гикую согнали с исконных земель. Прямо как в сказке, самые плодородные районы на законных основаниях, скрепленных вердиктами беспристрастных судов, быстренько перешли к англичанам, способным обрабатывать их эффективнее.

Помимо ружейной канонады и непонятного туземцам формального судопроизводства, у колонизаторов имелся еще один козырь – религиозный. «Миссионеры пришли и сказали: “Посмотрите на небо”. А когда мы опустили глаза, земля была уже не наша», – иронизировал Джомо Кениата.

Казалось, впору было торжествовать полную и окончательную победу. Но гикую не зря считались самыми смышлеными и предприимчивыми из покоренных народов Кении. Они быстро учились и перенимали полезный опыт. По мере роста числа образованных и богатых усиливалось желание получить назад отобранную землю. На самые решительные протесты колонизаторы отвечали репрессиями. Когда в 1952 году в Кении было введено чрезвычайное положение, вспыхнуло восстание Мау Мау, ставшее самым кровавым в истории британской Африки.

Что тут началось! В мгновение ока самые либеральные и демократичные британские поселенцы превратились в жесточайших консерваторов. Принцип «права моя страна или нет, но это моя страна» легко подавил способность непредвзято оценить противника.

В 1938 году писательница Элспет Хаксли выпустила роман-эпопею «Краснокожие пришельцы». Повествование велось от лица представителей трех поколений африканцев, глазами которых автор смотрела на пришельцев-англичан, чья кожа быстро краснела от экваториального солнца. Действия колонизаторов, описанные с точки зрения аборигенов, представали в комическом свете. То, что британцы считали само собой разумеющимся, для гикую выглядело полнейшей нелепицей.

Для написания необычной книги автору пришлось хорошенько изучить психологию аборигенов, вжиться в их сознание. Трудностей на этом пути – хоть отбавляй. За что ни возьмись, везде поджидает засада.

Вот, например, время, которое, по нашему разумению, проходит своей неизменно размеренной поступью, невзирая на лица и эпохи, а его плавное, неумолимое течение нельзя задержать ни на миг. Нам время представляется чем-то вроде прямой, на которую, в соответствии с общепринятым летоисчислением, последовательно нанизываются события. У африканцев по-другому. Для них время не движется. Оно застыло на месте и пребывает так испокон века и во веки веков.

Кенийский профессор Джон Мбити удачно сравнил традиционное понимание истории с комнатой, складом, сараем, где лежат никак не связанные друг с другом вещи. Человек видит их вокруг себя, но каждая вещь, то есть событие, существует для него отдельно, само по себе. Они не составляют целостной системы, они разрознены и самостоятельны.

Отсюда возникает радикально отличное от современного восприятие всего сущего: себя, семьи, рода, племени, природы, мира, вселенной. Жизнь вечно движется по кругу, а ритм ее движения жестко диктуется годичным природным циклом и обрядами. Причем, что уж совсем для нас удивительно, по продолжительности год на год не приходится, так как всякий раз в нем содержится разное количество дней. Получается это оттого, что сухие и дождливые сезоны от года к году имеют разную длительность. Никогда не бывают полностью одинаковыми и сезоны посева или сбора урожая. Год завершается тогда, когда завершается очередной полный цикл. Вот и выходит, что позапрошлый год мог закончиться в августе, а прошлый – в сентябре.

Если требуется точно выяснить, когда произошло то или иное событие, африканец привязывает его к чему-то знаменательному. Скажем, такое-то происшествие случилось в год, когда была большая засуха, или, предположим, сразу после того, как у любимого племянника родился первенец.

«В западных или технологических обществах время стало товаром, который может использоваться, продаваться или покупаться, а в традиционной африканской жизни время создается или производится, – написал в одной из работ профессор Мбити. – Человек – не раб времени. Наоборот, он сам «производит» столько времени, сколько ему нужно».

Непонимание африканского образа мышления сплошь и рядом приводит к поверхностным выводам. Сколько раз чернокожих обвиняли в неисправимой лени, праздности, в вечных опозданиях. Среди обличителей, к сожалению, значится и Иван Гончаров.

«Мало страна покоряется соединенным усилиям ума, воли и оружия, – досадовал наш классик, имея в виду Южную Африку. – В других местах, куда являлись белые с трудом и волею, подвиг вел за собой почти немедленное вознаграждение: едва успевали они миролюбиво или силой оружия завязывать сношение с жителями, как начиналась торговля, размен произведений, и победители, в самом начале завоевания, могли удовлетворить по крайней мере своей страсти к приобретению».

Путешествуя по Капской колонии, Гончаров смотрел на местных жителей глазами европейского колониста. «Черные племена до сих пор не поддаются ни силе проповеди, ни удобствам европейской жизни, ни очевидной пользе ремесел, наконец ни искушениям золота, словом, не признают выгод и необходимости порядка и благоустроенности», – сетовал он.

С точки зрения европейца, поведение африканцев представлялось нелогичным и предосудительным. «Сделать их добровольными земледельцами не удалось: они работают только для удовлетворения своих потребностей и затем уже ничего не делают, – сокрушался писатель. – Они выработают себе, сколько надо, чтобы прожить немного на свободе, и уходят. К постоянной работе не склонны, шатаются, пьянствуют, пока крайность не принудит их опять к работе».

В Южной Африке Гончаров пробыл всего месяц – с 10 марта по 12 апреля 1853 года. Из-за краткости визита его можно извинить, ведь то, что он написал об африканцах, – взгляд поверхностный. По сути это неправда. Каждый, кто пожил в Африке и наблюдал за африканцами без предвзятости, подтвердит, что они умеют вкалывать как проклятые. Просто для этого у них должна быть большая цель. А если ее нет, к чему торопиться? Жизнь идет по кругу, всему наступит свой черед, придет свое время, и подгонять его не стоит.

«Те африканцы, которые, как кажется со стороны, сидят и ничего не делают, не тратят время, – через сто с лишним лет пытался втолковать белым читателям профессор Мбити. – Они пребывают в ожидании времени или в процессе его «производства».

Индустриальный рабочий ритм, охвативший практически весь современный мир, траты времени не допускает. Вроде бы хорошо, так как такое отношение способствует быстрому приумножению благ цивилизации. Но есть и другая, не столь положительная сторона современного мышления, кардинально изменившая традиционного человека. О ней превосходно сказал Нобелевский лауреат Альберт Швейцер, знавший Африку не понаслышке.

«Ставшая обычной сверхзанятость современного человека во всех слоях общества ведет к умиранию в нем духовного начала», – еще в середине прошлого века подметил уважаемый врач, органист и философ[12].

Для Швейцера, всю жизнь стремившегося честно следовать высоким идеалам, временное отступление от сиюминутных дел для размышлений, духовного совершенствования было важнейшим преимуществом существа разумного, возможностью его дальнейшего развития.

«Став жертвой перенапряжения, человек все больше испытывает потребность во внешнем отвлечении, – констатировал Швейцер. – Для работы в оставшееся свободное время над самим собою, для серьезных бесед или чтения книг необходима сосредоточенность, которая нелегко ему дается. Абсолютная праздность, развлечения и желание забыться становятся для него физической потребностью. Не познания и развития ищет он, а развлечения – и притом такого, какое требует минимального духовного напряжения».

Проще и афористичнее, но оттого не менее сильно выразился Владимир Федорович Одоевский. «Они столько пекутся о средствах жизни, что жить не успевают»[13], – написал наш замечательный литератор, философ, музыкант, естествоиспытатель, благотворитель задолго до Швейцера и Гончарова.

Так стоит ли поражаться количеству отморозков и одноклеточных, живущих в самых цивилизованных странах? Надо ли считать однозначно примитивным и предосудительным традиционное африканское мышление? Понятно, что вопросы риторические, но от этого они не теряют актуальность.

Чтобы создать целую эпопею от лица традиционных африканцев, подробно описать ломку их сознания под влиянием нашествия властных «краснокожих» чужаков, требуется недюжинная способность к перевоплощению. Элспет Хаксли сумела справиться с трудной творческой задачей блестяще, проявив не только любознательность, трудолюбие и стилистическое чутье, но и стремление понять чуждую, непривычную культуру и мышление. Такой человек мог бы стать превосходным посредником между двумя столь непохожими народами, как англичане и гикую. Но вот вспыхнуло восстание Мау Мау, и от объективности Хаксли не осталось следа.

«Воплем из трясины» назвала она Мау Мау. В ее сочинениях 1950-х годов о повстанцах гикую не встретишь ни одного сочувственного слова, зато сколько угодно издевок и описаний патологической жестокости, с которыми контрастируют умиленные рассказы о мужестве и героизме британских военных. Уже в 1980-е годы в сборнике «Девять лиц Кении», Хаксли обильно процитировала британского парламентария, сравнившего лидера Мау Мау, народного героя Дедана Кимати с Гитлером, а повстанцев – с нацистами. Потом британская пропаганда будет прибегать к этому приему всякий раз, когда ей понадобится создать образ врага, будь то сербский президент Слободан Милошевич или ливийский лидер Муамар Каддафи.

Не лучше проявил себя прославленный археолог Луис Лики, чье имя упоминается в любой энциклопедии. Помимо сенсационных раскопок древних людей, среди его достижений по праву значится составление первой грамматики языка гикую. Еще до Второй мировой войны, когда будущий кенийский президент Джомо Кениата выступал в Лондоне с лекцией о своем народе, Луис Лики вступил с ним в бурную полемику. Спорщики быстро перешли барьер вежливости и принялись кричать друг на друга на гикую перед оторопевшим собранием ученых мужей. Минуло каких-нибудь полтора десятилетия, и, едва выдалась возможность, Луис Лики с готовностью положил свободное владение языком и хорошее знание народа на алтарь Великой Британии. Более того, стал сотрудником спецслужб, пойдя по стопам Сомерсета Моэма, Питера Устинова, Грэма Грина и других выдающихся деятелей британской культуры и науки.

На новом поприще археолог-шпион разработал план борьбы с повстанцами. По его мнению, чтобы лишить партизан сторонников, надо было воспользоваться уязвимостью в их психологии. Вступая в ряды повстанцев Мау Мау, гикую под присягой давали клятву верности. Они не могли ее нарушить, не став предателями в глазах соплеменников, что считалось тягчайшим преступлением. Чтобы победить партизан, доказывал ученый, надо избавить их от клятвы. Добиться этого, полагал он, можно было только с помощью психологического шока.

Как работала схема, свидетельствуют мемуары британских полицейских и военных, приведенные в книге американского историка Кэролайн Элкинз «Британский Гулаг: жестокий финал империи в Кении».

«Однажды я помогал ребятам раскалывать члена этой банды, – вспоминал один из офицеров колониальных войск, работавший в печально известном Центре расследований деятельности Мау Мау. – Но события несколько вышли из-под контроля. К тому времени, как я отрезал ему яйца, у него уже не было ушей, а правый глаз выпал из глазницы и болтался. Но самое скверное было, что он сдох еще до того, как нам удалось от него хоть чего-то добиться».

В период наивысшего развития партизанская армия, действовавшая в лесах и горах центральной Кении, насчитывала до 50 000 бойцов. К 1956 году, собрав группировку численностью в 100 000 военнослужащих, в помощь которым были переброшены самолеты, бронетехника и артиллерия, Лондон сумел разгромить крупные отряды Мау Мау, вооруженные, в основном, самодельными ружьями и мачете. Дедана Кимати схватили и в 1957 году повесили.

Чрезвычайное положение англичане отменили только в 1960 году, но до 1964-го последние семеро бойцов Мау Мау продолжали скрываться в лесах горной гряды Абердеры, питаясь дичью, ягодами и кореньями и одеваясь в шкуры. Сложить оружие они согласились только по приказу президента независимой Кении Джомо Кениаты.

Судя по данным, полученным в ходе восьмилетнего исследования Элкинз, подавление восстания Мау Мау вылилось в изощренный геноцид против гикую. Репрессии коснулись почти всех представителей народа, в ту пору полуторамиллионного. Борясь с партизанами, англичане не брезговали ни этническими чистками, ни созданием концентрационных лагерей, ни карательными экспедициями против мирных жителей, ни чудовищными пытками, достойными гестапо. «И это всего несколько лет спустя после того, как Британия воевала во Второй мировой войне, чтобы спасти мир от фашизма», – недоумевает американский историк.

Даже согласно консервативной британской статистике, англичане повесили не менее тысячи партизан и подозреваемых в содействии им, убили 12 000 человек, свыше 70 000 без суда бросили на несколько лет в концентрационные лагеря. По данным независимых историков, через тюрьмы и лагеря прошли не менее 300 000 африканцев, число погибших оценивается в 30 000–50 000 тысяч. Что касается колонизаторов, то они потеряли сотню военнослужащих и 32 гражданских лица – белых фермеров-поселенцев и членов их семей. Лондон же, выдвигая на первый план несколько расправ повстанцев над белыми фермерами, поселившимися на землях гикую, упорно рисовал и продолжает представлять участников Мау Мау кровожадными садистами, недостойными звания человека.

Англичане победили. После провозглашения в 1963 году независимости «генералы» и «рядовые» Мау Мау, как правило, остались не у дел. Кения предпочла забыть о восстании и стать оплотом Британии и Запада в Восточной Африке. Так как остальные из четырех десятков кенийских народностей не особенно любили предприимчивых гикую, очернить борцов за независимость оказалось несложно. Принцип «разделяй и властвуй» четко сработал и на сей раз. Тем более что в арсенале колонизаторов имелась отлаженная и умная пропагандистская машина. В результате многие кенийцы до сих пор искренне убеждены, что восстание Мау Мау было войной кучки шовинистов гикую против всех остальных кенийцев. Даже название народности привилось в искаженном английском варианте – кикуйю.

При правлении Джомо Кениаты большинство гикую не получили ничего хорошего. Земельные наделы, и немалые, достались только приближенным к правительству. А когда в 1978 году к власти пришел календжин Даниэль арап Мои, гикую стали гражданами второго сорта. Положение стало меняться только после того, как на президентских выборах 2002 года победил Мваи Кибаки, чей брат участвовал в восстании. Новый режим разрешил официально зарегистрировать Ассоциацию ветеранов Мау Мау, которая 40 лет спустя после провозглашения независимости все еще существовала нелегально.

В 2007 году Мваи Кибаки торжественно открыл в центре Найроби первый памятник героям восстания. Символом вооруженной борьбы с колонизаторами выбрали Дедана Кимати. Скульптор изваял «фельдмаршала Мау Мау» таким, каким его запомнили товарищи по оружию, – в военном френче, с длинными дредами, сжимающим правой рукой ствол самодельной винтовки. Церемония открытия двухметровой бронзовой скульптуры состоялась в очередную годовщину гибели партизанского вождя.

– Мы воздаем должное великому человеку, который не только пожертвовал жизнью для освобождения Кении, но и вдохновил других на борьбу против угнетения, – заявил в своей речи президент Мваи Кибаки.

– Я благодарна безмерно, – со слезами на глазах говорила на церемонии соратница Кимати, партизанка Мусони ва Кирима. – Мы боролись за независимость, но не вкусили ее плодов. Сердце мое разрывалось. По ночам я рыдала и спрашивала себя: «Почему нас забыли? Что мы сделали не так?»

Горькие вопросы седовласой участницы восстания закономерны. Вместо того чтобы считаться основателями кенийской нации и героями борьбы за свободу, гикую продолжают оставаться самым критикуемым и нелюбимым народом Кении. И ладно бы о них только рассказывали анекдоты, вроде «если хочешь проверить, впрямь ли гикую помер, позвени над его ухом монетками». На них вешают и преступность, и финансовые мошенничества, и регулярно переживаемые Кенией экономические кризисы. Как будто гикую составляют большинство. На самом деле, они, хоть и самые многочисленные, не превышают четверти 30-миллионного населения Кении.

Долгое прозябание в изгоях, высокий уровень безработицы, привели к тому, что доколониальный уклад вновь стал популярным. Есть и те, что поклоняются Нгаю. Одна из таких общин, деревня Саай, возникла прямо на окраине Найроби. Ее члены возделывают землю, выращивают урожай, предсказывают будущее, как древние мунду-муго, с помощью разноцветных камешков.

Но существует организация, которую в Кении все знают, боятся и ненавидят. Это «Мунгики», что на гикую означает «масса», «толпа». Ее сторонников можно узнать по дредам. Обходиться без прически и гордо носить на голове то, чем наградила африканцев природа, значится среди заветов «Мунгики». Секта также ратует за отказ от христианской религии, принесенной на Черный континент колонизаторами. Для «Мунгики» священна память о Мау Мау. Вступая в секту, новообращенный, как партизаны, должен поклясться кровью. Обязательным для мужчин и женщин считается обрезание. Полиция утверждает, что на совести членов «Мунгики» десятки убийств, хотя доказать это не удалось.

Стойкое нежелание гикую забывать о собственном прошлом, принимающее порой радикальные формы, лишь усиливает всеобщую неприязнь к народности. Ее не удалось избежать даже крупнейшему кенийскому писателю Нгуги ва Сионго. Его романы переведены на десятки языков, в том числе на русский. Правда, наши переводчики, которые видели написание фамилии литератора, но никогда не слышали, как она произносится, именовали его Нгуги ва Тхионго. В действительности, буквы th, которые у нас воспроизвели как «тх» произносятся как межзубное «с».

В 1960–70-е годы в Кении восторгались талантливым соотечественником. Даже его подозрительные симпатии к марксизму поначалу не охлаждали интерес публики. Но когда литератор заявил, что больше не будет писать на английском, а перейдет на язык гикую, со всех сторон посыпались обвинения. Стремление развивать родной язык было воспринято как племенной шовинизм, высокомерие и едва ли не попытка расколоть страну. Знаменитому писателю, лауреату престижных международных премий, припомнили все что можно и нельзя. А когда он выступил с острой сатирической пьесой, упрятали за решетку. Выйдя из тюрьмы, Нгуги ва Сионго покинул Кению и не появлялся в ней больше двух десятков лет, пока не ушел, проиграв на выборах, президент Даниэль арап Мои. Да и сейчас самый известный литератор страны на родине воспринимается неоднозначно.

Пожалуй, только один знаменитый гикую не вызывает у остальных кенийцев неприятия и избавлен от злобной критики. Это лауреат Нобелевской премии мира Вангари Маатай. Награду она получила за создание международного движения «Зеленый пояс», высадившего в Африке десятки миллионов саженцев деревьев. Такую деятельность ни у кого не хватает фантазии подвергнуть критике. К тому же нобелевских лауреатов у Кении больше нет. Хотя при президенте Мои даже экологам приходилось нелегко, ведь Вангари без колебаний критиковала кенийских «жирных котов», вырубавших леса под свои усадьбы. И не только критиковала, а организовывала акции протеста, которые подчас выливались в сражения.

Как бы то ни было, теперь Вангари Маатай получила всеобщее признание, но космополитом не стала. Она напоминает о своих корнях почти в каждой речи.

– Гикую не ошибались, когда говорили, что бог живет на горе Кения, потому что бог присутствует везде, – подчеркивает она.

Колонизаторов Вангари не жалует.

– Только за одно не могу поблагодарить бога – за прибытие к нам так называемой европейской цивилизации, – иронизирует нобелевский лауреат. – Я знаю из рассказов дедушек и бабушек, что многое из существовавшего в Африке до колонизации не было плохим. Лидеры отчитывались перед народом. Люди могли себя прокормить. Благодаря богатой, исполненной смысла устной традиции, они сохраняли историю, культуру, литературу. А главное, – они жили в гармонии с окружающей средой, сохраняя планету для будущих поколений.

Пример Вангари Маатай, вознесшейся высоко, но и в мыслях не допускающей, что она может когда-нибудь оставить родные склоны священной горы Кириньяга-Кения, многое объясняет в судьбе гикую. Секрет их выживания кроется в уважении к предкам. Неизменном, несмотря на разнообразие характеров и судеб.

Глава 7

Многоликие духи Тенгененге

Говорят, если долго прожить в Африке, неизбежно проникнешься верой в сверхъестественное. Утверждение сомнительное. Лично я могу засвидетельствовать обратное. Ни традиционалисты масаи, ни модернизаторы гикую, ни чудесная природа не заставили меня стать мистиком. Но об одной странной истории, приключившейся задолго до первой поездки на Черный континент, рассказать следует. Теперь, с высоты прожитого, она представляется такой же символичной, как упомянутый в начале книги факт моего появления на свет не без помощи чернокожего стажера-акушера.

То было нечто вроде видения. Довольно смутного и неопределенного, но в то же время не оставлявшего сомнений в своей географической принадлежности. В общем, во сне мне являлся лес. Он был обширен, высок и светел. Меж стройных стволов резвился ветерок, расслабляюще журчала листва, чуть приглушавшая хрустальные трели птиц. В размытой картинке не проглядывались ни баобабы, ни пальмы, ни джакаранды, но с первого мгновения, как бывает во сне, я знал, чувствовал, что лес – африканский и что когда-нибудь я увижу его наяву.

Шли годы, видение изредка посещало меня, навевая покой и погружая в состояние сладостного оцепенения. Проснувшись, хотелось немедленно отправиться в чудесный лес, чтобы продлить блаженство. Увы, он существовал лишь в бесплотном мире воображения, путь в который к рассвету бесследно истаивал в небе вместе со звездами.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды я не очутился в Зимбабве. К тому времени я успел изрядно поколесить по Африке, день за днем описывая происходившие в ней события для ТАСС, дважды побывал и в этой стране. С каждым посланным в редакцию репортажем или интервью я все больше утверждался во мнении, что научился сносно разбираться в проблемах Черного континента, понимать своеобразную психологию его жителей.

Третья поездка в Зимбабве нанесла жестокий удар по непомерно раздувшемуся самолюбию. Я убедился, что не более чем прилежно скользил по внешней канве событий, ограничиваясь лежавшими на поверхности объяснениями. В духовный мир африканцев я проникнуть почти не пытался, не подозревая о том, насколько он богат, а потому не считая нужным затрачивать на это большие усилия. Осознать постыдный пробел и заново взяться за открытие для себя Африки помогла история, которая началась в месте, для прозрений малоподходящем – беззаботном курортном городке Виктория-Фоллс, на берегу великой реки Замбези.

Жарким майским днем я сидел под полотняным навесом крошечного кафе, которое выходило на площадь, образованную цепочками контор по обмену валюты и офисов бюро путешествий. В паре сотен метров шумел водопад Виктория, место паломничества туристов со всех континентов. Саму площадь многократно опоясывали ряды миниатюрных каменных статуэток.

Бесчисленные стилизованные фигурки людей, рыб, птиц, животных, мифологических героев, похоже, не без иронии наблюдали за десятком только что прибывших в городок пожилых американцев, неестественно белокожих на общем черном и темно-бронзовом фоне. Новички медленно продвигались вдоль импровизированной выставки в поисках сувениров. Вскоре, однако, они непроизвольно ускорили шаг, а их взгляды рассеянно заскользили по фигуркам.

Изобилие форм и идей на поверку оказалось мнимым. Тысячи статуэток, от которых поначалу разбегались глаза, не имели отношения к истинному творчеству. Это были приглаженно-слащавые копии пары дюжин оригиналов, изваянных когда-то настоящими мастерами.

– Ну что, ребята, даже вам не нравится, – хмыкнул сидевший за соседним столиком молодой загорелый блондин в шортах и высоких замшевых ботинках в стиле сафари, надетых на босу ногу.

Первое знакомство янки с зимбабвийской каменной скульптурой его явно забавляло.

Бывая в столице страны Хараре, я посещал художественные галереи, любовался работами ведущих резчиков, а потому вполне разделял насмешливое отношение соседа к продукции скульптурного конвейера, запущенного с единственной целью – облегчить кошельки туристов. Но, разговорившись с новым собеседником, проявившим себя человеком словоохотливым и эрудированным, я понял, что почти ничего не знаю об этом удивительном феномене, слава о котором шагнула далеко за границы республики.

Сейчас уже не вспомнить, как звали того парня за столиком. Наши дороги больше не пересеклись. Кстати, несмотря на белый цвет кожи, он был зимбабвийцем в третьем поколении, чьи предки приехали на юг Африки из Англии в начале прошлого века. Но не это важно. Главное, что именно в разговоре с ним я впервые услышал певучее, завораживающее слово – Тенгененге. Мне оно показалось смутно знакомым, будто проступившим из глубин подсознания. Так невесть откуда всплывает волшебное заклинание, прочитанное в детстве в доброй старой сказке, которую когда-то знал наизусть, а потом, погрузившись во взрослую суету, постепенно стер из памяти за ненадобностью.

– Тенгененге – восхитительное, ни на что не похожее место, – распалял меня новый знакомый. – В наше время нельзя не быть циником, это очевидно. Так вот, побывав там, не только получаешь эстетическое наслаждение, но и становишься добрее, мудрее даже. Хм… Нет, правда, поверьте. Многое начинаешь переосмысливать. Это не здешние привокзальные поделки. Их клепают, как придется, лишь бы побыстрей выставить на продажу. А в Тенгененге скульпторы вкладывают в работу душу.

Добраться до деревеньки оказалось не так-то просто, и если бы не твердая решимость во что бы то ни стало увидеть столь пылко рекомендованное место, я бы затею бросил. Трудности начались, когда после населенного пункта Гуруве, обозначенного на картах как город, шоссе сменилось грунтовым проселком.

Ничего страшного, подумал я. В Африке лучше ехать по сухой грунтовке, чем уподобляться участнику ралли и, ежеминутно рискуя сломать себе шею, выписывать кренделя на обеих полосах, чтобы избежать неприятного знакомства с глубокими рытвинами, густо покрывающими разбитое вдрызг полотно. Задача усложняется тем, что одновременно приходится увертываться от несущихся навстречу машин, занятых столь же опасными маневрами.

К Зимбабве это правило, впрочем, не применимо. В отличие от большинства стран континента, дороги там содержатся в состоянии, близком к идеальному. Сказывается экономическое наследство, доставшееся от режима белого меньшинства. Проблема была в другом. После Гуруве вслед за асфальтом исчезли и указатели.

Как мне потом объяснили, из-за них скульпторы с переменным успехом вели многолетнюю войну с властями. Бюрократы решили, что жители Тенгененге не имели права ставить таблички дальше чем за километр от места жительства, и периодически их конфисковали. Несколько дней, следовавших за полицейским налетом, в деревню можно было попасть только с помощью расспросов. И дай бог, чтобы хотя бы один из десятка встреченных по дороге путников понимал не только родной язык шона, но и английский.

В конце концов настойчивость была вознаграждена, и очередной африканец, неспешно колесивший по обочине на велосипеде китайской выделки, смог внятно объяснить маршрут на языке потомков Шекспира. Руководствуясь данными им ориентирами, я довольно быстро разыскал поворот с единственной табличкой, оставшейся нетронутой ревностными блюстителями порядка. Дальнейшее было делом техники.

За непредвиденными заботами я не слишком обращал внимание на окружавшие пейзажи. К тому же они ничем особенным не отличались. По мере удаления от Хараре веселые апельсиновые рощицы сменились зелеными холмами с ровными рядами посадок табака по обеим сторонам ухабистой грунтовки. За полторы сотни километров, отделявшие селение от столицы Зимбабве, однообразная картина основательно приелась.

Перемена наступила внезапно. Въехав в лес, со всех сторон обступивший Тенгененге, я вдруг ощутил толчок и, оглядевшись, понял, что незаметно для себя попал в иное измерение, из мира реального перенесся в мир магии и волшебства.

В русских сказках заколдованный лес всегда густой и мрачный, наполнен пугающими звуками, битком набит омерзительной злобной нечистью. Лес Тенгененге тоже был плотно населен, но вызывал совсем другие чувства. Из-под каждого дерева на меня с любопытством взирали диковинные создания, словно сошедшие со страниц книги о мифах и преданиях Черного континента. Точное число необычных лесных жителей не знал никто. Полагали, что их не меньше 20 000.

Все персонажи были вырезаны из камня, но авторы вложили в них столько страсти и выдумки, что они казались такими же живыми, как их создатели, работавшие тут же, по соседству. Лучи африканского солнца легко пробивали не слишком густую крону деревьев и наполняли воздух искрящимся светом. Казалось, все пропиталось радостью и покоем, который был не в силах нарушить даже оглушительный звон от ударов молотков резчиков.

– В каждом камне живет дух. Я в это верю. Иначе, как же можно начинать работу? – скульптор Спидуорк Чигута – первый, кого я встретил в волшебном лесу, – охотно отложил резец, чтобы поговорить с незнакомцем.

Худощавый, улыбчивый паренек увлеченно долбил еще совсем бесформенную глыбу.

– Моя задача – выявить, что скрывается в камне. Поэтому сначала я долго смотрю на него, изучаю структуру, примериваюсь. И только когда в голове появляется ясный образ, приступаю, – пояснил он.

На создание произведения уходило не меньше трех недель. И это самый короткий срок. Недаром Чигуту прозвали «Спидуорк», то есть «работающий быстро». В среднем скульптор затрачивал на творение два-три месяца. В Тенгененге не признавали популярный в Африке мыльный камень, который режется даже перочинным ножом.

– Слишком мягкий, слишком легкий для обработки, годится разве что для начинающих, – поморщился Чигута.

Большинство работ выполнялись из серпентинита – камня, обладающего множеством оттенков: черным, зеленым, желтым, синим, красным. Но самое ценное свойство заключается в фантастических узорах сложной внутренней структуры этой горной породы. Человеку с развитым воображением и художественным чутьем не составит большого труда выявить в богатой фактуре бесконечное количество сюжетов. Помимо серпентинита, скульпторы использовали и опал, и гранит.

Добывалось сырье тут же, за ближайшим холмом. В каменоломне работали сами мастера. Те из них, кто месяцами не мог продать ни одного произведения.

– Тенгененге – не только крупнейшее сообщество художников, где живут почти 500 резчиков, это еще и отлаженный хозяйственный механизм, – объяснил встретившийся на пути в каменоломню управляющий делами сообщества Томас Ндлебе. – Каждый, кто приезжает, может недорого купить инструмент, бесплатно получить материал. Дальше он волен творить, как ему вздумается.

Если работу приобретают, создателю выдается 70 % от гонорара. Остальные 30 % идут в общую кассу. Там можно взять кредит, когда покупатели долго обходят творения художника стороной. Из нее оплачивается и работа в каменоломне, и доставка скульптур в другие страны.

Последнее обстоятельство чрезвычайно важно. Несмотря на удаленность от крупных городов, в Тенгененге регулярно наведываются любители африканского искусства из Европы, Америки, Азии, Австралии. Богатые иностранцы составляют большую часть покупателей, а мысли о том, как доставить в авиалайнер приглянувшуюся тяжелую скульптуру и разместить ее там – не лучший стимул для ее приобретения.

– Помимо скульпторов, которые постоянно или временно живут в деревне, мы поддерживаем связь с мастерами по всей округе, – продолжил небольшую лекцию Ндлебе. – Даем им камень, привозим сюда готовые изделия, постоянным авторам платим премии.

Большинство скульпторов были очень молодыми. Чигута, например, только начал тогда отсчет третьего десятилетия. Еще недавно жил в родной деревне, на досуге любил резать поделки из дерева. О Тенгененге услышал от сестры и из любопытства решил попробовать. За полгода, проведенном в обществе братьев по ремеслу, ни разу не раскаялся в решительном шаге.

– С камнем работа труднее, но интереснее, – рассказывал он. – Не говоря о том, что здесь постоянно общаешься с близкими по духу людьми, учишься, совершенствуешься.

Схожим был творческий путь и совсем юного Хибарона Звабаты, обосновавшегося в глубине леса. Он тоже не жалел о том, что бросил отчий дом и перебрался в Тенгененге. Получил крышу над головой, материал, инструменты, работы стали покупать. Чего еще желать художнику?

Обычно Звабата одновременно работал над несколькими композициями.

– В поисках самого удачного решения, выразительной детали, я нередко прерываюсь, – поведал он о своем творческом методе. – А если удачная мысль долго не приходит в голову, берусь за новую скульптуру. И вот, рано или поздно, неоконченный труд предстает в воображении в готовом, отточенном виде. Это случается или в ходе работы, или вечером, на отдыхе, а то и в дреме. Такое тоже бывало не раз.

Многие именитые мастера перебрались в столицу. Получив известность в Тенгененге, они открыли собственные мастерские, начали работать по заказу. Но бывали и исключения. Бернард Матемера, один из самых прославленных зимбабвийских скульпторов, не покинул родные пенаты. Купив дом в Хараре, он по-прежнему трудился там, где начинал свой путь. Когда я был в Тенгененге, черновую работу за него выполняли подмастерья. Мастер вступал на самом важном, завершающем этапе.

Почти все творения Матемеры изображали существ, застигнутых врасплох в процессе превращения то ли из людей в животных, то ли наоборот. Полулюди-полузвери-полуптицы сохраняли в облике трогательную доброту африканского видения природы и не были похожи на кровожадных европейских собратьев-оборотней.

В каждой скульптуре обязательно присутствовала одна странная черта: все конечности существ были трехпалы. Разъяснения по поводу непонятной детали я получил у самого Матемеры, который, на мое счастье, в тот день был в селении. Оказалось, что в стародавние времена в племени Бернарда бытовал обычай обрезать детям большой и указательный пальцы одной из рук, чтобы облегчить лазание по деревьям. Обычай давно ушел в прошлое, но воспоминание о нем продолжает жить в каменных фантазиях.

Под резцом скульпторов Тенгененге оживали персонажи легенд и мифов не только народов Зимбабве, но и других стран Африки. Туда съехались представители едва ли не всех государств региона, а у каждой африканской культуры всегда был свой сложный пантеон богов и духов, простиравших влияние на каждую грань человеческой деятельности.

И как же они не похожи друг на друга! Вот Мвари («великое существо на небесах») – таинственное верховное божество крупнейшей в Зимбабве народности шона. Добиться его расположения можно только беспрекословным почитанием предков. Мвари един во многих лицах. Он предстает перед приверженцами то как Ньяматенга («тот, кто живет на собственных небесах»), то как Муваниква («тот, кто однажды уже существовал»), то как Дзиварунгу («большая заводь»), то как Чикара («тварь»).

Шона убеждены, что именно Мвари создал все сущее и от него зависит благополучие каждого человека. Но обращаться к богу лично запрещено. Это можно сделать только через особых посредников – людей, одержимых духами.

У каждого духа есть специализация. Попробуем выстроить их по ранжиру. Королевские духи Мхондоро влияют как на судьбу народа шона в целом, так и на каждого его представителя в отдельности. От них зависят плодородие земель, погода, урожай. Семейные духи Мудзиму оберегают людей от болезней и порчи. А еще, помимо добрых духов, есть злые: Муройи и Нгози. Весь вред во Вселенной происходит от их нескончаемых пакостей.

Каждый вид духов вселяется в конкретных людей. Особенно влиятелен носитель Мхондоро, который живет в Гуруве. Что бы ни приказывали власти, без его веского слова шона пальцем не пошевелят. Даже применение пестицидов началось в районе только после того, как Мхондоро дали согласие на химические удобрения устами своего авторитетного посредника.

Талант также даруется человеку духами. Скульпторы шона верят, что обрели шаве, то есть способность творить, от духов предков.

Восприятие таланта как божественного дара заставляет мастеров предельно бережно относиться к материалу. Самый прославленный зимбабвийский скульптор, уроженец Гуруве Генри Муньярадзи вносил в облюбованный камень едва уловимые изменения, не более. Делал он это так искусно, что нескольких ударов резца хватало для превращения неприметного валуна или булыжника в произведение искусства, будоражащее воображение, наводящее на философские размышления, заставляющее задуматься о вечных ценностях.

Насколько разнообразны африканские народности, настолько несхожи между собой их божества. В Тенгененге жили выходцы из ангольской народности мбунду, давшей миру замечательных резчиков. Они поклонялись многоликому богу Калунге, который привык общаться с каждым человеком лично, в обстановке уединения и сосредоточенности. Скульпторы мбунду Макина Камея и Какома Квели никогда не придавали своим фигурам черты конкретных людей. Их творения будто предназначены исключительно для благоговейного созерцания. Истуканы величественны, непроницаемы и неподвластны бренным страстям.

Малавийцы, выходцы из народностей яо и чева, напротив, всегда выражали религиозные чувства предельно горячо – с помощью массовых ритуальных танцев. До сих пор у них действуют закрытые танцевальные общества: у яо оно называется «Ньянго», у чева – «Ньяо». В определенные дни, собираясь в тайных, священных местах, члены клубов предаются ритуальным пляскам, чтобы заручиться поддержкой сверхъестественных сил. Непременная часть танцевальных костюмов – маски, чьи изысканно простые формы шлифовались веками. Ясно, что древние традиции не могли не найти отражения в скульптурах.

Как и во многих других случаях, речь не идет о прямых заимствованиях и слепом подражательстве. Так, зачастую танцоры яо пытались пародировать движения изображаемых персонажей. Не случайно скульптуры знаменитого Джосиа Манзи, выходца из этой народности, похожи на карикатуры. Формы людей и животных нарочито искажены, одни виды заимствуют черты других. Иногда кажется, что мастер дал воображению полную волю и сам не ведает, куда оно его заведет.

Творили в Тенгененге и чокве из Анголы, и маконде из Мозамбика и Танзании. Последние получили международную известность благодаря многофигурным ажурным композициям из цельных кусков дерева. В зимбабвийском лесу маконде пытались воплотить свое филигранное искусство в более долговечном камне.

Многие годы зимбабвийскую каменную скульптуру именовали «скульптурой шона». Всякому, побывавшему в Тенгененге, очевидно, что это не так. Даже определение «зимбабвийская скульптура» подходит не совсем. Если попытаться найти точное название для вавилонского столпотворения художников и их персонажей, образовавшегося в окрестностях селения, то им, наверное, будет «скульптура, созданная в Зимбабве».

Среди членов сообщества было немало вполне современных людей, родившихся в городах, поездивших по миру и получивших достойное образование. Но традиционные верования и мироощущение, пусть и не признаваемые на словах, продолжали оказывать на творчество мощнейшее влияние. Характерно, что и старшее поколение, стоявшее у истоков течения, и самые молодые, урбанизированные и эмансипированные творцы, предпочитали не замечать приметы подступавшей со всех сторон западной цивилизации, отражая в работах привычный мир предков.

Гармоничное сосуществование с традициями и немыслимый сплав стилей, на которых по-своему повлияло и знакомство с христианством, позволил создать в Тенгененге то, что американский журнал «Ньюсуик» назвал «возможно, самой важной формой нового искусства, возникшей в Африке в XX веке». Такие мастера, как Бернард Матемера, Генри Муньярадзи, Фанисани Акуда, Алис Музарара, Джосиа Манзи выставлялись по всему свету: в Голландии, Германии, США, Австралии…

Картина будет неполной, если не упомянуть еще одно имя – Том Бломфилд. Без этого белого, случайно забредшего в глухую зимбабвийскую провинцию, феномена Тенгененге попросту бы не было.

Тома я обнаружил в круглой, крытой соломой глиняной хижине, построенной в традициях шона. Организатор и вдохновитель общины оказался невысок, плотен и похож на добродушного чародея, сходство с которым ему придавала белоснежная лучистая борода, покрывавшая все лицо, кроме губ, носа и улыбчивых глаз. Он был одет в майку и зеленые штаны из дешевой грубой ткани. Вместо ботинок на ногах болтались пата-пата, то есть вьетнамки.

За столом с чашками с кукурузной кашей сидели несколько скульпторов, в том числе и Матемера. Разговор шел отнюдь не возвышенный. Обсуждали болезнь коллеги и то, как раздобыть дополнительные деньги на оплату лекарств и его дальнейшее пребывание в клинике Гуруве. Каждый обстоятельно и неторопливо высказал свое мнение, Бломфилд подвел итог и отдал распоряжение управляющему.

После окончания трапезы Том пригласил на беседу в стоявшую рядом точно такую же хижину, которая служила ему домом. Вход в нее никогда не запирался. Когда хозяин отлучался, он приваливал к двери одну из стоявших во дворе незавершенных статуэток. Чтобы знали, что хозяин ушел и дома никого нет.

Неправдоподобная для нашего века простота обстановки была непоказной. Том привык так жить. Более того, выбрал такую жизнь сознательно. Рассказывал он о себе, сидя на кровати, сколоченной из некрашеных досок. Помимо самодельного двуспального ложа, в мазанке стояли сундук и стол, также сбитые из толстых, едва струганных досок, а на стене висели несколько картин с зимбабвийскими пейзажами. На этом рассказ о внутреннем убранстве придется завершить, так как описывать больше нечего.

На север Южной Родезии, как до независимости называлась Зимбабве, будущий глава сообщества скульпторов попал в конце 1940-х годов, когда, демобилизовавшись из военно-морских сил Южно-Африканского Союза, путешествовал по региону в поисках занятия по сердцу. В этом дремучем слоновьем углу он задержался, потому что встретил симпатичную девушку.

Бломфилд устроился работать на ферму и первым делом купил лошадь – ездить на свидания приходилось за 30 километров. В отличие от любимой, с животным взаимопонимания не вышло: при первой же возможности кобыла сбросила Тома на землю. Неудача жениха не остановила. Залечив ушибы, он зачастил к суженой на велосипеде.

На 2000 фунтов стерлингов, полученные женой в приданое от отчима, молодожены купили участок земли, который Том самолично окрестил Тенгененге. Название, означающее «начало начал» придумал он сам, составил его из корней слов чева, которым, также как шона и несколькими другими африканскими языками, владел свободно.

Наступили трудовые будни. Расчистка участка, покрытого кустарником и лесом, утыканного готическими храмами термитов, дрессировка восьми пар упрямых, норовистых быков отнимала силы без остатка. Но табак, на который сделали ставку, не дал хорошего урожая ни в первый, ни во второй год.

Чтобы заработать хотя бы на пропитание, пришлось создать музыкальную группу, игравшую на свадьбах и вечеринках. Том колотил по барабану, так как ни на одном другом музыкальном инструменте прилично играть не умел. Незадачливый ударник собрался было махнуть на все рукой, продать ферму и уехать, но тут на участке обнаружилось месторождение хрома.

Находка круто изменила его судьбу. Пару лет спустя Том катался на новеньком «Мерседесе». Наладились дела и с табаком. Казалось бы, на этом стоило остановиться, от добра добра не ищут. Но последовала новая, еще более неожиданная метаморфоза. На территории фермы выявились солидные залежи серпентина. Бломфилд объявил, что хочет стать скульптором.

Некоторые полагают, что к этому Тома подтолкнула нужда. В 1965 году возглавлявший Южную Родезию белый режим Яна Смита в одностороннем порядке объявил независимость от Великобритании, намеревавшейся передать в колонии власть черному большинству. В ответ международное сообщество ввело санкции. Высококачественный родезийский табак, поставлявшийся для «Ротманс» и других первоклассных сигарет, хром и прочие экспортные товары практически перестали вывозиться за рубеж и обесценились. В такой обстановке Тенгененге и возвестила, что превращается из деревни табаководов в деревню скульпторов.

На самом деле решение заняться творчеством было в тот момент куда сумасброднее, чем выращивание подешевевших табачных листьев. Для курева сохранялся, пусть и значительно меньший, внутренний рынок, а также довольно емкий рынок братской расистской ЮАР. А вот для африканских скульптур сбыта не было в принципе. Хотя в Англии уже прошла выставка скульптуры шона, вызвавшая сенсацию, развить успех не представлялось возможным. В области культуры санкции действовали сильнее, чем в экономике, а в Родезии и ЮАР отношение богатых белых к творчеству африканцев оставалось в лучшем случае снисходительным.

Кроме того, в окрестностях Тенгененге активно шли бои между отрядами чернокожих партизан и правительственными войсками. Правда, на территории фермы не стреляли. Том всегда отдавал приличествующие почести местному вождю и духам предков. Только на поминки по традиционному правителю ферма выставила с десяток бочек крепкого домашнего пива. Но хоть в Тенгененге и не бушевала партизанская война, добраться до фермы из столицы зачастую было невозможно. Какие уж тут туристы! В общем, когда Том поспешил обрадовать супругу тем, что стал скульптором, она только и смогла вымолвить:

– Помнится, я выходила замуж за фермера.

Нет, семейная ссора не состоялась. Погоревав и придя в себя, стойкая женщина поддержала начинание мужа. Настоящее чудо свершилось, когда Том сообщил о своих планах работникам, честно предупредив, что тем, кто решит остаться, на сохранение и без того скромного жизненного уровня рассчитывать не стоит. Выслушав хозяина фермы, все чернокожие крестьяне без единого исключения его поддержали, в одночасье обнаружив в себе художественный талант.

– Для меня ничего удивительного в этом не было, – серьезно и спокойно ответил Бломфил на мой, не без иронии заданный вопрос о том, как возможно столь массовое и внезапное раскрытие дарований. – Я живу и работаю с африканцами бок о бок с юных лет и знаю, что под их темной кожей таится светлый творческий дух. Когда мы только начинали, корчевали пни и муравейники, я видел, что после тяжелейшего дня они не валились спать. Они пели, танцевали, вырезали из дерева маски и статуэтки. Когда появилось месторождение серпентина, я понял: вот она, наша судьба.

Посетители потянулись в Тенгененге после того, как в 1980 году к власти пришло правительство черного большинства, и ООН сняла санкции. Но за полтора десятилетия безденежья Том успел проделать обратный путь: с «Мерседеса» пересел на велосипед. С молотка ушла и большая часть земли.

Печалится ли он об этом? Ни в коем случае! Том знал, на какой риск шел и никогда не рассчитывал на успех, который в конце концов пришел к нему. Издерганному сиюминутными, мелочными заботами горожанину трудно до конца поверить в то, что возможно без сожаления и позы отказаться от материальных благ во имя неприбыльной затеи – более полного раскрытия творческого потенциала. Но, окунувшись в несуетный, доброжелательный мир Тенгененге, побродив по напитанному солнцем лесу, познакомившись с его волшебными и земными обитателями, я воспринял как должное, когда на вопрос, как он себя чувствует, Том лаконично ответил:

– Я счастлив.

После обретения независимости дела постепенно пошли в гору. Том вновь купил «Мерседес», только подержанный. На большее денег не хватило. Ширилась география выставок. В Нидерландах появилась мастерская, где десятки голландцев постигали тайны африканских резчиков.

– С удовольствием выставились бы и в России, – сказал Бломфилд.

И тут же, будто чего-то испугавшись, поспешно добавил:

– Только частным образом, без участия государственных структур. С детства не люблю бюрократии.

Зимбабвийская скульптура не ограничивается Тенгененге. Крупная школа действует при Национальной галерее в Хараре, где в 1960-е годы работал директором Фрэнк МакИвен. Надо отдать должное: без его профессиональных усилий и широких связей зимбабвийцы вряд ли вышли бы на международную арену. Интересные мастерские есть при христианской миссии в Серимо. Свое направление есть у скульпторов на востоке, в Ньянге.

В этих местах мне тоже посчастливилось побывать. Запали в душу пронзительные росписи и статуи чернокожего Христа и апостолов в церкви в Серимо – о ней говорилось в предыдущей части книги. Потрясли несравненные пейзажи вокруг Масвинго и Ньянги, которую называют «зимбабвийской Швейцарией». Кому не понравится причудливое сочетание холмов, деревьев, гигантских валунов, домиков, расписанных яркими узорами, горных ручьев с серебристой форелью? Но Тенгененге вспоминается чаще. Наверное, потому что никогда ни до, ни после мне не приходилось видеть места, сплошь населенные увлеченными своим делом творцами. Иными словами, счастливыми людьми.

Воспоминания о долгом солнечном дне, проведенном в Тенгененге, не раз согревали в трудную минуту, поднимали настроение. Как и обещал мой случайный собеседник в Виктория-Фоллс, поездка заставила задуматься и по-новому взглянуть на многое. Прежде всего, на африканцев. И они, словно почувствовав, начали приоткрываться, порой подпуская к себе истинным через частокол дежурных улыбок, вежливых фраз и неисправимого лукавства, которое, как щит, выставляют перед собой в общении с белым человеком мзунгу.

Покидая волшебный лес, я взял с собой самого крохотного его обитателя – слоненка величиной в четверть ладони. Фигурка стилизована до предела: гладкое, овальное тельце, покатые выступы ушек, благодаря которым только и можно вычленить хоботок, полунамек на ножки… Еще чуть-чуть, и догадаться, что хотел изобразить мастер, было бы невозможно. Но как раз такие остроумные обобщения, балансирующие на грани абстракции, чистота линий пленяют во многих творениях скульпторов Тенгененге.

Сейчас, когда я пишу эти строки, сувенир из далекого зимбабвийского селения стоит передо мной на столе. Едва на скульптурку из серпентинита падает солнечный лучик, от нее начинает исходить сияние. Теплое и золотистое, точь-в-точь такое, как было разлито по сказочному лесу, являвшемуся мне в ночных мечтаниях. Жаль только, что с тех пор, как я увидел его воочию в Тенгененге, сниться лес перестал.

Часть 4. Не только звери

На старинных виньетках часто изображали Африку в виде молодой девушки, прекрасной, несмотря на грубую простоту ее форм, и всегда, всегда окруженной дикими зверями.

Н. С. Гумилёв «Африканская охота»

Глава 1

Долгая дорога в Серенгети

– Перед поездкой поставь автомобиль на техобслуживание и проследи, чтобы проверили подвески, – напутствовал знакомый егерь из Службы охраны дикой природы Кении, когда я сказал ему, что собираюсь в Национальный парк Серенгети.

Совет, признаюсь, порядком меня озадачил. Судя по карте, заповедник в соседней Танзании начинался сразу после пересечения кенийской границы. Более того, он служил продолжением популярного кенийского парка Масаи-Мара, куда из Найроби можно доехать за несколько часов.

В парке я уже бывал, и дорога туда, конечно, – не сахар. Помнится, как водитель микроавтобуса с испанскими туристами решил промчать клиентов с ветерком. В результате один пассажир погиб, а остальные, до смерти напуганные, отделались осколочными ранениями. Ухабы были такие, что машина, разогнавшаяся до 100 километров в час, перевернулась и вылетела в кювет. Но я бежать наперегонки со смертью не собирался, поэтому особых трудностей не ожидал.

Прямой путь, правда, не годился. Граница между Масаи-Мара и Серенгети открыта только для зверей и научных экспедиций. Обычным посетителям, две трети которых прибывают в Серенгети из Кении, приходится добираться в объезд, делая лишние пару сотен километров. Не беда. Полюбоваться по пути на заснеженную вершину Килиманджаро – дополнительное удовольствие. Причем бесплатное.

Иллюзии по поводу бесплатных удовольствий в Танзании пришлось оставить еще в Найроби. В посольстве каждый желающий пересечь границу выложил по 60 долларов, а взамен получил замысловатый штамп в паспорте.

До северного танзанийского города Аруша, где частенько собирались региональные конференции, шли переговоры по урегулированию полыхавших в Африке вооруженных конфликтов и где год за годом чинно заседал Международный трибунал ООН по расследованию геноцида в Руанде, все шло как по маслу. Если не считать того, что не только верхушка Килиманджаро пик Ухуру, но и склоны горы почти до подножия оказались плотно укутаны облаками.

Как мне объяснили позже, в полный рост высочайшую гору Африки можно увидеть только на рассвете, до семи утра. В тот короткий отрезок, когда теплое и ласковое экваториальное солнце, еще не запустившее на полную катушку термоядерную турбину, едва показывается из-за горизонта. Да и то не всегда. В общем, как повезет. Впоследствии счастливый билет выпадал мне многократно. Больше всего картина заснеженного кратера Килиманджаро запомнилась перед самым отъездом из Восточной Африки, когда я решил напоследок еще разок прокатиться в национальный парк Амбосели, раскинувшийся на кенийской территории прямо напротив Килиманджаро. Вершина упорно играла в прятки и в первый, и во второй день. И лишь в последний день, в полдень, как раз в тот момент, когда я ехал прямо на нее, открылась. Ровно на пять минут, словно прощалась.

Незаметно пронеслись 70 километров шоссе, бежавшего из Аруши дальше на юг, в административную столицу республики город Додома. Но стоило въехать в селение Макуюни и повернуть направо, на Серенгети, как асфальт закончился. Вдаль уходил проселок, покрытый крупным белым гравием или, скорее, средних размеров булыжниками. Через пару лет дорогу заасфальтировали, и теперь до заповедника можно без проблем добраться по новенькому шоссе с четкой разметкой, но кто же будет ждать годами? Так и вся командировка пройдет понапрасну.

Заправляя машину в Аруше, я подкачал шины с обычных 30 до 40 фунт-сил на квадратный дюйм. В переводе на привычные единицы измерения это означает, что давление увеличилось с двух почти до трех атмосфер. Сделать это посоветовал хозяин бензоколонки – аккуратно одетый индус с интеллигентной остренькой бородкой. Он же подробно расписал предстоявшие тяжкие испытания. Для машины и для пассажиров.

Действительность оказалась красноречивее его по-восточному цветистых оборотов. Не то чтобы Кения являла собой пример государства с ухоженной дорожной сетью. Наоборот. Даже главная кенийская автострада Момбаса – Найроби временами напоминала однополосную асфальтовую тропинку с краями, обкусанными каким-то неведомым чудищем. Были там и пыльные грунтовки, в сезон дождей превращавшиеся в непролазное месиво, и нечто, отдаленно напоминавшее булыжные мостовые. Последние отличаются от европейских тем, что выложены разнокалиберными булыжниками, которые находятся друг от друга на некотором расстоянии. Подобное счастье ожидало автомобилистов, например, на пути к Национальному парку Амбосели.

Если приноровиться, по такой дороге можно двигаться довольно быстро, преодолевая в час километров по 70–80. Колеса многочисленных автомобилей вдавили камни в почву неравномерно, образовав нечто вроде стиральной доски. При правильно подобранной скорости автомобиль как бы летит по гребешкам, не успевая проваливаться во впадинки.

Дорога в Серенгети – особая. Сколько я ни экспериментировал, нужной скорости найти так и не удалось. То ли гребешки были слишком высоки, то ли впадины слишком глубоки и широки, только любая попытка превысить 20-километровый рубеж превращала езду в изощренную пытку. При этом приходилось то и дело увертываться от острых камней, густым частоколом торчавших на протяжении всего пути. По идее, каменные пики не должны были пропороть перекачанные шины, но судьбу искушать не хотелось.

Сто километров до заповедной зоны Нгоронгоро заняли больше времени, чем вся предыдущая дорога, включая стояние в очереди, заполнение анкет и общение с таможенниками на границе. Когда-то зона была частью Серенгети, но потом ее выделили в особый район. А раз так, решили танзанийцы, то и платить за въезд в него надо особо. За право находиться там два дня пришлось облегчить кошелек на 90 долларов. Гостиница, само собой, – отдельно, как и чаевые обязательному и вроде бы уже оплаченному гиду. Еще по десять долларов взималось за каждый спуск в кратер потухшего вулкана, ради которого, собственно, туристы и рвутся в Нгоронгоро со всего света.

Раздосадованный многочисленными поборами, я не слишком любезно поприветствовал подошедшего гида и даже не обратил внимания на его имя, а потом переспрашивать было неудобно. Да и не хотелось. Стоило подняться на гребень вулканического кратера, как все проблемы и разочарования перестали существовать.

Передо мной лежал «затерянный мир» из приключенческой книжки. В гигантском блюде кратера мирно паслись стада зебр и антилоп, желтел лениво развалившийся на травке львиный прайд, поблескивало озерцо, удалось разглядеть и пару носорогов. Картину несколько портили усеявшие гребень домики гостиниц и рыскавшие внизу микроавтобусы туристических фирм. И все же зрелище было настолько невероятным, что я так до конца и не поверил в его реальность.

Внизу выяснилось, что гид приставлен не столько для помощи в поиске животных и объяснения особенностей их поведения, сколько для контроля. Вообще-то перед въездом в кратер всех посетителей предупреждали, что сверху их перемещения внимательно отслеживает целая бригада егерей, оснащенная мощными биноклями и подзорными трубами. Кроме того, водители туристических автобусов, чуть что не так, мгновенно докладывали по рации кому следует. В общем, не забалуешь. А тут еще персональный навязанный гид. Стоило чуть-чуть заехать на обочину, как он поднимал крик.

Маниакальная бдительность проводника ужасно раздражала. Хотя, по здравому размышлению, приходилось признать, что она была нелишней. Как можно удержаться, чтобы не подъехать поближе к десятку львов, которые нежатся всего в сотне метров от дороги? Ведь это как раз то расстояние, когда в бинокль царственных кошек видно неплохо, а вот качественно их сфотографировать невозможно даже аппаратом с мощным телеобъективом. Не будь рядом строгого сопровождающего, разве вспомнил бы я о правилах и грядущем штрафе?

Вскоре после возвращения узнал, что в Нгоронгоро приключилась беда. Обитавших в кратере животных стала косить неизвестная болезнь. От таинственного недуга скончались шесть из 74 львов. Группа специалистов, срочно прибывшая из Кении, ЮАР и США, выяснила, что царь зверей не смог выстоять в поединке с… мухой. Расплодившиеся представители агрессивного вида этих насекомых облепляли грозных хищников и в буквальном смысле высасывали из них кровь. А незадолго до моего приезда в Нгоронгоро разразилась засуха. От недостатка влаги скончались 300 буйволов, две сотни антилоп-гну, десятки зебр. Но падеж парнокопытных большой тревоги не вызвал. В отличие от львов или черных носорогов, которых в кратере остался всего десяток, это виды распространенные.

На следующее утро предстояло отправиться дальше. Рассвет, как и все в Нгоронгоро, оказался великолепным спектаклем. Багровое солнце залило заповедник раскаленным металлом. Нереально яркие чистые краски подняли настроение и весьма кстати. Полторы сотни километров до Серенгети, если и отличались от предыдущего отрезка, то в худшую сторону. На въезде в парк пришлось вновь отсчитывать купюры. Еще 80 долларов за двое суток, не считая гостиницы и прочего.

Пузатый чернокожий служитель в небрежно распахнутом егерском мундире с темными кругами потных подмышек шлепнул штамп, неторопливо почесался и, не глядя, пробурчал:

– Опоздаешь с выездом хоть на пять минут, будешь платить за полные третьи сутки.

– С вашими дорогами и не на пять опоздаешь, – взорвался я. – А если сломался, если проколол ши…

Не говоря ни слова и по-прежнему не глядя в глаза, толстопузый встал и вышел в дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен». За стойкой никого не осталось.

– Как вам у нас нравится?

Облаченный в безукоризненно чистую, без морщинки форму швейцар гостиницы «Серонера лодж», возведенной в центре парка, улыбнулся в пол-лица и почтительно отворил дверь.

– Кошмар! – захотелось крикнуть в ответ.

Но вокруг было так уютно, зелено, покойно, из двери так приятно пахнуло долгожданной кондиционированной прохладой, столь вожделенной после изматывающих скачек по острым булыжным бурунам, что, помимо воли, губы сложились в ответную измученную улыбку:

– Все прекрасно.

Так оно и было. После короткого отдыха перспектива вновь садиться за руль уже не представлялась чудовищной. Гидом оказалась миловидная Джейн, которая, в отличие от своего не в меру бдительного коллеги из Нгоронгоро, открывала рот не только для того, чтобы объявить об очередном запрете.

От нее я узнал, что Серенгети на языке масаев означает «бесконечная степь», что, несмотря на название, две трети парка покрыты кустарником или лесом, что на территории парка можно найти не только живых животных, но и ископаемые останки доисторических людей, что лучше всего посещать парк в феврале-марте или в мае-июне, когда там происходят самые волнующие моменты «великой миграции» (подробнее о данном феномене см. в следующей главе). Наконец, что парк не только окупает себя, но и приносит прибыль. Впрочем, об этом я давно догадался сам.

С тех пор как началась борьба немецких путешественников и экологов отца и сына Бернхарда и Михаэля Гржимеков за Серенгети, число животных там возросло многократно, заверила Джейн. В Серонере работает основанный в 1966 году Международный исследовательский институт Серенгети, изучающий уникальную экосистему парка. Продолжает действовать лаборатория имени Михаэля Гржимека, заплатившего за спасение Серенгети жизнью. В 1959 году, за несколько месяцев до 25-летия, Михаэль погиб, когда в управляемый им одномоторный самолетик врезалась птица. Похоронили его на вершине кратера Нгоронгоро, а в 1987 году там же упокоился и отец. На могиле стоит каменная пирамидка с эпитафией: «Он отдал все, что имел, включая жизнь, чтобы сохранить диких животных Африки».

Пережив тяжелую утрату, Бернхард Гржимек продолжил благородное дело. Он по праву признан одним из самых знаменитых исследователей африканского животного мира. Профессор Гессенского и Берлинского университетов, почетный профессор Московского государственного университета, Бернхард, начиная с 1945 года, ежегодно путешествовал по Черному континенту. Вначале ездил и летал по разным странам, чтобы приобретать животных для Франкфуртского зоопарка, а затем постепенно основной целью поездок стала защита природы и спасение африканской фауны. По его инициативе появились и выжили многие национальные парки Восточной Африки. Он дал научно обоснованные рекомендации для границ заповедных территорий. Как ученый Бернхард Гржимек писал солидные труды, но прославился благодаря документальным фильмам, обошедшим экраны всего мира: «Для диких животных места нет» и «Серенгети не должен умереть». Его 16-томная энциклопедия животного мира встала на полках библиотек рядом с бессмертной «Жизнью животных» Брэма.

Великого защитника природы хорошо помнят не только в Танзании, но и в столице Кении, где он жил в просторном доме с обширным садом. Во многом семье Гржимеков обязан нынешним, вполне сносным положением, и Серенгети. Но проблемы остаются. По-прежнему донимают браконьеры. Все так же стоит вопрос о том, где пасти скот масаям. Жестокие засухи, опустошающие восточноафриканский регион в среднем каждые пять лет, обостряют его еще больше. Глядя на то, в каких условиях живут коренные жители, на их единственных кормилиц – больных, еле передвигающих ноги скелетообразных коров, – невольно думаешь о том, что диким животным в Серенгети живется не в пример лучше. А когда в теленовостях показывают очередного пойманного браконьера – тощего, оборванного крестьянина с глазами затравленного зверька – вместо беспощадной ненависти испытываешь неловкость и жалость.

За разговорами мы отъехали довольно далеко. Во всяком случае, мне так показалось. На самом деле по меркам, принятым в Серенгети, мы проехали немного. Размеры парка поражают. Я упоминал, что до Серенгети успел посетить Масаи-Мара, который после компактного Амбосели показался мне бескрайним. Там я ощутил себя наедине с вечностью. Неспешно обозревая пологие холмы, усыпанные выбеленными дождями и солнцем черепами, причудливо кривые, лишенные коры пепельные стволы деревьев без единого листика, изогнутые шеи жирафов, бездонную лазурь неба с вдруг набегавшими грозными облаками, я словно потерялся во времени и пространстве. После Серенгети Масаи-Мара показался крохотным, укатанным, перенасыщенным туристами. Вспомнилось, как десяток слетевшихся по радионаводке микроавтобусов окружил лежавшую в траве львицу, расстреляв ее ураганом фотовспышек, как длинный караван автомобилей охотился за леопардом, тщетно пытавшимся укрыться в кроне дерева, а потом долго и сладострастно разглядывал и фотографировал его со всех мыслимых углов.

В Серенгети до такого еще не дошло. Туристов немало, но площадь позволяет рассредоточиться. К тому же, как и в Нгоронгоро, автомобилям строжайше запрещено съезжать с дороги. Для фотолюбителя это мука. К счастью, животных много, поэтому рано или поздно удачные кадры обязательно удается сделать. Есть и те, кто приезжает, чтобы специально поснимать только носорогов, слонов или «кошек». Некоторые посвящают поездку осмотру одного кусочка парка или одного вида. Например, наблюдению за достигающими шести метров крупнейшими нильскими крокодилами, которые водятся в реке Грумети, или за львами-древолазами из окрестностей озера Маньяра. У нас обычно думают, что львы, в отличие от тигров, только бегают по земле, но это не так. Царь зверей умеет ловко карабкаться по деревьям, а древолазы с Маньяры даже отдыхать любят, уютно устроившись среди ветвей, словно леопарды.

Нет в Серенгети недостатка и в захватывающих пейзажах. Пока мы ездили в поисках фауны, за окнами машины желтая саванна сменялась изумрудной, стройный лес с пышными кронами – сухим корявым кустарником. Время от времени, как корабли посреди необъятных морских далей, в бескрайней саванне возникали так называемые копье. Это нагромождения валунов, с которых высматривают свою добычу львы, гепарды и бабуины, в них находят приют жирафы и слоны, носороги, леопарды и птицы.

Обратная дорога отняла все силы без остатка. Упомяну лишь, что к выезду из парка я успел вовремя. Зато, когда вновь проезжал через Нгоронгоро, на границе служитель заставил еще раз заплатить за полные сутки пребывания в заповедной зоне. На карте обозначена дорога в объезд, но, как выяснилось на месте, в природе не существует даже намека на нее, поэтому возвращаться неизбежно пришлось старым путем.

Танзанийские власти знают, как выкачать из приезжих максимум денег. Но, несмотря на явное вымогательство, поток туристов не иссякает. Ради того, чтобы своими глазами увидеть Нгоронгоро и Серенгети, стоит заплатить кучу денег и даже вытерпеть дорожную жуть и недружелюбие некоторых сотрудников администрации парка.

Вернувшись в Найроби, я первым делом вновь отдал машину на техосмотр. Результат обследования развеселил механика.

– Еще пара километров, и передние колеса точно бы отвалились, – захохотал он, пояснив причину своего бурного восторга. – Где же ты ее так отделал?

Мой ответ стер с его лица улыбку.

– Знаешь, что такое один серенгети? – с хитрым прищуром спросил он.

И, не дожидаясь моей реплики, сказал:

– Единица измерения дороги в ад. Если бы был внимательнее, заметил бы, что все машины в парке ездят с листовыми рессорами и на задних, и на передних колесах. Так что скажи спасибо своему джипу. Не всякая машина выдержит такое издевательство.

Вечер я провел на концерте в школе имени Михаэля Гржимека. Есть в столице Кении такая большая немецкая школа с полным средним образованием. Хор в сопровождении ансамбля ударных и двух фортепиано исполнял кантату Карла Орфа «Кармина Бурана». Длинноволосые ученики старших классов в джинсах гармошкой и мешковатых майках с портретами Бритни Спирс и Дженнифер Лопес били в барабаны и литавры, немного стесняясь участвовать в исполнении классической музыки, но делая это вполне сносно. Сводный хор немецкой общины и Музыкального общества Найроби слаженно пел о фортуне, повелительнице мира.

А я не мог отделаться от мысли, что судьба подчас может быть одновременно и жестокой, и благосклонной. Оборвав жизнь Михаэля, она не дала угаснуть его делу. Книга «Серенгети не должен умереть» регулярно переиздается, в том числе на русском, не забыт и поставленный по книге документальный фильм, но это уже история. Национальный парк Серенгети не умер. Он живет и процветает. Для диких животных, по крайней мере для африканских, на Земле сохранилось неплохое местечко.

Глава 2

Великая миграция

Иногда воображение рисует странные картины. Например, Африка вдруг предстает перед мысленным взором без диких животных. Все на своих местах: чернокожие жители, коровы, козы, куры, леса, горы, саванна… А звери исчезли. Нет слонов, жирафов, носорогов, бегемотов, шимпанзе, бабуинов, львов, чит, гиен, леопардов, буйволов, крокодилов. Антилоп тоже нет: гну, ориксов, дикдиков, куду, дукеров, ньял, газелей Томпсона, бонго, пуку, топи, импал. Когда дошел до страусов, птиц-секретарей, венценосных журавлей, стало не по себе. Это уже не Африка, а что-то совсем другое. Не стоит даже пытаться вообразить такой апокалипсический сценарий. Проще представить себе Черный континент без городов и дорог.

К счастью, Африка сохранила почти все, чем ее наградила природа. Обширные национальные парки, по площади превосходящие многие европейские государства, могут похвастать настоящими сокровищами. Побывать в африканской стране и не посетить заповедные территории равносильно тому, чтобы прийти в театр и провести все время в буфете. Как выяснилось, это очевидно не для всех.

На память приходят «смутные» 1990-е, когда в Африку южнее Сахары потянулись первые российские «коммерческие» туристы. Частные туркомпании, расплодившиеся во всех крупных городах, на обещания не скупились и отправляли хоть на Марс, только плати. Как говорится, главное – прокукарекать, а там хоть не рассветай. Незадолго до моей командировки в Кению появились сообщения о массовом заболевании малярией в одной из групп, отправившихся на побережье Индийского океана без профилактических таблеток. Вообще-то, от малярии можно избавиться за два-три дня, в чем я неоднократно убеждался на собственном опыте, но все надо делать вовремя. У нас же, в северной стране, начинают лечить от всего что можно и, только перебрав все мыслимые варианты, задумываются о тропических болезнях. Для той группы поездка завершилась трагически. Пока врачи сообразили направить больных в Институт медицинской паразитологии и тропической медицины имени Марциновского, несколько туристов скончались.

Примерно так же обстояло дело с маршрутами. Одна из туркомпаний прислала письмо с предложением о сотрудничестве, указав, что направляет в Кению туристов, которые, прежде чем разлечься на пляже, намерены подробно осмотреть столицу. Читателям уже известно, красоты какого рода ждут путешественника в Найроби, но кого тогда волновали подобные мелочи? Раз в Европе наши туристы ездят по столицам, значит и в Африке им надо обеспечить такую счастливую возможность, решили турагенты. И все бы ничего. Есть в Найроби приличные магазины, так называемые масайские базары, где продаются экзотические сувениры, хорошие рестораны. Возможно, для кого-то будет интересно познакомиться и с жизнью трущоб, из которых в основном состоит кенийская столица. Изучить все особенности африканского городского быта в ходе краткого визита не получится, но пищи для размышлений появится в избытке. Надо только не забывать о мерах предосторожности, не соваться в дебри трущоб после захода солнца и не искать приключений сразу на все части тела.

Проблема заключалась в том, что наши турфирмы, расписав города и пляжи, не удосужились уделить время знакомству с природой. На кенийские национальные парки в программе не отводилось ни единого дня. А ведь это самое замечательное зрелище, которое только можно себе вообразить. Сафари по заповеднику, наблюдение за дикими животными, которые бродят вокруг на расстоянии вытянутой руки, производит завораживающее впечатление. После таких поездок возникает ощущение нерушимой внутренней гармонии, тело заряжается доброй энергией, а в душе воцаряются покой, безмятежность и умиротворение, недостижимые в мегаполисе. Побывать в Африке и не соприкоснуться с вечным круговоротом живой природы – значит совершить непростительную глупость. Уж если платить солидные деньги и забираться в такую даль, национальным паркам стоит посвятить как можно больше времени.

Расходуйте драгоценные дни тура с наибольшей пользой. Держитесь подальше от африканских городов и не залеживайтесь на пляжах, потому что в прибрежных районах Азии и юга Европы можно найти обслуживание и развлечения классом повыше. В Африку южнее Сахары надо ехать в первую очередь за тем, чтобы познакомиться с ее удивительной природой. Вот вам мой искренний совет.

Сильнейшее впечатление произведет Великая миграция. Действо, которое путеводители по Кении любят называть «грандиозным и невероятно драматичным природным спектаклем», год за годом разворачивается в заповеднике Масаи-Мара. Посмотреть на него со всех концов мира приезжают четверть миллиона человек.

Чтобы не пропустить представление, туры надо заказывать заранее. В пик сезона гостиницы, до которых, в силу жуткого состояния дорожного полотна, из Найроби лучше добираться самолетом, забиты до отказа. Но успех не гарантирован и тем, кто сумел позаботиться обо всем вовремя. Главное событие, переправа тысяч антилоп гну через речку Мара, зависит исключительно от воли самих антилоп. Заставить животных рвануть через неширокий, но смертельно опасный, кишащий крокодилами, поток никому не под силу. Приходится лишь уповать на случай.

В день, когда я впервые решил рискнуть и попробовать сыграть в рулетку со своенравными гну, переправа намечалась в какой-нибудь сотне метров от нас. Не обращая внимания на джипы и микроавтобусы, набитые сгоравшими от любопытства людьми, вздымая тучи пыли, у воды бурлил круговорот из тысяч рогов, хвостов, копыт и грив. Темную колышущуюся массу антилоп изредка разбавляли эффектные шкурки зебр, но полосатые лошадки робко жались по бокам и в глубь стада проникать не смели.

В бинокль хорошо просматривались шальные глаза перепуганных гну. Затравленный взгляд безобидных коровьих мордашек, то и дело издававших растерянное, отрывистое «му», пробуждал в душе щемящую жалость. Животные знали, что обязаны преодолеть возникшую на пути преграду во что бы то ни стало, но не могли побороть страх. Оказавшиеся в первом ряду томительно медленно подступали к воде, неохотно поддаваясь напору сзади, но, едва замочив копыта, ломились назад. Невероятным усилием им удавалось продраться сквозь плотный строй шедших следом. С трудом избежав гибели в давке, не помня себя от ужаса, они взлетали на крутой берег и застывали, подрагивая коленками.

Наконец, одна из антилоп решилась и с размаху бросилась в воду. Прыжок вышел отчаянным, но неловким. Беззащитное, распластанное в полете тело грузно рухнуло на ребристые валуны речной стремнины. Мерный шум воды прорвал болезненно громкий, глухой стук. Стадо судорожно метнулось прочь от берега. Гну-смельчак, рывком выскочил из воды и, скользя по склону мокрыми копытами, поскакал следом. По машинам пронесся вздох облегчения. Жив!

Оставалось ждать. Уже больше двух часов прошло с тех пор, как, заглушив мотор, я присоединился к каравану туристов, журналистов и экологов, вытянувшемуся нестройной шеренгой вдоль каменистого берега Мары. Широкие раструбы объективов дорогих зеркалок соседствовали с хоботками зумов бытового ширпотреба, но лица профессионалов и любителей выглядели одинаково сосредоточенно и торжественно. Каждые несколько минут подъезжала очередная машина. Деловито настроив видеокамеры и фотоаппараты, новички застывали в ожидании, готовясь запечатлеть самый волнующий момент Великой миграции, но он никак не наступал.

– Надо, чтобы опытный самец, который уже не раз переплывал через реку, показал пример, – разъяснял обстановку пассажирам соседнего микроавтобуса сопровождавший их егерь. – Стоит одному поплыть, и за ним ринется все стадо, вот увидите. Иногда роль лидера берут на себя зебры, но происходит такое не часто. Они осторожнее гну и рисковать не любят.

– А может случиться, что они вообще не поплывут? – озабоченно спросила рыжая девица в джинсовых шортах.

– Поплывут, не сомневайтесь, – обнадежил егерь. – Вот только когда – не знаю. Может сегодня, а может и нет. Походят-походят у воды, да так и не решатся. Отложат на завтра. Или на послезавтра. Но давайте не унывать. Будем надеяться на лучшее.

Опытный служитель заповедника как в воду глядел. Опрометчивый прыжок самца гну на камни перепугал не только наблюдавших за драмой людей, но и сородичей. Берег опустел, и животные, которые так долго не могли собраться с духом, вновь стали неуверенно топтаться поодаль от переправы.

Бросок отменялся или по крайней мере надолго откладывался. А ведь начало дня не предвещало неудачи. От гостиницы до реки Мара было километров 50, поэтому выехать пришлось с рассветом. В утренней прохладе нежились буйволы, шли по своим делам слоны, заботливо укрывая малышей в середине стада, резвились газели Томпсона и импалы. Сезон миграции – лучшее время, чтобы увидеть экзотический животный и растительный мир Масаи-Мара во всем многообразии.

Чем ближе была река, тем больше попадалось гну. Нескладные, но от этого не менее симпатичные, они шли друг за другом, след в след, нескончаемой цепочкой. С высоты старых термитников, словно с постаментов, на воинство гну гордо взирали самцы антилопы топи – страшные собственники, ревниво охранявшие свою территорию.

Стройная череда гну черным пунктиром прочерчивала золотистый травяной покров саванны, похожий на пшеничные поля. Не зря масаи назвали район Мара, что на их языке означает пестрый, пятнистый.

Безбрежные просторы украшали редкие зонтики акаций, расставленные с безупречным вкусом. Один из ее видов, дерево желтой лихорадки, получил название по недоразумению. Кто-то из первых белых поселенцев, остановившийся отдохнуть под его высокой кроной, заболел и решил, что оно виновато во внезапно возникшей хвори. Второй вид, низкорослая свистящая акация, именуется так по праву. Ветки дерева служат домиками для муравьев. В дырочки-входы, просверленные насекомыми, влетает ветер, постоянный спутник равнин Масаи-Мара. Свист, мелодичный или резкий, в зависимости от силы дуновения, – предупреждение непрошеным гостям. А если они непонятливы, тем хуже для них. Стоит жирафу или антилопе начать жевать листья, как на ветку высыпают взбешенные муравьи и набрасываются на агрессора. Для языка, даже такого шершавого и толстокожего, как у жирафа, их укусы чувствительны, и животное спешит удалиться.

Взаимовыгодный союз насекомых и деревьев действует, и весьма успешно. Не менее поразительна и история Великой миграции. Когда едешь по девственным, холмистым равнинам Масаи-Мара, кажется, что она была всегда. Неудержимо тянет написать: как и миллион лет назад, перед моими глазами живыми волнами плещутся тысячные стада антилоп-гну… Но это было бы неправдой. На самом деле миграция – явление новое, насчитывающее несколько десятков лет. Еще в середине XX века о массовых перемещениях животных, подобных нынешним, никто не знал.

Кенийский заповедник – маленькая частичка единой экологической системы. Вторая, основная часть, называется Серенгети. Поскольку она находится в Танзании, после получения двумя африканскими странами независимости от британской короны им пришлось решать непростую задачу. Масаи, живущие в обоих государствах, стали активно осваивать заповедные земли, захватив площади, отведенные диким животным. С другой стороны, фауна, попав под охрану, стала размножаться быстрее. Сыграли роль и прививки масайских коров от чумы рогатого скота. Болезнь была основной причиной гибели гну, пасшихся рядом с домашними животными. В наши дни антилопы практически избавлены от напасти, долго косившей их вид. С 1950 по 1992 год численность гну возросла со 100 000 до полутора миллионов. Намного больше стало зебр и газелей.

Пастбищ не хватало, и все три вида отправились на поиски сочной травки. С ноября по январь, когда выпадают дожди на юге Серенгети, животные пасутся там. Затем, с приходом засухи, гну, зебры и газели постепенно перемещаются все дальше на север. Наконец, в июле-августе, в зависимости от особенностей погоды в каждый конкретный год, они переходят через государственную границу и оказываются в Кении. По пути им приходится преодолевать реку Мара и становиться легкой добычей многочисленных хищников. В октябре-ноябре стада уходят обратно в Танзанию. Система трансграничных перемещений действует исправно. В результате миграции гну получают сочные пастбища, а хищники – три месяца беззаботной, сытой жизни.

Пока гну трусливо жались подальше от берега, переживая падение своего несостоявшегося лидера, я разговорился с егерем. Парень оказался настоящим старожилом, помнил назубок миграции за пару десятилетий: и удачные, и провальные. Он поведал о временах, когда Масаи-Мару усеивали миллионы травоядных и тысячи плотоядных обитателей саванны, и о небывало засушливом 2000-м годе, когда малочисленные стада гну в панике метались из Танзании в Кению и обратно, не находя обильного корма ни в одной из стран. В тот год миграции не было вовсе.

Мой первый миграционный сезон для антилоп выдался неплохим. Влаги выпало достаточно, и они долго отказывались переходить из Серенгети в Масаи-Мару. Тысячи туристов день за днем понапрасну дежурили на берегу. Стада мирно паслись на другой стороне Мары, не выказывая желания кидаться в крокодилью речку.

Бесконечно выжидали гну и сейчас. Лица туристов мрачнели с каждой минутой. Как бы извиняясь за несознательную дикую животину, сопровождавшие группы кенийцы смущенно разводили руками.

– Может, еще пойдут, – попробовал успокоить егерь. – Гну никогда не переходят по одному и тому же броду. Им все одно, где идти. Вполне возможно, найдут другое место и скопом туда бросятся.

Всеобщее разочарование не передалось только стервятникам. Их становилось все больше. Несколько птиц зависли в небе, не меньше дюжины расселись по деревьям, еще столько же примостились на берегу. Пернатых любителей падали не смущала близость антилопьих копыт. Но так только казалось. Стоило стаду, оправившись от испуга, вновь собраться, подтянуться к реке и вплотную приблизиться к застывшей, словно скульптурная композиция, хищной компании, как птицы, словно по команде, расправили крылья и бодро взмыли в воздух.

Солнце достигло зенита. Удобные для наблюдения крыши машин опустели. Люди, устав от долгого напряженного ожидания и жалящих лучей, укрылись в салонах и занялись перекусом, трепом, книжками. Устойчивый дух сухой травы, ставшее привычным отрывистое, словно извиняющееся мычание, журчание воды окончательно убаюкали бдительность. Когда большинство очнулось и скинуло оцепенение, долгожданная переправа была в разгаре.

Новый лидер, скользя копытами по покатому каменистому склону, уже выбирался на противоположный берег. За ним тянулся лес круто изогнутых рогов. Антилопы рвались вперед, что есть мочи, выпрыгивали над водой, спотыкались, падали, тут же вскакивали вновь.

Сильное течение постепенно сносило животных с переката вниз, в тихую заводь. Боковое зрение отметило необычное движение. Отвлекшись от борющихся с течением гну, я увидел, как в направлении антилоп плавно, не поднимая ни малейшей волны, скользили три предмета, похожих на торпеды. Крокодилы. Они приближались как роботы: сильные, бесстрастные, безжалостные.

– Ну же, держитесь! Не уступайте! Только не в заводь! Только не к этим чудовищам! – твердил я про себя.

Судя по выражению лиц туристов, не я один переживал и мысленно подбадривал выбивавшихся из сил гну. Заклинания не помогали. Расстояние неумолимо сокращалось, и вот уже одна из торпед врезалась жертве в бок. Конец? Нет! Крокодил даже не открыл пасть. Несколько мгновений, и антилопа выскочила на берег.

– Они сыты, – услышал я знакомый голос егеря. – Миграция идет не первую неделю. К тому же крокодилу много пищи не надо. Он ест нечасто и очень медленно переваривает. В этот сезон добычи вокруг столько, что крокодилы складируют свои жертвы про запас. Затаскивают туши антилоп под подводные коряги или под камни.

Получается что-то вроде холодильника. Удобно и практично. По мере надобности рептилии извлекают очередной обед со дна речного и вновь насыщаются на несколько недель.

Иллюстрация к рассказу лежала в пяти метрах, на берегу Мары: толстая, самодовольная, неспособная сдвинуться с места желтоватая туша. Инстинктивно я отскочил назад, хотя береговой откос надежно защищал от нападения коротконогого чудища.

Лучше поберечься. Основания для такой бдительности имелись. С крокодилами у меня связана история, которая теперь, из российского далека, вызывает усмешку, а тогда чуть не довела до нервного срыва. Дело было по пути из Замбии в Зимбабве, куда я ехал, чтобы подготовить материалы о диких животных Африки.

Началась она с вывески, гласившей: «Есть ли жизнь после смерти? Войди – узнаешь». В бывших африканских колониях Британии такая табличка обычно вывешивается на воротах, чтобы дать понять потенциальным ворам и грабителям, что на легкую поживу надеяться не стоит, как и мечтать о том, чтобы без особых хлопот разжиться чужим добром. В общем, английский аналог нашего «Осторожно, злая собака!» Обычно к такому объявлению прилагается грозная морда четвероногого защитника хозяйского имущества с хищным оскалом.

Табличка красовалась на ничем не примечательном замбийском заборе и, скользнув взглядом по примелькавшейся надписи, я было собрался прибавить газу, но тут же пришлось переменить решение и дать по тормозам. Вместо очередного бульдога, питбуля или овчарки рядом с приглашением изведать загробную жизнь красовалась длинная пасть крокодила.

Занятный поворот темы, подумалось в тот момент. В Замбии эта рептилия не такая уж диковина, но о том, что ее используют в качестве домашнего животного, слышать не доводилось. Владелец фермы отыскался быстро. Не успела осесть поднятая машиной красноватая пыль, как на настойчивые гудки из ворот вышел коренастый белый южноафриканец.

Ничего интересного он не сообщил. За забором оказался небольшой крокодилий питомник, всего несколько десятков гревшихся на солнце тушек. Как я ни старался, разочарования скрыть не удалось, и мы оба почувствовали угрызения совести: я – за проявленную бестактность, а он, вероятно, за то, что не оправдал мои ожидания. Чтобы восполнить пробел, хозяин стал так настойчиво приглашать в дом, что отказаться было невозможно. Ничего странного. Африка не Европа, там люди общаются охотно и довольно сердечно.

Несколько минут спустя мы сидели на зарешеченной, обвитой зеленью веранде и беседовали о том о сем за чашкой крепкого юаровского чая «Фиф розен», то бишь «Пять роз». Вокруг стояла мебель из плетеных прутьев и толстых досок с нарочитыми трещинами, а в дверном проеме виднелся марлевый полог от комаров, статуэтки на камине, грубоватая керамика… В общем, типичный стиль сафари, который доводилось множество раз встречать и до и после.

Из этой первой остановки в статью ничего не вошло и, наверное, она вовсе стерлась бы из памяти, как имя южноафриканца, если бы не один эпизод. Пока повар и служанка готовили и накрывали на стол, хозяин предложил покататься по озеру, примыкавшему к питомнику. В середине был островок, куда он направил лодку. Не успел ее нос коснуться тверди, как я прыгнул на крошечный скалистый пятачок под крики: «Стой, назад, назад!»

Еще в воздухе я понял свою оплошность. То, что показалось мне ноздреватой коричневой скалой, на которой можно спокойно постоять, было слившимся с островком двухметровым упитанным крокодилом. Не помню, как влетел в лодку. Уверен только, что обратный прыжок занял гораздо меньше времени. А монстр лишь лениво повернул голову и вновь застыл в блаженном, теплом покое.

– Я хотел его тебе показать, а тебе, видно, не терпелось к нему на обед, – насмешливо выговаривал на обратном пути хозяин фермы. – Может, лучше отобедаем у меня?

После пережитого трапеза показалась божественной. Особенно вкусным было нежное блюдо, приправленное приятным, слегка пряным соусом.

– Ну, как? – поинтересовался хозяин.

– Превосходно, – похвалил я. – Только никак не могу понять: это рыба или птица?

Хозяин, казалось, только и ждал такого ответа и зашелся в довольном хохоте.

– Ни то ни другое, – отсмеявшись объяснил он свою реакцию. – Это он и есть. Крокодил.

Потом, в Зимбабве, я не раз бывал на больших крокодиловых фермах, держал в руках маленьких, но уже кровожадных, норовящих вонзить в тебя острые зубки крокодильчиков, видел, как взрослые крокодилы проглатывают брошенных им на съедение кур. И по возможности прилежно следовал прочитанному в одном из ресторанов совету: «Съешь крокодила прежде, чем ему захочется съесть тебя». В общем, когда подворачивался случай, с удовольствием заказывал бифштексы, эскалопы, бефстроганов, шашлыки из крокодилятины. За это время я твердо усвоил, что в пищу и на выделку кожи годятся только хвосты особей в возрасте от одного до четырех лет, потому что у тех, кто моложе, есть нечего, а у тех, кто старше, плоть и шкура уже слишком грубые.

Каждый раз, приступая к блюду из крокодила, я вспоминал лукавый взгляд того южноафриканца и его вопрос:

– Ну, так все же – рыба или птица?

Ответа на него я не нашел. Скажем так: все зависит от искусства повара. Неплохие шефы работают в найробийском ресторане «Карнивур», то есть «Хищник». Там подают только дичь. Официанты ставят на стол флажок и обходят клиентов с шампурами, на которых нанизано мясо большинства диких африканских животных, страусов и крокодилов. Подносить угощения прекращают только тогда, когда пресытившийся посетитель опустит флажок, признав себя побежденным.

Но Масаи-Мара – не «Карнивур». Там крокодилы сами могут выбрать себе на обед кого угодно, хотя они – не единственные, кто в сезон миграции кормится на убой за счет несчастных гну. Антилопами утоляет голод почти все живое. Как рассказали мне в расположенной в заповеднике исследовательской станции, самые прожорливые и многочисленные хищники – стервятники. Трудно поверить, но, по статистике, они ежегодно съедают тысячи тонн мяса гну – больше, чем львы, крокодилы, гиены и шакалы вместе взятые.

Как всегда в природе, любой процесс, в том числе пожирание гну – глубоко гармоничен и взаимно полезен. Животных, ослабевших или заболевших в ходе сухопутного странствия, приканчивают львы. Особей, утонувших, переломавших ноги или позвоночник в ходе переправы через Мару, – крокодилы. За львами доедают гиены, способные за один присест проглотить треть собственного веса. Их неприхотливый желудок переваривает все без разбора: копыта, кости, шерсть.

Крокодилий желудок тоже растворяет любую субстанцию, но рептилии не умеют жевать. Они отрывают куски, впившись в тушу зубами и поворачиваясь в воде вокруг своей оси, затем поднимают вверх морду, широко раскрывают челюсти, и добыча целиком проскальзывает в пищевод.

Оставшееся – дело стервятников. В период миграции они подчас наедаются так плотно, что не в состоянии ни летать, ни двигаться, и долго сидят на земле, бессмысленно выпучив глаза и растопырив крылья. Эту картинку я в тот день наблюдал неоднократно. Объедки с орлиного стола подбирают другие пернатые – марабу.

Разные виды стервятников имеют различное строение клюва и вместе могут обглодать скелет дочиста. Но так только кажется. Когда в действие вступают мухи, личинки и прочие насекомые, на их долю тоже кое-что остается. И только после острых, как бритва, челюстей больших африканских муравьев размером с наших тараканов скелет становится девственно белым и кристально чистым. Ветер, солнце и дожди довершают работу, и к новому сезону золотая саванна Масаи-Мара вновь предстает в первозданном виде, готовая принять мириады неутомимых путешественников-гну.

Круг замыкается. Великая миграция идет непрерывно, каждый год унося десятки, а то и сотни тысяч жизней. Так надо. Но сколько я ни пробовал убедить себя в высшей разумности и пользе закона природы о выживании сильнейшего, нелепых, пугливых уродцев гну было безмерно жаль. Оставалось утешаться тем, что мой первый день Миграции стал исключением из правил. Свидетельствую: в ходе неудачно начавшейся переправы через Мару не погибло ни одной антилопки.

Глава 3

Тайны розовых фламинго

У африканских птиц тоже есть своя Великая миграция. В отличие от ежегодных перемещений сотен тысяч антилоп, ее сроки и механизмы до сих пор не изучены и не поняты. Как это ни странно, в наш продвинутый век, когда все, вплоть до мельчайших деталей, зафиксировано в цифре, цвете и трехмерном формате, жизнь дикой природы зачастую остается загадкой. Стоит вглядеться в животный мир пристальнее, и окажется, что исследован он поверхностно, а на многие вопросы до сих пор не найдено однозначных ответов.

В случае с великой птичьей миграцией это не мешает путешественникам получать удовольствие от наблюдения за этим явлением. Даже не знаю, с чем можно сравнить созерцание движущейся, колышущейся массы розовых фламинго, которые прореживают мелководье озер своими толстыми, кривыми клювами. Как и антилоп, порой их собирается сотни тысяч. Феерическое зрелище! Когда грациозные птицы взмывают в воздух, их румяное облако, постоянно меняющее форму, способно повергнуть в сумасшедший восторг любого, кто сохранил в душе хоть малую толику романтики и веры в добрые чудеса.

Находятся волшебные озера в Кении. Чтобы добраться до них из Найроби, надо пересечь экватор. В первый раз я особенно внимательно следил за знаками на дороге, чтобы не пропустить знаменательное место, но поперечник Земли едва не просвистел мимо со скоростью 120 километров в час. Если бы не выстроившаяся вдоль обочины длинная вереница торговцев африканскими сувенирами – масками, бусами, браслетами, резными фигурками из дерева, непременно выдаваемого за эбеновое, – торжественный момент переезда из Южного полушария в Северное остался бы незамеченным.

Парад коробейников на пустынной дороге, вдали от больших городов и туристических центров, заставил притормозить. Лишь после того как, разочарованно осмотрев стандартный набор поделок, польститься на которые может разве что впервые вступивший на африканскую землю восторженный бледнолицый, я двинулся назад к машине, на глаза попался выцветший облупившийся плакат.

«Вы пересекаете экватор. Джамбо, Кения!» – гласила наполовину стершаяся надпись, выведенная на фоне силуэта, в котором не без труда угадывались контуры Черного континента.

По обеим сторонам более чем пристойного, по кенийским меркам, асфальтированного шоссе тянулись заросли акации. Поджарые черно-белые и рыжие козы поедали жесткие листочки, искусно избегая острейших, с палец длиной колючек, густо усеявших ветви. На редких деревцах зелень сохранилась ниже полутора метров над землей. Неизбалованные обилием корма животные легко переходили в вертикальное положение и, стоя на задних ногах, вытянувшись в струнку, объедали все, до чего способны были дотянуться.

После высокогорного Найроби воздух казался непривычно жарким и сухим. По мере того как дорога медленно, но неуклонно спускалась на равнину, температура повышалась. Позади остался Накуру, один из крупнейших городов Кении, ее фермерская столица. Пыльный, шумный, маловыразительный, меня он заинтересовал только потому, что рядом раскинулось озеро, звучно именуемое во всех путеводителях «местом, где происходит величайший в мире птичий спектакль». Два миллиона фламинго, треть всей мировой популяции, обитают на берегах именно этого водоема, утверждали специалисты.

Быть может, в прошлом так и было, но, когда до озера добрался я, действительность ничем не напоминала колоритные описания и красочные фото в глянцевых проспектах. Вдоль берега сиротливо бродила дюжина-другая длинноногих птиц.

– Позвольте, а где же миллионы? – удивился я. Уж больно отличалась картинка от привычных фото- и кинокадров.

Недоуменное восклицание не застало врасплох Уильяма Кипкемои, сопровождавшего нашу группу служителя Национального парка Накуру.

– На этот вопрос мне приходится отвечать ежедневно по многу раз, – привычно завел он печальную пластинку. – Можете мне поверить: здесь долгое время действительно обитала самая большая колония фламинго в мире. Но уже в конце 1970-х годов птицы постепенно начали покидать Накуру и переселяться на другие озера Рифтовой долины.

Поначалу экологи надеялись на то, что фламинго вернутся, но с каждым годом птиц оставалось все меньше и меньше.

– В последнее время положение стало катастрофическим, и теперь, чтобы увидеть фламинго, нужно ехать дальше на север, – продолжил Уильям. – Самая большая стая обосновалась на озере Богория.

– И что же нам делать? – спросил я с плохо скрытым возмущением.

– У нас остались пеликаны, аисты, – начал перечислять служитель. – На страусов, вот, не желаете ли взглянуть?

На страусов смотреть не хотелось. Ими можно вволю налюбоваться, не покидая Найроби. А если чуть-чуть отъехать от столицы, то к услугам будет большая страусовая ферма. Там можно не только хорошенько разглядеть гигантских пернатых, но и при желании на них покататься. Трюк совершенно безопасный, так как всю дорогу страуса крепко держат два служителя. Только уж больно птичку жалко. Под тяжестью седока она так натужно дышит и хрипит, что у всадника, если он не прирожденный садист, сердце разрывается. Чтобы удержаться на страусиной спине, наезднику приходится вцепляться в основания крыльев, от чего перья в этих местах выпадают, обнажая красноватую кожу. В общем, развлечение на любителя. Не всем по вкусу и страусятина, в изобилии присутствующая в лавке фермы наряду с поделками из яиц, перьев и кожи.

С негодованием отвергнув предложение служителя Национального парка Накуру, я вернулся к машине и начал расспрашивать про путь на север, к озеру Богория. Дорога оказалась на редкость хорошей. Более того, чем дальше удалялась она в глухую провинцию, тем становилась лучше и наконец стала идеальной. Исчезли выбоины, даже небольшие, появилась, о чудо, свежая разметка.

– Что-то здесь не так, уж очень подозрительно, – не давала покоя неуютная мысль.

Недоразумение разрешилось, когда слева по ходу движения возникли аккуратные корпуса школы имени президента Мои, воздвигнутые на территории президентской фермы. В то время глава государства доживал на высоком посту последние дни, но и незадолго до его ухода на пенсию учебное заведение продолжало щедро финансироваться. Как намекали оппозиционеры, явно не из личного кармана политика. Справедливости ради стоит добавить, что пришедшей на смену правительству Мои оппозиции вопиющих случаев казнокрадства и прочих злодейств у предшественников обнаружить не удалось. Минул год, прошел другой, и на фоне повальной коррупции новых властей бывший президент стал восприниматься чуть ли не как образец аскетичного правителя. Как вождь, привыкший довольствоваться самым необходимым.

По соседству, в районе, населенном календжин, находилась одна из резиденций Мои – самого известного выходца из этих мест. Вполне естественно, что дорога на родине лидера страны, в отличие от большинства районов Кении, содержалась в образцовом порядке. До поры до времени, разумеется. После отставки и прихода к власти оппозиции выбоины появились и на этом участке трассы, ведущей от Накуру к Богории. В тот день, однако, безупречное асфальтовое покрытие в глубинке – вещь невиданная ни в округе, ни в самой столице – запомнилось гораздо больше, чем линия экватора.

До самого озера по обеим сторонам шоссе то и дело попадались козы. Они деловито сновали взад и вперед в поисках пищи, хладнокровно переходили дорогу, не обращая внимания на несущиеся автомобили. В условиях, когда солнце жарит немилосердно, осадки редки, а за каждым самым маленьким пожухлым листочком надо тянуться изо всех сил, козы чувствовали себя как рыба в воде. Жареная козлятина значилась главным блюдом в меню гостиницы, куда я добрался к вечеру. Привычных в окрестностях Найроби пузатых прожорливых коров с огромными рогами и горбами нигде видно не было.

На следующее утро, когда портье разбудил меня, за окном еще была непроглядная темень. Предстояло не меньше получаса пути, а на место надо было поспеть к рассвету. Въезд в Национальный парк Богория никто не охранял. Проскочив незапертые ворота, машина покатила по наклонной. В свете фар то и дело мелькали скакавшие через узкую дорогу антилопы.

Наконец, показалась небольшая площадка. Дальше пути не было. Стоило заглушить мотор, как со стороны озера, слегка проступавшего через черноту ночи, донеслись знакомые с детства звуки: га-га-га.

«Господи, откуда здесь гуси?» – пронеслось в голове.

И сразу, перебивая нелепый вопрос, ударила догадка:

«Да ведь это… Ну конечно! А кто же еще?»

На экваторе утро разливается так же быстро, как густеют сумерки. Через несколько минут кое-что уже можно было различить. Впереди, в нескольких десятках метров, берег заканчивался. У его кромки из камней бил невысокий гейзер. Над водой струился пар, а в нем что-то шевелилось, двигалось, гоготало. Еще немного, и стало окончательно ясно: звуки, так похожие на гусиные, издавали фламинго.

Над самой водной гладью словно зависло гигантское облако, сотканное из тысяч и тысяч птиц. Озеро, похожее на картах на узкую ленту, вытянулось в длину на 13 километров. И на столько же простерлось живое облако. Вот над горной оправой Богории показался краешек солнца, и облако вмиг окрасилось в нежно-розовое. 13 километров фламинго – уникальное, чарующее, изысканнейшее зрелище.

Вблизи жизнь элегантных обитателей предстала довольно прозаичной. Непрерывная ходьба, почти постоянно опущенный в воду клюв, частые препирательства и драки с соседями. Рядом с гейзером в неловких позах застыли несколько обварившихся мертвых птиц. Неподалеку, настроившись на плотный завтрак, терпеливо ждали, пока уйдут люди, любители падали марабу. Фламинго, не обращая внимания на трупы сородичей, методично прореживали воду, поминутно ссорясь, крича и наскакивая друг на друга.

Солнце поднялось над холмистым горизонтом. На стоянку начали подруливать автомобили, и к гейзеру устремились шумные ватаги туристов. Одни – с фотоаппаратами и видеокамерами, чтобы сняться на фоне фонтана и птиц, другие – с кукурузными початками и яйцами, чтобы проверить, можно ли сварить их в бесплатном природном кипятке, как обещали путеводители. Настала пора отправляться в обратный путь.

Вокруг Богории множество горячих источников, считающихся целебными. Один из них подвели в гостиничный бассейн. Это была главная «фишка» отеля, в остальном заурядного. Нежась перед отъездом в теплой воде, благотворной для кожи и поднимающей тонус, я вспоминал разговор в Национальном парке Накуру с Уильямом Кипкемои.

– Фламинго можно увидеть во многих фильмах и книгах, но изучены они мало, – говорил служитель. – Меня постоянно спрашивают, почему птицы покинули наше озеро и отправились на Богорию. Но я этого не знаю. Никто не знает.

Есть несколько теорий, которые объясняют причину неожиданных миграций фламинго. Некоторые ученые убеждены, что с Накуру птиц согнало повышение уровня воды в озере. Это уменьшило концентрацию солей и соды, в результате чего изменился баланс, благоприятный для развития голубых и зеленых водорослей, которыми в основном питаются пернатые. Однако известно, что в 1970-е годы, когда воды было еще больше, фламинго покидать Накуру не спешили. Лишь раз в год они улетали на озеро Натрон, в Танзанию, чтобы вывести там птенцов, а затем неизменно возвращались.

Согласно другой теории, бежать с озера фламинго вынуждает как раз понижение уровня воды, которое приводит к уменьшению количества водорослей, а стало быть, и пищи. Третьи убеждены, что все дело в чрезмерно активной деятельности человека. Вокруг Накуру слишком много ферм, слишком много крупного и мелкого рогатого скота, доказывают они. Постоянный выпас, ирригация не могут не привести к тому, что птицы начинают искать места поспокойнее.

Как бы там ни было, но фламинго непостоянны и загадочны. Они частенько меняют место жительства. То переберутся на Богорию, то перелетят на Элементейту, то облюбуют Натрон, то Магади, а то начнут вновь обживать Накуру. Каждое переселение заставляет кенийских экологов хвататься за сердце.

– Не исключено, что совершенно напрасно, – полагает Кипкемои.

Возможно, что миграции, подобные нынешним, совершались и прежде. Просто о них не знали.

– С чего защитники природы взяли, что Накуру должно быть единственным местом обитания фламинго? – рассуждал вслух Уильям. – Уж не оттого ли, что прежде до других озер человеку было не добраться?

Мне тоже не раз приходилось выслушивать стенания экологов, не подкрепленные доскональным знанием предмета. В главах, посвященных судьбе африканских слонов и модной теории глобального потепления, мы об этом поговорим обстоятельно. А сейчас хотелось бы продолжить тему рассказом о злоключениях… сорняка. Само собой, не простого, а особенного, одно время превращенного прессой во всемирную «звезду». Его обвиняли во всех смертных грехах, а потом, повнимательнее изучив, выяснили, что растение по-своему полезно. Если воспользоваться расхожими терминами из лексикона защитников природы, то получается, что благодаря ему сохранилось «биоразнообразие уникальной озерной экосистемы».

Очная ставка со зловредным сорняком произошла на хорошо подготовленной почве – о его пакостях я был наслышан и начитан. Создавалось впечатление, что это феномен поистине эпического масштаба, подминающий под себя окружающую среду сразу нескольких стран. Но, как часто бывает в жизни, впервые столкнувшись с вроде бы хорошо известным явлением, сразу не можешь взять в толк его суть.

С лету осознать истинное положение действительно было нелегко. Я стоял на возвышенности, любуясь прелестным видом. Вперед, насколько хватало глаз, уходила совершенная, ровная лужайка, на линии горизонта перетекавшая в беззаботно голубое, без облачка, небо. Сочная, пресыщенная влагой темная зелень казалась кричаще яркой после оставшихся позади холмов, покрытых выжженной ломкой травой. Свою ошибку я понял, только когда прошел по тропинке между неказистыми глиняными домишками и крошечными огородиками-шамбами и спустился вниз. Вблизи лужайка предстала густым ковром, сплетенным из крупных, с ладонь величиной, мясистых листьев. Под ними сквозь редкие, едва различимые щелки, проблескивала вода.

Дальше идти смысла не имело. Передо мной лежало крупнейшее африканское озеро Виктория, по площади в полтора раза превосходящее Московскую область. Судя по карте, до противоположного берега по прямой было километров 250, не меньше.

Собственно, и заехал я сюда, в окрестности кенийского портового городка Хома-Бей, только для того, чтобы взглянуть на великое внутреннее море Черного континента. Второе по величине в мире пресное озеро, размерами уступающее лишь североамериканскому Верхнему, неохватное, глубокое, со штормами и кораблекрушениями, с сотнями островов, заливов и пляжей, с десятками уникальных видов рыб – такую возможность упускать было обидно.

Солидный крюк оказался напрасным. Озеро, в XIX веке получившее свое название в честь английской королевы Виктории, показываться не желало. Но я не сдался. Случай помог разобраться в проблеме, которая с конца 1980-х годов волновала экологов, власти и все 30-миллионное население озерного края, поделенного между Кенией, Танзанией и Угандой.

Зеленый ковер, поначалу принятый за лужайку, был зарослями водного гиацинта – красивого, но невероятно плодовитого сорняка, ставшего для Виктории подлинным бедствием. Впрочем, о том, что передо мной был прекрасный цветок гиацинт, ничто не напоминало. Только в одном месте, на солидном отдалении от берега, да и то после длительных поисков с помощью бинокля, я разглядел несколько розоватых соцветий. Все остальное пространство занимали сплошные сплетения крепких, твердых листьев, в которых встречались не только насекомые, но и грузные болотные птицы.

В Кисуму, главном кенийском портовом городе на побережье Виктории, где позднее мне все же удалось полюбоваться на свободную от сорняка водную гладь озера, я познакомился с руководителем местной экологической организации Джозефом Оджиамбо. Он объяснил парадокс с отсутствием цветов тем, что гиацинт, встреченный у Хома-Бей, – не обычное растение нормальных размеров, а аномалия, развившаяся под действием обильно сливаемых в озеро удобрений. В благоприятных кенийских условиях сорняк почти не отвлекался на цветение, предпочитая без устали множить стебли и листья.

– Обычно Викторию называют «озером жизни», «всеобщим кормильцем», «богатством народа», – привычно перечислял Джозеф. – Все это правда. Но мне кажется, в последние годы озеро было бы правильнее называть «региональным унитазом».

Каждый день воды Виктории бороздят 60 000 лодок. Каждый день 150 000 рыбаков забрасывают сети, и, кроме рыбы, достают из глубин до сотни тонн мусора. А сколько всякой дряни остается на плаву или ложится на дно?

– Что касается унитаза, то вот еще цифра, – не унимался Джозеф. – Только из канализации Кисуму в озеро ежедневно выливается 7000 кубических метров излишне говорить чего. А Хома-Бей, а танзанийская Мванза? Когда-то везде были очистные сооружения, но они давно вышли из строя, а если и чинятся, то тут же вновь ломаются. Вот и ответ на ваш вопрос, почему у нас заросли водного гиацинта так сильно увеличились в размерах.

В Африке латиноамериканский сорняк, завезенный с чисто эстетическими целями, не только подрос, но и начал лихорадочно размножаться. Десяток цветов за восемь месяцев превращались в полмиллиона растений, покрывая плотным ковром площадь в полгектара. Гигантская зеленая масса удваивалась каждую неделю, захватывая все новые территории и ставя под угрозу судоходство.

Самый памятный случай произошел в августе 1997 года, когда в зеленом месиве увязли сразу пять баркасов, перевозивших в Хома-Бей две сотни пассажиров. Презрев ядовитых змей, бегемотов и прочие опасности, шестерка смельчаков несколько часов ползла оставшиеся до города четыре километра по листьям гиацинта, сумела благополучно выбраться на берег и сообщить о несчастье. На помощь к застрявшим немедленно послали спасателей, но пробиться к пленникам им удалось спустя двое суток.

Помимо судоходства, разбушевавшийся сорняк стал мешать рыболовству. Заросли превращались в удобное место размножения малярийных комаров, в среду обитания опасных гадов. К возроптавшему населению присоединили громкий, профессионально поставленный голос многочисленные неправительственные организации. Проблема водного гиацинта зазвучала на весь мир, а полученные под шумок донорские средства были оперативно освоены: прошли международные семинары и конференции, были исписаны тонны бумаги, представлены разнообразные, но невыполнимые предложения и рекомендации.

Конкретная практическая помощь, как всегда, поступила от других, менее шумных структур. На деньги Всемирного банка правительство закупило два судна, оборудованных инструментарием для срезания и перевозки на берег стеблей водного гиацинта. Закипела работа. Но механическое уничтожение сорняка дало лишь временное облегчение. Он сдаваться не собирался и быстро выростал вновь. Решающую победу кенийцы сумели одержать благодаря науке. Ученые выявили вид жука-долгоносика, которому пришлись по вкусу стебли и листья гиацинта.

По прошествии трех лет с момента начала разведения полезного насекомого, площадь, занимаемая сорняком, сократилась в пять раз, но экологи не торопятся праздновать победу. В ходе жестокой борьбы с гиацинтом выяснилось, что для озера и населяющих его берега людей он может стать не только несчастьем, но и благом.

– Самое главное – гиацинт превосходно поглощает и перерабатывает поступающие в Викторию вредные отходы, очищая озеро, – пояснил Джозеф Оджиамбо. – Он защищает многие виды рыб, которым густые заросли дают убежище от хищников. Наконец, сорняк в силу быстрого роста служит дешевым топливом и сырьем для изготовления разных полезных вещей.

В общем, если разобраться, отношения гиацинта с озером отнюдь не враждебны, как кажется на первый взгляд. Это не война и не ссора, а взаимовыгодный симбиоз вроде сосуществования муравьев и акации.

После бурного роста гиацинта в озере вновь появились виды рыб, которые, как считали защитники природы, полностью истребили еще в конце 1950-х, когда в него выпустили нильского окуня. Плодовитый и прожорливый хищник, достигающий в длину двух метров, быстро стал в Виктории полновластным хозяином. Поначалу рыбаки только радостно потирали руки. Нежное и вкусное филе нильского окуня высоко ценится в Европе и дает хороший доход. Но в сети почти перестала попадаться другая рыба. Водный гиацинт позволил самой уязвимой и немощной озерной фауне перевести дух и частично восстановить подорванную хищником популяцию.

Много полезного дал сорняк и людям. Побережье Виктории – один из самых густонаселенных районов мира, где на одном квадратном километре живут больше тысячи человек. В таких условиях гиацинт пришелся кстати. Его можно превращать в биогаз, а затем вырабатывать электричество и готовить еду, можно перерабатывать в удобрения или в корм для животных. Высушенные стебли используют как хворост, делают из них стильную мебель, напоминающую ротанговую. Гиацинт подходит для производства бумаги и тканей, им набивают подушки и матрасы, он идет на изготовление абажуров, держателей лазерных дисков, сумок, корзинок, ковриков… Одним словом, проще перечислить то, что изобретательные африканские умельцы еще не научились из него мастерить.

Область полезного применения сорняка постоянно расширяется. По мере узнавания и освоения все новых возможностей, отношение к растению, поначалу сугубо отрицательное и враждебное, начинает меняться.

– Надеюсь, недалек тот день, когда мы будем регулировать площади и места расположения плантаций водного гиацинта в зависимости от наших в нем надобностей, – мечтательно произнес Джозеф Оджиамбо, когда мы прощались.

Но, как трезвый реалист, тут же спохватился.

– Это, конечно, дело будущего, – смущенно улыбнулся он. – Для начала было бы… неплохо наладить очистку канализации.

Глава 4

Королева шимпанзе

Чтобы полюбоваться на диких животных, не обязательно вытряхивать из себя внутренности на ухабах, преодолевая множество километров по бездорожью до Масаи-Мара или Серенгети. В Найроби достаточно добраться до окраины города, потому что дальше начинается довольно крупный национальный парк площадью в сотню квадратных километров. Там можно встретить почти все, чем богата местная земля: антилоп, жирафов, гепардов, страусов и даже носорогов. Из крупной живности, популярной у туристов, в Найробийском парке не водятся только слоны.

Можно вообще никуда не ездить, а наблюдать за дикой природой не выходя из спальни. В крошечном садике, примыкавшем к нашему дому, жили и пели диковинные длиннохвостые птицы, а по вечерам деловито карабкался на крышу мангуст. Юркнув на чердак, он приступал к активному ужину, то есть охотился на крыс, которых не удавалось извести ни одним знакомым человеку способом. В комнате было прекрасно слышно, как по потолку топают насмерть перепуганные хвостатые соседи. Но как бы остервенело ни спасали крысы свои шкурки, сноровистому мангусту всякий раз удавались его гастрономические моционы. С крыши он спускался неторопливо, вальяжно, с чувством глубокого удовлетворения.

В Африке северянина поражают даже обыкновенные тараканы. Впрочем, определение неверно. Дело в том, что на африканских просторах эти насекомые становятся необыкновенными. По размерам они могут составить конкуренцию самым крупным кузнечикам, а уж если расправят крылья, то превзойдут колибри. В сухой сезон тараканища живут в норках, за что получили название земляных, а стоит зарядить дождям, покидают свои затопленные убежища и переползают под крышу, к людям.

При виде страшилищ неподготовленного туриста может хватить удар. До сих пор в ушах стоит жуткий вопль московского гостя, который в первый же день пребывания в Анголе напоролся на таракана. Войдя в ванную комнату, он включил свет и вспугнул сидевшее на стене здоровенное насекомое, которое в панике спланировало ему на грудь.

– Что это? Как же это? Да что ж это такое? – причитал ошеломленный москвич после того, как прибежавшие на шум хозяева умертвили таракана спреем от насекомых.

Приезжий, переживший сильнейшее в своей жизни потрясение, то и дело бросал недоверчивые взгляды на застывший трупик, как будто тот мог ожить и вновь на него наброситься. Утешать беднягу пришлось целый вечер.

Знакомые из одного провинциального русского города испытали не меньший психологический удар, когда полгода спустя после возвращения на родину увидели таракана-гиганта, выползавшего из кладовой. Оказалось, что «африканец» спрятался в одной из коробок, которую по приезде долго не распечатывали. Чем он питался все эти месяцы, неизвестно: ни крошки съестного в коробке не было. Но тараканы не зря считаются одними из древнейших существ на Земле, ровесниками динозавров. Они выживают в немыслимых условиях и могут есть все. У меня, например, обглодали обложку книги, у приятеля – этикетки банок. В обоих случаях их, по-видимому, прельстил клей. Уничтожив непрошеного африканского визитера, хозяева квартиры выбросили его в окно. Через несколько минут во дворе дома собралась толпа. Жители российской глубинки с любопытством разглядывали диковинное коричневое существо с длинными усами и широкими крыльями и обменивались недоуменными репликами.

А уж обезьяны в Африке повсюду, как в Москве воробьи. Так представлялось в детстве, так оказалось и в действительности. Первую ночь в Найроби долго спать не пришлось. Над головой по черепице стремительно протопали босые ноги. Зашлись в судорожном лае собаки. Вор! Но тревога оказалась ложной. При свете полной луны в воздухе мелькнул длинный хвост мартышки, перескочившей с крыши на дерево.

Качнувшиеся ветки скрыли нарушителя спокойствия, не дав хорошенько его разглядеть. Не страшно. Случай представился уже на следующее утро по пути в центр города. Стая зеленых обезьянок беззаботно расположилась в нескольких десятках метров от въезда в президентский дворец, прямо перед домом кенийского архиепископа. Непоседливые создания бегали, прыгали, кувыркались и отчаянно верещали. На нечасто встречающемся в столице Кении асфальтовом тротуаре они чувствовали себя столь же уютно, как в родном лесу.

В центре трехмиллионного города обезьяны поставили себя выше закона. Ни Его Преосвященство, ни сам Его Превосходительство Президент Республики не избавлены от их визитов. В 2003 году, когда на смену президенту-диктатору к власти пришла демократическая оппозиция, дворец опоясала высокая металлическая ограда. Но и она не уберегла тщательно охраняемую зону от регулярных налетов. На дворцовую территорию что ни день проникали десятки, а то и сотни мартышек. Кто их считал?

Бывший президент Кении дворец посещал нечасто, поэтому еду там готовили редко. Новый хозяин ввел свои порядки, вернув старой резиденции британского губернатора традиционные функции политического центра страны. Жизнь во дворце закипела, и на вкусные запахи, испускаемые президентской кухней, потянулись обезьяны.

Информационная служба у них оказалась поставлена не хуже, чем у людей. Стоило четвероруким гурманам обнаружить новый источник пропитания, как гонцы отправлялись докладывать о ценном открытии родственникам и друзьям. Возвращались посланцы с целыми отрядами собратьев, превращая жизнь президентских поваров в кромешный ад.

Для избавления от наглых непрошеных посетителей, не упускавших шанса стянуть съедобный кусок, пришлось обратиться к услугам Кенийской службы охраны природы. Егерям понадобился месяц, чтобы приучить осторожных мартышек к ловушкам с приманкой. Как только обезьянки потеряли бдительность и стали спокойно заходить в уготованные им капканы за лакомством, их участь была решена.

Торжество ловцов четвероруких воришек было недолгим. Предприимчивые мартышки и впредь продолжали наведываться на обед к лидеру страны. Крупная стая обезьянок жила по соседству с дворцом, в примыкавшем к его территории парке «Арборетум». Операцию по отлову раз за разом приходилось повторять.

Жилища рядовых жителей Найроби также удостаивались внимания хвостатых грабителей, но их обитатели не всегда вели себя столь же безукоризненно, как персонал президентского дворца, вынужденный считаться с общественным мнением. Мальчишки швырялись камнями, стреляли из рогаток, а раненых мартышек травили собаками.

Беднякам не до гуманизма. Если в столице с обезьянами еще можно было совладать, в кенийской глубинке их столкновения с человеком приводили к настоящим драмам. Причем исход не всегда был в пользу гомо сапиенс.

Когда человек оставался один на один с крупной обезьяной, иллюзия превосходства у высшего разумного существа улетучивалась. Это в полной мере испытал на себе 20-летний кениец Ибрагим Абди Гурре, чья дуэль с безымянным бабуином закончилась плачевно.

Все началось на рассвете, когда Ибрагим, житель деревушки Буралги, расположенной близ провинциального центра Гарисса, сквозь сон услышал шаги. Выглянув из-под одеяла, он увидел крупную обезьяну, которая с любопытством осматривала комнату, намереваясь что-нибудь стянуть.

Поживиться в доме бедного Ибрагима можно было только пятью килограммовыми пачками кукурузной муки, которые он накануне купил в лавке. Их-то сообразительный бабуин, понюхав, сложил в лежавший рядом целлофановый пакет и потащил к выходу.

До порога оставалась пара шагов, когда хозяин, стряхнув, наконец, оцепенение, вскочил с кровати и с криками накинулся на грабителя. Но обезьяна оказалась не робкого десятка. Вместо того чтобы броситься наутек, она обернулась, на время оставила пакет и нанесла человеку мощный апперкот. Град ударов продолжал сыпаться на лежавшего Ибрагима до тех пор, пока он не перестал подавать признаков жизни.

Сбежавшиеся на шум односельчане обнаружили парня на полу недвижимым, издававшим едва слышные стоны. Ибрагима отправили в больницу Гариссы, так как самостоятельно подняться на ноги он не смог. Бабуин же благополучно скрылся в лесу, не забыв прихватить пять пачек муки.

Рост самцов бабуинов, которые значительно крупнее самок, не превышает метра, а вес – полцентнера, хотя несчастному Ибрагиму показалось, что с ним сражался сам Кинг-Конг. Никак не мог парень взять в толк и то, зачем обезьяне понадобилась мука. Бабуины питаются фруктами, клубнями, насекомыми, мелкими животными. Вряд ли им понравится лизать белый порошок, а варить кукурузную кашу угали, основной продукт питания кенийцев, они не умеют. Хотя, после того, что с ним произошло, Ибрагим не слишком удивился бы обратному.

Парню повезло дважды. Во-первых, бабуин не применил против него свое самое грозное оружие – клыки. Если бы это случилось, больница кенийцу вряд ли понадобилась. Во-вторых, бабуин был один. Обычно эти обезьяны ходят и промышляют стаями и тогда – только держись! Во всяком случае, пациенты клиники другого северного кенийского городка Марсабит, которых стая бабуинов избрала своими жертвами, не знали покоя ни днем ни ночью. Десятки обезьян повадились воровать у зазевавшихся или сонных людей все, что попадало им под лапу.

Врачи уверяли, что бабуины не только отличались проворством, но и проявляли завидную изобретательность. Их не могли остановить ни окна, ни закрытые двери шкафов и тумбочек. Ради пищи обезьяны преодолевали любые препоны и делали это виртуозно. Причем действовали группами, четко распределяя роли: одни отвлекали людей, вторые грабили, третьи прикрывали отход.

Добычу бабуины уносили в ближайший лес – на территорию Национального парка Марсабит. Уничтожать заповедных обезьян не позволял закон, поэтому администрация больницы обратилась за помощью к Службе охраны природы.

Там просителей не обнадежили. По словам егерей, на хвостатых разбойников уже давно жаловались окрестные жители, но все усилия отвадить воришек были напрасными. Не помогло и подселение в национальный парк пары леопардов. Грозные кошки струсили перед многочисленным и дружным обезьяньим воинством и быстро заключили с ними негласный пакт о ненападении.

В недюжинной смекалке и хорошей организации бабуинов жители пустынных районов Кении убеждаются всякий раз, когда наступает засуха. Тогда отстаивать право на воду приходится в жестоких сражениях. Отряды обезьян берут под круглосуточный контроль каждый водный источник и без боя не уступают его двуногим конкурентам.

Обычно за водой ходят девочки-подростки. С ними бабуины справляются играючи, отбирая наполненные водой канистры и тут же опорожняя их. Не всегда удается отбиться и взрослым, поэтому в сухой сезон походы к колодцу напоминают военные экспедиции. Сходство усиливает участие вооруженных егерей и солдат, выставляющих вокруг водоносов эскорт в соответствии с требованиями боевого устава.

В особенно засушливое лето 2000 года ватаге обезьян удалось сорвать распределение гуманитарной помощи. Операция прошла успешно благодаря отменной организации, которой могли бы позавидовать военнослужащие. Бабуины разбились на несколько групп, каждая из которых выполняла поставленную задачу. Одна – отвлекала внимание, другая – устрашала, издавая грозные крики и скаля длинные клыки, третья – забрасывала камнями, четвертая – внезапно и стремительно атаковала. Результатом образцово спланированной и безукоризненно исполненной операции стало то, что продукты питания, предназначавшиеся людям, достались обезьянам.

А ведь бабуины – не самые высокоразвитые обезьяны. Таковых, называемых человекообразными, насчитывается четыре вида. За исключением азиатов-орангутангов, три из них – гориллы, шимпанзе и бонобо – живут в Африке. Может показаться невероятным, но два из этих самых близких человеку видов млекопитающих обнаружены лишь в XX веке. Горная горилла, населяющая небольшой район на стыке Уганды, Руанды и Демократической Республики Конго, обнаружена в 1902 году, а бонобо или карликовый шимпанзе стал известен в 1929 году. Причем открытие состоялось в… музее. Немецкий анатом, исследуя череп «молодого шимпанзе» пришел к потрясшему его самого выводу о том, что перед ним – взрослый экземпляр неизвестного науке примата.

В последние годы бонобо, обитающий в поросшем тропическими лесами районе Демократической Республики Конго, обретает всемирную славу благодаря уникальному поведению. Они единственные не охотятся на сородичей. Более того, в отличие от «больших» шимпанзе, у которых случаются и войны, и каннибализм, никогда не враждуют друг с другом. Стоит атмосфере накалиться, как бонобо разряжают ее с помощью секса. Этим видом деятельности они могут заниматься несколько раз в день, в любых известных людям позах.

– Они ведут себя так, будто начитались «Камасутры», – с изумлением отметил виднейший исследователь карликовых шимпанзе голландец Франц де Вааль.

Кроме того, ведущую роль в сообществах бонобо играют не самцы, а самки. Опять-таки в отличие от всех других человекообразных.

Не мудрено, что карликовые шимпанзе стали любимцами прогрессивных секс-меньшинств и феминисток. В США зарегистрировано общество «Полиамори», тысячи членов которого считают, что спасение человечества – в подражании сладострастным и миролюбивым обезьянам. Их образ жизни сравнивают с хиппи, вдохновлявшихся лозунгом: «Занимайтесь любовью, а не войной».

Человеку свойственно искать в других то, что ему представляется самым актуальным, острым, горячим в данный момент. Увлечение бонобо – не первая попытка извлечь сиюминутную прикладную мораль из поведения приматов. После Второй мировой войны, на фоне дымящихся руин Европы, казалось, что нашими предками были вспыльчивые и воинственные павианы. В 1950–60-е годы, в эпоху научно-технической революции, честь быть прародителем рода людского чаще всего отдавалась интеллектуальным шимпанзе, которые и орудиями труда лихо пользуются, и языку жестов быстро обучаются, и слова различают лучше других человекообразных. Теперь, в XXI столетии, эстафета перешла к политкорректным и сексуально раскованным бонобо.

Наука тем временем тоже не стоит на месте, но до конца объяснить наше происхождение не может. В 2003 году в песках Чада ученые сделали эпохальную находку, обнаружив череп древнейшего предка человека, который жил семь миллионов лет назад. Теория эволюции запуталась еще основательнее. Раньше она представала в виде лестницы, на ступеньках которой, по мере восхождения, стояли существа, все меньше похожие на обезьяну и все больше напоминавшие нас. Теперь эволюция смахивает на темный лес, где обитает группа разнородных существ, в разных пропорциях обладающих чертами и приматов, и человека. Как связаны друг с другом эти существа и кто из них был нашим предком или предками, остается предметом споров.

Ясно только, что пути человека и шимпанзе разошлись пять – десять миллионов лет назад, и этот этап в изучении эволюции – ключевой. А вот долго лелеемая археологами мечта о единственном «утерянном звене» эволюции, обнаружив которое можно восстановить всю цепочку, оказалась утопией. Теперь очевидно, что процесс был не поступательным, а хаотичным. Следовательно, те, кому больше по душе бонобо вполне могут вести свой род и от них. Тем более что ДНК карликовых шимпанзе, как и у их «больших» родственников, совпадает с человеческим на 98,8–99,2 %. Различия касаются генов, определяющих обоняние и слух, которые, согласно последним научным изысканиям, позволили человеку обрести речь, развить мозг и постепенно уйти от приматов вперед.

Для крупнейшего исследователя шимпанзе Джейн Гудолл такие тонкости не очень существенны.

– Если нужны доказательства родства шимпанзе с человеком, посмотри им в глаза, – ответила она мне на вопрос о своем видении хитросплетений теории эволюции.

Знакомством с Джейн Гудолл – ученым, увенчанным почти всеми возможными научными лаврами, кавалером ордена Почетного легиона и других престижных наград многих стран мира, обаятельной симпатичной женщиной – судьба побаловала в Замбии. За пару недель до этого, будто нарочно, я побывал в зоопарке Лусаки, где стал свидетелем запавшей в душу сценки. Два белобрысых мальчика играли с шимпанзе. Они бесстрашно щекотали его под мышками, дергали за руки, сгибали и разгибали пальцы. Мускулистый примат терпеливо сносил шалости.

– Дети хозяина зоопарка? – осведомился я у служителя.

– Нет, туристы. Три дня, как приехали из ЮАР с родителями. Живут в соседнем кемпинге.

Увидев выражение ужаса на моем лице, служитель добавил:

– Да не волнуйтесь вы! Чарли любит возиться с малышами и никогда их не обижает.

В глубине клетки с младенцем на руках стояла подруга Чарли, которую звали Тина. Она безучастно смотрела на посетителей, и в глазах ее была такая тоска, что невольно сжималось сердце. Казалось, будто в клетку заточен глубоко переживающий, страдающий человек.

Пообщавшись с Гудолл и ее единомышленниками, я убедился, что мои ощущения полностью совпадали с чувствами исследователей приматов. К тому времени Джейн три с лишним десятилетия изучала поведение шимпанзе в Национальном парке Гомби, укрывшемся в отдаленном районе Танзании. И почти столь же долго она вела борьбу за то, чтобы к шимпанзе перестали относиться как к одному из видов животных, с которыми человек волен делать все, что заблагорассудится.

На лекциях Джейн не уставала повторять очевидную для нее, но неожиданную для многих и даже ошеломляющую слушателей мысль: по поведению, строению тела и внутренних органов шимпанзе гораздо больше походят на людей, чем на обезьян, к которым их ошибочно причисляют. Не полагаясь на силу слов, она иллюстрировала каждое положение документальными кадрами. Вот маленький шимпанзе учится у старших, как с помощью травинки доставать из глубоких ходов вкусных термитов. Вот шимпанзе помогает больному родственнику. Вот шимпанзе обнимаются и целуются. Есть в коллекции кадры приматов, спасающих человека от опасности и даже осваивающих компьютер.

В разговорах со мной речь тоже быстро заходила о фантастической схожести шимпанзе и людей.

– Можно долго рассуждать о том, что различия в строении нервной системы, составе крови, структуре ДНК не превышают одного процента, что шимпанзе не только пользуются орудиями, но и их изготавливают, что они всю жизнь сохраняют привязанность к семье, но достаточно просто взглянуть им в глаза, – убежденно говорила Джейн. – У них человеческие глаза. Меня буквально приворожил взгляд, которым они смотрят на мир, не сулящий им ничего хорошего. И я решила действовать. По крайней мере, я могу замолвить за них словечко.

Окончательно укрепила Гудолл в ее намерении история с молодым шимпанзе по кличке Виски.

– Он страдал, прикованный цепями к стене тесной камеры, – каменного куба, в котором не было окон, – рассказала Джейн. – Я дала клятву вызволить его из этого жуткого места и поместить в просторный питомник с деревьями и травой.

Почему не в лес? В отличие от животных, шимпанзе не в состоянии существовать, полагаясь на врожденные инстинкты. Как люди, необходимым в жизни навыкам они учатся у родителей. Если до достижения пяти-шестилетнего возраста детеныш лишается матери, он погибает.

Началось все в 1930-е годы, в далеком детстве, в английском графстве Дорсет. Малютке Джейн было два года, когда она обнаружила в саду червяков, выползших после дождя из земли, принесла их в спальню, положила на белоснежную простыню и принялась увлеченно разглядывать. За этим занятием ее застала мама, но не стала ругать и наказывать маленькую проказницу за испачканное белье. Она поддержала интерес девочки к изучению природы, а впоследствии заронила в ее головку мечту о том, чтобы поехать в Африку изучать шимпанзе.

С годами Джейн стала посвящать почти все свободное время чтению книг об африканских животных.

– Я готова была взяться за изучение любого вида, – с чувством говорила Гудолл. – Мне несказанно повезло. Мне достался самый очаровательный из всех, существующих на Земле.

В 1957 году один из друзей семьи пригласил ее погостить в британскую колонию Кению. Излишне говорить, что она с радостью согласилась. В Найроби Джейн познакомилась с маститым антропологом и палеонтологом Луисом Лики. Он-то и предложил девушке помочь в изучении шимпанзе.

Похоже, поначалу старик Луис оценил не только деловые качества длинноногой ассистентки, чем вызвал раздоры в семье. Во всяком случае, его сын Ричард, также ставший известным ученым, Джейн на дух не переносил. Но оставим пикантную тему светским хроникерам. Главное, что тандем пожилого палеоантрополога и молодого приматолога принес плоды науке.

– Доктор Лики занимался раскопками останков древних людей, надеясь с их помощью раскрыть тайну происхождения человека, – вспоминала Гудолл. – Он извлекал все более древние скелеты, возраст которых приближался к миллиону лет. При этом его живо интересовала эволюция. И он полагал, что многое в этом вопросе могут прояснить шимпанзе.

14 июля 1960 года девушка ступила на песчаный берег озера Танганьика, чтобы положить начало тому, что потом стало называться «самым длительным непрерывным изучением одного вида диких животных в истории науки». Ее сопровождали повар-африканец и… мама.

– Британские колониальные власти не разрешили ехать туда без спутников, – усмехнулась Джейн. – Юная английская леди одна в девственном лесу? Исключено! Вы должны выбрать себе компаньона, сказали мне. И я, конечно, выбрала маму, с которой меня всегда связывали самые доверительные, самые замечательные отношения.

Джейн могла долго и тепло рассказывать о матери, которая, кстати, достигла более чем преклонных лет и продолжала жить все в том же старом семейном доме в графстве Дорсет. С мужчинами Гудолл везло меньше. Отец покинул их, поэтому «он не много значил в моей жизни», откровенно призналась Джейн. Непросто сложились отношения с первым мужем, известным голландским фотографом Хуго ван Лавичем.

– Мы оказались несовместимы, хотя по сей день остаемся друзьями, – вот все, что Джейн была готова рассказать о человеке, ставшем отцом единственного ребенка, также названного Хуго.

– Он, конечно, взрослый, живет в Танзании, увлекается спортивной рыбалкой и абсолютно не интересуется тем, чем занимаюсь я, – сухо констатировала Гудолл.

В 1975 году удача в личной жизни, как показалось Джейн, наконец ей улыбнулась. Она вышла замуж за белого танзанийского фермера Дерека Брайсона.

– Это был мужественный человек, обладавший тонким чувством юмора. Ему я обязана многим, – говорила Гудолл. – Ветеран Второй мировой войны, он долгое время был единственным белым в Черной Африке, которого свободно, народным волеизъявлением избрали в парламент. Он занимал пост министра сельского хозяйства, боролся против уджамаа. К несчастью, в 1980 году он умер.

Упомянутое Гудолл слово уджамаа требует объяснения, так как многие читатели вряд ли его знают. Оно означает танзанийский вариант колхозов, африканскую версию коллективных сельских хозяйств. Ее ревностно внедрял первый президент Танзании Джулиус Ньерере, сторонник маоцзедуновской версии социалистического пути развития с опорой на местные традиции.

Но мы невольно забежали вперед. А тогда, в 1960 году, Джейн с биноклем целыми днями бродила по густому лесу, тщетно пытаясь вступить в контакт с шимпанзе. Первые несколько месяцев ежедневных многочасовых поисков прошли впустую. Ей не удалось не то что встретить, но даже одним глазком взглянуть на осторожных приматов. Было от чего прийти в уныние, но Джейн не отчаивалась и не прекращала поиски.

– Мама всегда говорила мне, что если я хочу чего-нибудь добиться, нужно работать не покладая рук, использовать любую возможность. И если не получилось в первый, второй, сотый раз, ни в коем случае нельзя сдаваться, – объяснила она истоки своего упорства.

При таком отношении к делу Гудолл не могла не добиться цели. Через полтора года шимпанзе признали и приняли девушку, и она впервые в истории науки получила возможность наблюдать за их жизнью изнутри.

– Было ли страшно? – задумчиво повторила она мой вопрос. – Сначала они сами удирали от меня. Потом наступил период, когда они уже не боялись, но хотели прогнать меня прочь. Было несколько моментов, когда становилось не по себе. Три – четыре крупных самца, издавая дикие крики, забирались на деревья, раскачивались, норовили хлестнуть веткой. Потом они спрыгивали и с воплями катались по земле.

Джейн улыбнулась.

– А потом они поняли, что я не уйду, прекратили воинственные выходки и приняли меня навсегда, – завершила она рассказ о вхождении в сообщество шимпанзе.

Когда смотришь отснятые в Гомби документальные фильмы, поражаешься, до какой степени совпадают язык жестов и способы выражения чувств у шимпанзе и людей.

– То, что они больше, чем любое другое существо, похожи на нас, стало их проклятием, – грустно заметила Гудолл. – Их можно научить носить одежду и передразнивать нас, поэтому их используют в цирке. Заразить всеми болезнями, свойственными человеку, поэтому их используют в лабораториях в качестве подопытных животных. Причем часто обращаются с ними крайне негуманно.

– Ограничивается ли схожесть только достоинствами или захватывает и людские пороки? – задал я вопрос, давно вертевшийся на языке.

– Само собой, – спокойно ответила Гудолл. – У них происходит все то же, что и у нас, вплоть до войны и каннибализма. Но в то же время есть и бескорыстие, и любовь. Они показывают нам обе стороны нашей натуры.

– Но какая сторона преобладает? Получается, зло с доисторических времен сидит в нас так глубоко, что его не стоит даже пытаться изгонять из своей души?

– Вот-вот, такой вывод сразу приходит на ум, но я с ним не согласна, – покачала головой Джейн. – Некоторые действительно говорят: прекрасно, если вы верите в эволюцию, а я верю в нее, если мы действительно произошли от существ, похожих на этих приматов, получается, что агрессивность изначально заложена в нас и не стоит надеяться на то, что мы когда-либо сможем от нее избавиться. Постойте, говорю я, но не менее глубоко коренятся в нас сострадание, бескорыстие, любовь. Я верю, что у нас есть право выбора, и только от нас самих зависит, какой путь мы изберем: агрессивность или любовь.

– Теория эволюции повсеместно подвергается все более ожесточенной критике, причем и с научной точки зрения, – решил продолжить я провокационные вопросы.

– Каждый волен верить в то, что ему ближе, – Джейн чуть заметно пожала плечами. – Если веришь в эволюцию, то столь поразительное сходство между шимпанзе и человеком можно объяснить тем, что когда-то у нас был общий предок. Если придерживаешься религиозного видения сотворения мира, то придется признать, что бог создал существо, схожее с нами гораздо более, чем мы готовы принять.

На несколько мгновений Джейн задумалась.

– Я верю в эволюцию просто потому, что много общалась с покойным Луисом Лики, – продолжила она. – Вместе с ним откапывала останки древних людей и животных, держала их в руках, сравнивала. А еще провела много часов в музеях естественной истории в Найроби и Лондона. Там можно проследить эволюцию не только человека, но и животных. Например, лошади: от маленького существа величиной с кролика до красавца-скакуна.

– И все же как быть с эволюцией?

– Если честно, то меня не слишком волнует этот давний спор, который ведут сторонники и противники теории Дарвина, – вполне искренне, как мне показалось, ответила Гудолл. – Мне кажется, сейчас это неважно, так как мы должны думать о нашем будущем, а не о прошлом. Лично для меня теория Дарвина оказалась полезной, ибо позволила понять, почему люди сегодня ведут себя именно так. Думаю, она может помочь выработать способ контроля над вспышками агрессивности, свойственными человеку.

Гудолл не стремилась к глобальным обобщениям, не рассуждала о том, что знала понаслышке. От практики к теории, а не наоборот, – вот ее путь. Лишь сделав ряд сенсационных открытий в поведении шимпанзе, перевернувших мир науки, она решила представить в Кембридж докторскую диссертацию. Защита прошла триумфально в 1965 году.

Став знаменитостью, столкнувшись с постоянно возрастающим потоком писем, предложений, проектов, она основала Институт Джейн Гудолл, чтобы помочь шимпанзе выжить. Когда-то многочисленные, встречавшиеся в 25 странах Африки, ныне они живут только в 20, причем в четырех находятся на грани исчезновения.

В ведении Гудолл было три больших питомника. Их содержание требовало немалых денег, а еще нужно было продолжать исследования в Национальном парке Гомби, где работала целая группа ученых.

– На все это уходит по полсотни тысяч долларов в месяц, – сообщила Джейн. – Добывать их не так-то просто, хотя пока удается.

Трудности усугублялись тем, что питомники находились в Бурунди и Демократической Республике Конго. Эти африканские страны считаются одними из самых дорогих. К тому же в последние десятилетия там не раз вспыхивали кровопролитные вооруженные конфликты.

– Бурунди и Конго – какой-то кошмар, – не скрывала чувств Джейн. – Вот, на днях получила из Бужумбуры факс: «Не волнуйтесь, ваши люди и шимпанзе в полном порядке». Но как я могу оставаться спокойной, когда только вчера услышала по радио об убийстве в Бурунди нескольких десятков человек! А в Браззавиле в окно квартиры, где живет служащая питомника, попала шальная пуля. Так что обязательно нужно иметь солидную сумму про запас, чтобы при необходимости эвакуировать из этих неспокойных стран обитателей питомников.

– Не боитесь обвинений в том, что за трогательной заботой о приматах вы забываете о множестве людей, которые страдают ничуть не меньше, – не сдержался я.

Джейн, казалось, только и ждала этих слов.

– Законный вопрос, и у меня есть на него ответ, – без промедления парировала она. – Во-первых, на Земле осталось менее 200 000 шимпанзе, а они – наши ближайшие родственники, и все мы им чем-то обязаны. Во-вторых, везде, где мы действуем, мы создаем рабочие места, учим местных жителей беречь природу. Ведь если они будут продолжать относиться к ней так, как сейчас, Африка превратится в пустыню, а это означает конец не только для животных, но и для человека. Мы обязаны донести до сознания каждого, что защищать природу надо для того, чтобы сберечь людей.

Ответ Гудолл – не общие слова, за ними стоят конкретные дела.

– В Гомби работают 23 танзанийца, – пояснила она. – Только в этом году я добились от Европейского союза выделения 200 000 фунтов стерлингов на развитие сельского хозяйства и восстановление лесов в прилегающем к парку районе. Это взаимосвязанные вещи, так как деревья защищают от вымывания плодородный слой почвы, поддерживают уровень воды в грунте и реках. Два подобных проекта выполняются в Конго, два должны начаться в Бурунди.

Защита шимпанзе подвигла Гудолл на участие не только в природоохранных, но и в социальных проектах.

– Особое внимание приходится уделять женщинам и проблеме планирования семьи, – продолжила она. – Многие никак не хотят понять, что природа не сможет бесконечно выдерживать стремительный рост населения. Усилия в остальных областях человеческой деятельности бесполезны, если не удастся его стабилизировать. Я говорю совершенно серьезно. Я чувствую эту угрозу, особенно здесь, в Африке. Кое-что удается. В той части Танзании, где я работаю, женщины стали сами приходить и просить рассказать о том, как можно ограничить число детей в семье. Ключ к успеху – образование, финансовая независимость женщины. Но это очень длительный и медленный процесс, поэтому вопрос стоит так: успеем ли мы до того, как окружающая среда будет непоправимо разрушена?

– А как считаете вы сами?

– У меня нет ответа, – после паузы сказала Гудолл. – Часто бывает так: люди прекрасно знают о катастрофических последствиях своей деятельности, но не могут всерьез задуматься о том, что будет через пять или, тем более, десять лет. Им нужно бороться за выживание, искать работу, добывать пропитание. Поэтому необходимо, чтобы защитники природы объединили усилия с теми, кто предоставляет развивающимся странам финансовую помощь. А для начала было бы неплохо, если бы все благотворительные организации стали координировать программы. Пока они не в состоянии понять кто, чем и где занимается. Это настоящая трагедия.

Несмотря на мрачные предсказания, Гудолл ни на мгновение не допускала мысли о том, что можно опустить руки. В пору нашей беседы она посвящала львиную долю времени детской программе «Корни и ростки».

– Насколько мне известно, это единственная программа, сочетающая заботу об окружающей среде с заботой о конкретных животных и о месте, где ты живешь, – говорила Джейн. – Корни вьются повсюду, составляя прочную основу. Ростки кажутся маленькими и слабыми, но, устремляясь к свету, пробивают бетон и сдвигают с места валуны. Сотни и тысячи корней и сотни тысяч ростков, рассеянных по миру, могут изменить нашу планету к лучшему. Для этого нужно всего лишь, чтобы каждый чувствовал, реально чувствовал, что он что-нибудь значит. Что у него есть роль, которую он может сыграть, и что он способен добиться поставленной цели.

Стартовал проект в начале 1990-х годов в Дар-эс-Саламе. Постепенно он распространился на десятки стран почти на всех континентах. Франция и Япония, Германия и Новая Зеландия, Пакистан и Швейцария, Замбия и США… Стал издаваться международный бюллетень, ребята начали писать друг другу письма.

– Чем конкретно они занимаются?

– Сажают деревья, спасают животных, помогают в больницах. Мы ничего не навязываем, они сами решают, что и как следует делать, – объяснила Джейн. – Вообще-то, мы хотим, чтобы со временем программа охватила детей и подростков от третьего класса до института. Но пока в основном в ней участвуют школьники, которым около 15.

Джейн Гудолл на собственном примере наглядно показала, что настойчивость и вера в конечный успех творят чудеса. После ее визита в Лусаку там начал работать клуб «Корни и ростки», воспрянули духом замбийские защитники природы, больше внимания стали уделять охране окружающей среды местные средства массовой информации.

К лучшему изменилась и судьба шимпанзе из столичного зоопарка. Чарли и Тину выпустили из ненавистной клетки и переселили в просторный питомник Чимфунши, в провинции Медный пояс, где обитали десятки их сородичей, спасенных от смерти и жестокого обращения. Правительство Замбии, тоже попавшее под обаяние Джейн, выделило питомнику дополнительный участок земли и обещало дальнейшее содействие. В общем, счастливый конец, как в старой доброй сказке.

Но Джейн Гудолл – не фея, и у нее нет волшебных чар, с помощью которых можно было бы в мгновение ока спасти мир от экологической катастрофы. Просто она не привыкла отступать. Я уверен, что до конца дней она будет делать все, что в ее силах, какими бы непреодолимыми ни казались преграды. И радоваться тому, что постепенно ее единомышленников становится все больше.

Перед прощанием, в последний день Джейн в Замбии, я задал сакраментальный вопрос: что хотела бы она изменить в жизни, представься возможность начать ее с начала?

– В основном я согласна на то, чтобы моя жизнь была такой, какой получилась, – ответила Гудолл. – Конечно, я делала ошибки, но это были ошибки, которых трудно избежать.

Она помолчала и, подумав, добавила:

– Если бы я была совершенно свободна в выборе, я изменила бы только одно. Я сделала бы так, чтобы у меня было два ребенка. Да, так было бы лучше.

После бесед с Гудолл я уже не мог относиться к шимпанзе иначе, как к старым добрым знакомым. Человеческим знакомым. Людям, как мы с вами. Правда, в отличие от мартышек, бабуинов, колобусов, мне доводилось видеть шимпанзе только в неволе. Быть может, поэтому у всех у них глаза были пронзительно печальные.

Невеселым вышло знакомство и с шимпанзе Майклом, жившим в питомнике на окраине Национального парка Найроби. Незадолго до нашей встречи от рака легких умерла его подружка, которую служитель приохотил к курению (шимпанзе, как предупреждала Джейн, быстро перенимают эту вредную людскую привычку). Седой 40-летний Майкл отрешенно сидел на матрасе и маленькими глотками пил из бумажного пакета любимый клубничный йогурт. При виде незнакомца он пересилил боль, сделал любезную гримасу и протянул пакет. Убедившись, что меня не мучает жажда, он аккуратно поставил его в уголок и стал показывать свои игрушки. Мощное, сплетенное из тугих мускулов существо излучало безмятежное доверие и дружелюбие. Только воочию столкнувшись с невообразимым контрастом дикой силы и мягкой доброжелательности, можно понять, почему, спасая своих любимцев-приматов от браконьеров, не побоялась пойти на смерть Дайан Фосси, автор нашумевшей книги «Гориллы в тумане».

С тех пор, бывая в парке, я непременно заходил проведать Майкла.

– Если не случится непредвиденного, он проживет еще десяток лет, а может быть, и больше, – заверил служитель.

На воле, в естественных условиях шимпанзе едва дотягивают до 40. Причем удается это далеко не всем. Все четыре вида человекообразных обезьян находятся на грани исчезновения, свидетельствует доклад, подготовленный экспертами Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП).

– Для приматов стрелки часов подошли к отметке без одной минуты полночь, – образно выразился на презентации документа исполнительный директор организации Клаус Топфер.

Главная угроза исходит от хозяйственной деятельности человека, подчеркивалось в докладе. Площадь лесов, где приматы могут вести привычный образ жизни, в ближайшие десятилетия сократится в несколько раз. Помимо неуклонно уменьшающейся среды обитания, против обезьян работают и местные обычаи. В некоторых африканских странах их мясо считается лакомством. В коптильни попадают не только многочисленные еще мартышки, но и шимпанзе, и бонобо. Кто хоть раз видел, как на базарах продают жареных мартышек, таская их за хвосты, обвязанные вокруг шеи, как за ручки сумки, навсегда станет убежденным противником браконьерства.

Конечно, руководителям ЮНЕП, этой высокооплачиваемой бюрократической бумажной фабрики по производству паникерских документов, по должности положено быть пессимистами. Положение не везде безнадежно. Проведенная в 2003 году в Уганде перепись шимпанзе показала, что их реальная численность на тысячу превышает оценочную. Тщательно охраняются горные гориллы в Руанде и Уганде. Каждый случай их гибели становится чрезвычайным происшествием. На поимку убийц бросаются лучшие силы, и, как правило, преступникам не удается избежать суда и сурового наказания. И все же время, похоже, неумолимо отсчитывает последние десятилетия вольной жизни наших ближайших родственников.

Моя встреча с Майклом знаменательно состоялась в Год обезьяны. Очень хотелось, чтобы милейший шимпанзе встретил еще не одну обезьянью годовщину, которую теперь, вслед за китайцами, каждые 12 лет с энтузиазмом празднует все человечество. Увы, надежды не оправдались. Вскоре Майк последовал за своей подругой в мир иной. Что делать, по крайней мере те, кто с ним общался, будут вспоминать его долго и по-доброму. В этом я совершенно уверен.

Глава 5

Спастись в океане

Беседа с Джейн Гудолл стала для меня началом череды знакомств с защитниками природы, которых по африканским просторам бродит великое множество. Не все из них производили благоприятное впечатление. Иногда почти сразу становилось ясно: за красивыми словами скрывалось не слишком достойное желание попользоваться щедрым грантом и как можно дольше беззаботно пожить в теплых краях. К счастью, чаще попадались экологи, искренне переживавшие за судьбы братьев наших меньших и работавшие по призванию. Особенно памятной стала встреча с молодым американцем Ричардом Занре. С помощью местных жителей ему удалось наладить природоохранную деятельность на побережье Индийского океана в курортном местечке Ватаму, неподалеку от Малинди.

Общение с экологом стало наградой за поездку, начавшуюся на редкость неудачно. Сразу по прибытии в Малинди я захворал и ночь провалялся с температурой. Безвозвратно пропал и следующий день. Впору было сматывать удочки, но на третьи сутки болезнь отпустила, осталась только сильная слабость. Поколебавшись, я все же решился и, проехав от Малинди пару десятков километров сначала по шоссе, а потом по сносному песчаному проселку, вырулил к домикам, крытым соломенной крышей.

Я рассчитывал на краткую беседу и осмотр местности, но, когда Ричард рассказал о том, что ожидается после захода солнца, махнул рукой и остался. Жалеть не пришлось. За день, проведенный в тени мерно шелестевших пальм, под приятным дуновением бриза, в обществе добрых приветливых людей болезнь окончательно отступила, и к вечеру я почувствовал себя освеженным и окрепшим. По мелкому песочку, не успевшему остыть от дневного зноя, ноги ступали бодро и уверенно.

Как только глаза привыкли к темноте, пляж перестал казаться пустынным. В чувственном свете африканской луны кипела жизнь: под ногами натужно ползла продолговатая, размером с человеческое ухо раковина, вокруг, проворно перебирая паучьими ножками, носились крабы, у прибоя едва различимые тени рыбаков вытягивали на берег тень лодки с дневным уловом.

– Это в самом конце залива, – сообщил Ричард.

Словно в подтверждение его слов вдали замигал электрический фонарик.

– Нас ждут, – добавил он и ускорил шаг.

Когда мы дошли до владельца фонарика, песок стал совсем рыхлым, и ноги проваливались по щиколотку. Световой сигнал подавал сидевший посреди пляжа чернокожий парень с арабскими чертами лица. Несмотря на почти 30-градусную жару, он кутался в куртку. Наверное, от постоянно тянувшего с океана свежего бриза.

– Здорово сработано, Хасан, – похвалил парня Ричард. – Утром зайдешь, получишь тысячу. Как договаривались. А теперь можешь идти домой спать.

Хасан улыбнулся и довольно закивал, но не ушел. Отступив на несколько шагов под шуршавшие на ветру пальмы, он продолжал внимательно наблюдать за холмиком, у которого только что сидел.

На фоне почти идеально гладкого пляжа неровность трудно было не заметить. Рядом чернела ямка глубиной сантиметров 20 и не более метра в диаметре. Вокруг она, точно крепость, была обнесена стеной из песка.

Со стороны казалось, что песчаный замок – следы дневных детских забав. Почему бы нет? Рядом с пляжем располагались сразу несколько курортов, в том числе престижный «Хемингуэй» – пятизвездочный отель, построенный в честь посещения этого места писателем. Судя по произведениям американского романиста, он занимался на кенийском побережье ловлей огромных океанских рыбин, а по утверждениям очевидцев, в основном коротал время за стойкой бара со стаканом джин-тоника.

– Сейчас мы им поможем, – воскликнул Ричард, и, опустившись на колени, принялся бережно разгребать холмик. В сосредоточенном молчании прошло минут пять. Наконец, он откинулся назад и замер.

Песок шевельнулся, и на поверхности появилось крошечное, в четверть ладони, существо. Морская черепаха. Сомнений не возникло ни на мгновение. Несмотря на лилипутские размеры, черепашка во всем была точной копией старших собратьев: панцирь, ласты, конусовидная головка. И так же, как взрослые, не могла жить без воды. Повинуясь инстинкту, она, что есть мочи, погребла в направлении океана.

Удрать ей Ричард не дал. Энергично, но осторожно он подхватил кроху и перенес в замок. Вскоре из песка высунулись две новые любопытные головки. Их ожидала та же участь. Ричард продолжал бережно разгребать холмик. Обнажились белые скорлупки яиц. Попадались и целые экземпляры – круглые, как теннисные мячики. Сходство усиливал слой налипших песчинок, напоминавших желтые ворсинки.

Каждая обнаруженная черепашка немедленно перекочевывала к сидевшим в заточении подружкам. Прошло не меньше часа, пока Ричард не удостоверился окончательно, что больше находок не будет. К тому времени за песчаными стенами замка ползали, безуспешно пытаясь из него выбраться, 68 ластоногих крошек. Самых активных приходилось легонько сталкивать обратно.

– Не самый удачный день, – скорчил разочарованную гримасу Ричард. – И кладка небольшая, и не все черепашки выжили. Иногда удается раскопать сотни полторы. А вообще, яиц может быть и 200, но это, конечно, исключительный случай.

Хасан по-прежнему сидел рядом, иногда подсвечивая сцену фонариком. После очередного «лазерного шоу» Ричард повернулся к нему.

– Ну что, раз не ушел, присмотри за ними, чтобы не удрали, – бросил он парню.

И вновь обратился ко мне:

– А мы давай затрамбуем норки крабов. Эти ребята любят черепашье мясо не меньше, чем люди.

Когда все ближайшие дырочки в песке были заделаны, настал торжественный момент. Ричард решительно смел обращенную к океану стену песчаного замка, и черепашки ринулись на свободу. Долго ползти не пришлось. Метра через три-четыре отважных путешественниц подхватывала набегавшая на берег волна. Когда она поглотила всех, мы медленно, молча, словно сожалея о чем-то, двинулись назад.

Наутро, открывая калитку дома, где расположилась организация по спасению морских черепах «Ватаму тертл уоч», я вновь столкнулся с Хасаном. Безоблачная широкая улыбка свидетельствовала, что парень был счастлив. Обменявшись со мной многократным африканским рукопожатием, он гордо достал из кармана куртки бледно-коричневую бумажку в 1000 кенийских шиллингов с портретом не менее счастливого президента Мои. Что ж, 1000 шиллингов за вечер – в самом деле, неплохо. Почти 15 долларов.

– Здесь не обманывают, – указал Хасан пальцем на дом.

На крыльце появился заспанный Ричард.

– Тебе опять повезло. Идем на перебазирование, – вместо приветствия, зевая, обронил он.

– А что, этот дом чем-то не подходит?

Вопрос вызвал у Ричарда приступ смеха, согнавшего сонливость.

– Не бойся, дом останется на месте. Перебазировать, то есть выпускать в океан, будем запутавшуюся в сетях черепаху, – пояснил он.

На пляже, под начинавшим припекать солнцем, стояло 20-литровое пластмассовое ведро. Рядом дежурила Барбара, молодая сотрудница «Ватаму тертл уоч».

– Рыбак только что ушел, – доложила она. – Я проверила, повреждений не нашла. Заплатила ему 500 шиллингов.

– Молодец. Так и надо. Приступим, – похвалил Ричард.

Барбара вынула из ведра небольшую, но, судя по приложенному усилию, нагулявшую приличный вес зеленую черепаху, потом, держа рептилию за края панциря, зашла по колено в воду. Когда волна достигла верхней точки, девушка осторожно отпустила пленницу, и через пару секунд та была уже далеко. Неуклюжее на земле создание, попав в родную стихию, изящно воспарило на длинных крыльях-ластах, промелькнув темным силуэтом по светлому песчаному дну, как реактивный лайнер.

– Так и работаем, – подытожил Ричард, когда мы вернулись в дом.

Заваривая крепкий кенийский чай, он деловито рассказывал об итогах деятельности «Ватаму тертл уотч», словно привычно отчитываясь перед грантодателем.

– В прошлом году обнаружили между Ватаму и Малинди 65 кладок, выпустили в море больше 6300 черепах, – перечислял Ричард. – Это если не считать почти три сотни спасенных взрослых особей, которых угораздило запутаться в сетях. В нынешнем году, судя по всему, кладок будет не меньше, что радует. К сожалению, вряд ли уменьшится и количество попавших в сети. Места здесь населенные. Рыбаков много.

Когда я добрался до Ватаму, проект по спасению морских черепах действовал пять лет. Ричард, занимавшийся морскими пресмыкающимися в Мексике, Коста-Рике, Шри-Ланке, появился на кенийском побережье в 1999 году. Как координатору ему удалось немало. Прежде всего, и это самое главное, – изменить отношение местных жителей. Раньше, повстречав черепаху, они радостно бросались ее ловить и, разумеется, убивали. Мясо океанских тортилл ценилось за вкус, а жир, по поверьям, обладал чудодейственной способностью многократно умножать мужскую силу. Научно это не подтверждено, но суеверия живучи, и в доказательствах, как известно, не нуждаются.

Морским черепахам как-то особенно не везло с людскими предрассудками. Добыча так называемых головастых черепах у островов Боа-Вишта и Сал, у западной оконечности Черного континента, началась еще в XV веке. Французский путешественник Эсташ де ла Фосс, посетивший архипелаг в 1479 году, в отчете написал, что местное население будто бы вылечивает проказу, давая больным мясо черепах и втирая в пораженные места их кровь. Король Людовик XI, полагавший, что сам страдает этим ужасным недугом, немедля отрядил к безлюдным тогда островам экспедицию.

Много веков активная охота продолжалась и в Ватаму. Теперь, увидев черепаху, местные жители обычно стараются как можно быстрее сообщить об этом Ричарду.

– Дело не только в том, что мы платим 500 шиллингов за обнаружение кладки яиц и еще пять сотен – за ее сохранение, – считал он. – 1000 шиллингов здесь, конечно, немалые деньги. Но не менее важно, что мы постоянно проводим разъяснительную работу, особенно в школах.

Эколог постарался охватить все учебные заведения. Поначалу было нелегко, но со временем наладились нужные контакты, и дело пошло.

– Мы проводим конкурсы, викторины, игры, – рассказывал он. – Теперь каждый ребенок в округе знает, что черепах надо охранять, а не обижать.

Привлекались к охране природы и туристы. Каждый желающий мог «усыновить» кладку или оплатить спасение черепашки по интернету. В ответ по электронной почте благодетелю отправлялось подробное описание и фотогалерея, повествовавшие о том, как было сделано оплаченное им доброе дело.

Но радужная статистика не успокаивала.

– Несмотря на все успехи, мы ведем заведомо проигрышную борьбу, – с горечью говорил Ричард. – Самый распространенный в Кении вид зеленой черепахи, безусловно, останется, но через полвека даже он будет обитать только на заповедных территориях. Что касается остальных четырех видов, то я бы не дал и такой скромной гарантии.

Быть пессимистом Ричарда вынуждало не столько браконьерство, на которое, как он доказал, управу найти можно, сколько быстрый рост населения. Рыбаков становилось все больше, сети ставились все чаще, ячейки вязались все мельче, чтобы не ушла ни одна самая хилая рыбешка. О крупной рыбе уже и не помышляли. Она просто не успевала вырасти. Курорты, сплошь покрывшие побережье Кении, потребляли много рыбы, и местные жители лезли из кожи вон, чтобы доставить улов к туристическому столу. Для многих это был самый верный, а порой и единственный способ заработать на жизнь.

Если уж рыбам проскочить через такие москитные сетки было невозможно, то черепахам – тем более. Они запутывались, не могли всплыть на поверхность и глотнуть воздух, задыхались и тонули, как обыкновенные сухопутные животные. Рыбакам, даже самым сердобольным и экологически подкованным, приходилось регулярно извлекать на поверхность очередной труп, закованный в тяжелый панцирь, который становился для его владельца не защитой, а гробом.

– Мне часто говорят: посмотри, сколько в прибрежных водах черепах, разве мало? – продолжал эколог. – Но так можно судить, если совсем не знаешь этих удивительных созданий.

Самка морской черепахи может откладывать яйца только там, где сама появилась на свет. Она обязательно возвращается на родину, даже если живет за тысячи миль. Поэтому, вполне возможно, что большинство из резвящихся у кенийского берега ластоногих тортилл не станут продолжать здесь род.

К тому же не все взрослые самки на это способны. Морская черепаха производит потомство раз в два, три, а то и пять лет, а половой зрелости достигает к 30, а иногда к 50 годам. До такого солидного возраста доживает одна из тысячи малюток, вылупившихся из яйца и прорвавшихся к воде.

Одна из тысячи. Стоит попробовать хотя бы на миг вдуматься в эту жуткую цифру.

– Выходит, может статься, что из шести с лишним десятков черепашек, которых мы накануне проводили в большую жизнь, не выживет ни одна?

– Вполне, – подтвердил невеселый прогноз Ричард. – Даже при стопроцентном сборе яиц, результат получается скромным. А как мы убережем их в воде? Приставим к каждой личного телохранителя-водолаза?

Вопросы риторические. Сохранив кладку и проводив малышек в океан, защитники природы больше ничего не могут для них сделать.

– До сих пор никто точно не знает, что происходит с черепашками в первые пять лет жизни, – как бы извиняясь, несколько смущенно сказал Ричард. – Они появляются на свет, добираются до воды и… исчезают. Вот и все, что нам доподлинно известно.

Можно лишь предполагать, что крошечные тортиллы дрейфуют, спрятавшись в водорослях и питаясь планктоном, а через пять – десять лет, окрепнув и научившись преодолевать течения, выходят на берег. Но, как и в случае с фламинго, со многими другими видами животных, птиц и рыб, эта версия не подкреплена задокументированными исследованиями.

– Перед нами предстают те немногие, что сумели выжить, – уточнил Ричард. – Те, кто не попал в зубы акулам, которые запросто прокусывают панцирь молодой черепахи, не запутался в сетях. Рыбацкие снасти, конечно, главный их враг.

Рядом с домом, привалившись к стене, стоял крупный, больше метра в поперечнике, толстый панцирь. Прекрасная иллюстрация к словам эколога о черепашьей жизни, полной невзгод.

– Смотри, вон вверху справа глубокие отметины – показал Ричард. – Это следы от акульих зубов. Хорошо, черепаха была уже взрослой, и ее панцирь прокусить не удалось. Но все равно она погибла. Запуталась в рыбацкой сети.

– Стоило ли браться за проект, если дело столь безнадежно? – не сдержался я.

– Мы, экологи, называем черепаху видом-флагманом, – ответил Ричард. – Это значит, что, если обеспечить нормальные условия для его существования, сносно будет жить и вся остальная морская фауна. Ради этого стоит постараться.

– Значит, ты все-таки оптимист?

– Конечно, – наконец улыбнулся надолго посерьезневший Ричард. – Надежда всегда остается. Морские черепахи населяют Землю почти двести миллионов лет. Они древнее динозавров, но в отличие от них не вымерли. Может быть, переживут и свалившуюся на них новую напасть – род человеческий.

Глава 6

Бивень преткновения

Наступление человека на природу разворачивается повсеместно, и Африка не исключение. Обеспечить социально-экономическое развитие при быстром росте населения невозможно без строительства заводов, фабрик, шахт, нефтяных вышек, распашки новых земель, застройки новых городских районов. Чем деятельней осваивается окружающее пространство, тем меньше места для дикой природы. Об этой очевидной и трагичной истине первым принялся энергично говорить человечеству Бернард Гржимек. Усилия были не напрасны. Теперь громкие голоса природоохранных организаций звучат везде. К ним трудно не прислушаться.

В наши дни призывы немецкого зоолога, сумевшего защитить уникальную экосистему национальных парков Серенгети и Масаи-Мара, кажутся сами собой разумеющимися и обоснований не требуют. Но когда в 1954 году он выпустил книгу «Для диких животных места нет», многим они представлялись радикальными и паникерскими. Стоит напомнить, что Альфред Брем, прославленный соотечественник Гржимека и тоже зоолог, не считал зазорным не только охотиться на африканскую фауну, но и стрелять в нее ради забавы, убивая без разбора и необходимости. Правда, это происходило во второй половине XIX века, но и столетие спустя профессия охотника оставалась в Африке распространенной и престижной.

С тех пор в общественном мнении произошел переворот. Теперь без экологической экспертизы шагу нельзя ступить, и на Черном континенте тоже. Порой доходит до абсурда. Помню, как на пресс-конференции в найробийской штаб-квартире Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП) группа местных защитников природы на повышенных тонах доказывала, что гидростанцию нельзя возводить ни в коем случае, потому что коровы будут смотреть на отблески солнечных лучей, играющих на водной глади водохранилища, и портить зрение. Доводы о том, что ГЭС давно построены во многих странах, и от этого коровы не только не ослепли, но продолжают исправно доиться, не производили на ревностных экологов ни малейшего впечатления. Равно как и увещевания в необходимости пожалеть соотечественников, большинство которых лишены возможности пользоваться элементарными бытовыми удобствами из-за отсутствия электричества.

Грань между необходимостью удовлетворить насущные нужды людей и при этом сохранить среду обитания других живых существ порой оказывается трудно различимой, тонкой и неоднозначной. Быть может, ярче всего это видно на примере африканских слонов. Схватка вокруг гигантов животного мира, в которой сцепились экологи-радикалы и хозяйственники-прагматики, идет не первое десятилетие. Стороны давно отточили аргументы, наловчились стрелять из пропагандистских орудий с помощью средств массовой информации и не собираются уступать ни пяди.

На кону – судьба одного из символов континента, включенного в «большую пятерку», то есть своеобразную элиту африканской фауны. В эту «высшую лигу» животного мира вошли лев, слон, буйвол, леопард и носорог. Когда-то список составили охотники, которые считали, что именно этих животных престижнее всего выследить в одиночку и убить. А потом его взяли на вооружение экскурсоводы, заявившие, что «пятерку» в первую очередь следует показать туристу. Если, конечно, повезет… с туркомпанией.

Больше всего запоминается первое знакомство. В моем случае о туркомпании речи не шло. В ту пору я работал в Анголе переводчиком, да и обстановка в воюющей стране к турпоездкам не располагала. Перемещаться из города в город приходилось по воздуху, озираясь и ежеминутно ожидая с земли выстрелов из автоматов или запуска ракеты из переносной установки.

Как леталось в Африке на самолетах, подробно описано в первой части книги. В тот раз, когда я впервые повстречался со слоном, передвигаться по Анголе выпало на вертолете, что случалось нечасто. Удовольствие, прямо скажу, сомнительное. Перелет на винтокрылой машине напоминает поездку верхом на бетономешалке, но что делать? Других вариантов не было. Лучше плохо лететь, чем подорваться на мине или погибнуть от пули. Кроме того, раньше я на вертолетах не летал, поэтому новый опыт представлялся заманчивым.

В международном аэропорту Луанды имени 4 февраля нравы царили простые. Везде, за исключением авиадиспетчерской, работали советские специалисты. На перрон, то есть стоянку авиатехники, можно было проходить практически свободно. С геологами, для которых я тогда переводил, мы без досмотра миновали таможню, спокойно прошли насквозь здание аэровокзала, оставили позади военные и гражданские самолеты и вскоре были на месте назначения.

Летчики запустили двигатель, но воздушная машина долго не трогалась с места. Выруливание на взлетно-посадочную полосу показалось бесконечным. На улице стояла жара градусов в 35, что при 100-процентной влажности повергало в отчаяние. С нас градом катился пот, летчики ждали. Но вот разрешение на взлет наконец поступило, короткий разбег – и вертолет советской геологической партии оранжевой каплей взмыл в сочную лазурь ангольского неба. Внизу проплыли зубцы португальской крепости Сау-Мигел, песчаная коса Илья, словно гигантским серпом охватившая бухту Луанды… Вскоре город и океан скрылись из виду. Ми-8 взял курс на северо-восток. Предстояло преодолеть несколько сотен километров над саванной и предгорьями ангольских провинций Бенгу и Уиже.

Я приклеился к иллюминатору: всего несколько дней назад ступил на африканскую землю, и сразу такая удача. Хотелось до самой мелкой черточки, до последней травинки запечатлеть в памяти природу континента, о котором я только читал в книгах и журналах и видел его в «Клубе кинопутешествий». Словно угадав мои мысли, пилоты снизили машину до высоты 10–15 метров. Мимо проносились раздутые стволы баобабов, время от времени возникали деревни – ровные окружности, очерченные пунктиром из островерхих, крытых соломой хижин кимб. Думалось: как живется их обитателям на выжженной, неестественно красной земле без признака воды на многие километры в округе?

Из созерцательной меланхолии вывели сидевшие в салоне ангольцы. Безмолвные и равнодушные с момента посадки в вертолет, они неожиданно оживились и подняли галдеж.

– Элефанте! Элефанте! – разобрал я в нестройных восклицаниях.

Невероятно, но почти на голом пространстве слона-то я не приметил. А увидев, похолодел – да вот же он, совсем рядом, величавый, ярко-коричневый, почти сливающийся с почвой. Такой странный, такой не похожий на серого сородича из московского зоопарка времен глубокого детства, на которого я с чувством удивления и страха взирал, держа в одной руке стаканчик мороженого с розочкой за 19 копеек, а в другой сжимая дедушкин палец. Экипаж вертолета сделал несколько кругов, чтобы как следует разглядеть красавца. Тот поначалу стоял спокойно. Лишь чуть заметно ходили волнами непропорционально большие, чувствительные уши. Вдруг вверх взметнулся гофрированный хобот. Африка приветствует тебя! Такой трубный возглас почудился мне на волне упоительного восторга.

– Везет же некоторым, – сказал после приземления командир экипажа. – Я здесь три года, всю страну облетал, считай, раз триста, а эдакую махину встречаю впервые.

И раздумчиво добавил:

– Если честно, эти звери вообще нечасто на глаза попадаются, что при их габаритах…

Оглушенный потоком новых впечатлений, я не придал значения последней фразе пилота.

– Ничего, мне попадутся, все еще впереди, – самоуверенно усмехнулся я про себя.

Однако за год, проведенный в Анголе, ни одного гиганта повстречать так и не довелось. После возвращения в Москву я часто вспоминал поразившую меня картину: слон с поднятым хоботом посреди красно-желтой саванны. Постепенно она утрачивала свой первоначальный смысл, превращаясь из жеста гостеприимства в олицетворение отчаяния, крик о помощи, призыв к благородству людей, проклятие людскому варварству.

Тысячелетиями, с тех пор как животный мир планеты при загадочных обстоятельствах лишился изысканного общества динозавров, африканские слоны остаются крупнейшими сухопутными млекопитающими. Ни один обитатель Земли, даже собратья из Индии, не в силах составить им конкуренции. Вес африканских исполинов достигает восьми тонн, а рост превышает четыре метра. Прозвище «властелин саванны» они заслужили по праву, хотя не чураются и напоенных влагой тропических чащоб. Именно по среде обитания ученые разделили африканских слонов на два подвида – саванный и лесной.

Под стать уникальным размерам роль, которую играли и кое-где продолжают играть слоны в хозяйственной и духовной (я не оговорился, именно духовной) жизни обитающих в этих климатических зонах народов, в поддержании экологического равновесия. Они выступают главными героями сказок и легенд, их частенько поминают в пословицах и поговорках. В верованиях и религиозных воззрениях великаны часто предстают как символ мужества, благородства и, разумеется, силы, в том числе детородной.

В древности охота на слонов была скорее ритуальным действом, нежели доходным промыслом. Она не угрожала численности животных, к ней долго готовились, а в главной роли выступали опытные профессионалы, унаследовавшие знания и навыки от предков. У пигмеев и не только по сей день сохранились особые слова, которыми обозначают это редкое ныне ремесло.

Соплеменники не зря столь уважительно относились к экзотической для нас профессии. В саванне и джунглях слону нет равных, на водопое даже львы услужливо уступают ему место. Чтобы победить исполина, человеку приходилось идти на хитрость. Самые опытные охотники подкрадывались во время сна и перерезали ахиллесовы сухожилия. Слон становился беспомощным, и его можно было сравнительно легко добить. Маленькая проблема состояла лишь в том, как незаметно подобраться к чуткому животному, рядом с которым, как правило, на страже стоят сородичи. Поэтому менее безрассудные африканцы предпочитали глубокие ямы-ловушки, замаскированные ветками и травой.

Из огнестрельного оружия убить слона тоже непросто. Выстрелы в туловище не оказывают видимого воздействия. Даже попадание в большое или малое полушарие головного мозга не приводит к мгновенной смерти, так как мозговая ткань окружена мощной костяной защитой. Тем не менее потомственный африканский охотник способен уложить многотонного исполина с помощью стрел и дротиков. Для этого нужно знать уязвимые места. Их у слона немного и, самое главное, – площадь этих «ахиллесовых пят» в сравнении с необъятным телом микроскопична. Она чуть превышает размер ладони. Так что без идеального глазомера и недюжинной сноровки не обойтись.

Надеюсь, понятно, что речь идет о гладкоствольных ружьях и настоящих охотниках, а не о современных горе-туристах, приезжающих в Африку на недельку-другую и расстреливающих слонов из автоматических винтовок с оптическим прицелом. Таковых немало среди отечественных нуворишей. Они готовы платить десятки тысяч долларов за возможность завалить слона, заранее выслеженного для них егерями. В Москве даже существует клуб африканских охотников, члены которого щеголяют своими фотопортретами на фоне экзотической дичи, убитой благодаря современному оружию и множеству помощников.

Когда скорострельных винтовок не было, обязательной считалась поддержка высших сил. Обеспечить удачу были призваны особые ритуалы и церемонии. Случалось, заклинания выкрикивались и во время охоты, но и в этом случае успех не гарантировался. «Охотник на слона не знает наперед, сам ли он иль слон умрет», – гласит популярная пословица. «Если сорго сеешь – долго проживешь, на слона охотишься – быстренько помрешь», – предупреждает смельчаков другая. Спорить с проверенной веками народной мудростью – себе дороже.

Если охотникам сопутствовал успех, для жителей селения наступал праздник. Еще бы, повержен сам хозяин буша! Торжества случались нечасто, поэтому африканцы старались использовать каждый кусочек животного. Кожа, кости – все шло в ход. Из них мастерились заборы, дверные косяки, подпорки для хижин, водосточные желоба. Изобретательность африканцев не знала границ. Слонам традиционно приписывались и сверхъестественные качества. В Западной Африке, например, знахари испокон веков рассматривали гиганта животного мира как ходячий склад целебных веществ.

Народные целители до сих пор убеждены, что стоит пожевать кусочек кожи исполина, и отступят корь, оспа, проказа. Прочная, шершавая кожа хороша для полировки, шлифовки драгоценных камней и золота. Приготовленная по особому рецепту печень снимет резкие боли в животе. Отвар из ребер вылечит астму, а жир успокоит нервы. При отравлении поможет варево из кишок, приправленных травами. Если знахарь не в состоянии распознать хворобу, он рекомендует пациенту отведать слоновьих почек. По местным поверьям, этот орган могучих животных обладает универсальными лечебными свойствами, поэтому его можно использовать в борьбе с любой болезнью.

Что там еще осталось? Ах да, хвост. Из него делают оригинальные и, как уверяют чернокожие чародеи, самые сильные амулеты. Из пучка толстой, как проволока, щетины, растущей на кончике хвоста, умельцы плетут ожерелья и браслеты для деревенских модников и модниц.

И, наконец, продукты жизнедеятельности. Некоторые народности употребляют их вместо табака. По свидетельству европейцев, пробовавших необычное курево, оно вполне приемлемо. Объясняется это тем, что пища слонов состоит из множества ароматных компонентов: благовонных растений, трав, клубней, корешков. Полностью они не усваиваются. Глядя на могучие кучи, оставленные в саванне исполином, легко определить, какими растениями он питается.

Опять же, сувениры. В Зимбабве мне довелось видеть, как крохотные кусочки слоновьих испражнений, то есть полупереваренных трав, запаивали в прозрачную пластмассу. Как уверял продавец, товар прекрасно раскупался. Туристы читали под поделкой пояснительную подпись, приходили в восторг и заявляли, что ее надо обязательно купить, чтобы, вернувшись на работу, подарить любимому шефу.

Ныне слоны принадлежат к самым пугливым видам диких животных Черного континента, но страх перед человеком у них не врожденный. В середине XIX века, когда европейские исследователи достигли озера Виктория, они встретили стада слонов, не обращавших на людей внимания. Даже когда на глазах животных от пуль пришельцев пал один из сородичей, остальные не проявили заметного беспокойства. Путешественник Генри Стэнли, побывавший в 1870-х годах в различных частях Африки, сообщал, что слоны, которых он встретил в болотистой местности восточнее озера Танганьика, не только не обратились в бегство, когда в сотне метрах от них прошел длинный караван, но с любопытством наблюдали за необычной процессией. Удовлетворив его, они неторопливо удалились в лес.

Ничего странного, если вспомнить, что в королевствах доколониальной Уганды, например, слоны считались собственностью монарха. Без высочайшего дозволения под страхом смертной казни никто не смел поднять копье на священное животное. Обладать изделиями из бивней дозволялось только приближенным царственной особы. Исполины привыкли чувствовать себя в безопасности и смотрели на людей как на мелких забавных двуногих животных.

Сейчас воспоминания старых путешественников читаются как сборники сказок. Из этих книг, например, можно узнать, что швед Эриксон, англичанин Бейкер, датчанин Ларсен убили больше пяти сотен слонов каждый. Но не будем к ним суровы. Они и их коллеги были первопроходцами: открывали неизвестные земли, подвергались смертельным опасностям, вели наблюдения за животным миром и местными племенами. Современные авантюристы не тратят времени на изучение и описание природы, их интересует одно – бивни. Остальное за ненадобностью, вернее из-за малой цены и неудобств при транспортировке, выбрасывается. Под испепеляющими лучами тропического солнца остаются десятки, сотни изуродованных, разлагающихся трупов, распространяющих далеко окрест невыносимый смрад.

Удаление бивней требует умения. Главное – не оставлять их долго на солнце, так как они не обладают жаростойкостью и вскоре покрываются трещинками. Опытные африканцы отделяют бивни самое большее за пять часов. Белые пришельцы поступают проще. Давно забыты патриархальные тесаки-панги, места побоищ оглашаются визгом бензо- и электропил. Профессиональный браконьер 1980-х годов, известный под кличкой Мясник Кессиди, в порыве откровенности хвастался журналистам, что может за час «полностью обработать» дюжину слонов.

В лице браконьеров исполины впервые в своей длинной истории обрели врага. Единственного, зато способного полностью извести их род. Апогей незаконной охоты пришелся на 1970–80-е годы, когда безжалостно истреблялись даже реликтовые экземпляры, пребывавшие под персональной охраной. Скорбная для защитников живой природы весть пришла тогда из ЮАР, где от огнестрельных ранений скончался один из самых старых и крупных слонов Африки по кличке Пелване. Каждый его бивень весил по 75 килограммов. Больше полувека удавалось сообразительному животному (а по интеллекту слоны дадут фору не только четвероногим, но иным двуногим млекопитающим) избегать встречи со злодеями. Стоило ему ненадолго покинуть пределы заповедника, на миг ослабить бдительность, и браконьеры не упустили шанс. Засевший на дереве стрелок разрядил в слона-патриарха весь карабин. Исполин собрал остаток сил и скрылся в зарослях, лишив злодеев добычи, но подоспевшие ветеринары уже ничем не смогли помочь.

Пожалуй, самым нашумевшим преступлением стало убийство «короля слонов» Ахмеда. Официально объявленный «гордостью животного мира Кении», он находился под охраной особого декрета, изданного первым президентом республики Джомо Кениатой. Специально выделенные опытные егеря следили за всеми перемещениями Ахмеда. Но и чрезвычайные меры предосторожности оказались бессильны перед наглостью и настойчивостью любителей наживы. Теперь о некогда самом могучем животном континента, чьи полуторацентнеровые бивни приводили в восхищение всех, кому посчастливилось их увидеть, напоминает скульптура в натуральную величину, выставленная у Национального музея Найроби.

Впрочем, даже легендарный Ахмед, сколь бы впечатляющими ни были его параметры, не идет в сравнение с некоторыми своими предками. В 1898 году в районе Килиманджаро охотники добыли пару бивней весом в две с половиной сотни килограммов. Один из них хранится в Британском музее. В 1910 году там же был застрелен слон с бивнями весом 245 килограммов. Самые длинные бивни обнаружены в Северной Родезии, то есть нынешней Зимбабве. Но хотя они и превышают четыре метра, их вес едва достигает полутора центнеров. Так что длиннейший – не обязательно самый тяжелый. Самая красивая пара бивней, по всеобщему признанию, обнаружена в Уганде. По сравнению с рекордными, они невелики – весят 101 килограмм. Длина тоже не дает им возможности стать первыми, хотя и составляет целых два с половиной метра. Зато форма совершенна.

Столь ценимые людьми бивни нужны слонам, в сущности, не для борьбы, хотя при необходимости они успешно выполняют и боевые функции. В основном бивни служат для целей мирных и обыденных – добывания пищи. Ими удобно сдирать кору, раскалывать ствол, если не удается другим способом добраться до вкусных веток. Более того, исполины могут прекрасно обходиться без своих костяных орудий, что блестяще доказали самки индийских слонов. Что касается грозного вида, то, как свидетельствует статистика, лишь четверть известных случаев нападения на людей закончилась трагически, причем орудием убийства чаще всего выступали не бивни. Большинство жертв находила смерть под бревноподобными ногами разъяренных гигантов.

Преуменьшать опасность и выставлять слонов ангелами тоже не стоит. Они нервны, агрессивны и злопамятны. Последнее – оборотная сторона высокого интеллекта. Сколько раз, разъезжая по национальному парку или заповеднику, я видел, как слон, стоявший вроде бы спокойно, ни с того ни с сего начинал захватывать хоботом пыль и отбрасывать ее горстями в сторону. Честно говоря, становилось не по себе. Жест недвусмысленно предупреждал о том, что могучее животное чем-то недовольно и готово выместить злость на первом, кто подвернется под ногу. В такие минуты лучше близко не подъезжать, а если иного пути нет, то переждать вспышку агрессии, сколько бы времени это ни заняло. На моих глазах нетерпеливые немецкие туристы едва избежали гибели, когда решили не обращать внимания на недовольного слона. Гигант бросился на микроавтобус, и машине еле-еле удалось с ним разминуться.

Спасаясь от охотников, слоны уходят в глухие чащобы. Экспедиция Международного союза охраны природы, побывавшая в Демократической Республике Конго, столкнулась с ранее не отмеченным явлением: в тропических дебрях сегодня встречается не только их исконный хозяин лесной слон, но и его собрат-пришелец – слон саванны. Угроза, нависшая над видом, который до сих пор обитал на открытых пространствах, заставила забыть о традициях предков и искать приют во владениях лесного родственника.

В зеленом храме животные тоже не могут чувствовать себя в полной безопасности. Браконьеры вездесущи, а их цинизм и изобретательность легко наступают на горло совести. Не довольствуясь огнестрельным оружием, они разбрасывают на облюбованных слонами тропах утыканные гвоздями деревянные чурбаки, отравленные плоды папайи, мастерят приспособления, выстреливающие ядовитыми стрелами, а затем добивают раненых, измученных животных. Да и укромные места отыскивать становится все труднее. Влажный тропический лес, который служит домом большей части известных на Земле видов флоры и фауны, каждую минуту уменьшается на два десятка гектаров.

Между состоянием зеленого покрова Африки и численностью слонов существует прочная взаимосвязь. Резкое сокращение популяции «большеголового племени» ведет к деградации тропических лесов, ведь слоны самим существованием способствуют сохранению здоровья хрупкого зеленого организма. Добывая пищу, они прореживают лес. Не давая ему разрастаться, гиганты тем самым поддерживают нормальную, отлаженную тысячелетиями жизнедеятельность многих видов животных и птиц. Исчезни они вовсе – и лесная фауна обеднеет. Нынешняя мозаика из старых и молодых деревьев сменится однородными густыми зарослями. А это значит, что пострадают крупные копытные – буйволы, дикие свиньи, окапи. В проигрыше окажутся гориллы, бонобо и множество мелких животных, обитающих в редком подлеске.

Слонов сопровождает сонм лесой живности, добывающей за их счет свой насущный хлеб. Для мелких пород птиц личинки в складках кожи слона – лакомый деликатес. Кроме того, пернатые охотятся за тучами насекомых, которых вспугивает при движении слоновье стадо. Сами птицы также приносят пользу. Они не только уничтожают насекомых-мучителей, но и предупреждают слонов о грозящей опасности. К сожалению, в отношении хорошо оснащенных, коварных и высокомобильных браконьеров крылатые дозорные зачастую бессильны.

В довершение бед слоны очень медленно размножаются. Беременность длится почти два года, а после родов нового появления на свет неуклюжих, симпатичных малышей весом в центнер надо ждать вдвое дольше. Гиганты не в состоянии восполнять нанесенные людьми потери, хотя бы поддерживать свою численность. А охотники, экипированные скорострельными винтовками и автоматами, уничтожив большую часть взрослых животных, основательно взялись за подрастающее поколение. Статистика свидетельствует: с 1975 по 1990 годы средний вес поступавших к перекупщикам бивней снизился с 16 до пяти килограммов.

Слоны – высокоорганизованные существа, их сообщества имеют сложную структуру. Убийство самых крупных ведет к распаду стада, появлению сирот. До 40 % случаев гибели слонов вызвано отстрелом самок, имевших детенышей моложе десяти лет, считают ученые из лондонского исследовательского центра Имперского колледжа Лондона. А Синтия Мосс, прожившая два десятилетия в кенийском национальном парке Амбосели, настаивает на том, что действия браконьеров отрицательно сказываются на половой жизни животных. Она убеждена, что «популяция, состоящая из одних молодых особей, находящихся к тому же в состоянии постоянного стресса, не способна поддерживать даже средний уровень рождаемости». Молодым слонам необходимы опытные наставники. Процесс обучения продолжается не менее 10–12 лет.

По подсчетам французского натуралиста Пьера Пфеффера, в 1980-е годы участь Пелване и Ахмеда ежегодно разделяли до 100 000 несчастных собратьев. Численность животных упала с двух с половиной миллионов в 1950 году до полумиллиона в 1990. Некоторые ученые, в том числе американец Йен Дуглас Хэмилтон, полагали, что даже столь пугающие цифры занижены. К середине 1990-х годов, доказывали они, Черный континент можно будет объявить «зоной, свободной от слонов».

Было бы неверно утверждать, что против преступников совсем не принимались меры. В разных странах Африки создавались новые заповедники, сокращалась продолжительность охотничьего сезона, вводились квоты, ужесточались законы о вывозе бивней и продаже сувениров. Но, как водится, благородные начинания нередко застывали в проектной стадии или претворялись в жизнь непоследовательно. Да и у браконьеров организация дела не стояла на месте. Постоянно совершенствуя подпольную торговую сеть, они успешно обходили воздвигавшиеся на их пути препятствия. Будем откровенны, не слишком высокие. Хруст зеленых банкнот помогал справиться со страхом перед несовершенным и противоречивым законодательством.

Самая тревожная обстановка сложилась в 1980-е годы в Кении и Танзании, где обитала треть африканских слонов и добывалась самая ценная, так называемая мягкая слоновая кость. Чтобы переломить неблагоприятную тенденцию, власти этих государств пошли на решительные шаги. Правительство Танзании запретило любую торговлю слоновой костью, полиция провела широкомасштабные операции против контрабандистов, не пощадив даже членов парламента. Президент Кении Даниэль арап Мои разрешил егерям национальных парков открывать огонь по браконьерам без предупреждения. Глава государства лично поджег гигантский костер, сложенный из 12 тонн конфискованных бивней. Тем самым он продемонстрировал готовность властей пойти до конца в борьбе с браконьерством. Правда, широко разрекламированное событие вызвало противоречивые отклики: часть журналистов превозносила решимость руководителя, другие назвали акцию «миллиардами, превращенными в дым».

Эффектный жест кенийского президента привлек внимание мировой общественности к бедственному положению слонов, а это само по себе немаловажно. К концу 1980-х окончательно стало ясно, что в одиночку африканским государствам не уберечь уязвимых великанов. Требовалось предпринять скоординированные усилия в масштабах мирового сообщества.

Генеральное сражение защитников природы с браконьерами произошло на очередном форуме участников Конвенции о международной торговле видами дикой фауны и флоры, находящими под угрозой уничтожения (СИТЕС), который состоялся в 1989 году в швейцарском городе Лозанна. Накануне конференции, собравшей делегатов почти из сотни стран, была проведена энергичная кампания в средствах массовой информации. Ее увенчали шумные демонстрации в самой Лозанне. Такого центр конгрессов «Пале де Больё», где проходил форум, еще не видел. По его коридорам ходила пестрая толпа школьников, скандировавших гневные лозунги. Лица некоторых ребят были скрыты под самодельными масками из папье-маше, изображавшими слоновьи головы. В руках дети держали плакаты: «Торговлю слоновой костью – под запрет!», «Слоны тоже имеют право на жизнь!».

За полное и немедленное прекращение торговли слоновой костью выступили государства Евросоюза, США, Австралия. С ними не согласились представители стран Юга Африки. Ботсвана, Зимбабве, Намибия, ЮАР заявили, что считают необходимым продолжать продажу бивней, так как она дает средства на охрану природы. Зимбабве, где в отличие от многих других африканских стран поголовье слонов растет, предупредила, что не подчинится решению о полном запрете. Ботсвана пошла дальше, пригрозив выйти из организации. Предложение США о полном запрете все же внесли на голосование, но оно не набрало необходимых двух третей голосов. Накал страстей достиг точки кипения. Полторы дюжины природоохранных организаций потребовали отставки генерального секретаря Конвенции.

Обстановку разрядило компромиссное предложение Сомали. В соответствии с ним ряд стран получал право возобновить торговлю после того, как исчезнет угроза снижения численности слонов. Задача оперативно рассматривать подобные случаи возлагалась на специальную группу экспертов. Такой вариант получил одобрение абсолютного большинства. В довершение триумфа защитников природы главный покупатель бивней Япония объявила о прекращении их импорта.

Прошедшие десятилетия показали, что решения, принятые в Лозанне, сработали. В Африке цены на бивни резко упали, уменьшились и потери среди слоновьего племени. В Кении, например, за весь 1990 год было отмечено только 55 случаев браконьерства – пустяк по сравнению с 5000, которые ежегодно регистрировались в предыдущее десятилетие. На следующем совещании Конвенции, состоявшемся в марте 1992 года, наряду с продолжением действия моратория на торговлю бивнями договорились и о послаблениях. Ботсване, Зимбабве, Малави и Намибии разрешили пускать в продажу кожу и мясо гигантов. В дальнейшем, ввиду улучшения положения, южноафриканским странам разрешили продать 40 тонн скопившейся кости.

Тем временем производители ломали головы, чем заменить драгоценное сырье. Проблема не новая. Впервые над ней задумались еще в XIX веке как раз защитники природы. Широкое хождение получили изделия из природных заменителей слоновой кости, изготовленные из бивней нарвала, моржа, зубов кашалота и гиппопотама. Несколько десятилетий назад модными считались синтетические заменители галалит и целлулоид. Для производства сувениров, клавишей музыкальных инструментов, биллиардных шаров, печатей подходят рог японского оленя, а также корозо, которое еще называют растительной слоновой костью. Это вещество извлекается из тропических деревьев, растущих в бассейне Амазонки. К сожалению, все эти заменители уже стали достоянием истории: натуральные неприемлемы для экологов, а синтетические не устраивают привередливых потребителей. Времена, когда чудеса химии вызывали повсеместный восторг, канули в лету.

Вот тут-то на сцену вышел персонаж неожиданный и экстравагантный. Позвольте представить: мамонт, старший брат слона. Не беда, что он давно исчез с лица Земли. Благодаря регулярным находкам останков мамонтов, в Сибири накопились существенные запасы их бивней. Очевидцы свидетельствуют, что в XIX веке ископаемая кость была обычным товаром. Ежегодно в Якутск свозилось до полутора тысяч пудов, то есть 25 тонн мамонтовых бивней. Иностранные покупатели платили за пуд по 20–30 царских рублей. Европейские резчики помнят, что их отцы и деды обрабатывали «русскую слоновую кость», считавшуюся дешевым и эффективным заменителем африканской. Бизнес прекратился после Октябрьской революции.

С распадом СССР в Россию зачастили японские делегации с необычной целью – изучить возможность крупных закупок бивней мамонтов. Первый блин, как положено, вышел комом. Время и вечная мерзлота сказываются на кости не лучшим образом. Кроме того, она издает неприятный запах. И все же японцы не смирились с поражением. Во-первых, мамонтовая кость сравнительно дешева, во-вторых, ее поставки не угрожают фауне Сибири. И, наконец, надо же чем-то занять оставшихся не у дел 17 фирм. А запах… Тоже не большая беда в наше время. Его легко вывести химикатами.

Неужели выход найден? Численность животных возрастает, удалось отыскать замену слоновьим бивням… Не будем спешить. Решение одной проблемы неизбежно порождает десяток других. Не успели улечься страсти по браконьерам, как раздались стоны из-за увеличения поголовья слонов. То в Нигерии или Того бешеный слон опустошит посевы и наведет страх на обитателей ветхих хижин, то в Ботсване или ЮАР гигантам перестает хватать пищи и жизненного пространства.

Борются с набегами великанов по-разному. Можно устроить всем селением шумовой концерт в надежде отпугнуть животных. Чаще всего это не помогает. Некоторые разводят пчел, используя неприязнь гигантов к жужжащим и кусачим крошкам-насекомым. Кто побогаче, обносит территорию забором с колючей проволокой под током. Между прочим, тоже не всегда срабатывает. Сообразительные слоны расшатывают столбы, валят на ограду деревья, перебираются через препятствие и достигают цели.

Особенно ярко проблема переизбытка слоновьего поголовья проявилась в Зимбабве. Поскольку мне довелось увидеть ее собственными глазами, настало время рассказать о второй встрече с гигантами. Она отложилась в памяти и потому, что была долгожданной (от первой ее отделял десяток с лишним лет), и потому, что положила начало новому осмыслению деятельности экологов. Раньше я представлял их сплошь бессребрениками и донкихотами, во имя высоких идеалов сражающимися с корыстолюбивыми и жестокими истребителями диких животных. Теперь они предстали в несколько ином свете.

Никоим образом не хочу поставить под сомнение мотивы и действия большинства защитников природы. Просто, как везде в нашем несовершенном мире, люди попадаются разные, а великие цели подчас служат прикрытием для низменных интересов. Если попробовать выразиться точнее, то некоторые экологи, всеми средствам проталкивая безупречные, на первый взгляд, проекты по защите живой природы, не обращают внимания на то, как их действия могут отразиться на местных жителях, не менее обездоленных, чем несчастная фауна. Более того, при пристальном изучении вопроса оказывается, что причина черствости к себе подобным подчас кроется в необоримом стремлении выбить очередной грант или пожертвование. По сути, действия таких горе-экологов мало отличаются от устремлений охотников за наживой.

В тот раз я поехал в Зимбабве с твердым намерением повстречаться наконец со слонами, увидеть которых мне никак не удавалось с памятного полета в Анголе. В первый год пребывания в Замбии что-то не сложилось. Великаны старательно избегали меня, будто специально подбивая на целенаправленные поиски. В Зимбабве я уже бывал, но ограничивался столицей и пригородами. Теперь путь лежал в самый большой на юге Африки Национальный парк Хванге, занявший на северо-западе страны территорию почти в 15 000 квадратных километров. Знакомые утверждали, что слонов там видимо-невидимо, только успевай крутить головой. В их рассказы не слишком верилось. Полторы сотни километров от Виктория-Фоллс до Хванге и двухчасовое петляние по заповеднику результатов не дали. Возникало ощущение, что моя машина – заколдованная. Она непостижимым образом отпугивает гигантов. Между тем наступало время обеда.

Впереди кстати показалась автостоянка и помост с деревянным навесом. Припарковавшись рядом с зеленым «Ленд Ровером», я вынул пакет с едой, приобретенный в закусочной по дороге, и пошел под крышу. Там уже стояли несколько белых туристов и сопровождавший группу чернокожий егерь. Они напряженно всматривались в даль. Впереди расстилалось озерцо, а на другом берегу вились заросли акаций. У воды паслись несколько зебр, пара импал и жираф. В общем, ничего примечательного.

Туристы, наверное, впервые в Африке, только что приехали, все им кажется необычным и заслуживающим внимания, мысленно пожал я плечами. И уже собирался было отойти к столику и заняться перекусом, как за озерцом появились слоны. Они возникли внезапно, словно вынырнули из зарослей. Постояв, гиганты медленно, поминутно замирая, двинулись на водопой. Судя по тому, как тесно они прижимались друг к другу, их чем-то напугали. Робость властелинов саванны изумляла, ведь в Хванге им никто не угрожал. Сгрудившиеся у воды звери по мере приближения толстокожих отходили в сторону, а группа иностранных гостей, восхищенно наблюдавшая за происходящим, была надежно скрыта за деревянным ограждением.

– Возможно, слоны боятся браконьеров? – поинтересовался я у егеря, представившегося Джозефом.

– Этот мерзкий вид млекопитающих в Хванге давно уже не водится, – ухмыльнулся тот. – Просто у слонов хорошая память. Они долго не забудут времена разгула браконьерства. Чаще всего охотники с ружьями поджидали их у воды.

Пройдет много лет, прежде чем из сознания животных изгладится ощущение опасности при приближении к воде. В 1970–80-е годы егеря Хванге только и делали, что обороняли беззащитных гигантов от вооруженных до зубов злоумышленников. Причем, надо отдать должное, получалось неплохо. Поголовье слонов в Зимбабве медленно, но неуклонно росло и в ту трудную пору.

К моменту нашего разговора у служителей Национального парка появились заботы совсем иного рода.

– Слоны так расплодились – прямо не знаем, что с ними делать, – пожаловался Джозеф. – Мы их подкармливаем, бурим искусственные скважины для водопоев, но, знаете, всему есть предел.

При максимальной вместимости в 25 тысяч животных в Хванге их численность достигла почти 40 000. Научно обоснованная норма оказалась превышена почти вдвое. Дело в том, что для поддержания идеального экологического равновесия плотность слоновьего населения не должна превышать одной особи на полтора квадратных километра. В противном случае великаны, ежедневно поглощающие по два, три и более центнеров зелени, точно прожорливая саранча, уничтожают растительность и выживают со своей территории более мелкие виды животных. А затем начинают совершать набеги на поля и огороды, нападать на людей и их жилища. Ведь это только в цирке они элегантны, приветливы и послушны. Наверное, потому, что перед публикой выступают азиатские слоны, у которых за многие поколения дрессировки выработалась привычка подчиняться человеку. В Африке же слон-разбойник и даже слон-убийца – не редкость. Попытки приручить и выдрессировать властелинов саванны хотя бы для перевозки людей и грузов не приводили к желаемым результатам. Африканские слоны, привыкшие к вольной жизни, выполнять команды отказывались.

В той же Зимбабве редкая неделя обходится без сообщений об опустошительных рейдах толстокожих бандитов. Особенно по вкусу пришлись им сладковатые кукурузные початки, поэтому в период созревания урожая крестьяне особенно часто обращаются к егерям с просьбами отвадить обнаглевших животных от полей и огородов. К несчастью для земледельцев, властелинам саванны препятствия неведомы. Даже разливающаяся в сезон дождей Замбези не в силах остановить стада гигантов. Они не только великолепно плавают, но и ныряют. Эта сторона слоновьих талантов известна не слишком широко, поэтому я испытал настоящее потрясение, когда в один из приездов в замбийский город Ливингстон в сотне метров от меня десяток слонов подошли к полноводной реке и легко вплавь перебрались на остров, прельстившись покрывавшей его густой растительностью.

В подобных обстоятельствах напрашивается такое решение, как выборочный отстрел. Не тут-то было! На конференции СИТЕС в Лозанне слонов перевели из «Приложения номер два» в «Приложение номер один». На деле эта бюрократическая процедура означала, что из списка животных, чье коммерческое использование разрешено в пределах оговоренных квот, их поместили в список видов, находящихся под угрозой уничтожения. То есть тех, на которых строжайше запрещена охота. Более того, изделия из них нигде в мире не подлежат продаже на законных основаниях.

В Лозанне Зимбабве пыталась бороться против таких драконовских мер, но не смогла противостоять сплоченному фронту международных природоохранных организаций из западных стран во главе с США. В 1997 году очередная встреча СИТЕС состоялась в Хараре, и в родных стенах зимбабвийцы не преминули дать бой чересчур горячим любителям животных. Хозяев поддержали Ботсвана и Намибия, которые тоже вдоволь намаялись с расплодившимися великанами. Особенно тяжкая участь досталась Ботсване, где на каждые два десятка жителей приходилось по одному слону. По подсчетам экологов, из 600 000 гигантов, обитающих на Черном континенте, 150 000, то есть четверть, живут именно в этих трех странах – Зимбабве, Ботсване и Намибии. Даже без отстрела, за счет естественной убыли к тому времени у них скопилось больше 100 тонн бивней. Дорогостоящее сырье пылилось на складах, хотя могло бы приносить пользу и животному миру Африки, и ее жителям.

Ясную позицию заняла по спорному вопросу организация КЭМПФАЙР. Я пишу ее название заглавными буквами, потому что слово «campfire», хотя и существует в английском, означая «бивуачный костер», в данном случае представляет собой сокращение. Его полная расшифровка звучит как «Программа управления общинными территориями для развития ресурсов коренных народов Зимбабве». Как говорил мне руководитель программы Таперендава Мавенеке, решение стало для его страны вопиющей несправедливостью.

– Глаза бы не глядели на этих, с позволения сказать, защитников природы, – брезгливо морщился он. – Они ратуют за полное изъятие слонов из экономики, а сами сидят в кондиционированных кабинетах за тысячи миль от слонов, которых якобы защищают.

Руководитель КЭМПФАЙР возмущался тем, что запрет на продажу бивней несправедливо лишал его страну солидных, честно заработанных денег.

– Получается, что нас, зимбабвийцев, наказали за неспособность других стран сохранить свое поголовье, – доказывал Мавенеке. – Мы платим огромные деньги за нефть, которая у нас не добывается, а нам говорят, что мы не имеем права продавать то, чем обладаем в избытке.

В отличие от некоторых «элитных» защитников природы, большую часть времени проводящих в европейских столицах и регулярно красующихся на экранах телевизоров, члены этой организации постоянно находятся на месте событий – в деревнях и национальных парках. Так вот, руководство КЭМПФАЙР убеждено, что контролируемый отстрел пойдет слонам только на пользу.

– Продав бивни, мы выручили бы дополнительные средства на содержание национальных парков и улучшение жизни людей, – втолковывал мне Таперендава Мавенеке.

По самым скромным оценкам, после запрета на продажу слоновой кости Зимбабве каждый год недосчитывалась не менее трех миллионов долларов. Для африканской страны деньги немалые. Тем более что пошли бы они на оснащение егерей средствами передвижения и связи, улучшение заповедной и туристической инфраструктуры. И слонам никакого ущерба, и людям сплошная выгода.

Но на международные природоохранные организации подобные аргументы не действуют. Там считают, что любое послабление неминуемо вызовет новый всплеск браконьерства. Если разрешить квоты, поди разберись, какой из продаваемых бивней добыт законно, а какой – нет. По данным секретариата СИТЕС, в 2013 году в мире был конфискован самый большой улов нелегальных бивней, составивший 42 тонны. Но утверждать, что это свидетельство резкого всплеска браконьерства, нельзя. Скорее, это говорит о возросшей эффективности правоохранительных органов разных стран и более тесной координации их действий.

Жесткий подход экологов производит впечатление на общественность, потому что, за исключением алчных охотников, никто не желает возвращения старых времен, когда каждый год уничтожались десятки тысяч животных, а подавляющая часть слоновой кости добывалась незаконно. Мир не забыл ужасные кадры хроники, запечатлевшие смердящие туши гигантов с кровавыми дырами вместо бивней. Интуитивно понятен и тезис о том, что слоны не кролики и быстро размножаться не в состоянии. В общем, когда защитники природы говорят, что период после Лозанны, когда удалось несколько приструнить браконьеров, был полезен, но недостаточен для полного восстановления поголовья, к ним прислушиваются.

Есть, правда, странный нюанс. Редко кто задается вопросом: почему при постоянном, судя по заявлениям экологов, разгуле браконьерства численность африканских слонов не меняется. Впервые заинтересовавшись проблемой выживания исполинов в середине 1980-х годов, я на протяжении трех десятилетий встречал одни и те же цифры: 500 000–600 000. Как же так? Если верить защитникам природы, в этот период поголовье великанов сначала стремительно падало, а потом стабильно росло? Почему же не менялась статистика?

Ответ прост и неприятен. Он заключается и том, что истинная численность властелинов саванны неизвестна. Профессионалы из международных природоохранных организаций, кочующие по конгрессам и форумам, пересчитывать бедных слоников по головам не будут хотя бы по причине большой занятости, а люди на местах озабочены решением местных проблем. Им глобальные цифры тоже неведомы.

В Хараре две точки зрения схлестнулись не на шутку. В повестке дня двухнедельного форума СИТЕС значилось больше 100 пунктов, но ни кризис с осетровыми, который больше всего волновал российскую делегацию, ни проблемы кубинских черепах, ни уничтожение широколиственных деревьев махогани по накалу и вниманию средств массовой информации и близко не смогли подобраться к дискуссиям о слонах.

Вопрос пришлось решать дважды. Сначала Зимбабве и ее союзницам удалось заручиться поддержкой большинства, но не хватило всего трех голосов для получения требуемых двух третей. Международные природоохранные организации торжествовали, но, как оказалось, рановато. В ход пошло беспроигрышное средство. Хозяева форума обвинили сторонников сохранения полного запрета, большинство которых составляют промышленно развитые государства, в империализме и… расизме, представив дело так, что те будто бы сознательно мешают развивающимся странам распоряжаться собственными ресурсами.

Пришлось создать специальную рабочую группу, ведь проблема из экологической превратилась в политическую. После изматывающих споров стороны пришли к единому мнению. Было решено, что, во-первых, – снимать запрет на охоту в какой бы то ни было форме рано, во-вторых, – нужно подождать полтора года и полностью прояснить обстановку с положением и численностью животных, а в-третьих, – по прошествии этого срока следует разрешить Ботсване, Зимбабве и Намибии продать Японии 60 тонн бивней из имеющихся запасов.

В Стране восходящего солнца радостно потирали руки. Токио испокон века выступал крупнейшим потребителем «матового золота», лишь в 2008 году его начали опережать Китай и страны Юго-Восточной Азии. Так уж сложилось, что каждый японец обязан иметь именную печать. Она заменяет на официальных бумагах личную подпись, не признаваемую в Японии законом. Конечно, печатку можно вырезать из дерева, камня, отлить из пластмассы, но ничего лучше слоновой кости пока найти не удалось. Важен и престиж. Одно дело, когда скрепляешь документ бивнем крупнейшего обитателя планеты, и совсем другое, – когда шлепаешь штамп дешевой пластмассовой безделушкой.

Бивни требуются на изготовление старинной китайской игры маджонг, получившей распространение в Японии и состоящей из 144 костей. Из них делаются куколки для театра дзёрури, некоторые части струнных музыкальных инструментов и плектры к ним. Пробовали вместо слоновой кости использовать китовый ус, но, как единодушно признают мастера, полноценной такую замену назвать нельзя.

К началу конференции СИТЕС в Хараре в Японии оставалось около 100 тонн слоновой кости. Резчикам такого запаса хватает примерно на четыре года. В преддверии надвигавшегося кризиса цены на экзотическое сырье выросли до 500 долларов за килограмм. Самые расторопные уже начали суетиться. Перед конференцией в аэропорту Осаки арестовали двух пассажиров, пытавшихся ввезти тысячи мелких кусочков бивней общим весом в несколько сот килограммов. Груз предназначался для изготовления личных печатей. После форума в Хараре в таких авантюрах отпала необходимость. А еще через три года на конференции в Найроби южноафриканских слонов вернули в список животных, фигурирующих в «Приложении номер два». Таким образом, состоялся частичный возврат толстокожих на коммерческий рынок. В Национальном парке Хванге и других зимбабвийских заповедниках егеря наконец смогли начать работу над восстановлением нормальной численности животных.

Возврат произошел не без ожесточенного сражения. Международные природоохранные организации предприняли наступление на медийном фронте, продолжающееся поныне. Горячие головы, чтобы избежать профилактических отстрелов, начали предлагать самые причудливые способы поддержания популяции слонов. В ход пошли «научные методы планирования семьи», то есть применение слоновьих контрацептивов, в том числе… презервативов. Меньше всего приверженцев такой, с позволения сказать, науки заботило, кто и как станет осуществлять их смелые идеи на практике. На моей памяти в Кении один парень попробовал подоить слониху. Дураку, как водится, повезло. Он сумел не только незаметно подобраться к животному с подветренной стороны, но и разок-другой дернуть за вымя. Для тех, кто не знает, где у слоних находится вымя, сообщу, что, в отличие от коров, оно располагается не между задними, а между передними ногами. Остального бравый дояр не помнил, но чудесным образом остался жив, чему несказанно обрадовался после того, как очнулся и пришел в себя.

Шутки шутками, но, понаблюдав за сражениями экологов с браконьерами, достоверно можно утверждать одно: сохранить и приумножить стада удалось там, где юридические нормы сумели увязать с экономической целесообразностью. В странах юга Африки, где наблюдается переизбыток слонов, нарушать закон невыгодно. Местных охотников приглашают в проводники и помощники к иностранным туристам. За лицензию на отстрел одного слона надо заплатить тысячи долларов, которые идут на охрану природы. При численности в десятки тысяч планомерный отстрел нескольких сот особей в год не наносит ущерба, а местные охотники имеют возможность честно заработать больше, чем за нелегальные бивни, добытые с риском для жизни.

К похожей системе экономического стимулирования опытным путем пришли американские натуралисты Марк и Делия Оуэнсы, проработавшие 13 лет в замбийском парке Северная Луангва. Как ни парадоксально, но тот же доллар, поставивший слонов на грань исчезновения, и иноземные охотники, правда, на сей раз цивилизованные, в новых условиях помогают слоновьему роду плодиться. Великаны сами способны «заработать» деньги на свое спасение, если поставить дело таким образом, чтобы туризм и охрана природы не мешали друг другу, а помогали. Как это уже давно происходит в ЮАР, где с 1960 года число гигантов возросло в десять раз. Именно такую, трезвую и практичную политику начинают проводить все больше африканских государств. И именно она внушает оптимизм в отношении будущего многострадального «большеголового племени» Африки.

Глава 7

Африка без снега

Со временем поездки в Зимбабве стали делом привычным и желанным. Хараре отделяет от столицы Замбии 500 километров, преодолеть которые по безупречным зимбабвийским дорогам можно часов за пять с учетом прохождения таможни, но обычно я не задерживался в столице, а отправлялся дальше, в национальные парки.

Вскоре после переезда через границу автомобиль останавливал человек с ранцевым огнетушителем, напоминавший добровольца-пожарного. Он опрыскивал машину какой-то жидкостью с невыразительным запахом, призванной отпугивать муху цеце, и дальше можно было ехать куда угодно. Насчет необходимости опрыскивания ничего определенного сказать не могу. С опасным насекомым, переносчиком возбудителя сонной болезни, сталкиваться не приходилось. По крайней мере мне так кажется. Судя по рисункам и фотографиям, цеце похожа на обыкновенных мух, поэтому ее можно было попросту не заметить.

Когда я впервые очутился в Зимбабве, с момента получения страной независимости прошло полтора десятка лет, но порядок, чистота и аккуратность по-прежнему соблюдались. Четко работали многие службы, в том числе природоохранные. В памяти всплывает картинка из посещения небольшого Национального парка Виктория-Фоллс, примыкающего к грандиозному водопаду. Едва въехав, я напоролся на носорогов. Их было трое. Носорог-папа занимался важным делом: методично почесывал увесистый рог о ствол раскидистого дерева мсаса, мелко дрожавшего от каждого прикосновения грозного боевого оружия. Рядом в густой тени возлежала мамаша. А у нее под боком уютно устроился носорожик-малыш. Счастливое семейство никак не отреагировало на медленно приближавшийся автомобиль. Видимо, давно притерпелось к назойливым и любопытным туристам.

Когда до животных осталось не больше трех десятков метров, из кустов вынырнул африканец в форме егерей национальных парков Зимбабве. Рассыпаясь в извинениях, он вежливо, но твердо потребовал открыть багажник.

– Без сомнения, сэр, у вас нет огнестрельного оружия, я понимаю, но таковы правила, – добавил страж.

Бросив беглый взгляд на содержимое багажника, он распрощался, пожелав счастливого пути и незабываемых впечатлений. В том, что они непременно будут, сомневаться не приходилось: на солнечную поляну, раскинувшуюся за семьей носорогов, вступало стадо зебр, а неподалеку по траве в поисках одной ей известных кореньев ползала дикая свинка-бородавочник.

Не у всех посетителей зимбабвийских национальных парков встречи с охраной проходили столь же беззаботно. Статистика свидетельствует, что в тот год от пуль егерей погибло больше сотни браконьеров из одной только Замбии. Охотники за наживой слетались в Зимбабве, как стервятники на Великую миграцию, потому что в их собственных странах слонов оставалось немного. Благодаря усилиям таких людей, как Марк и Делия Оуэнсы, которые упоминались в предыдущей главе, в замбийских парках гиганты сохранились, но чтобы их увидеть, приходилось прилагать недюжинные усилия.

Замбия была не одинока. Большинство африканских государств молило международное сообщество о помощи в защите редевшего поголовья диких животных и тщетно пыталась заманить туристов с тугими кошельками. А Зимбабве испытывала трудности иного рода. Связаны они были не с падением, а с ростом численности крупных млекопитающих. И не только их. Еще одной напастью было нашествие туристов. Их шумные орды не давали прохода в таких достопримечательных местах, как водопад Виктория и водохранилище Кариба на реке Замбези. Количество иностранных гостей, ежегодно прибывавших туда, подступало к миллиону. И это не считая сотен тысяч местных жителей, для которых Кариба была излюбленным местом отдыха.

Защитники природы вновь забили тревогу. «Если не установить контроль над числом посетителей, не пресечь некоторые формы их поведения, уникальная среда обитания животного и пернатого мира в районе Карибы может полностью исчезнуть», говорилось в докладе, подготовленном по итогам обследования побережья рукотворного моря.

Согласно документу, под натиском толп туристов с их лодками и палатками подальше от берегов ушли бегемоты, буйволы, слоны и другие животные. В некогда девственных местах валялись кучи мусора, в воде плавали пивные банки, обрывки газет и прочие неприглядные отходы цивилизации.

Такая же ситуация сложилась вокруг водопада Виктория. Энергичные путешественники, валом валившие поглазеть на восьмое чудо света, вытоптали округу, лишив тропический лес многих экзотических видов растений, а регулярные круизы по Замбези распугали сухопутную и водоплавающую живность. Управление национальных парков пообещало провести обследование и определить максимальное число туристов, которое можно без ущерба для экологии разместить в самых посещаемых местах. Надо ли говорить, что защитников природы подобные заверения не успокоили.

Правда, однако, состояла в том, что именно туристы во многом помогли Зимбабве избежать исчезновения целых видов флоры и фауны, характерного для большинства стран континента. Здесь не пошли по проторенному и, как становится все очевиднее, порочному пути запретов. Что толку запрещать, к примеру, охоту на слонов или носорогов, если, во-первых, правительство не в состоянии обеспечить выполнение своего решения, а во-вторых, и это главное, если власти не опираются на поддержку населения. В Африке крестьяне, живущие вблизи заповедников, в лучшем случае глухи к заклинаниям экологов, а в худшем – служат пособниками браконьеров.

Извинить их трудно, а понять – легко. Для богатых белых туристов слоны и носороги, свободно разгуливающие по саванне, – вожделенная экзотика. Для бедных чернокожих земледельцев – лютые враги, вытаптывающие посевы. После браконьера, забирающего бивни, можно вволю поесть слонятины. Так зачем же мешать этому ремеслу, пусть и преступному в глазах государства?

В Зимбабве решили не запугивать, а экономически заинтересовать людей и разработали несколько соответствующих проектов. Самым успешным стала программа КЭМПФАЙЕР, которая упоминалась в предыдущей главе. Ее авторы ставили задачу создать выгодную для населения социально-экономическую систему, которая бы использовала источники получения прибыли, испокон веков существовавшие в данной местности. Начиналась программа в 1989 году как эксперимент в двух районах, а при мне действовала уже в двух десятках.

Идея проекта – направлять часть дохода от туризма на нужды местных жителей – кажется настолько естественным решением, что трудно объяснить, почему она раньше никому не приходила в голову. Само собой разумеется и то, что только они должны определять, как следует потратить деньги. Кому же, как не коренному населению, лучше знать, с чем в округе неблагополучно? Практика показывает, что чаще всего дополнительные доходы направляются на строительство школ, больниц, колодцев, мельниц, другие общие насущные нужды.

– Самое важное даже не в том, что все жители деревни, района получили от проекта что-то конкретное – работу, дорогу, чистую воду, – а то, как буквально на глазах изменился их образ мышления, – рассказывал мне Эллеот Набула, координатор КЭМПФАЙЕР в районе Ньяминьями.

Крестьяне перестали считать животных недругами, которых надо уничтожать. Они стали смотреть на них как на источник роста своего благосостояния, который следует охранять, чтобы он и дальше приносил всевозможные блага.

– Раньше браконьерам не мешали, а то и помогали, укрывая от погони, – продолжал Набула. – Теперь другое дело. Незаконная охота почти сошла на нет. Полностью избавиться от браконьерства, конечно, невозможно, но если сохранится нынешний минимальный уровень, уже хорошо.

Не в последнюю очередь благодаря таким программам, как КЭМПФАЙЕР, заложившим социально-экономический фундамент борьбы за сохранение фауны, количество слонов приблизилось в Зимбабве к 70 000. Половина из них, как уже говорилось, обитало в Национальном парке Хванге. Чтобы сократить поголовье до экологически приемлемого уровня, не прибегая к запрещенному отстрелу, руководство парка пустилось во все тяжкие. Оно даже развернуло рекламную кампанию, предложив каждому желающему купить себе… слона. Цены были бросовые: от 250 долларов и ниже, да вот беда – не шел клиент. Слишком хлопотное дело – перевозка гиганта на новое место. Компании, специализирующиеся на этом, прямо скажем, редком, нишевом бизнесе, есть в ЮАР и в Кении, но их услуги стоят не сотни, а тысячи долларов.

Покупали слонов в основном владельцы частных сафари-парков – популярных у туристов гибридов настоящих национальных парков и городских зверинцев. Животные живут там без клеток, но, по сравнению с парками, заповедная территория значительно меньше, а плотность заселения, соответственно, больше. В этих условиях сами обитатели себя прокормить не в состоянии, поэтому их надо подкармливать. Зато посетителям такие парки нравятся, так как там можно без особых усилий вдоволь налюбоваться дикими животными.

Неподалеку от столицы страны находился один из самых удачных сафари-парков, заложенный в 1968 году выходцем из Англии. Его гордостью всегда были львы. Гордые, ухоженные, они вальяжно лежали на скалах, подставляя солнцу упитанные бока.

«Помните – все животные опасны. Вы въезжаете на свой страх и риск», – предупреждала отпечатанная на билете инструкция. Но львам было наплевать на автомобили. Оторвать густые гривы от теплых камней их могла заставить только подошедшая львица.

Наблюдая за ними, я невольно перефразировал известную поговорку: дескать, и львы сыты, и туристы целы. В Зимбабве так оно и было. Почти. Незадолго до посещения сафари-парка газеты поведали о любителе приключений, который не удовольствовался пасторальными сценками под жаркими лучами солнца и решил поближе познакомиться с гигантскими кошками при холодном свете звезд. Причем не из окна автомобиля, а лицом к лицу, вернее к морде. Он подъехал к парку ночью, перелез через высокую ограду из металлической сетки и… На следующее утро на месте романтического знакомства обнаружили водительские права и связку невкусных ключей. Лев, он и сытый – все-таки лев.

Да, непросто достичь полной гармонии в отношениях человека с его не всегда меньшими братьями. Стоит чуть ослабить внимание к соблюдению защитных мер – начинается уничтожение диких животных. Если же удалось создать образцовую систему контроля над браконьерством и природоохранные усилия умело поощряются – расплодившиеся звери того и гляди и твой огород вытопчут, и самого ненароком сожрут. Но эта дилемма по крайней мере ясна и понятна.

Сложнее обстоит дело с поддержанием экологического равновесия в целом. Человеку свойственно полагать, что в детстве трава была зеленее, а погода лучше. Думаю, каждый подтвердит, что всю сознательную жизнь дома и на работе, по радио и телевидению слышит разговоры о том, как портится климат, и планета катится в тартарары. Человеку, внимающему подобным рассуждениям с самого нежного возраста, со временем начинает казаться, что раньше погода была мягкой и приятной, а теперь, что ни год, меняется к худшему, и над миром все явственнее нависает экологическая катастрофа. О том, что так же казалось его отцу, деду и прадеду, он обычно не вспоминает.

Климат действительно меняется. Это его естественное состояние. Он делает это регулярно и с удовольствием. Причем, как в случае с розовыми фламинго, ученым до сих пор доподлинно неведомо, в чем первопричина постоянных изменений. Но данное пустяковое обстоятельство не мешает влиятельному научному лобби проталкивать идею о парниковом эффекте и глобальном потеплении. В мире множатся паникерские прогнозы о таянии вечных льдов, повышении уровня мирового океана, наводнениях, а с другой стороны, – об опустошительных засухах, всеобщем голоде и неминуемых жестоких войнах за воду.

До поездки в Кению апокалипсические прогнозы сторонников гипотезы глобального потепления казались мне логичными, обоснованными, заслуживающими доверия. Сомнения стали закрадываться на брифингах, которые руководство Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП) каждый четверг проводило в своей штаб-квартире, приютившейся в зеленом найробийском пригороде Гигири. Впрочем, слово «приютившаяся» в данном случае определенно не подходит. Сотрудники ооновской структуры разместились в престижном районе с размахом и комфортом. Ориентироваться в бесконечных кабинетах, которые, как огуречные семечки, заполняли длинные корпуса резиденции, соединенные подвесными проходами и переходящие один в другой, я научился не сразу. В каждом кабинете сидели сотрудники, которые что-то постоянно писали и распечатывали. На каждой пресс-конференции участникам раздавали кипу бумаг, оформленных по правилам высшей штабной культуры: с пунктами и подпунктами, выделенными разнообразными шрифтами, с таблицами и цветными графиками. Вот только выжать из них хоть каплю дельной информации, полунамек на что-то конкретное, не удавалось.

В отчаянии мне стало казаться, что всему виной мой неродной английский и я чего-то фатально недопонимаю. Я проклинал свою несообразительность, а в душе зарождалось и крепло ощущение собственной неполноценности. Но наступило время собрать высший орган – Совет управляющих ЮНЕП. Документы заседаний стали переводить и распространять на русском, одном из официальных языков ООН. И что же? Их суть продолжала неумолимо ускользать. Выяснилось, что причина крылась не в степени владения иностранным языком, а в отсутствии конкретики в самих документах.

Постепенно не осталось сомнений в том, что лишенные реального смысла бумаги составлялись умышленно. Содержание искусно выхолащивалось, чтобы скрыть неприглядную правду: природоохранная организация ООН не делала и не собиралась ничего делать по существу, она лишь имитировала бурную работу с помощью бюрократических уверток.

Примерно так же обстояло дело с главным обоснованием необходимости существования ЮНЕП – страшилкой о глобальном потеплении. Программа ООН с помпой представила трехтомный доклад, подготовленный при участии ученых десятков стран мира. Объемный труд обосновывал неминуемость грядущей мировой катастрофы и возлагал вину за это на антропогенный фактор, то есть на деятельность человека.

Толстые книги с длинными списками маститых авторов и использованной литературы внушали невольное уважение, но стоило вдуматься в аргументы и доказательства, как возникало чувство неудовлетворенности и желание спорить. После въедливого прочтения текста становилось ясно, что стопроцентных доказательств у авторов коллективного доклада нет. Сомнения еще больше усилились после того, как в Найроби побывал авторитетный метеоролог, академик Юрий Антониевич Израэль. Послушав его неистовые споры с авторами доклада ЮНЕП, трудно было не укрепиться в мысли, что теорию глобального потепления нельзя считать истиной, которую безоговорочно признают все ведущие ученые.

Единого мнения у специалистов действительно нет. Но поскольку сторонники глобального потепления все время находятся на виду и имеют беспрепятственный доступ к средствам массовой информации, складывается ощущение, что в научном сообществе достигнут консенсус. Пламенные адепты теории продолжают настаивать на ее верности, частенько приводя в пример Африку. Прежде всего, ее горы. Прекрасно. Давайте отправимся туда, чтобы проверить, что же происходит с таянием ледников на самом деле.

Для начала всмотримся в горную гряду Рувензори (Вирунга). Их покрытые вечными снегами вершины древние греки считали истоком великого Нила. За причудливый, неземной вид Птолемей назвал их Лунными горами. В XIX веке авантюристы разыскивали их укутанные туманом пики, чтобы завладеть баснословными копями царя Соломона, будто бы таящимися в недрах их студеных пещер.

Населяющее склоны племя баконджо и поныне убеждено, что ослепительные белоснежные вершины Лунных гор – это лучезарные столпы нерукотворного дворца всемогущего бога Китасамбы. Божеству делают подношения, укрывая скромные дары под кокетливыми крышами игрушечных травяных хижин.

К Лунным горам стремятся туристы со всего света, чтобы по мере восхождения полюбоваться на все существующие виды растительности – от тропической до альпийской. Иностранных гостей, зачарованных дивными пейзажами, не смущает ни отсутствие первоклассного сервиса, ни подстерегающие на каждом шагу опасности. Многие годы труднодоступный район был местом боевых действий. На крутых лесистых склонах скрывались базы партизан, которых разыскивали и уничтожали правительственные войска.

Лунные горы протянулись вдоль границы Уганды с Демократической Республикой Конго. В высоту гряда порой достигает пяти километров, а самый высокий пик, Маргерита, поднимается еще выше. На картах Лунные горы именуются Рувензори, что в переводе с языка баконджо означает «место, откуда приходят дожди».

Название, данное американским путешественником и колонизатором Генри Морганом Стэнли (местные жители суеверно оставили священную обитель Китасамбы безымянной), вполне возможно, вскоре будет восприниматься как напоминание о чем-то бесследно минувшем. «Вечные льды» постепенно исчезают, а за ними со склонов величественной гряды пропадает и всегда имевшаяся в изобилии влага. Шесть ледников Рувензори съеживаются на глазах и могут полностью испариться уже к середине века, констатировала группа ученых из Уганды, Англии и Австрии.

В ходе экспедиции, продлившейся полторы недели, исследователи измерили толщину и площадь ледяных вершин. Полученные данные не дают оснований для оптимизма. Так, ледник Спик, который назван по имени путешественника XIX века, открывшего для Англии Уганду и первым добравшегося до истоков Нила, за последнее десятилетие уменьшился на три сотни метров. Толщина снега не превышает 20 сантиметров, что свидетельствует о малом количестве осадков и, как следствие, о невозможности исправить положение в ближайшем будущем.

Измерения проводились вполне надежным способом, соединившим древность с современностью. Участники группы обходили ледники пешком, а полученные результаты проверяли с помощью глобальной системы позиционирования, определяющей точную позицию на поверхности Земли путем подключения к навигационной системе космического спутника.

Ученым еще предстоит как следует обработать собранный материал, провести его тщательный сравнительный анализ. Сделать это трудно, так как отсутствуют надежные данные о состоянии ледников в прошлом. Невозможно получить и точные цифры о количестве осадков. Единственная в районе Рувензори метеостанция находится в аэропорту Касесе, расположенном на три с лишним километра ниже ледников.

Служба охраны природы и департамент метеорологии Уганды пообещали построить новую метеостанцию прямо в горах, чтобы впредь наблюдения были достовернее. Но и на основе предварительных заключений серьезная угроза ледникам под сомнение не ставится. Причем глобальный характер потепления, если эта теория верна, не оставляет им шанса. В этом случае повлиять на климат природоохранными мерами в Уганде или регионе не удастся в принципе. Обратить опасную тенденцию вспять можно будет только во всемирном масштабе.

Выводы международной экспедиции по горам Рувензори вряд ли кого-то удивили. Нечто подобное происходит и с самой высокой и известной вершиной континента – Килиманджаро. Тот, кто не успел полюбоваться на ее знаменитые снега, должен поторопиться, говорят ученые. Согласно последним прогнозам, впечатляющий образ, воспетый Хемингуэем и растиражированный Голливудом, может полностью исчезнуть в 2020-е годы. Во всяком случае, как засвидетельствовали исследования, за последний век площадь снегов Килиманджаро сократилась на 80 %.

В действительности для понимания процесса научные изыскания не нужны. Достаточно просто взглянуть на вершину. Любому туристу даже без бинокля очевидно, что, по сравнению с классическими видами на открытках и в фильмах, седая голова шестикилометрового пика значительно уменьшилась в размерах.

Что же получается, нас ждет нечто невиданное в истории Земли? Ничуть не бывало. Об этом тоже свидетельствуют научные исследования. Если покрывающий вершину ледник действительно полностью пропадет, гора вернется к состоянию, в котором пребывала 12 000 лет назад. Именно тогда на вершине потухшего вулкана Килиманджаро появился ледник. Причиной экзотического в экваториальном поясе явления стал установившийся в Африке необычайно влажный климат. Озеро Чад, например, ныне занимающее 10 000 квадратных километров, было в 35 раз больше.

В доисторические времена в результате интенсивного испарения и осадков пик сковал толстенный слой льда. Прозрачный панцирь оказался бесценным для изучения климата Земли. По слоям ледника, сохранившим в вечной мерзлоте свидетельства давно минувших эпох, ученые научились определять, как менялась погода. Подтвердились добытые археологами свидетельства жесточайшей засухи, обрушившейся на Африку 4000 лет назад и едва не уничтожившей египетскую цивилизацию. Отголоски страшного бедствия получили отражение в Библии. Возьмем на заметку, что применительно к тому древнему периоду ни о каком парниковом эффекте, ставшем делом рук человеческих, говорить не приходится.

Возможно, нечто похожее надвигается на Черный континент и теперь, считают некоторые ученые. Ускорившееся таяние снегов Килиманджаро – тому документальное подтверждение. За 40 лет толщина ледника уменьшилась на 17 метров, но год на год не приходится. Бывало, что ледник ежегодно терял чуть ли не метр. Как бы то ни было, слой остающегося на вершине ледяного покрова теперь составляет всего 50 метров.

Полное исчезновение немногочисленных снежных вершин Африки – проблема не умозрительная. Последствия экологической катастрофы в повседневной жизни почувствуют на себе миллионы людей. Дело не только в туристах, хотя и само по себе уменьшение их притока будет для африканцев достаточно болезненным, потому что без снегов Килиманджаро оскудеют валютные поступления.

Самое главное в том, что ледники – важный источник влаги. Без них обмелеют и засохнут крупнейшие реки. Уже сейчас в регионе начинает, пока не очень заметно, ощущаться нехватка воды. Не столь полноводны, как раньше, потоки, бурлящие по склонам Рувензори, на обмеление водоемов жалуются жители районов, раскинувшихся вокруг Килиманджаро.

По мнению экологов, едва ли не самая тревожная обстановка сложилась вокруг горы Кения – второй по высоте в Африке. Священное место народа гикую, обитель создателя всего сущего, единого бога Нгея, она испокон веков давала начало главным кенийским рекам. Теперь влага начала мало-помалу иссякать. Муниципалитет прилепившегося к склону Кении городка Наньюки, отчаявшись дождаться перемен к лучшему, нанял было специалистов для поисков альтернативных источников водоснабжения. Но в последний момент от затеи отказались, ибо свершилось чудо. Длительная засуха закончилась, и привычные источники вновь стало возможно использовать с прежней интенсивностью. Прямо как в библейские времена, семь тощих лет сменились тучными годами.

Как видим, в том, что касается глобального потепления, в Африке не все однозначно. По-разному можно трактовать и процессы, происходящие в других регионах мира. Так, Джейсон Бринер, доцент геологии из Университета штата Нью-Йорк в городе Буффало, используя новую технологию анализа окаменелостей Арктики, пришел к выводу, что глобальное потепление – феномен для Земли не новый.

Рекордное повышение температуры в атмосфере наблюдалось 5000–9000 лет назад. 3000–5000 лет назад максимально теплыми за всю земную историю были океаны. В результате в этот период ледяной покров Гренландии истончился больше, чем сейчас, хотя сторонники глобального потепления утверждают, что ничего подобного нынешнему таянию гренландского льда раньше, в доиндустриальную эпоху, не наблюдалось.

Есть среди ученых те, кто полагает, что готовиться следует не к потеплению, а к глобальному похолоданию. Британский профессор Ричард Харрисон доказывает, что в 2014 году солнечная активность снизилась до минимальных значений за целое столетие, и это может стать прологом к новому ледниковому периоду. По крайней мере малому, совпавшему с так называемым Маундеровским минимумом солнечной активности. То время запомнилось европейцам жестокими холодами, особенно сильно сковавшими Европу с 1645 по 1715 годы. На зиму лед покрывал Темзу, на санках катались по Дунаю, снег выпадал в Италии, замерзало Адриатическое море, от холода погибали сады во Франции и Германии, в Берлине и Вене регулярно мели метели, а жители Парижа не раз наблюдали пургу. Малый ледниковый период продолжался до начала XIX века, а ведь именно это столетие взято за «норму» сторонниками теории глобального потепления. От него отсчитывают «аномалии», когда измеряют температуру сегодня.

В пользу грядущего похолодания высказывается заведующий сектором космических исследований солнца Пулковской обсерватории Хабабулло Абдусаматов. По его наблюдениям, в последние годы активность светила уменьшается, что может охладить мировой океан и понизить температуру на всей планете.

С российским астрофизиком согласен японский океанолог Мототака Накамура. Его оценки говорят в пользу того, что похолодает значительно. Ледяной покров может распространиться почти до нынешних тропиков.

Подобное тоже случалось в истории Земли. Ученые напоминают, что наша планета пережила полтора десятка ледниковых периодов, каждый из которых продолжался примерно по 10 000 лет. Если придерживаться такой хронологии, получается, что мы живем в конце очередной сравнительно теплой межледниковой эпохи, и нам надо готовиться к очередному похолоданию.

В том, что наступает новый ледниковый период, убежден бывший заместитель председателя правительства России, доктор геолого-минералогических наук Владимир Полеванов. Он полагает, что главным предвестником грядущих холодов стало замедление и охлаждение теплого течения Гольфстрим, которому обязана уютной погодой Западная Европа. По мнению ученого, это явление послужило причиной участившихся погодных сюрпризов. Остывающая «печка» Гольфстрима повлияла на воздушные потоки в атмосфере. Прежде они постоянно циркулировали по планете, а сейчас надолго застаиваются в отдельных зонах. В 2010 году зависание антициклона вызвало чрезвычайную жару в центральной части России, а в Мексике вдруг выпал снег и свирепствовали не менее удивительные для этого региона морозы. В период малого ледникового периода в Средние века Гольфстрим тоже замедлялся, напоминает Полеванов. Кроме того, сейчас, как в те холодные века, наблюдается и очередное снижение активности Солнца.

Группа ученых, в которую входила сотрудник Научно-исследовательского института ядерной физики имени Скобельцына Елена Попова, восстановила солнечную активность за 1000 лет и сделала прогноз на будущее. Получилось, что к середине нынешнего столетия на Земле надо ожидать не потепления, а похолодания. Вывод основывается на изучении эволюции магнитного поля Солнца и количества пятен на его поверхности.

Амплитуда и пространственная конфигурация магнитного поля нашего светила постоянно меняются. Каждые 11 лет количество пятен на Солнце резко сокращается. Каждые 90 лет это сокращение, если оно совпадает с 11-летним циклом, настолько существенно, что пятен становится меньше примерно наполовину, а раз в 300–400 лет они почти исчезают. Самый известный период, когда пятен вместо обычных 50 000 оставалось всего с полсотни, окрестили Маундеровским минимумом. Тогда, как мы помним, Западной Европе пришлось буквально корчиться от холода.

Анализ солнечного излучения показал, что его максимумы и минимумы почти совпадают с серьезным увеличением и уменьшением количества пятен. Изучив это соответствие, а также проанализировав содержание в ледниках и деревьях таких изотопов, как углерод-14 и бериллий-10, ученые пришли к выводу, что солнечная магнитная активность имеет циклическую структуру. Выяснилось, что она резко снижается каждые 350 лет, причем ближайший спад начинается в наши дни.

Результаты исследований опубликованы в журнале «Сайентифик рипортс» и стали достоянием общественности в декабре 2015 года. Как раз в это время в Париже проходила Всемирная конференция ООН по вопросам изменения климата, собравшая глав почти всех государств планеты. На форуме по-прежнему говорили о глобальном потеплении и о том, что нужно сделать, чтобы к концу столетия температура на Земле не повысилась больше чем на 2 °С по сравнению с доиндустриальным периодом, то есть ХVIII веком. Это значит, что, по сравнению с сегодняшним днем, потепление не должно превысить 1,14 °С. Любопытная задача, что и говорить. Очень хочется, вопреки законам природы и здравому смыслу, дожить до празднования нового 2100-го года и посмотреть, что в результате получится. Хотя нет, не стоит даже пытаться. Все равно ни одного автора блестящей идеи к тому времени в живых не останется. Спрашивать придется у потомков. Им и расхлебывать.

Нельзя сказать, что адепты глобального потепления совсем не обращают внимания на тех, кто исповедует другие взгляды. Накануне всемирной конференции в Париже лишился работы ведущий прогноза погоды на французском телеканале «Франс-2» Филипп Вердье. Его отлучили от эфира за непозволительный проступок – публикацию книги, в которой проблема изменения климата названа «сплошным надувательством».

– Все просто: его наказали за инакомыслие, – прокомментировал глава издательства Давид Сера. – Мы знали, что книга вызовет резонанс, но увольнения не ожидали… Мы не питаем иллюзий и думаем, что увольнение связано с конференцией по изменению климата. Если вы в какой-либо форме ставите под сомнение эту теорию, значит, вы задумали что-то дурное, и с вами надо что-то делать. Поэтому дискуссия по данному вопросу невозможна ни в науке, ни в средствах массовой информации.

По крайней мере теперь понятно, почему западные журналисты так любят рассуждать об ужасах глобального потепления и так не любят давать слово тем, кто думает иначе. Консенсус требует жертв.

Что касается надувательства, то оно присутствует. В 2009 году хакеры вскрыли переписку сторонников глобального потепления, работавших в отделении климатологии Университета Восточной Англии в Норидже. Из нее следовало, что деятельность мужей науки подозрительно напоминает подгонку данных под нужный результат. Следует иметь в виду, что отделение входит в тройку главных поставщиков данных для действующей при ООН Межправительственной группы экспертов по изменению климата.

Примечательно, что оба скандала – и увольнение французского телеведущего, и «Климатгейт» (как тут же окрестили взлом электронной почты по аналогии с «Уотергейтом») – быстро затихли и прошли почти не замеченными. И это при том, что речь шла о вещах священных для постиндустриального мира: свободе слова и экологии.

Медиамашина глобалистов не дает сбоев и не знает случайностей. Иногда, правда, в документы вносятся непринципиальные поправки. В 2014 году вышел очередной доклад Межправительственной группы экспертов по изменению климата. На сей раз его авторы не стали делать упор на потепление, а предрекли общее ухудшение условий жизни на Земле: рост наводнений, лесных пожаров, эпидемий в беднейших странах, которые не в состоянии самостоятельно противостоять разрушительным последствиям потепления.

– Никакого апокалипсиса не будет, – заявил на это в интервью ТАСС заместитель директора Института географии Российской академии наук, доктор географических наук Аркадий Тишков. – Мы живем при нормальном развитии событий. Вопрос только в том, как интерпретировать изменения, которые мы сейчас наблюдаем.

Ученый не отвергает возможности ужесточения климатических условий и определенного повышения средней температуры, но не связывает это с теорией глобального потепления, предпочитая объяснять отклонения естественными причинами.

– Да, можно сказать, что в связи с ростом населения Земли, освоением территорий, исходно подверженных тем или иным климатическим явлениям, частота аномалий растет, – пояснил географ. – Да, есть регионы, в которых наблюдается относительный тренд изменений климата. Но это меньше градуса за десятилетия.

В мировой истории, напомнил Тишков, климат все время менялся. Причем скачки температуры, зафиксированные человечеством в прошлые века, бывали и более значительными, чем нынешние. Например, частота засух на европейской территории России в некоторые периоды была гораздо выше. И намного чаще на людей обрушивались аномально холодные зимы.

– Глобальная климатическая система живет своей жизнью, и человеку очень трудно на нее воздействовать, – убежден Тишков. – Человек влияет на долю градуса, но на климатические циклы повлиять не может.

Коснувшись прогнозов некоторых западных ученых, Тишков обратил внимание на то, что по мере роста населения Земли постепенно осваиваются территории с суровым климатом, где чаще случаются природные катастрофы.

– Хуже будет только потому, что человек расселяется, – отметил он. – У нас много наводнений на сибирских реках, но мы фиксируем их только там, где есть город или деревня. То же самое происходит в мире: чем больше человек расселяется и осваивает зоны рискованного существования, тем выше будет частота аномальных явлений. Где человек живет – там и цунами поработает хорошо, и смерч.

Применительно к России ученый подтвердил, что в последние несколько десятилетий в отдельных регионах потепление отмечено.

– Но далеко не во всех, – подчеркнул он. – Есть регионы, где идет обратный процесс, похолодание.

Данный вывод российского географа совпал с результатами исследования ученых из университета штата Флорида, опубликованного в 2014 году в журнале «Нэйчур клаймат чейндж». Впервые детально изучив показания метеостанций по всему миру более чем за столетие, американцы засвидетельствовали, что с начала XX века в некоторых регионах к югу от экватора наблюдалось снижение среднегодовой температуры.

Что касается распространенного в последние десятилетия ощущения «неправильности» погоды, то оно во многом возникает из-за того, что меняется сезонность температурных изменений.

– Если раньше процесс глобального потепления шел за счет смягчения зим, то теперь во многих регионах зимы достаточно суровые, и часто наблюдаются устойчивые морозы, – прокомментировал людские страхи Тишков. – Даже аномальный 2010 год за счет достаточно холодной зимы не стал для нас теплым.

Единственное, в чем российский географ безоговорочно согласился с авторами доклада ЮНЕП, – это то, что в жарких странах, прежде всего в Африке, значительное потепление, если оно случится, может осложнить жизнь людей. Он предложил развитым государствам помочь африканцам в решении их проблем.

Подводя промежуточные итоги баталий вокруг климата, можно констатировать, что надежда теплится и терять ее не стоит. Как видим, часть ученых не уверена в необратимости повышения температуры на планете, часть считает, что температура будет не расти, а падать, а некоторые, не отрицая умеренной прибавки тепла, полагают, что разворачивающиеся перед нами процессы не выходят за рамки обычных периодических изменений климата, которые Земля не раз переживала. В качестве доказательства приводятся и тысячелетние метаморфозы с ледником Килиманджаро, и более свежий факт. В 1960-е годы единственный раз в XX веке снежный покров высочайших африканских вершин неожиданно вновь пошел в рост из-за увеличения количества осадков, поднявших на метр уровень воды в Ниле и озере Виктория. Этот период продолжался недолго, всего несколько лет. И все же он показателен и свидетельствует о том, что окончательные выводы делать рано.

Если уж всерьез говорить о проблемах горы Кения, то глобальное потепление не будет главной из них. В отличие от Рувензори, ее окрестности давно и плотно заселены, и даже защитники природы склонны связывать нынешний кризис не столько с климатическими изменениями, сколько с непосредственной хозяйственной деятельностью человека. Гора, как и гряда Рувензори, давно объявлена заповедником, но это не останавливает ни лесорубов, ни земледельцев, ни возделывателей марихуаны, которую в Кении называют бханг. Аэрофотосъемка, проведенная по заказу ЮНЕП, – одно из редчайших конкретных дел, осуществленных по инициативе этой организации, – показала, что покрывающий склоны пышный зеленый ковер испорчен многочисленными залысинами. Установленные на самолетах фотокамеры зафиксировали вырубку лесов на продажу, под посевы сельскохозяйственных культур, под делянки наркотических растений.

Положение усугубляется тем, что при правившем четверть века режиме президента Даниэля арап Мои раздача лесных участков считалась надежным способом вербовки сторонников. Перед каждыми выборами политическим и финансовым тузам, традиционным вождям и активистам из закромов государства раздавались тысячи гектаров лучших, порой заповедных лесов. С новыми владениями, полученными задаром или за бесценок, не церемонились, вырубая их недрогнувшей рукой под плантации и постройки.

Под угрозу попали не только мелкие крестьянские хозяйства, но и крупные цветоводческие фермы, для процветания которых требуется немало воды. Между тем выращивание цветов стало одной из крупнейших экспортных отраслей Кении, обеспечивающей средствами к существованию полмиллиона человек. По поставкам в Европу страна вошла в число лидеров, на равных конкурируя и порой обгоняя Израиль, Колумбию, Зимбабве. Кенийские розы знают и в России. С учетом вкусов потребителей, в нашу страну поставляются сорта с самыми крупными бутонами и длинными стеблями.

Демократическая оппозиция, сменившая президента Мои, поначалу стала действовать нетривиально и с плеча. Вокруг горы решили возвести сплошной забор. А пока суд да дело, разом уволили всех лесников, многие из которых запятнали себя связями с наркобаронами и лесозаготовителями. После расследования на работу приняли только тех, кто сумел доказать непричастность к порче вверенных его попечению лесов. Но, как и следовало ожидать, разовая мера, призванная покончить с проблемой одним махом, не привела к настоящим улучшениям. Да и новые властители, выждав немного, продолжили раздавать заповедные леса нужным людям. Все вернулось на круги своя. Совсем как в природе с ее цикличным климатом.

Глава 8

Снег на экваторе

При восхождении на гору Кения с лесорубами, браконьерами и наркобаронами я не сталкивался. Не заметил и признаков хозяйственной деятельности, зато не раз видел следы крупной живности. Дикая природа, быть может, и отступает перед человеком, но на высоте более двух километров его присутствие ограничивается туристами и проводниками. Политики и нувориши в горах не водятся. Даже в Африке.

Взбиралась наша группа по витиеватому маршруту, и идти пришлось долго. Путь был короче, чем на Килиманджаро, где, чтобы добраться до знаменитого жерла потухшего вулкана, приходится преодолеть десятки километров. Но там надо спокойно и размеренно шагать по довольно пологому склону. Здесь же порой приходилось лезть по крутым откосам и предпринимать обходные маневры.

Штурм вершины шел ночью, что добавляло окружавшему пейзажу таинственности и величия. Особенно после того, как закончились последние приметы жизни. Добравшись до небольшой заиндевевшей площадки, я смог перевести дух и оглядеться. Впереди, едва заметная в лунном свете, проступала тропинка, протоптанная альпинистами в крутом каменистом склоне, на который предстояло подняться нашей группе. Где-то внизу, сзади, лежала долина.

Зеленая и приветливая под солнечными лучами, погрузившись в черноту ночи, она стала незримой и пугающей. Обернувшись, я увидел лежавший на противоположном склоне обширный ледник. Прорывая его, к небу вздымался острый пик, словно нимбом обрамленный яркими звездами – совсем как на эмблеме киностудии «Парамаунт пикчерс».

С самого начала восхождения не покидало чувство, будто передо мной проходят кадры научно-фантастического фильма. На глазах тропический лес сменялся покрытыми мхом хвойными деревьями, травяные джунгли ростом с добрый кустарник уступали место крохотным лишайникам, надоевшая влажная духота исчезала под напором сухого морозного воздуха, долгожданного и бодрящего, словно прилетевшего в далекую Африку с родной Русской равнины.

Полностью предаться иллюзии мешали всякие мелочи: заросли, корни, валуны, лужи, ручьи. Их надо было то и дело обходить, перешагивать, перепрыгивать, преодолевать, чтобы продвигаться все выше и выше к заветной вершине.

На самый верх смелости замахнуться не хватило. Чтобы покорить пик Батиан высотой 5199 метров, требуются специальное снаряжение и подготовка. Его двойник Нелион, до которого умелый метатель, стоя на Батиане, может добросить камень (если останутся силы), ниже всего на 11 метров и столь же малодоступен для скалолаза-новичка. Пришлось довольствоваться третьей по высоте вершиной – пиком Ленана. Он тоже не маленький – до пятикилометровой отметки не дотянул ничтожные 15 метров. Чтобы забраться на Ленану, достаточно крепких ботинок с рифленой подошвой и палки с металлическим наконечником. И вообще, заверили меня в турагентстве в Найроби, бояться нечего. Ежедневно туда поднимаются десятки туристов разных возрастов, в том числе пенсионеры. Некоторым покорителям перевалило за 70.

К несчастью, перед отъездом в руки попал путеводитель, авторы которого наряду с описанием природных красот не поленились привести и некоторую статистику. Оказалось, что на горе Кения регистрируется свыше половины всех известных в мире случаев отека легких. Стремясь побыстрее добраться до вершины, туристы не обращают внимание на необходимость акклиматизации и совершают восхождение за двое или даже за одни сутки. Не каждый организм выдерживает столь быструю смену обстановки. Нашей группе на подъем и возвращение отводилось три дня. Оставалось надеяться, что четыре месяца, проведенных к тому времени в Найроби, расположенном на полуторакилометровой высоте, достаточно подготовили легкие к стремительным подъемам и спускам.

Не бывает недостатка и в заблудившихся, бодро продолжал справочник. Особенно опасен плотный утренний туман, в котором могут сбиться с пути даже опытные проводники. Впрочем, радостно подчеркивали составители, «учитывая количество посещающих гору людей, число смертельных случаев поразительно невелико: менее 30 человек за последние полстолетия». На этом оптимистичном пассаже я захлопнул путеводитель и занялся сборами.

Они были недолгими. В турагентстве предупредили, что все необходимое можно получить напрокат в альпинистском лагере. Много вещей брать бесполезно. Хотя каждому восходителю предоставляется носильщик, перегружать парней не стоит. Посоветовали обязательно взять только толстый свитер да шерстяные носки. Рекомендация была как нельзя кстати: ни того, ни другого в гардеробе, естественно, не оказалось. Кто же летит в Африку с зимней одеждой?

На следующее утро, выбравшись из сутолоки космополитичного Найроби, наша группа, состоявшая из пяти человек, взяла курс на север, на экватор. Преодолеть предстояло меньше 200 километров по хорошей, на кенийский взгляд, асфальтированной дороге.

Снежный пик показался, едва мы миновали половину пути. Он возник впереди, в прорези, образовавшейся при прокладке шоссе по холму, на который поднималась наша машина. Съехав вниз, мы очутились на некоем подобии равнины и с тех пор почти не теряли вершину из виду.

Издалека гора впечатляла размерами, но казалась не очень высокой и довольно пологой. Иллюзию создавал огромный диаметр, составляющий, как сообщали справочники, почти 100 километров. Остроконечные снежные пики покоились на мощнейшем основании.

Я попытался представить, что испытал первый европеец, очутившись перед снежным тропическим чудом. Случилось это 3 декабря 1849 года, а первооткрывателем ледяной вершины стал миссионер Йохан Крапф. Его сообщение о необычайной находке географы высмеяли.

Прошло почти полстолетия, прежде чем цивилизованный мир смог поверить в возможность существования снега на экваторе. «Вдалеке за образовавшейся в горной гряде многоцветной живописной впадиной вздымается сверкающий белизной пик, – писал в конце XIX века путешественник Джозеф Томсон, очарованный уникальным зрелищем. – Его грани блестят и искрятся, подобно колоссальному алмазу. Он похож на гигантский кристалл или на сахарную голову».

Снежной вершиной долго любовались издали. Время шло, сменяли друг друга экспедиции, но дальше альпийских лугов исследователям продвинуться не удавалось. Одни плутали в покрывающих подножие обширных лесах, другие путались в бесчисленных холмах и долинах.

Окрестные жители, выходцы из народности гикую, лишь посмеивались. Они-то знали, почему у бледнолицых пришельцев ничего не выходит. На волшебной горе Кириньяга живет великий и всемогущий бог Нгей. Когда-то он привел туда первого гикую, показал ему сверху всю страну и приказал, спустившись, построить жилище. Так началась история трудолюбивого земледельческого народа. Но с тех пор никто и никогда уже не мог подняться на заколдованную вершину, гласило предание.

Гора Кения оставалась непокоренной до 1909 года, когда на нее взошел знаменитый альпинист викторианской эпохи сэр Хэлфорд Макиндер. В те времена Африка была столь экзотическим и малоисследованным для европейцев местом, что подвиг остался незамеченным. Гораздо больше шума наделало восхождение другого англичанина, исследователя Гималаев Эрика Шиптона, совершенное два десятилетия спустя. Тогда же его соотечественник Эрнест Карр, одержимый техническим прогрессом, не без успеха попытался заехать на священную гору на «Форде». Автомобиль остановился на высоте 4260 метров.

И началось. На штурм горы Кения ринулись все кому не лень. В 1933 году на пик Ленана водрузили большой металлический крест, который папа римский Пий XI подарил основанной неподалеку католической миссии. На склоне горы на 36 гектарах вырос шикарный «Маунт Кения сафари клуб». К услугам гостей – стриженые лужайки, гольф, теннис, лошади, бассейн с подогретой водой, пруды с лебедями.

Из опасного приключения восхождение превратилось в увеселительную прогулку. С этой мыслью отправился в путь и я, она постоянно всплывала, когда навстречу попадались микроавтобусы с названиями туристических агентств. Пейзажи за окном также настраивали на благодушный лад: по обе стороны шоссе простирались банановые плантации, по обочинам тянулись вереницы людей с тяжелыми связками плодов.

За время освоения горы появилось больше 30 маршрутов восхождения. Большинство из них по плечу только опытным альпинистам, но шесть годятся и для простых смертных. Мы выбрали самый быстрый и короткий – через селеньице Наро-Мору, известное благодаря самой чистой и ухоженной в стране железнодорожной станции. Оно и немудрено. При двух поездах в неделю у персонала более чем достаточно времени для наведения во вверенном хозяйстве образцового порядка.

Знаменитой станции мы не увидели, так как сразу же проследовали в базовый лагерь, растянувшийся вдоль ручья цепочкой каменных домиков. По берегам теснились заросли, населенные певчими птицами. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, зажигая в воде веселые блики. Мы сели на скамейку. Тихо шелестела листва, навевая спокойствие и дремоту.

Идиллию разрушил пыльный «Ленд Ровер», с недовольным ревом подкативший к административному корпусу. Мотор замолк, дверца откинулась, но из машины никто не выходил. После долгой паузы на землю почти вывалилась женщина средних лет с растрепанными волосами и неестественно красным загаром, больше напоминавшим ожог. Мучительно морщась при каждом шаге, пошатываясь, она прошла в приемную. За ней, с некоторыми интервалом, проковылял краснокожий мужчина.

– Кто это? – оторопело спросил я подошедшего чернокожего парня спортивного вида.

– Туристы из Англии. Вернулись после восхождения, – охотно пояснил тот и представился, – меня зовут Пол. Я ваш проводник.

В следующие полчаса мы были заняты примеркой курток, спальных мешков, ботинок и балаклав – шерстяных чулок с прорезью для лица. Все вещи оказались порядком потрепанными. В пуховиках и спальных мешках не застегивались молнии, в башмаках стельки ни за что не хотели менять полюбившуюся им форму стиральной доски, балаклавам за долгую трудовую жизнь так ни разу и не удалось познакомиться со стиральным порошком или хотя бы с мылом, но делать было нечего. Отдав отобранную экипировку носильщикам, мы залезли в переделанный под автобус высоченный грузовик и выехали за ворота лагеря.

Колымага двигалась неспешно, позволяя пассажирам вдоволь насладиться удивительными для Африки видами. Никаких пальм, манго, авокадо и прочих сизалей. Хвойные леса, низкорослый кустарник, лопухи, репей. В сочетании со свежим ветерком, серым небом и мелким, нудным дождиком получалась натуральная российская средняя полоса. А ведь, судя по придорожной табличке, мы только подбирались к двум с половиной километрам.

Миновав монументальные ворота в национальный парк, охвативший кольцом огромную гору, грузовик углубился в лес. Асфальт кончился, дорога становилась все уже, а колдобины и ямы увеличивались в размерах. Наконец впереди показался узкий мостик, перекинутый через неширокий поток. Дальше двигаться можно было только на своих двоих.

По довольно крутой дороге, некогда проезжей, что следовало из остатков твердого покрытия, мы поднялись к небу еще на несколько сот метров. Повсюду росли высоченные африканские оливы, увешанные длинными гирляндами седого мха, который в простонародье зовут «стариковской бородой». Более привычный нам зеленый мох покрывал короткой щетиной основания стволов и выступавшие из красноватой земли валуны. Рядом от малейшего ветерка отчаянно скрипели непроходимые заросли бамбука.

На обочинах попадались следы копыт и лап. На склонах водятся львы, леопарды, буйволы, зебры, антилопы, дикие свиньи, перечислил Пол. Некоторые забираются на четыре километра, хотя такое происходит нечасто. Наведываются на высокогорье и слоны, о чем свидетельствовал их ни с чем не сравнимый помет. Национальный парк раскинулся на территории свыше 2000 квадратных километров, и в нем можно найти все что угодно, в том числе и эндемичные виды животных и птиц.

Заросли вокруг выглядели девственными и нетронутыми. А как же сообщения о том, что заповедные леса у подножия облюбовали наркодельцы? Оказалось, одно другому не мешает.

– Эти парни не промах, – заверил Пол. – Они выбирают местечко поукромнее и вырубают только часть деревьев. Так трудно заметить делянку с воздуха. Сдают ее бедным жителям окрестных деревень. Тем, кто присматривает за плантацией бханга, разрешают использовать часть площади под собственные посевы.

Полиция постоянно проводила облавы, но задерживала только исполнителей – оборванных крестьян, готовых на все ради куска хлеба. Эти бедолаги и садились в тюрьму. Заказчики, жившие в городском комфорте, продолжали разгуливать на свободе. Высокая норма прибыли позволяла им спокойно пережить потерю пары плантаций.

Важность сохранения экологической системы горы Кения, где берут начало многие реки страны, хорошо понимали еще в колониальные времена. Национальный парк был создан в 1949 году, а в 1978 году треть его ЮНЕСКО объявила биосферным заповедником.

Благодаря расположению на экваторе с июня по октябрь солнце находится на северной стороне горы. В это время южные склоны покрыты снегом и льдом. С декабря по март ситуация кардинально меняется. Теперь «зима» наступает на северной стороне. Именно в эти временные отрезки, совпадающие с сухими сезонами – с января по начало марта и с июля по начало октября, – рекомендуется совершать восхождения.

За климатическими изменениями на горе следит метеостанция, забравшаяся на трехкилометровую высоту. Туда мы с Полом и пришли. Рядом с приборами, фиксировавшими солнечную активность, атмосферное давление, количество осадков, стоял деревянный домик. В единственной комнате с двухъярусными нарами по периметру, к счастью, оказался камин. Но даже с его помощью ночью согреться не удалось. Холод был особый: всепроникающий и неистребимый.

Утром по росе двинулись выше. Крутизна росла, а дорога очень скоро кончилась. Дальше шла тропа, порой едва заметная. Быстро менялась растительность. Вековой лес исчез, уступив место сначала небольшим можжевельникам, а потом траве: роскошной, шелковистой и мягкой на вид, но очень жесткой на ощупь. Над ней возвышались странные растения, которые местные жители называли «страусиными перьями» и «водосборной капустой». На самом деле это лилипут крестовник, превратившийся в Африке в великана. Его листья, между которыми всегда можно найти воду, в самом деле похожи на перья страуса. Постепенно отмирая, они как бы создают теплую шубу, из которой вверх тянутся новые побеги. На горе Кения крестовник достигает пяти-шести метров. Еще выше вытягиваются лобелии, чьи мертвые старые листья также укутывают растение и спасают его от ночных холодов.

Тот, кому удалось выжить, обзавелся мощной защитой. Особый вид горных хорьков даманов, встречающийся только на горе Кения, появляется из чрева матери уже покрытый густой шерстью. Неудивительно, что эти неуклюжие толстые зверьки размером с кошку в изобилии водятся на высотах, немыслимых для других животных.

Нам повезло. Во время восхождения небо было ясным. Под ногами то и дело возникали лужи, но их почти всегда можно было обойти или перепрыгнуть. Когда над горой проливается дождь, а такое часто случается даже в сухой сезон, склоны превращаются в труднопроходимое месиво, а то и в сплошной поток воды.

Перевалив через хребет, мы спустились в долину, перешли по камням через быстрый ручей и вскоре увидели длинный каменный барак с железной крышей – последнее пристанище перед рывком на Ленану. У дома, в ожидании очередной порции отбросов, резвились жирные даманы, а вокруг расстилалась равнина, залитая солнечным светом, покрытая сочной травой, а кое-где украшенная каменными глыбами и прелестными кристально чистыми озерцами. День был в самом разгаре, остатки облаков рассеялись, перед нами во всей красе открылся блистающий пик. Надпись перед лагерем подсказывала, что до него оставалось подниматься меньше километра. Но, глядя на уходившие ввысь каменистые склоны, не верилось, что туда можно добраться без ледоруба и веревки.

…Пол разбудил ровно в три ночи. Рядом, в пляшущем свете ручных фонариков, проворно и споро, как на военных учениях, одевалась группа немецких туристов. На улице стояла морозная безветренная погода. Ярко светила луна. Впереди, дружно втыкая в заледеневший грунт палки, отбивали ритм немцы. Сзади неумолимо надвигалась еще одна германская группа. Оставалось покориться мерной тевтонской поступи и, двигаясь по проложенному авангардом серпантину, карабкаться все выше и выше, к мерцавшим над хребтом звездам.

Стоило подняться на сотню метров, как от растительности не осталось и следа. Вокруг расстилалась одна темная, безжизненная, промерзшая пустыня. Сильный ветер заставил поднять капюшон куртки. Из-за разреженного воздуха каждое движение требовало гораздо больших усилий, чем обычно, но Пол научил нас экономить энергию. Мы не торопились. Шагали сосредоточенно, молча, ровно, стараясь сначала наступать на пятку, а затем переносить вес на носок.

Передохнув на уступе, двинулись дальше. Тропа вывела на гребень. Слева, на противоположном склоне, белел ледник – грозный, величественный, равнодушный. В голове сама собой зазвучала музыка. Но не мелодичное оркестровое вступление ко второй части скрипичного концерта Брамса, обычно приходившее на ум при виде гор, а отрывистая какофония струнного трио Антона фон Веберна. На высоте звуки, раньше казавшиеся случайными и хаотичными, обрели стройность и гармонию. «Не зря Веберн так любил Альпы», – пронеслось в голове.

За грудой валунов показался еще один склон. Перед ним стоял игрушечный домик – «Австрийская хижина», названный так потому, что в 1973 году его построили австрийцы в благодарность за спасение сорвавшегося с пика соотечественника. В домике было жарко, тесно и шумно. Воздух прогорк от керосинок. На полках под потолком шевелились проведшие здесь ночь люди и скреблись вездесущие даманы.

Выпив по кружке горячего чая, мы выбежали наружу. Небо окрашивалось в багровые тона. Надо было спешить. На оставшиеся до вершины 200 метров, обычно занимающие час, ушло не больше получаса. Сердца выпрыгивали, ноги дрожали, воздуха отчаянно не хватало, но мы успели вовремя. Едва выбрались на маленькую плоскую, продуваемую всеми ветрами площадку пика Ленана, как навстречу из-за горизонта выкатился солнечный диск.

Отсюда, сверху, можно было рассмотреть все: «Австрийскую хижину», лагерь-барак, солнечную долину, а еще дальше явственно виднелся крошечный холмик со спиленным верхом.

– Килиманджаро, – сказал, затянувшись сигаретой, Пол. – Две самые высокие вершины Африки разделяет почти 400 километров, но при хорошей погоде они могут друг с другом поздороваться.

Настало время спросить, что же значит название горы, давшее имя стране.

– Белая гора, – ответил проводник. – Только не на моем родном гикую, а на масайском. А Ленана – имя вождя масаев. Предателя, дружившего с англичанами.

Обратный путь занял значительно меньше времени. Всю дорогу мы почти бежали, лишь изредка делая остановки. С наслаждением скинув на метеостанции опостылевшие тяжелые ботинки, довольные и гордые собой от сверхскоростного спуска, мы приготовились ждать носильщиков, вышедших из лагеря-барака вслед за нами. Но нас посрамили. Нагруженные рюкзаками ребята не только вернулись раньше, но и успели приготовить обед.

Назад нас везли на джипе. Грузовик-автобус понадобился где-то еще. Носильщикам мест не хватило, и их просто бросили у ветхого мостика, в четырех с лишним часах ходьбы от базового лагеря. Когда машина тронулась, я оглянулся: парни, как ни в чем не бывало, готовились в путь и на прощание приветливо махали нам руками.

Они ходили по маршруту почти каждую неделю, получая крохи от немалых денег, которые платили за восхождение туристы. Но многие не имели и этого, поэтому ребята не роптали, а, напротив, считали себя счастливчиками. Им было все равно, чьи вещи нести, они не спрашивали национальность. Была бы работа, а остальное неважно. Они ходили бы в горы и чаще, но существовал график и очередность. Мы же, потирая ставшие непослушными ноги, по дороге в Найроби единодушно постановили: гора Кения, конечно, – несравненное чудо природы, увидеть которое – большая удача, но одного восхождения, честное благородное слово, вполне достаточно.

Хватило его и для того, чтобы осознать, что действительное положение дел на горе несколько отличается от паникерских докладов на международных экологических форумах. Восхождение, совершенное в первые месяцы пребывания в Кении, положило начало скептическому переосмыслению роли природоохранных и, шире, неправительственных организаций в современном мире. Не оспаривая их роли в привлечении внимания к насущным проблемам, я, тем не менее, позволю себе усомниться в независимости и непредвзятости некоторых общественников и представляемых ими структур.

Давно минули времена, когда работа таких организаций строилась на энтузиазме и внутренней убежденности в важности своего дела. В наши дни движущей силой зачастую становятся деньги, выделяемые в лучшем случае нейтральными спонсорами и государством, а в худшем – лоббистами, заинтересованными не в сохранении природы, а в продвижении личных корыстных интересов. В результате экологов используют для борьбы с конкурентами, деловыми и политическими. С помощью природоохранных организаций давят на инвесторов, чтобы получить щедрое вознаграждение за снятие препятствий на пути реализации дорогих крупных проектов. Привлекают экологов и для достижения других столь же малосимпатичных целей.

Значит ли это, что защитники природы не нужны? Конечно, нет! Просто эпоха, когда ими можно было только восхищаться, канула в лету. Теперь деятельность экологов все чаще превращается в отлаженную бизнес-машину, порой неотличимую от той, что создали столь ненавидимые ими международные корпорации, хищнически уничтожающие природу.

Но и забывать об энтузиастах, готовых рисковать жизнью ради сохранения нашей чудесной планеты, не стоит. Надеюсь, мои читатели сохранят в памяти образы этих людей, беззаветно преданных своему благородному делу. Хочется верить, что кого-то книга побудит съездить в Африку, чтобы собственными глазами взглянуть на ее богатейший животный и растительный мир. Благодаря современным видам транспорта сделать это можно быстро и довольно просто, хотя, конечно, обойдется такая поездка в копеечку. Если хотя бы несколько читателей совершат сафари, откроют для себя неведомый прежде Черный континент, проникнутся его непричесанной красотой и естественным величием, я сочту свою задачу выполненной на 100 %.

Заключение

Страсть, объединяющая всех

Sport has the power to change the world. It has the power to inspire, it has the power to unite people in a way that little else does. It speaks to youth in a language they understand. Sport can create hope, where once was only despair. It is more powerful than governments in breaking racial barriers. It laughs in a face of all types of discrimination.

– N. R. Mandela[14]

Под словом «Африка» обычно понимают нечто единое и однородное. Трудно вообразить себе ошибку серьезнее, потому что на самом деле Черный континент подобен лоскутному одеялу.

Его населяют народы, которые отличаются друг от друга не меньше, чем шведы и китайцы, баски и нивхи. Частенько даже в одной стране сталкиваешься с таким разнообразием, что впору говорить о разных материках. В Демократической Республике Конго, например, насчитывается не меньше 800 племен. Часть из них состоит в родственных отношениях, но многие имеют друг с другом мало общего.

Стоит миновать государственную границу между двумя африканскими странами, как возникает другой мир. Попробуйте пеZреехать из замбийской провинции Медный пояс в конголезскую провинцию Катанга или наоборот. Несколько километров, и уже ничто не напоминает о соседней стране. Иными словами, рассуждать об Африке вообще, конечно, можно, но это будет разговор ни о чем. Энергичная Кения, расслабленный Занзибар, криминальная Сомали, православная Эфиопия, скромная Замбия, патриархальная Уганда… Можно множить и множить определения, и все они будут верными, и все – бессмысленными. Каждая африканская страна, за исключением, пожалуй, уникально однородной Ботсваны, представляет собой пеструю мозаику, изучая которую можно отыскать все, что пожелает душа. Надеюсь, читатели, добравшиеся до заключительной главы, уже поняли эту одновременно простую и сложную истину.

Завершая книгу, я задумался о том, что объединяет столь несхожих людей. Черный цвет, наверняка пришедший многим на ум, не годится. По-настоящему черных африканских народностей не так много. Большинство правильнее будет отнести к разным оттенкам коричневого, а суахили и сомалийцы совсем не похожи на людей, которых у нас, наперекор общемировой моде на политкорректность, по-прежнему называют неграми.

В самом слове, кстати, ничего зазорного нет. В португальском и некоторых других романских языках оно как раз и означает «черный». Но поди объясни это современным законодателям глобального общественного мнения. Не поймут. Так что лучше уж будем продолжать называть негров африканцами и чернокожими.

Итак, черный цвет и внешность отпадают. Не годятся для обобщений и традиции, обычаи, привычки, языки, религии, природа, погода, культура. Они тоже разные, что, собственно, и делает континент таким самобытным.

И все же одну, зато невероятно сильную, всепоглощающую общую страсть у африканцев выявить можно, причем сделать это не составит труда. Стоит раз оказаться на континенте во время футбольных ристалищ, окунуться в водоворот мощнейшей чувственной стихии, и сомнений не останется. Кожаный мяч – вот африканский идол, которому поклоняются, невзирая на племенные, имущественные, половые и другие различия. В него верят истово, его власти не угрожают ни революции, ни перевороты.

Сначала в полной мере я прочувствовал это в 1990 году в Мозамбике, когда наблюдал, как местные жители переживают за сборную Камеруна, впервые в истории континента пробившуюся в четвертьфинал чемпионата мира, проходивший в Италии. Групповой этап турнира я провел в крошечном приморском селении Виланкулуш, где не было телевидения и куда из Мапуту маленьким одномоторным самолетом доставляли видеокассеты с записями футбольных матчей. А потом пережил накал страстей в самой столице, куда поспел как раз на ключевую встречу камерунцев со сборной Англии.

Жизнь в городе остановилась, словно на видеомагнитофоне кто-то нажал кнопку «стоп». Гостиница «Полана», где я смотрел игру вместе с проживавшим там экипажем советского вертолета, поминутно сотрясалась от оглушительных криков. Когда в дополнительное время Камерун повел в счете, счастье, казалось, начали излучать стены, пол и потолок. А когда африканская сборная, несмотря на блестящую игру, уступила дорогу в полуфинал англичанам, всеобщее уныние засквозило даже в кофейном аромате, густо пропитавшем отель, но в тот миг потерявшим свою обычную притягательность.

Отправляясь в Замбию, я уже хорошо представлял себе, что значит футбол для африканцев, но отношение к игре в кожаный мяч, которое встретил в этой стране, ошеломило. Когда в 2012 году замбийская сборная завоевала Кубок африканских наций и впервые стала чемпионом континента, я был далеко от Лусаки, но, услышав новость, испытал такую радость и подъем, как будто все еще находился там. Честное слово, замбийцы заслужили триумф. Страна выстрадала свое право на футбольное счастье, с чем я ее искренне в душе и поздравил.

Кто видел, как болеют в этой стране, легко меня поймет. Помнится, в день, когда сборная играла с Тунисом в полуфинале Кубка африканских наций, сосед-замбиец запер беременную жену в спальне, включив ей для развлечения магнитофон.

– А что делать? – пояснил он мне. – Разволнуется еще, родит раньше времени. А сегодня ни такси не найдешь, ни в больнице никто не работает.

Он был прав: улицы Лусаки словно вымерли. Беременные женщины были, пожалуй, единственными жителями города, не смотревшими футбол. И то потому, что мужья не разрешали.

По большому счету в том, что творилось в Лусаке, не было ничего из ряда вон выходящего. Нечто подобное можно было наблюдать и в столицах других стран, чьи команды оспаривали главный футбольный трофей континента.

Когда шел репортаж об очередном матче финала Кубка африканских наций, весь континент приникал к теле- и радиоприемникам. Кстати, их продажи накануне очередного чемпионата резко подскакивали, несмотря на благоразумно поднятые торговцами цены. На время замирала вражда в Демократической Республике Конго, разделенной пополам затянувшейся гражданской войной. В едином ритме радовались и страдали мусульманский север и христианский юг 200-миллионной Нигерии, обычно такие разные и непримиримые. Возникало чувство национального единения, малознакомое в Африке, которая до сих пор чаще определяет себя по племенному, а не государственному признаку.

Сосед-замбиец оказался прав. В тот день Замбия проиграла Тунису 2:4. Поражение было воспринято как национальная катастрофа. Не обошлось без жертв: сердечные приступы унесли жизни нескольких фанатов. Кое-кто из раздосадованных болельщиков обратил гнев на первого попавшегося под руку. В городе Ндола пострадали… проститутки. Их поколотили за то, что, забыв о патриотизме, они во время полуфинала продолжали нести бесполезную вахту на перекрестках и у гостиниц.

– Вот из-за таких шлюх, как вы, и продули! – гневно приговаривали ндольцы.

Таков футбол в Африке. Едва наступает четный год, как весь континент погружается в неистовые споры. В трущобных пивнушках и в респектабельных барах, на пыльных остановках маршрутных такси и в надушенных салонах дорогих авто копья с хрустом ломаются в спорах о спортивных шансах пернатых, копытных, клыкастых, хвостатых.

Непосвященным лучше заткнуть уши. Долетающие фразы будут звучать сущим бредом:

– Слонам все равно паковать чемоданы… Белкам по силам только осы, да жребий не свел их вместе… Жеребцы бегают быстро, но растеряли зубы…

Газеты пестрят не менее интригующими заголовками: «Орлы взлетели над звездами», «Воины пали жертвами неукротимых львов», «Осы только раз прокусили слоновью шкуру».

Странные статьи печатаются не в обзорах голливудских новинок и не в хронике происшествий, а в спортивных разделах. Для миллионов африканских мужчин они звучат упоительной музыкой, потому что их появление означает начало очередного финала чемпионата Африки по футболу – самого ожидаемого события на континенте, который мировые средства массовой информации упорно обделяют хорошими новостями.

Чуднáя терминология понятна всем любителям популярной игры. Каждая африканская национальная сборная обзавелась звучной кличкой, которую болельщики и спортивные журналисты предпочитают названию страны.

Большинство команд выбрало талисманом животное или птицу. Неудивительно, что самыми востребованными оказались цари зверей и пернатых – лев и орел. «Симбами» именуют себя игроки сборной Демократической Республики Конго, «Львами Теранги» – Сенегала, «Львами Атласских гор» – марокканцы, а «Неукротимыми львами» – камерунцы. Между прочим, самая титулованная команда, пятикратный победитель африканского первенства. Просто «Орлами» зовут не снискавшую лавров сборную Мали, «Карфагенскими орлами» – более удачливых тунисцев, а «Суперорлами» – неоднократного победителя команду Нигерии.

Встречаются более оригинальные варианты. Гвинея и Кот-д’Ивуар посчитали самым достойным назваться «Слонами», сборная Бенина решила стать «Белками», Руанда известна как «Осы», а футболистам Буркина-Фасо показалось, что их манера игры сильнее всего напоминает «Жеребцов». И наконец есть те, кто отказался от заимствований из мира фауны. Египтяне рассудили, что им, наследникам великих династий, больше пристало именоваться «Фараонами», кенийцы – «Звездами», зимбабвийцы – «Воинами», а футболисты ЮАР, хоть и побывали в чемпионах, продолжают скромно называть себя «Бафана-Бафана», то есть «Парни».

Можно сколько угодно насмехаться, но, покопавшись в архивах, убеждаешься, что в Африке названия и имена и в самом деле мистическим образом влияют на результаты. Во всяком случае, за три десятка чемпионатов среди триумфаторов не было ни ос, ни белок, ни жеребцов, зато львов и орлов – хоть отбавляй.

Представители двух царственных видов встретились и в финале XXIV турнира, который прошел в 2004 году в Тунисе. Тот чемпионат стал для меня шестым подряд, за которым я, будучи в Африке, наблюдал самым пристальным образом, и в значительной мере символичным. В 1994 году с Туниса я впервые начал познавать африканский футбол. Десять лет спустя та же страна вновь приняла обязанности радушного хозяина. Срок вроде бы недолгий, но как много за это время изменилось.

В начале 1990-х за пределами Черного континента африканский футбол по привычке воспринимался снисходительно. Всем запомнилось артистичное выступление сборной Камеруна на чемпионате мира в Италии, но чемпионат Африки, несмотря на растущее внимание прессы, продолжал рассматриваться как событие местного значения. Африканских игроков, выступавших в первоклассных европейских клубах, можно было пересчитать по пальцам, а посему в отсутствие известных имен за пределами континента на тунисский финал мало кто обратил внимание.

Чемпионат 2004 года – совсем другое дело. Турнир, вернувшийся в Тунис десятилетие спустя, вызвал в Европе нешуточные страсти. Да и как было его не заметить? Только командам высшей лиги чемпионата Франции пришлось на месяц расстаться с полусотней африканских футболистов. В самом трудном положении оказался «Ленс», делегировавший шестерых игроков основного состава в сборные Нигерии, Камеруна, Мали и Сенегала. «Пари Сен-Жермен», «Сошо» и «Бордо», скрежеща зубами, отпустили по пять футболистов. 17 африканцев прибыли в Тунис из первого английского дивизиона, десять – из Бельгии. Массовый исход повлиял на течение крупнейших европейских чемпионатов, поэтому, как и следовало ожидать, некоторые ключевые игроки смогли вырваться в сборную собственной страны только со скандалом.

Попутно выяснилось, что африканцев можно встретить на футбольных полях трех с лишним десятков стран: от США и Японии до Португалии и Румынии. Выступили в Тунисе и участники чемпионата России. Причем, в отличие от прошлых лет, они были заметны и установили сразу несколько достижений. Так, впервые игрок российского клуба, полузащитник казанского «Рубина» марокканец Абделькерим Кисси оказался участником финального матча африканского чемпионата.

А случай с Питером Осазе Одемвингие, бывшим игроком «Пахтакора», «КамАЗа» и ЦСКА, вообще единственный в своем роде. Дело даже не в том, что, забив три гола за сборную Нигерии, он помог команде стать бронзовым призером. Просто, помимо нигерийского паспорта, у уроженца Ташкента Одемвингие, чья мать – русская, есть еще и российский паспорт. До тех пор наши граждане не были замечены не только в числе медалистов и бомбардиров, но и среди рядовых участников африканских чемпионатов.

Тунисский финал порадовал результативностью. Только на предварительной, групповой стадии команды забили 65 голов. Весомая прибавка по сравнению с 48 мячами, побывавшими в воротах на чемпионате 2002 года в Мали. Да и финальный матч, по сравнению с предыдущим турниром, оказался гораздо динамичней и зрелищней. Если в Мали после нулевой ничьей чемпионский титул пришлось разыграть в серии пенальти, в Тунисе для выяснения отношений с лихвой хватило основного времени.

Заслуженную победу праздновали хозяева. Атлетичной сборной Туниса удалось по всем статьям переиграть молодую перспективную команду Марокко. И хотя табло зафиксировало минимальный счет 2:1, он не отражал явного преимущества, которое чемпионы имели на протяжении обоих таймов.

Ход финальной игры удивил не только сторонних наблюдателей, но и самых преданных болельщиков Туниса. В Мали команда не забила ни одного гола, в финал домашнего турнира также пробилась не без проблем. Марокко, напротив, показала быструю и эффективную игру, забив больше всех, а пропустив – меньше. Как признались хозяева, перед началом соревнования задача завоевать золотые медали даже не ставилась. Успехом считался выход в четверку полуфиналистов.

Победа стала для «Карфагенских орлов» первой за 45 лет проведения африканских чемпионатов. Но финальный матч примечателен еще и тем, что, также впервые в истории, в нем играли две арабские команды. Такого не случалось даже в 1960–70-е, когда преимущество сборных северных стран было очевидным. И этот факт послужил грозным предостережением командам черной тропической Африки.

После того, как в 1996 и 2000 годах успех на Олимпийских играх праздновали сборные Нигерии и Камеруна, казалось, что не за горами и победа африканской команды на чемпионате мира. Но и в 1998 году во Франции, и в 2002 в Японии чернокожие сборные разочаровали. В Тунисе стало ясно, что это не было случайностью.

Играя в ведущих европейских клубах, африканцы приобрели опыт и основы тактического мышления, которых им так не хватало в прошлом, но незаметно подрастеряли умение импровизировать, играть вдохновенно и красиво даже в ущерб результату. Такой искренний и наивный футбол подчас мешал доводить до победы, казалось бы, уже выигранные матчи, но именно он ставил в тупик лучшие сборные мира, позволяя африканским командам срывать овации и приобретать поклонников на всех континентах. А вот арабам, близким по стилю к рациональным европейским сборным, потрепать нервы фаворитам удавалось куда реже. И смотрелись их удачи не как непредсказуемый захватывающий спектакль, а как тяжкая, изматывающая работа.

Превратившись в профессионалов, став серьезнее, научившись сдерживать чувства и просчитывать на несколько ходов вперед, чернокожие игроки утратили природные преимущества, а приобретенные новые качества сумели довести до весьма скромного уровня. В тактике и игровой дисциплине арабские сборные оказались сильнее.

Чемпионат 2004 года стал триумфом сплоченной командной игры, не открыв ни единой новой звезды. Не случайно, приз лучшего игрока турнира получил выступавший еще в 1994 году нигерийский ветеран Джей-Джей Окоча. Сыграл он достойно, но был отмечен, скорее, по совокупности заслуг. Что касается таких признанных виртуозов, как Это’О, Жереми, Диуф, от которых ждали многого, то они откровенно разочаровали.

Тягаться в организации и финансовых возможностях с северными странами тропической Африке не под силу. Получив право на проведение чемпионата, Тунис нанял опытнейшего тренера Роже Лемера, который в 2000 году сделал родную Францию чемпионом Европы. Оба гола в финале были забиты с помощью двух бразильцев, принявших тунисское подданство накануне турнира. Один из новоиспеченных латиноамериканских арабов по фамилии Сантуш с четырьмя голами стал лучшим бомбардиром чемпионов. На голову выше предыдущих, малийских, были стадионы. Хорошее качество полей многие футболисты назвали главной причиной роста результативности.

Перехват инициативы арабскими странами, долго находившимися в тени, болельщиков тропической Африки заметно раздосадовал. В Кении, например, финал вызвал заметно меньший интерес, чем предварительные матчи.

– Для меня чемпионат уже закончился, – объяснил равнодушие к результату знакомый спортивный журналист.

Примерно так же отвечали и другие кенийцы.

В следующих трех Кубках африканских наций неизменно побеждал Египет. Стабильное господство «Фараонов» подтвердило подмеченную в Тунисе тенденцию. Мне казалось, что на международной арене ничего хорошего она африканцам не сулила. К сожалению, так и вышло. В 2010 году Африка приняла чемпионат мира. Престижнейший турнир обещали Черному континенту благодаря звонким победам Камеруна и Нигерии, но приняла его ЮАР, первенствовавшая в конкурсе благодаря усилиям своего легендарного первого черного президента Нельсона Манделы. Накануне многие гадали: сумеет ли африканский футбол преодолеть кризис и выдвинуть новые самобытные таланты, которые, как Роже Мила и Джордж Веа, заставят восхищаться мир. Хотелось верить, что футбольная романтика и авантюризм, всегда отличавшие африканцев, утеряны ими не навсегда, а кризис – не более чем проблема переходного возраста. Увы, чемпионат показал, что пока африканцы не сумели создать плодотворный синтез, который позволил бы им выйти на новый уровень и утвердиться не в паре шагов от пьедестала, а на его верхней ступеньке.

Для меня же из сотен матчей африканских команд самой памятной, пожалуй, стала вполне рядовая отборочная встреча сборных Замбии и Габона, прошедшая весной 1994 года в Лусаке. Но ничем не примечательной она была лишь для непосвященных. Те, кто хотя бы чуть-чуть следили за сборной Замбии, ожидали игры со страхом, если не с ужасом. Нечего и говорить, что тот апрельский день я прожил, переполненный футбольными страстями. Начались они на перроне аэродрома, куда я отправился задолго до прибытия рейса из Габона, справедливо рассудив, что в столь исключительных обстоятельствах, если не занять место заранее, пробиться к самолету не помогут ни журналистское удостоверение, ни личное знакомство с начальником аэропорта.

Первым из самолета вышел капитан габонской сборной Касса Нгота. Нервно оглядевшись, он осторожно, словно опасаясь, что ступеньки вот-вот обрушатся, спустился по трапу и высыпал на бетон пригоршню белого порошка. Потом наступил на него и только после этого приободрился и с приветливой улыбкой двинулся навстречу встречавшим самолет правительственным чиновникам и представителям Футбольной ассоциации Замбии. Точно такой же маневр вслед за капитаном проделали все игроки, тренеры и официальные лица габонской делегации.

– У нас в Габоне только так: если идешь в гости к человеку, которого оскорбил, непременно возьми с собой джуджу. Порошок поможет остудить не в меру накалившиеся страсти, – разъяснил Нгота переполошившимся журналистам. – Мы вообще высоко чтим веру предков, потому что каждый габонец знает: если не уважать старинные обычаи, жди несчастий.

Угадав очевидный следующий вопрос репортеров, капитан поспешил добавить.

– Не волнуйтесь, никакой черной магии, – замахал он руками. – Сегодня уже никто не пользуется джуджу, чтобы выиграть матч. Если мы победим, это будет чистая победа.

Делая такое заявление, Нгота, конечно, погорячился. Джуджу по-прежнему широко используется в Африке по прямому назначению – чтобы гарантировать выигрыш. Применяют магические порошки и дворовые команды, и сборные. Ну, запретили официально вводить в тренерский состав колдунов на Кубке африканских наций 2002 года в Мали. Дескать, на дворе как-никак XXI век, неприлично, да и международная пресса зубоскалить будет. И что же? Сборные заслали в Мали штатных чародеев под видом рядовых болельщиков. Входит эдакий афро-тиффози на стадион, как бы невзначай просыпает тут и там чуть-чуть магического порошка, садится на место, отведенное согласно купленному билету, и начинает истово читать заклинания. Поди придерись.

В момент, когда капитан габонцев произносил слова о джуджу, стрелки часов показывали 14:58. Это означало, что до свистка к началу отборочного матча за выход в финал чемпионата Африки оставалось две минуты. В Лусаке на 35-тысячном Стадионе Независимости бурлили до отказа заполненные трибуны, в раздевалке томились замбийские игроки, в который раз опробовали аппаратуру телеоператоры и комментаторы, а габонским гостям еще предстояло преодолеть три десятка километров, отделявших столичный аэропорт от футбольной арены.

Но организаторы матча, узнав о приземлении соперников, вздохнули с облегчением. Пусть с опозданием, но игра, которую пресса заранее окрестила «самой важной в истории замбийского футбола», состоится. До последнего момента уверенности в этом не было. Перестал беспокоиться и я. Проблема с выездом из аэропорта отпадала. Надо было только пристроиться к колонне с футболистами, воспользовавшись броской наклейкой «Пресса» на лобовом стекле, и, под рев полицейских сирен, проезд с ветерком и без единой остановки до самого стадиона был гарантирован.

В Европе не знают такого накала эмоций, которыми сопровождается футбол в Африке. Тем более когда к чисто спортивным примешиваются иные чувства. Нескончаемые потоки громких эпитетов, словно из рога изобилия изливавшиеся накануне встречи со страниц газет и с экранов телевизоров, могли показаться чрезмерно напыщенными кому угодно, но только не замбийцам. Ведь на них слово «Габон» действовало сильнее любых заклинаний.

Все началось в апреле 1993 года, когда по пути в Сенегал у габонского побережья разбился самолет замбийских военно-воздушных сил с 18 игроками национальной сборной на борту. На родине этих парней обожали, ими восторгались, на них молились. В 1988 году шестеро из них выступали в той самой олимпийской команде, которая произвела сенсацию в Сеуле, разгромив итальянцев со счетом 4:0. Пятое место на Олимпийских играх стало высшим достижением замбийского футбола за всю его историю.

Страна оделась в траур, а придя в себя, бросилась искать виновных. Казалось бы, отвечать должны были те, кто отправил национальное сокровище в столь дальний путь на старом самолете «Буффало», отлетавшим два десятилетия и известным своей ненадежностью. Не тут-то было! Версии возникали самые разные. Кто-то считал случившееся террористической акцией. Высказывалось предположение, что это могло быть делом рук исламских экстремистов, которые решили отомстить Замбии за разрыв дипотношений с Ираком и Ираном. В замбийских средствах массовой информации все настойчивее стали звучать намеки и на то, что к катастрофе причастны власти Габона. Только собственных спортивных функционеров никто не торопился обвинять.

Замбийская сторона постоянно жаловалась на препятствия, которые Габон чинил при расследовании дела. Газета «Таймс оф Замбия» утверждала: «Своими действиями Габон подогревает спекуляции о том, что самолет был сбит. Видимо, он не очень желает установления истины, так как в этом случае необходимо будет ответить на вопрос о том, кто и почему это сделал». Министр обороны Бен Мвила даже пригрозил Габону «принятием соответствующих мер», если тот не изменит свою позицию.

Народ пришел к собственному выводу. Наши игроки не погибли, твердили мне знакомые, как только речь заходила о футболе. Во время остановки в Габоне футболистов схватила полиция, и они до сих пор сидят в тайной тюрьме, божились замбийцы, намекая на закрытые сведения из самых компетентных источников. Я не спорил. В истории каждой страны бывали случаи, когда люди массово отказывались верить в гибель своих сограждан. Взять хотя бы нашу легенду о воскресшем царевиче Дмитрии. А португальцы, например, десятилетиями не хотели считать погибшим короля Себаштьяу I. Они убеждали себя, что монарх не был убит арабами в зарубежном походе, и терпеливо ожидали его чудесного спасения и возвращения на родину. Замбийцы тоже хватались за соломинку и утешали себя самыми невероятными слухами. Комментировать подобные умозаключения скептически было небезопасно. В одной лусакской пивной человека, усомнившегося в бессмертии сборной и коварстве габонских полицейских, избили до потери сознания.

У многих пелена не спала с глаз и после того, как в паре сотен метров от трибун лусакского стадиона появились 30 могил (вместе с футболистами погибли тренеры, врачи, делегация футбольного союза).

– Здесь похоронено наше величайшее богатство, – не стесняясь слез, сказал на церемонии футболист Калуша Бвалиа. – Когда-нибудь мы построим на этом месте великолепный мемориал в память о тех, кто был гордостью нации.

Калуша, ключевой игрок сборной, хорошо знал всех погибших. Трагическая участь могла быть уготована и ему самому, но обошлось. Он добирался в Сенегал из Голландии, где играл за «Эйдховен», поэтому остался в живых.

– Если честно, умом я понимаю, что они погибли, но сердце не хочет верить, – Калуша Бвалиа перекрестился и печально посмотрел на могилы. – Но, как бы то ни было, мы, замбийцы, верим, что, если в наших душах живет память об умерших, их тень находится рядом и всегда помогает нам.

Кто знает, быть может, тени усопших товарищей действительно помогли Калуше и его новым коллегам по сборной. Во всяком случае, перенесенный после авиакатастрофы матч с сенегальской сборной все-таки состоялся, и замбийцы начисто переиграли грозного соперника, одну из сильнейших команд континента.

Новая сборная создавалась с нуля. Первым делом начался сбор пожертвований, и местные власти, бизнесмены, простые поклонники футбола передали крупные средства на нужды новой команды. Ветерану замбийского футбола Фредди Мвиле, игравшему когда-то в американском клубе «Атланта Чифс», поручили срочно набрать не меньше 30 игроков, из которых можно было бы сформировать костяк сборной. Из Дании поступило предложение бесплатно организовать для новой команды учебу и тренировочные игры.

– Это было очень кстати, и мы с благодарностью приняли приглашение, – рассказывал мне потом Мвила. – Ведь большинство из тех, кто оказался в моем распоряжении, были совсем молодые парнишки. Они никогда не выезжали за рубеж и не играли с иностранцами. Многие даже опасались выходить на поле против европейцев, потому что у тех, вы не поверите, белый цвет кожи. После поездки в Данию все эти пустые страхи остались позади.

Мвила, патриот национального футбола, не обиделся и не стал показывать характер, когда футбольные чиновники Замбии приняли предложение британских коллег поставить во главе сборной шотландца Яна Портерфилда, тренировавшего не больно успешный и богатый в те годы лондонский «Челси». За эту услугу от замбийцев также не потребовали ни цента.

Портерфилд рьяно взялся за дело, а Мвила стал его помощником, и очень скоро они смогли впервые вывести на газон лусакского стадиона свое детище – новую национальную команду. Надо было играть с марокканцами за выход в финальный турнир чемпионата мира.

– Я не то, что не играл с большинством этих ребят, но даже не знал их, – вспоминал Калуша Бвалиа, которому тогда был 31 год. – Когда я уже начал выступать в Европе, они еще были подростками.

Публика встретила сборную бурным ликованием. Трибуны захлебывались от эмоций. Даже президент страны Фредерик Чилуба и его свита вскакивали с кресел и кричали, не в силах скрыть своих чувств, но высочайшая поддержка не помогла. Первый тайм был обидно проигран. Хотя встреча началась с очевидным преимуществом замбийцев, гол влетел в ворота хозяев. Прозвучал свисток на перерыв, и тут зрители в едином порыве встали и повернулись в ту сторону, где находились могилы их прежних кумиров.

– Вы нужны нам! – скандировали десятки тысяч людей. – Помогите! Помогите!

Во втором тайме самозабвенный напор молодых замбийцев смел марокканцев с поля, а кудесник Калуша вкатил им два безответных мяча и обеспечил победу.

К удивлению скептиков и радости поклонников, новая команда фантастически быстро нашла свою игру. Она легко вышла в финал Кубка африканских наций, где завоевала серебро, уступив с минимальным счетом нигерийцам.

Надо было видеть происходившее в те дни в Замбии! После каждой победы гуляла вся страна: улицы наполнялись перекличкой клаксонов, незнакомые люди бросались друг другу в объятия, над возбужденными толпами гремел футбольный гимн «Чиполо-поло, а-а». В Лусаке мамаша на радостях потеряла семилетнего сына и нашла его через два дня на другом конце города. В Китве, вернувшись после празднования домой, болельщик обнаружил, что за это время у него украли 37 кур.

– Ничего, главное – мы выиграли! – воскликнул он. – Вот только что сказать жене? Она ведь у меня не болельщица.

После возвращения с серебряными медалями в честь сборной в главном соборе отслужили торжественный молебен, а президент наградил каждого игрока 10 000 долларов.

Но впереди была решающая встреча со сборной Марокко за выход в финал чемпионата мира. Чем ближе подступал тот день, тем сильнее нагнеталась обстановка: газеты печатали кипы победоносных прогнозов, наперебой предлагали выигрышные тактические схемы, помещали нескончаемые приветствия и напыщенные оды.

В подобной атмосфере как само собой разумеющееся воспринималось, например, такое платное газетное объявление: «Компания по производству презервативов “Максимум” желает национальной сборной максимум успеха в сегодняшнем, решающем отборочном матче. Презервативы “Максимум” – сильны в обеспечении максимальной защиты, чувствительны для получения максимального удовольствия».

Телевидение, обычно передающее спортивный обзор раз в неделю, ежедневно сообщало информацию из стана сборной в сводках важнейших политических новостей. Компании выстраивались в очередь за право внести вклад в организацию прямой трансляции из Касабланки. Всеобщий энтузиазм принял такие масштабы, что при одной мысли о возможном поражении становилось не по себе.

Надежды замбийцев не оправдались. Они упустили шанс поехать в США, проиграв со счетом 0:1. Масла в огонь подлило назначение габонца Жан-Фиделя Дирамбы главным арбитром матча. Российским болельщикам Дирамба запомнился тем, что не засчитал гол, по всем правилам забитый российской сборной в Афинах команде Греции. Замбийцам – тем, что засчитал мяч, по всем правилам забитый марокканцами в ворота их кумиров. Единственный и роковой мяч, лишивший возможности впервые принять участие в финальной стадии чемпионата мира.

Назначение Дирамбы было крупной ошибкой ФИФА. Международной федерации следовало бы предварительно просчитать возможные последствия. Тем более что предвидеть бурную реакцию замбийцев в случае проигрыша было несложно: «габонский след» в истории замбийского футбола надолго остался воспаленной раной.

Первый после поражения выпуск теленовостей вышел сразу после окончания встречи. Мрачный диктор ограничился лишь скорбным объявлением результата. Основные события начались на следующий день. Из всех уголков Замбии посыпались протесты на нечестное судейство и обвинения в подкупе.

– Габон – ты убил нас дважды! – скандировала многотысячная толпа в Лусаке. – ФИФА, где твоя честная игра? Мы требуем переигровки!

Демонстранты бесились много часов подряд. Тысячи орущих, прыгающих, пританцовывающих, размахивающих ветками деревьев и плакатами людей, казалось, впали в транс. Не обращая внимания ни на проносящиеся автомобили, под колесами которых они могли оказаться, ни на палящее солнце, болельщики, словно заведенные, без устали горланили свои лозунги.

Встречать сборную в аэропорт прибыл вице-президент. Глава государства не смог этого сделать по уважительной причине – был с официальным визитом в Китае. Но скорбел со всеми вместе. Как сообщила в официальном бюллетене президентская пресс-служба, узнав о проигрыше, президент и его приближенные долго не могли притронуться к яствам, приготовленными для них лучшими китайскими поварами.

От вице-президента ждали не только сочувствия, но и решительных действий. И он не подвел.

– Если потребуется, весь кабинет министров в полном составе полетит в штаб-квартиру ФИФА, – провозгласил политик.

– Если бы я мог убить судью, я бы это сделал, – добавил стоявший рядом министр по делам молодежи и спорта Дипак Пател.

Судя по грозному виду, в тот момент он действительно был способен на все.

Поутихшие было антигабонские настроения вспыхнули с новой силой. Имя Дирамбы стало в Замбии нарицательным. Им называли злейших врагов, использовали в супружеских перепалках, писали над дверьми общественных уборных, давали в качестве клички самым тощим, уродливым и шелудивым бродячим псам.

– Да ладно тебе, не будь Дирамбой, – говорили, уламывая несговорчивого человека.

– Ах, ты, Дирамба хренов, ну погоди! – неслось на улицах замбийской столицы вслед мелкому воришке или водителю автомобиля, обрызгавшего грязью.

Столь своеобычные проявления патриотизма с пониманием и сочувствием встречались властями, которые, кстати, и через два года после авиакатастрофы, до дня встречи со сборной Габона, так и не опубликовали доклад комиссии, расследовавшей обстоятельства гибели команды. Из уст официальных лиц и даже членов правительства раздавались заявления одно воинственнее другого, и подчас казалось: будь у Замбии и Габона хоть метр общей границы, не миновать бы миру еще одной «футбольной войны». Причем, в отличие от скоротечной латиноамериканской, она была бы гораздо длительнее и кровопролитней.

Трудно сказать, чем закончился бы этот странный, затяжной и односторонний конфликт, если бы не жребий. Он свел сборные двух стран в одну отборочную группу розыгрыша чемпионата Африки, финал которого прошел в 1996 году в ЮАР.

Решительные протесты замбийцев в Конфедерацию африканского футбола об изменении состава группы, естественно, ни к чему не привели. Оставалось либо подчиниться и играть с ненавистным Габоном, либо хлопнуть дверью и минимум на пару лет выбыть из официальных соревнований. Выбора, по сути, не было. Лишить широкие массы замбийских болельщиков любимейшего и едва ли не единственного доступного зрелища было бы с человеческой точки зрения слишком жестоко, а с политической – в высшей степени недальновидно.

Итак, надо было играть. Но как загнать назад льва, выпущенного из клетки? При мысли о том, что могло произойти в Замбии с габонскими футболистами, делалось жутко. И не только габонцам, но и замбийским властям, и футбольному руководству. Ко всему прочему, сложилось так, что матч Замбия – Габон должен был стать решающим в группе. Положение надо было исправлять, причем срочно. Пропагандистская машина заработала в обратном направлении. Со страниц газет исчезли антигабонские материалы, а из официальных кругов фонтаном брызнули елейные примирительные высказывания и призывы не поддаваться чувству мести.

– Давайте всегда помнить, что габонские гости – футболисты, а не солдаты, – убеждал болельщиков председатель Футбольной ассоциации Джейбс Зулу.

Скоро начало казаться, будто и не было в мире крепче дружбы, чем замбийско-габонская. Крупнейшая гостиница Лусаки спешно посвятила ей танцевальный вечер. Хотя билеты стоили больше 30 долларов, в просторном зале банану негде было упасть, а среди почетных гостей фигурировал сам президент республики. Прибыльный почин с готовностью подхватили дискотеки и ночные клубы. Бойко пошла торговля сувенирами соответствующего рода. А популярная музыкальная группа «Файв революшнз» даже выпустила к заветной дате альбом, посвященный эпохальному событию. Разумеется, все вошедшие в него композиции были обречены на регулярный выход в эфир на всех радиостанциях и стали хитами.

Не особенно полагаясь на пропагандистскую канонаду, власти параллельно приняли невиданные меры по обеспечению безопасности. Такое здесь было разве что во время случившегося за год до того подписания соглашения о мирном урегулировании в Анголе, когда в Лусаке собрались несколько десятков президентов, премьеров и министров (в том числе и из Габона).

В день матча в обычно малолюдном аэропорту дежурили сотни вооруженных стражей порядка. Вдоль трассы, ведущей к стадиону, разъезжали полицейские машины, в воздухе кружили вертолеты. По самым скромным подсчетам, все это, плюс ремонт стадиона, обошлось правительству во многие сотни тысяч долларов – сумма по местным масштабам более чем солидная. Среди прочих рассматривался и вариант с доставкой на стадион обеих команд в одном автобусе. Кто посмеет бросить камень в любимых героев во главе с «великим Калу» – Калушей Бвалиа, в то время игравшим уже в Мексике? От плана пришлось отказаться, ибо габонцы, напуганные сообщениями о царящей в Замбии футбольной лихорадке, предпочли появиться в Лусаке в последнюю минуту.

– Когда мы улетали из Либревиля, наши родные рыдали, – рассказал габонец Роже Ги Нзамба. – Они думали, что видят нас в последний раз.

Опасения оказались напрасными: габонские футболисты благополучно вернулись домой. Их простили – во многом благодаря тому же Калуше Бвалиа. Именно он отнял у гостей два очка, но подарил им возможность спокойно покинуть Замбию. В той атмосфере, которая сопутствовала историческому матчу, даже ничья была бы воспринята замбийскими болельщиками как трагедия, не говоря уже о поражении, которого на своем поле сборная не знала с 1969 года. Но то ли заждавшись соперников, то ли перегорев, замбийцы, почти весь матч суетились и часто ошибались. Прошло 10 минут, 20, 50, 75, а на табло по-прежнему горели нули. Поутихли трибуны, кто-то уже обреченно поплелся к выходу, но за девять минут до финального свистка «великий Калу» сотворил очередное чудо. Получив мяч спиной к воротам, он развернулся, ловко проскочил троих защитников и аккуратно, как шар в лузу, положил его мимо вратаря в самый угол ворот.

– Калушу – в президенты! – взорвались восхищенные трибуны под несколько растерянными взглядами из почетной ложи, где расположились в том числе и потенциальные участники будущих выборов главы государства.

– Он больше не великий! – исступленно орал болельщик на соседней трибуне. – Величайший! Велича-а-йший!! Ве-ли-чай-ший!!!

Вряд ли кто вспомнит, как доигрывались последние минуты встречи и как покидали стадион проигравшие гости. О габонцах как-то сразу забыли. Футбольная война закончилась, так и не начавшись, а на улицах Лусаки начался стихийный праздник. Три часа я не помышлял о том, чтобы завести машину, а когда с грехом пополам пробился на дорогу, ведущую в город, оказался в бурном водовороте карнавала.

До глубокой ночи по городу носились авто, с которых гроздьями свисали болельщики: счастливые, охрипшие от крика, махавшие руками и чудом умудрявшиеся не вывалиться на ухабах. В свете фар мелькали молодые и старые, мужские и женские лица, джинсы, цветастые юбки-читенджи, строгие двубортные костюмы, столь любимые, как это ни странно, в жарком африканском климате. Вместе со всеми отплясывали матроны с привязанными за спиной грудными младенцами. Какая-то девушка, не в силах сдержать чувств, прыгнула на капот моей машины и прижалась необъятной африканской грудью к ветровому стеклу. На ее майке я увидел две пожимавшие друг друга руки и флаги Замбии и Габона. А под ними – надпись на английском и французском языках: «Будьте друзьями. Ведь это всего лишь игра».

От автора

Прежде чем эта книга вышла из печати, у нее уже были читатели. Их отзывы, мнения и предложения помогли избежать досадных неточностей, уточнить формулировки, дополнить и развить некоторые темы. Автор выражает признательность всем своим внимательным и благожелательным критикам.

Подлинным счастьем стало общение со старейшиной российской африканистики Владимиром Алексеевичем Корочанцевым – неутомимым исследователем традиций и обычаев, человеком-легендой, чьим именем названа малая планета. Пусть как можно дольше он остается столь же энергичным, увлеченным и молодым душой.

Немало полезных наблюдений сделал Михаил Новиков – кандидат исторических наук, этнограф, филолог, путешественник. Его богатый и разносторонний опыт позволял увидеть в тексте то, что было скрыто даже от автора.

Самые теплые слова хочется сказать первому читателю Ивану Иванову, много лет возглавлявшему отдел стран Ближнего Востока и Африки журнала «Эхо планеты», кандидату исторических наук. Беседы с ним всегда давали повод к размышлениям, побуждали к дальнейшей работе.

Яркими, парадоксальными суждениями будил мысль Павел Мыльцев – африканист, кандидат исторических наук, значительную часть жизни проработавший на юге Черного континента. Практичными и дельными советами помог выпускник первой группы суахили Института восточных языков МГУ Владимир Фёдоров. И, конечно, нельзя не выразить безмерную благодарность дорогому МК, без чьей бесценной помощи этой книги попросту бы не было.

Что еще почитать об Африке?

Библиография составлена в помощь тем, кого заинтересовал Черный континент – его история, современность, политика, экономика, культура, природа – и кому хотелось бы побольше узнать о нем. Это трамплин, с которого можно стартовать в африканский мир. Кроме того, читатель найдет в ней все произведения, которые упоминаются в данной книге.

Поскольку библиография предназначена для российского читателя, в ней собраны прежде всего работы, написанные на родном для него языке, а также переводы. Думаю, многих приятно удивит их количество и разнообразие. Африка почти полностью отсутствует в наших газетах, на телевидении и радио, непросто повстречаться с ней и на просторах Рунета. Но книги о континенте, по праву считающемся «колыбелью человечества», в СССР и России издавались и продолжают издаваться. Из них можно составить достаточно объемный и объективный портрет бурной жизни сотен миллионов землян, лишенных внимания «цивилизованных» собратьев. И заодно лишний раз удостовериться в том, что принцип «Отсутствует на экране – значит не существует» не только неверен, но и вреден. В первую очередь для нас самих. Африканская жизнь порой гораздо любопытнее, чем забившая все информационное пространство американская и европейская.

Для удобства пользования книги приводятся в свежих изданиях, что облегчает их поиск. Исключение сделано для первопроходцев, чьи мемуары даются и в оригинальных первых изданиях, и в русских переводах. Стремлением сделать библиографию максимально удобной для читателя объясняется и членение списка на четыре части.

В первой собраны приключенческие книги, среди которых есть несколько детских. Очевидно, что в них бесполезно искать глубокое осмысление затронутых тем, но насколько бы легкомысленными ни казались эти произведения, из них тоже можно извлечь немало полезных знаний.

К африканской тематике обращались признанные мастера детективного жанра: Ле Карре, Смит, Семенов, Форсайт. Последний в романе «Псы войны» настолько подробно и скрупулезно описал подготовку к перевороту в вымышленной африканской стране, что книгу можно считать практическим пособием по этому еще недавно весьма распространенному ремеслу. Марк Боуден в «Падении “Черного ястреба”» сумел совместить документальный рассказ и художественный текст, поминутно воссоздав провальную операцию американского спецназа в столице Сомали, предпринятую в октябре 1993 года. Превосходно владеет материалом и уроженец ЮАР Уилбур Смит. Да и многие другие авторы раздела знают, как создать увлекательную историю, не поступившись правдой жизни. Что касается Джозефа Конрада, то он давно числится британским и мировым классиком.

Во второй части собраны «серьезные литературные произведения», хотя такое определение не совсем верно. Достаточно почитать пронизанные юмором и сатирой африканские романы Ивлина Во.

В этом разделе представлены все три нобелевских лауреата континента. Два из них – белые южноафриканцы. Надин Гордимер прославилась как представительница белого меньшинства, которая последовательно отстаивала интересы чернокожего большинства. О расовой дискриминации пишут и другие видные литераторы ЮАР, прежде всего представитель литературного направления «шестидесятников» (Die Sestigers) Андре Бринк. Кстати, термин впервые появился именно в ЮАР для обозначения группы прогрессивно настроенных представителей белой интеллигенции, писавших на близком к голландскому языке африкаанс, стоявших в оппозиции к правящему режиму и призывавших к реформам. Второй лауреат Нобелевской премии Джон Кутзее – самый титулованный писатель современности, единственный в истории обладатель двух Букеров. Правда, исключительно страноведческого в его книгах немного. Как Чехов по капле выдавливал из себя раба, так Кутзее целенаправленно изживал из себя «южноафриканскость», понимаемую им как провинциальность. И настолько продвинулся, что в романе «Ожидание варваров» невозможно понять не только в какой стране, но и на каком континенте происходит действие.

Третий лауреат – чернокожий нигериец Воле Шойинка. Но не меньше заслужил премию его соотечественник Чинуа Ачебе. Его действительно можно назвать представителем своего народа (игбо), выразителем его чаяний и надежд. Это же определение подходит и к гикую Нгуги ва Сионго (Тхионго), которому не первый год прочат Нобелевскую премию.

Вряд ли можно пройти мимо произведений датской баронессы Карен Бликсен и немецкой писательницы Стефании Цвейг, по книгам которых поставлены оскароносные фильмы. Писали о континенте и Эрнест Хемингуэй, и Элспет Хаксли. Все они повествуют о Кении, которой в литературном отношении особенно повезло.

Но в разделе есть книги и о других странах. Даже о Сан-Томе, о которой пишет португалец Мигел Соуза Тавареш, сын культовой португальской поэтессы Софии де Мелу Брейнер Андресен. Для российских читателей особый интерес представляет поэзия Николая Гумилёва и прозаическая трилогия Артура Карлуша Маурисиу Пештаны душ Сантуша, взявшего псевдоним Пепетела: «Майомбе», «Поколение утопистов», «Возвышенность и степь». В этих романах ангольский литератор затрагивает проблемы африканских государств, выбравших путь социалистического развития и тесно сотрудничавших с нашей страной.

На русский язык романы Пепетелы не переводились. Нет переводов и некоторых мемуаров первопроходцев Африки. Как ни странно, на русском не издавалась даже большая часть труда российского исследователя Черного континента Василия Юнкера, опубликованного в Австрии на немецком.

Для тех, кто владеет иностранными языками, особенно много любопытного собрано в четвертом разделе, где помещаются справочники, научные труды, научно-популярные книги и путевые заметки.

Изучая Африку, невозможно обойти такие имена, как Томас Пекенхэм, Тим Джил, Аполлон Давидсон, Бэзил Дэвидсон, Владимир Корочанцев, Иржи Ганзелка и Мирослав Зикмунд, Рышард Капусцинский, Мартин Мередит. Из их книг, написанных в разные годы, можно узнать почти всю историю континента, традиции большинства его народов, его проблемы и достижения.

Библиография дает возможность сравнивать и делать самостоятельные выводы. Возьмем, к примеру, легендарного путешественника Генри Мортона Стенли. Здесь есть и его труды, и изданная уже в нашем веке книга о нем Тима Джила, который первым получил доступ к семейным архивам. В результате прояснились неясности, исправлены ложные теории, долгое время считавшиеся общепризнанными. Не зря этот увесистый том в 2007 году лондонская «Санди таймс» назвала «Биографией года».

Есть и книга Тима Батчера, который через век с лишним после Стенли еще раз проделал его путь по реке Конго. А потом повторил путешествие знаменитого английского писателя Грэма Грина, в 1930-е годы прошедшего по нехоженым тропам Либерии. Очерки маститого литератора можно сравнить с дневником его двоюродной сестры Барбары Грин, тоже участвовавшей в авантюре. Как водится, мужской и женский взгляды на одни и те же события разнятся почти во всем.

Любителей истории порадуют мемуары ее творцов. В списке, например, присутствует автобиография первого чернокожего президента ЮАР Нельсона Манделы – человека с большой буквы, в представлении не нуждающегося, – и мемуары последнего белого президента страны Фредерика де Клерка. Есть и воспоминания лидера режима белого меньшинства Южной Родезии Яна Смита, и записки главы родезийской Центральной разведывательной организации Кена Флауэра, сделавшего ее одной из самых эффективных разведок мира, а после отстранения Смита перешедшего на службу к чернокожему правителю Роберту Мугабе.

В библиографии можно отыскать и множество других любопытных книг. Чего стоит только «Банановое воскресенье» Кристофера Мунниона, репортера «Дейли телеграф». Фактически это история Африки периода ее освобождения от колониализма в форме журналистских баек. Содержание книги верно отражает эпиграф: «Хвала Всевышнему, британского журналиста нельзя подкупить. Но наблюдать за тем, что способен натворить человек неподкупный, – тоже не слабое зрелище».

Отдельное удовольствие доставит разглядывание роскошно изданного двухтомника Кэрол Бесквит и Анджелы Фишер «Африканские церемонии», который по весу тянет на полпуда. Воспроизведенные в нем великолепные фотографии обрядов африканских народностей стоят десятков документальных фильмов.

Любителям природы понравятся книги Джой Адамсон, Джейн Гудолл, Бернгарда Гржимека, Дайаны Фосси, Питера Маттиссена… Но, чтобы не перечислять все издания, завершу краткий обзор надеждой на то, что в приведенном списке каждый сможет выбрать себе что-нибудь по душе. Ориентироваться в тематике и содержании помогут подзаголовки.

Часть 1.

Приключенческая литература

1. Буссенар Л. Капитан Сорви-голова. – М.: Новости, 1992.

2. Буссенар Л. Похитители бриллиантов. – М.: Республика, 1992.

3. Быстролетов Д. А. В старой Африке. – М.: Советская Россия, 1976.

4. Верн Ж. Пятнадцатилетний капитан. – М.: Нигма, 2015.

5. Дженкинс Дж. Берег скелетов. – М.: LST-Co, 1991.

6. Иванов И. О. Дети империи. Кинороман. http://nafaras.ru/Ivan/1Ivan Ivanov1.html

7. Конрад Дж. Сердце тьмы: повести. – СПб.: Азбука, 2011.

8. Коршунов Е. А. Гроза над лагуной. Приключения 1972. Приключения 1973. – М.: Молодая гвардия, 1973.

9. Коршунов Е. А. Операция «Хамелеон». И придет большой дождь. Наемники. – Кишинев: Лумина, 1983.

10. Краснов П. Н. Мантык – охотник на львов. – М.: Отчий дом, 2011.

11. Ле Карре Дж. Верный садовник. – М.: Эксмо, 2001.

12. Некрасова Л. В. Я из Африки. – М.: Молодая гвардия, 1965.

13. Патрик А. Смерть раненого зверя с тонкой кожей. – М.: Эт Сетера Паблишинг, 2003.

14. Семенов Ю. С. ТАСС уполномочен заявить. – СПб.: Амфора, 2015.

15. Смит У. Ассегай. – М.: АСТ, 2010.

16. Смит У. В поисках древних кладов. – М.: Вагриус, 1996.

17. Смит У. Голубой горизонт. – М.: АСТ, 2015.

18. Смит У. Когда пируют львы. – М.: АСТ, 2009.

19. Смит У. Охота за слоновой костью. – М.: АСТ, 2014.

20. Смит У. Те, кто в опасности. – М.: АСТ, 2014.

21. Смит У. Тени солнца. – М.: АСТ, 2012.

22. Фингарет С. И. Великий Бенин. – М.: Издательский дом Мещерякова, 2017.

23. Флеминг Й. Бриллианты вечны. – М.: Эксмо, 2007.

24. Форсайт Ф. Псы войны. – СПб.: ЭРВИ, 1993.

25. Хаггард Г. Р. Копи царя Соломона. – М.: Фирма АРТ, 1991.

26. Шклярский А. Приключения Томека на Черном континенте. – М.: Терра, 1992.

27. Bowden M. Black hawk down: a story of modern war. London: Corgi Books, 2000.

28. Jenkins G. A daystar of fear. London: HarperCollins, 1994.

29. Smith W. Golden lion. HarperCollins Publishers, 2016.

Часть 2.

Художественная литература

1. Абрахамс П. Горняк. Венок Майклу Удомо. – М.: Художественная литература, 1988.

2. Абрахамс П. Тропою грома. – М.: Художественная литература, 1986.

3. Агуалуза Ж. Э. Продавец прошлого // Иностранная литература. – 2013, № 2.

4. Амхарские народные сказки. – М.: Наука, 1979.

5. Ачебе Ч. И пришло разрушение. Покоя больше нет. Стрела бога. – М.: Книжный Клуб «Книговек», 2013.

6. Ачебе Ч. Стрела бога. Человек из народа. – М.: Прогресс, 1979.

7. Бликсен К. Из Африки. – М.: Махаон, 2004.

8. Бринк А. Мгновенье на ветру. – М.: Художественная литература, 1991.

9. Бринк А. Перекличка. – М.: Радуга, 1985.

10. Бринк А. Слухи о дожде. Сухой белый сезон. – М.: Прогресс, 1981.

11. Виэйра Ж. Л. Избранные произведения. – М.: Радуга, 1984.

12. Во И. Черная напасть. Сенсация. – М.: Слово/Slovo, 1992.

13. Вольпе М. Л. Два портрета на фоне Африки: Чинуа Ачебе и Нгуги ва Тхионго. – М.: Зебра-Е, 2003.

14. Гордимер Н. Дом Инкаламую. – М.: Известия, 1982.

15. Гордимер Н. Избранное. – М.: Художественная литература, 1989.

16. Гумилёв Н. С. Стихотворения и поэмы. – Л.: Советский писатель, 1988.

17. Избранные произведения писателей Южной Африки. – М.: Прогресс, 1978.

18. Камоэнс Л. де. Сонеты. Лузиады. – М.: Эксмо-Пресс, 1999.

19. Коуп Дж. Прекрасный дом. – М.: Правда, 1991.

20. Коуту М. Божьи яды и чертовы снадобья // Иностранная литература. – 2012, № 8.

21. Кутзее Дж. Бесчестье. – СПб.: Азбука, 2015.

22. Кутзее Дж. В ожидании варваров. – СПб.: Азбука, 2015.

23. Кутзее Дж. В сердце страны. – М.: Эксмо, 2012.

24. Кутзее Дж. Сцены из провинциальной жизни. – М.: Эксмо, 2015.

25. Нгуги Дж. (ва Тхионго). Кровавые лепестки. – М.: Прогресс, 1981.

26. Нгуги Дж. (ва Тхионго). Не плачь, дитя. – М.: Художественная литература, 1967.

27. Нгуги Дж. (ва Тхионго). Пшеничное зерно. Распятый дьявол. – М.: Художественная литература, 1988.

28. Нето А. Священная надежда. – М.: Прогресс, 1981.

29. Петух пропел в бухте. Произведения писателей Кабо-Верде. – М.: Художественная литература, 1988.

30. Поволяев В. Д. Лето в декабре (повесть). В кн.: Какого цвета звезды в Севилье. – М.: Московский рабочий, 1986.

31. Поэзия Африки. Библиотека всемирной литературы. – М.: Художественная литература, 1973.

32. Сенгор Л. Песнь ночи и солнца. – М.: Художественная литература, 1965.

33. Сказки Западной Африки. Живой огонь. – М.: Художественная литература, 1986.

34. Сказки и легенды Анголы. Истории Черной земли. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1975.

35. Сказки народов Африки. – СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2010.

36. Сказки Центральной и Южной Африки. Сын ветра. – М.: Художественная литература, 1989.

37. Тавареш М. С. Экватор. – М.: Центр книги Рудомино, 2016.

38. Хемингуэй Э. Зеленые холмы Африки. – СПб.: Азбука, 2004.

39. Цвейг С. Нигде в Африке. – СПб.: Азбука, 2009.

40. Шойинка В. Интерпретаторы. Аке, годы детства. Смерть и конюший короля. – М.: Радуга, 1987.

41. Achebe Ch. Anthills of the savannah. London: Penguin Random House, 1997.

42. Agualusa J. E. A rainha Ginga. Lisboa: Quetzal Editores, 2014.

43. Agualusa J. E. As mulheres do meu pai. Lisboa: Dom Quixote, 2007.

44. Agualusa J. E. Estação das chuvas. Lisboa: Dom Quixote, 1996.

45. Bellow S. Henderson the rain king. London: Penguin, 2012.

46. Bennett R. The catastrophist. London: Headline Book Publishing, 1999.

47. Boyd W. A good man in Africa. London: Penguin Books, 1982.

48. Couto M. Terra sonâmbula. Lisboa: Editorial Caminho, 1992.

49. Forester C. S. The African Queen. London: Penguin Books, 1956.

50. Gallmann K. African nights. London: Penguin Books, 1995.

51. Gallmann K. I dreamed of Africa. London: Penguin Books, 1991.

52. Huxley E. Red strangers. London: Penguin Books, 1999.

53. Huxley, Elspeth. The flame trees of Thika. New York: Morrow, 1959.

54. Huxley, Elspeth. The mottled lizard. London: Chatto & Windus, 1962.

55. Huxley E. The white man’s country. London: Chatto & Windus, 1935.

56. Lessing D. African laughter: four visits to Zimbabwe. Flamingo, 1993.

57. Lobo Antunes A. Cartas da guerra. Lisboa: Dom Quixote, 2005.

58. Lobo Antunes A. Os cus de Judas. Lisboa: Dom Quixote, 2009.

59. Mutahi W. How to be a Kenyan. Nairobi: Kenway Publications, 1998.

60. Ngugi wa Thiong’o. Detained: a writer prison diary. Nairobi: East African Educational Publishers Ltd, 1995.

61. Ngugi wa Thiong’o. Wizard of the crow. Harwill Secker, 2006.

62. Nicole Ch. The Happy Valley. Sheridan Book Company, 1994.

63. Ossambala B. K. le. Profil d’une romance: poèmes. Kinshasa: Édicion Sivi, 1973.

64. Pepetela. A geração da utopia. Dom Quixote. Lisboa, 1992.

65. Pepetela. Mayombe. Dom Quixote. Edicoes 70. Lisboa, 1980.

66. Pepetela. O planalto e a estepe. Dom Quixote. Lisboa, 2009.

67. Ruark R. Something of value. Safari Press. 2009.

68. Ruark R. Uhuru. Buccaneer books, 1996.

69. Vieira J. L. A vida verdadeira de Domingos Xavier. Lisboa: União dos escritores angolanos, 1979.

70. Vieira J. L. Luuanda. Lisboa: União dos escritores angolanos, 1979.

71. Zweig S. …doch die Träume blieben in Afrika. München: Langen Müller, 1998.

72. Zweig S. Wiedersehen mit Afrika. München: Langen Müller, 2002.

Часть 3.

Мемуары первопроходцев

1. Булатович А. К. От Энтото до реки Баро. Отчеты о путешествии в Юго-Западной области Эфиопской Империи в 1896–1897 гг. – СПб.: Типография В. Киршбаума, 1897.

2. Булатович А. К. С войсками Менелика II. Дневник похода из Эфиопии к озеру Рудольфа. – СПб.: Типография Товарищества художественной печати, 1900.

3. Елисеев А. В. По белу свету, 1–4. – СПб.: Издательство П. П. Сойкина, 1901–1903.

4. Камерон В. Л. Пересекая Африку. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1981.

5. Ковалевский Е. П. Путешествие во внутреннюю Африку. – СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1849.

6. Краснов П. Н. Казаки в Африке. Дневник Начальника конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии в 1897–98 году. – СПб.: Типография Главного управления уделов, 1899.

7. Ливингстон Д., Ливингстон Ч. Путешествия и исследования в Африке. – М.: Дрофа, 2009.

8. Стенли Г. М. В дебрях Африки. – М.: Эксмо, 2014.

9. Стенли Г. М. Как я нашел Ливингстона. – СПб.: Магазин иностранной литературы, 1873.

10. Юнкер В. В. Путешествия по Африке. – М.: Дрофа, 2008.

11. Álvares F. Verdadeira informação das terras do Preste João das Índias. Lisboa, 1540.

12. Baker S. W. Ismailia. London: Macmillan, 1874.

13. Baker S. W. The Albert N’yanza. London: Edward Arnold, 1903.

14. Brazza P. S. de. Conférences et lettres. Paris, 1887.

15. Burton R. F. The lake regions of Central Africa, 2 vols., 1860.

16. Cameron V. L. Across Africa. London: Daldy, Isbister, 1877.

17. Journals of the Rev. Messrs. Icenberg and Krapf, missionaries of the Church missionary society: detailing their proceedings in the kingdom of Shoa, and journeys in other parts of Abyssinia in 1839, 1840, 1841 and 1842. London: Seeley, 1843.

18. Junkers W. Reisen in Afrika. 1875–1886. Wien. Bd. I – 1889, Bd II – 1890, Bd III – 1891.

19. Krapf J. L. Reisen in Ost-Afrika: ausgeführt in den jahren 1837–1853. Stuttgart: Kornthall, 1858.

20. Livingstone D. The last journals of David Livingstone. London: John Murray, 1874.

21. Mackinder H. J. A journey to the summit of Mount Kenya, British East Africa. The Geographical Journal, May 1900, pp. 453–476.

22. Serpa P., Rocha A. A. da. Como eu atravessei Àfrica do Atlantico ao mar Indico, 2 vols. Lisboa, 1881.

23. Speke J. H. Journal of the discovery of the source of the Nile, 1863.

24. Stanley H. M. Coomassie and Magdala. The story of two British campaigns in Africa. London: Sampson Low, Marston, Low & Searle, 1874.

25. Stanley H. M. How I found Livingstone. New York: Scribner, Armstrong, 1872.

26. Stanley H. M. In darkest Africa. New York: Scribner, 1890.

27. Stanley H. M. My dark companions and their strange stories. New York: Scribner’s Sons, 1906.

28. Stanley H. M. The autobiography of Henry M. Stanley. Boston and New York: Houghton Miffin, 1909.

29. Stanley H. M. The Congo and the founding of its free state. New York: Harper & Brothers, 1885.

30. Stanley H. M. Through the dark continent. New York: Harper, 1878.

31. Thomson J. Through Masai Land. Sampson Low, 1885.

Часть 4.

Справочники, исследования, биографии, путевые заметки

1. Адамишин А. Л. Белое солнце Анголы. – М.: Вагриус, 2001.

2. Адамсон Дж. Африка глазами Джой Адамсон. – М.: Прогресс, 1977.

3. Адамсон Дж. Живущая свободной. – М.: Бертельсманн Медиа Москау, 2015.

4. Адамсон Дж. Пятнистый феникс. Пиппа бросает вызов. – М.: Армада, 1998.

5. Адамсон Дж. Рожденная свободной. – М.: Бертельсманн Медиа Москау, 2015.

6. Адамсон Дж. Свободная навсегда. – М.: Бертельсманн Медиа Москау, 2015.

7. Андреев И. Л. Тамтам сзывает посвященных. Философские проблемы этнопсихологии. – М.: Прогресс-Традиция, 2008.

8. Асоян Б. Р. Все еще удивительная Африка. – М.: Мысль, 1987.

9. Асоян Б. Р. Загадки леса Итури. Из африканского дневника. – М.: Молодая гвардия, 1986.

10. Асоян Б. Р. Сквозь 300 лет – от Кейпа до Трансвааля. Штрихи к портрету Южной Африки. – М.: Новости, 1991.

11. Африка. История и историки. – М.: Издательский дом НИУ ВШЭ, 2014.

12. Африка. Энциклопедический справочник. В 2-х т. – М.: Советская энциклопедия, 1986.

13. Африка. Энциклопедия. В 2-х т. – М.: Энциклопедия, 2010.

14. Африка: встречи цивилизаций. – М.: Мысль, 1970.

15. Бакстон Д. Абиссинцы. Потомки царя Соломона. – М.: Центрполиграф, 2002.

16. Бейлис В. А. Традиция в современных культурах Африки. По материалам западной и африканской литературы. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1986.

17. Бортницкий А., Мантель-Нечко И. История Эфиопии. – М.: Прогресс, 1976.

18. Букалов А. М. Пушкинская Африка. По следам романа о царском арапе. – СПб.: Алетейя, 2006.

19. Бюттнер Т. История Африки с древнейших времен. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1981.

20. В Египте и на Занзибаре (1960–1966). Мемуары советских военных переводчиков. – М.: Издатель И. Б. Белый, 2011.

21. Ваккури Ю. Цивилизации долины Нигера: легенды и золото. – М.: Прогресс, 1988.

22. Вальская Б. А. Путешествия Е. П. Ковалевского. – М.: Географгиз, 1956.

23. Верн Ж. История великих путешествий. В 3-х т. – М.: Престиж Бук, 1993.

24. Ганзелка И., Зикмунд М. Африка грез и действительности. В 3-х т. – М.: Издательство иностранной литературы, 1956.

25. Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Очерки путешествия в двух томах. Собр. соч. Т. 2. – М.: Государственное издательство художественной литературы, 1959.

26. Горнунг М. Б., Липец Ю. Г., Олейников И. Н. История открытия и исследования Африки. – М.: Мысль, 1973.

27. Горюнов Д. П. Возвращение в Африку. – М.: Молодая гвардия, 1983.

28. Гржимек Б. Для диких животных места нет. Они принадлежат всем. – М.: Армада-Пресс, 1999.

29. Гржимек Б. Серенгети не должен умереть. Мы жили среди бауле. – М.: Армада, 1998.

30. Гржимек Б. Среди животных Африки. – М.: Мысль, 1973.

31. Громыко А. А. Маски и скульптура Тропической Африки. – М.: Искусство, 1985.

32. Грязная работа ЦРУ в Африке. Сборник материалов. – М.: Военное издательство, 1983.

33. Гудолл Дж. Шимпанзе в природе: поведение. – М.: Мир, 1992.

34. Гумилёв Н. С. Африканская охота. – СПб.: Азбука, 2000.

35. Давидсон А. Б. Макрушин В. А. Облик далекой страны. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1973.

36. Давидсон А. Б. Муза странствий Николая Гумилёва. – М.: Издательская фирма «Восточная литература», 1992.

37. Давидсон А. Б. Сесил Родс – строитель империи. – М.: Олимп; Смоленск: Русич, 1998.

38. Давидсон А. Б., Филатова И. И. Россия и Южная Африка. Наведение мостов. – М.: Издательский дом НИУ ВШЭ, 2012.

39. Дэвидсон Б. Африканцы. Введение в историю культуры. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1975.

40. Емельянов А. Л., Мыльцев П. А. Забытая история великого острова. Мадагаскар в середине ХIХ – начале ХХ века. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1990.

41. Забродская М. П. Русские путешественники по Африке. – М.: Географгиз, 1955.

42. Зов Африки. Записки русских путешественников ХIХ века. – М.: Редакция журнала «Вокруг света» при содействии рекламно-информационного агентства РИПОЛ, 1992.

43. Игнатьев О. К. Операция «Кобра – 75». – М.: Издательство политической литературы, 1978.

44. Искусство народов Африки. Очерки художественной культуры с древности до настоящего времени. – М.: Искусство, 1975.

45. История Африки в XIХ – начале XX века. – М.: Наука, 1984.

46. История Африки в биографиях. – М., РГГУ, 2012.

47. История Африки в документах. В 3-х т. – М.: Наука, 2005–2007.

48. История Африки. Хрестоматия. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1979.

49. История Тропической Африки. С древнейших времен до 1800 года. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1984.

50. Капусцинский Р. Император. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1992.

51. Карпов Г. В. Генри Стенли. – М.: Географгиз, 1958.

52. Коминтерн и Африка. – М.: Алетейя, 2003.

53. Корочанцев В. А. Африка – земля парадоксов. – М.: Армада-Пресс, 2001.

54. Корочанцев В. А. Бой тамтамов будит мечту. – М.: Мысль, 1987.

55. Корочанцев В. А. Остров загадок и открытий. – М.: Мысль, 1982.

56. Корочанцев В. А. Под звездным небом Африки. – М.: Группа «Искатели», 2012.

57. Корочанцев В. А., Осипов А. А. Фрагменты южноафриканской симфонии. – М.: Молодая гвардия, 1989.

58. Кулик С. Ф. Черный феникс. Африканские сафари. – М.: Мысль, 1988.

59. Культуры Африки в мировом цивилизационном процессе. – М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1996.

60. Лавик-Гудолл Дж. и Г. ван. Невинные убийцы. – М.: Мир, 1977.

61. Ланге П. Континент коротких теней. История географических открытий. – М.: Прогресс, 1990.

62. Лот А. Туареги Ахаггара. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1989.

63. Львова Э. С. Зрелищная и музыкальная культура народов Африки южнее Сахары. – М.: Ключ-С, 2016.

64. Львова Э. С. Эта многоликая Эфиопия. Очерки по истории, культуре, этнографии. – М.: Ключ-С, 2009.

65. Мадагаскар. Золотой фонд биосферы. – М.: Прогресс, 1990.

66. Мир африканской деревни. Динамика развития социальных культур и духовная культура. – М.: Наука, 1997.

67. Народы Африки. – М.: Издательство Академии Наук СССР, 1954.

68. Непомнящий Н. Н. Ливингстон. Исчезнувший в дебрях Африки. – М.: Вече, 2014.

69. Ногейра да Кошта А. Золото Мономотапы и португальские торговцы. – М.: Мысль, 1984.

70. Пирцио-Бироли Д. Культурная антропология Тропической Африки. – М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН», 2001.

71. Риттер Э. Зулус Чака. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1989.

72. Российско-эфиопские отношения в ХIХ – начале ХХ века. Сборник документов. – М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1998.

73. Россия и Африка. Документы и материалы. В 2-х т. – М.: Институт всеобщей истории Российской академии наук, 1999.

74. Руэте Э. Принцесса Занзибара. Женщины при дворе султана Сеида Саида. – М.: Центрполиграф, 2010.

75. Сидорова Г. М. Война идей и война людей в зеркале Демократической Республики Конго. Из дневника дипломата. – М.: Наука – Восточная литература, 2015.

76. Сидорова Г. М. Вооруженные конфликты в Африке на примере Демократической Республики Конго. – М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2013.

77. Синицына И. Е. В мире обычая. – М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 1997.

78. Синицына. И. Е. Обычай и обычное право в современной Африке. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1978.

79. Токарев А. А. Португалистика в СССР и России. – М.: Весь мир, 2014.

80. Форсайт Ф. История Биафры. Собрание сочинений в 4-х т. Т. 1. – М.: Натали, 1992.

81. Фосси Д. Гориллы в Тумане. – М.: Прогресс, 1990.

82. Хофманн К. Белая Масаи. – М.: РИПОЛ классик, 2011.

83. Хохлов А. Н. Африка с нами. Рассказы об охотничьих экспедициях и приключениях. – М.: Росмэн, 1999.

84. Хохлов А. Н., Харебов С. А. Охотничьи (трофейные) животные Африки. – М.: Эра, 2000.

85. Швейцер А. Письма из Ламбарене. – Л.: Наука, 1989.

86. Шинкарев Л. И. Горький дым саванны. – М.: Советская Россия, 1989.

87. Шубин Г. В. Российские добровольцы в англо-бурской войне 1899–1902 гг. – М.: Издательский дом XXI век – Согласие, 2000.

88. Эфиопские хроники ХVIII века. – М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1991.

89. Achebe C. The trouble with Nigeria. Forth Dimention Publishing. 1998.

90. Achebe C. There was a country: a personal history of Biafra. Penguin Press. 2012.

91. Adamson J. Peoples of Kenya. London: Collins Harvill, London, 1967.

92. Antunes J. F. Jorge Jardim agente secreto. Venda Nova: Bertrand Editora, 1996.

93. Bell W. D. M. The wanderings of an elephant hunter. London Neville Spearman, 1923.

94. Bennett H. Fighting the Mau Mau: the British army and counter-insurgency in the Kenya emergency. Cambridge University Press, 2012.

95. Beskwith C. Fisher, Angela. African ceremonies, 2 vol. New York: Harry N. Abrams, Inc., Publishers, 1999.

96. Blixen K. Letters from Africa, 1914–31. University of Chicago Press, 1984.

97. Butcher T. Blood river: a journey to Africa’s broken heart. London: Vintage, 2008.

98. Butcher T. Chasing the devil: on foot through Africa’s killing fields. Vintage, 2011.

99. Churchill W. My African journey. London: The Holland Press/Neville Spearman, 1962.

100. Conrad J. Heart of darkness and The Congo diary. London: Penguin, 2007.

101. Davidson A., Filatova I. The Russians and the Anglo-Boer war. Cape Town, Pretoria, Johannesburg: Human & Rousseau, 1998.

102. Davidson B. Africa in history. London: Weidenfeld & Nicolson, 1968.

103. Davidson B. The black man’s burden. Africa and the curse of the nation-state. Nairobi. East African Educational Publishers Ltd, 1993.

104. Dion I. Pierre Savorgnan de Brazza: au coeur du Congo. Paris, 2007.

105. Du Preez M. Of warriors, lovers and prophets: unusual stories from South Africa’s past. Cape Town: Struik Publishers, 2004.

106. Elkins C. Britain’s Gulag: the brutal end of Empire in Kenya. London: Jonathan Cape, 2005.

107. Flower K. Serving secretly. An intelligence chief on record: Rhodesia into Zimbabwe, 1964 to 1981. London: John Murray, 1987.

108. Fox J. White mischief. Vintage, 1998.

109. Garlake P. Great Zimbabwe described and explained. Harare: Zimbabwe Publishing House, 1985.

110. Garlake P. Life at Great Zimbabwe. Gweru: Mambo Press, 1991.

111. Goodall J. Africa in my blood. An autobiography in letters. New York: Mariner Books, 2001.

112. Goodall J. Through a window: my thirty years with the chimpanzees of Gombe. New York: Mariner Books, 2010.

113. Gourevich Ph. We wish to inform you that tomorrow we will be killed with our families. London: Picador, 1999.

114. Greene B. Too late to turn back: Barbara and Graham Greene in Liberia. London: Penguin, 1990.

115. Greene G. Journey without maps. London: Vintage Classics, 2002.

116. Hammond-Tooke D. Rituals and medicines. Johannesburg: Donker, 1989.

117. Hochschild A. King Leopold’s ghost: a story of greed, terror & heroism in colonial Africa. London, Macmillan, 1999.

118. Huffman T. Symbols in stone: unravelling the mystery of Great Zimbabwe. Johannesburg: Witwatersrand University Press, 1987.

119. Huxley E. Nine faces of Kenya (portrait of a nation). New York: Viking Penguin, 1991.

120. Jeal T. Livingstone. Revised and expanded edition. Yale University Press, 2013.

121. Jeal T. Stanley: the impossible life of Africa’s greatest explorer. Faber & Faber, 2007.

122. Kapuscinski R. The shadow of the sun. My African life. London: Allen Lane, 2001.

123. Kenyatta J. Facing Mount Kenya. The traditional life of the Gikuyu. Nairobi: Kenway Publications, 1999.

124. Klerk F. W. The Last Trek – A New Beginning: The Autobiography. St. Martin’s Press, 1999.

125. Leakey M. Disclosing the past. London: Weidenfeld & Nicolson, 1984.

126. Leakey R. The making of mankind. London: Michael Joseph, 1981.

127. Leymarie Ph. Océan Indien le nouveau coer du monde. Paris: Edition Karthala, 1981.

128. Lugan B. Huguenots et Francais, ils ont fait L’Afrique du Sud. Paris: La Table Ronde, 1988.

129. M’Bokolo E. L’Afrique noir. Histoire et civilisacion, 2 vol. Paris: Hatier. 1992–2004.

130. Mandela N. Long walk to freedom: the autobiography. Back Bay Books, 1995.

131. Maran R. Savorgnan de Brazza. Paris: Dauphin, 2009.

132. Markham B. West with the night. London: Penguin Books, 1988.

133. Martin J. Pierre Savorgnan de Brazza (1852–1905): une épopée aux rives du Congo. Paris, 2006.

134. Mason Ch. White mischief: the true story of the woman who married a Kenyan tribesman. Chichester: Summersdale Publishers, 1996.

135. Matthiessen P. The tree where man was born. African silences. Sound Rivers. London: Harvill Press, 2000.

136. Mbiti J. S. African religions and philosophy. London: Heinemann, 1983.

137. Mbiti J. S. Introduction to African religion. Nairobi: East African Educational Publishers Ltd, 2000.

138. McCune M. Till the Sun grows cold. Searching for my daughter, Emma McCune-Machar. London: Headline, 1999.

139. Meredith M. Diamonds, gold and war. New York: PublicAffairs Books, 2008.

140. Meredith M. The fortunes of Africa: a 5000-year history of wealth, greed and endeavour. New York: PublicAffairs Books, 2014.

141. Meredith M. The state of Africa: a history of the continent since independence. New York: Simon & Schuster, 2013.

142. Miller Ch. Lunatic express. Penguin Books, 2001.

143. Morell V. Ancestral passions. The Leakey family and the quest for humankind’s beginnings. New York: Simon and Shuster, 1995.

144. Mufuka K. Dzimbahwe: life and politics in the Golden Age 1100–1500 A. D. Harare Publishing House, 1984.

145. Munnion Ch. Banana Sunday. William Waterman publications, 1995.

146. Owens D. & M. The eye of the elephant: an epic adventure in the African wilderness. Mariner Books, 1993.

147. p’Bitek O. Africa’s cultural revolution. Nairobi: Macmillan Books for Africa, 1973.

148. Pakenham T. The Boer war. Abacus, 1993.

149. Pakenham T. The scramble for Africa. Abacus, 1992.

150. Patterson J. H. The man-eaters of Tsavo. St. Martin’s Press, 1985.

151. Quigley C. The Anglo-American establishment. New York: Books in Focus, 1981.

152. Reader J. Africa: a biography of the continent. London: Penguin Books, 1997.

153. Richburg K. B. Out of America: a black man confronts Africa. Mariner Books, 1998.

154. Schreiner O. The story of an African farm. Penguin Classics, 1982.

155. Senghor L. S. Ce que je crois: Négritude, francité, et civilisation de l’universel. Paris: Grasset, 1988.

156. Smith I. The great betrayal. The memoirs of Ian Douglas Smith. London: Blake Publishing Ltd, 1997.

157. Spectrum guide to African wildlife safaris. Nairobi: Camerapix Publishers International, 1989.

158. St. John L. Rainbow’s end: a memoir of childhood, war and an African farm. Scribner, 2008.

159. Strandes J. The Portuguese period in East Africa. Translated from the German by J. F. Wallwork. Nairobi. Literature Bureau, 1989.

160. Stuhlmann F. Die Tagebuher von Dr. Emin Pascha, 5 vol. 1917–27.

161. The autobiography of Tippu Tip. Тranslated by Whitely W. H. 1966.

162. Tindall P. E.N. History of Central Africa. London: Longman, 1968.

163. Waugh E. Remote people. London: Duckworth, 1931.

164. Wrong M. In the footsteps of Mr Kurtz. Living on the brink of disaster in the Kongo. Fourth Estate, 2001.

Музыкальные произведения, рекомендуемые к прослушиванию

Размещение дискографии преследует две цели. Во-первых, проинформировать читателей о записях произведений композиторов и альбомах исполнителей, упомянутых в книге. Во-вторых, предоставить возможность выбрать для их прослушивания эталонные или близкие к ним интерпретации. Все авторы и исполнители расположены по главам в том же порядке, в котором появляются в книге.

Количество произведений классической музыки смущать не должно. Нобелевский лауреат Альберт Швейцер, отдавший Африке большую часть долгой жизни, был, как известно, не только философом и врачом, но и замечательным органистом. Проверено на себе: на просторах саванны космическая музыка Иоганна Себастьяна Баха звучит уместнее, чем актуальные композиции в стиле рэп или хип-хоп. То же можно сказать и о многих других классических произведениях. С симфониями Калинникова и Чайковского, операми и хорами Римского-Корсакова, камерными сочинениями Аренского и Гречанинова жизнь вдали от родины имеет другой вкус.

Что касается африканской музыки, то дискография дает возможность получить о ней разностороннее представление. Тот, кто хочет приникнуть к истокам, может поставить диск с записью тамтамов. Ищущих аутентичности должны порадовать записи групп, исполняющих композиции в стиле калиндула. Любителей эстрады развлечет Винолия Машего.

Если бы ставилась цель представить самое интересное и популярное, то вместо Винолии в списке фигурировали бы другие южноафриканцы: Бренда Фасси и Хью Масекела. Но в книге упомянута Винолия, этим и объясняется ее присутствие. Вместе с тем приведенный набор исполнителей тоже доставит удовольствие ценителям этнической музыки. Вокальный ансамбль «Ледисмит блэк мамбазо» и хор «Соуэто госпел» хороши по любым меркам.

Превосходно слушается и раздел португалоязычной музыки: поющая душа лузитанского мира Амалия Родригеш, все песни на диске которой написаны на стихи выдающихся поэтов, полумозамбиканка с чарующим голосом Мариза, кабовердийский самородок Сезария Эвора… Ни одна из этих певиц не упоминается в главе об Анголе и Мозамбике, но обойтись без них невозможно. Стоит только начать слушать, и особость португалоязычной Африки становится понятна без дальнейших объяснений и аргументов.

Так же быстро, с первых тактов, слушатель проникается и своеобразием суахилийской культуры. Сделать это позволяют альбомы занзибарских ансамблей, исполняющих музыку в стиле таараб.

Тот, кто признает только поп-музыку, может попробовать послушать «звезд» конголезской румбы. Они популярны на всем континенте и никому не дадут заскучать.

Для полноты не хватает Западной Африки, где блистал творец афробита Фела Кути и бытует институт гриотов-сказителей. Они, словно на гуслях, аккомпанируют себе на арфе кора, которую мастерят из высушенной тыквы. Малийца Мори Канте и некоторых других музыкантов привлек к записи диска «Тчокола» французский джазроковый скрипач Жан-Люк Понти.

Впрочем, не будем пытаться объять необъятное. Дискография – не всеобъемлющий список шедевров всех времен и народов, а лишь приглашение в путь. Потому что настоящая музыка – это неизменно увлекательное путешествие, даже если совершаешь его в сотый раз.

ЧАСТЬ 1

Глава 2. Бурные будни

1. Chopin, Frederic. Nocturnes. Daniel Barenboim, piano. Deutsche Grammophon, 1981.

2. Field, John. Piano music vol. 1 & 2. Nocturnes and sonatas. Frith, Benjamin, piano. Naxos, 1999.

3. Искусство Федора Шаляпина. Песни и романсы: Мелодия, 2008.

4. Искусство Федора Шаляпина. Сцены и арии из опер: Мелодия, 2008.

5. The very best of Beniamino Gigli. EMI Classics, 2003.

Глава 3. Хруст шагов по малахитовому гравию

1. Mozart, Wolfgang Amadeus. Requiem. Berliner Philharmoniker, Herbert von Karajan, Deutsche Grammophon, 1976.

2. Handel, George Frideric. Messiah. Chicago Symphony Orchestra and Chorus, Georg Solti, Decca, 1985.

3. Sibelius, Jean. Finlandia. Gothenburg Symphony Orchestra, Neemi Yarvi. Deutsche Grammophon, 1996.

4. Bruch, Max. The complete violin concertos. Gewandhausorchester Leipzig, Salvatore Accardo. Philips, 1998.

5. Dukas, Paul. Symphonie en ut majeur, L’Apprenti sorcier. Jean Martinon, Pierre Dervaux, Igor Markevitch. EMI, 1989.

6. Granados, Enrique. Spanish dances. Works for piano. Alicia de Larrocha. RCA Victor Red Seal, 1995.

7. Walton, William. Viola concerto. Violin concerto. Royal Philharmonic Orchestra, Nigel Kennedy, EMI, 1987.

8. Rimsky-Korsakov, Nikolay. Snegurotschka (Snow Maiden). Vladimir Fedoseyev. Relief, 2000.

9. Полное собрание духовных сочинений Н. Римского-Корсакова. Московский ансамбль духовной музыки «Благовест» (Gesamtausgabe der Geistlichen Kompositionen von N. Rimski-Korsakow. Duophon, 1996).

10. Arensky Anton. Piano trios № 1 & 2. Borodin Trio. Chandos Classics, 2004.

11. Аренский Антон. Симфонии № 1 и 2. Государственный академический симфонический оркестр СССР под управлением Евгения Светланова: Мелодия, 2007.

12. Ляпунов Сергей. Симфонические произведения (3 CD). Государственный академический симфонический оркестр СССР под управлением Евгения Светланова: Мелодия, 2012.

13. Lyapunov Sergei. Piano concertos № 1 & 2. BBC Scottish Symphony Orchestra, Hamish Milne, piano. Hyperion, 2002.

14. Калинников Василий. Симфонические произведения (3 CD). Государственный симфонический оркестр СССР под управлением Евгения Светланова: Мелодия, 2012.

15. Grechaninov Alexander. Symphony № 3. Cantata “Praise the Lord”. Russian State Symphony Orchestra, Valery Polyansky. Chandos, 1999.

16. Grechaninov Alexander. String Quartets № 2 & 4. Moyzes Quartet. Marco Polo, 2008.

17. Мясковский Николай. Избранные симфонии (3CD). Государственный симфонический оркестр СССР, Евгений Светланов: Мелодия, 2014.

18. Мясковский Николай. Струнные квартеты № 12, 13 (том 5). Квартет им. С. И. Танеева: Северные цветы (Nothern Flowers), 2010.

19. Mahler, Gustav. Symphony № 1. Bavarian Radio Symphony Orchestra, Rafael Kubelik. Deutsche Grammophon, 2000.

20. Чайковский Петр. Концерт № 2 для фортепиано с оркестром. Государственный симфонический оркестр СССР, Эмиль Гилельс. Мелодия, 2015.

21. Чайковский Петр. Симфония № 6 («Патетическая»). Государственный симфонический оркестр СССР, Евгений Светланов: Мелодия, 2007.

22. Liszt, Franz. The Legent of St. Elisabeth (3 CD). Hungarian State Orchestra and The Budapest Chorus, Arpad Joo. Hungaroton, 1988.

23. Liszt, Franz. The Two Piano Concertos. The Piano Sonata. London Symphony Orchestra. Sviatoslav Richter. Philips, 2010.

24. Elgar, Edward. Enigma Variations. Pomp & Circumstance marches. London Philharmonic Orchestra, Adrian Boult. EMI, 2002.

25. Brahms, Johannes. The Symphonies (4 CD). Royal Concertgebouw Orchestra, Bernard Haitink. Phillips, 1994.

26. Rachmaninoff, Serge. The best of Rachmaninoff (2 CD). Philips, 1993.

27. Rachmaninov, Sergey. The Bells. Symphonic Dances. Russian State Symphony Orchestra, Valeri Polyansky. Chandos, 2000.

28. Rachmaninov, Sergei. Vespers. National Academic Choir of Ukraine “Dumka”. Regis Records, 2003.

Африканские хоры:

29. Simon, Paul. Graceland. Warner Bros. Records, 1986.

30. Ladysmith Black Mambazo. Celebrating our History 1973–1974. CD Baby, 2016.

31. Ladysmith Black Mambazo. Wenyukela. Wrasse Records, 2003.

32. Ladysmith Black Mambazo. Long Walk to Freedom. Headsup International, 2006.

33. Ladysmith Black Mambazo. llembe: Honoring Shaka Zulu. Headsup International, 2008.

34. Soweto Gospel Choir. Blessed. Shanachie Records, 2006.

35. Soweto Gospel Choir. African Spirit. Shanachie Records, 2007.

Замрок:

36. Amanaz. Africa. Zambia Music Parlour, 1975.

37. Black Foot. Youth Power. Zambia Music Parlour, 1976.

38. 5 Revolutions. I’m a Free Man. DB Studious, 1976.

Калиндула:

39. Amayenge. Amayenge, Part 1. Mondo Music Corp., 2001.

40. Serenje Kalindula. Elo Yalila. Gramma Records, 1988.

41. Zambia Roadside: Music from Southern Province. Sharp Wood Records, 2003.

42. Александр Серов. Grand Collection: Торговый Союз, 2011.

43. Jones, Tom. Reload. Gut/V2. 1999.

Конголезская румба:

44. Koffi Olomide. Haut de Gamme – Koweit, Rive Gauche. Tamaris, 1992.

45. Papa Wemba. Emotion. RealWorld Records, 1999.

46. Tshala Muana. The Best of Tshala Muana. Espera. 2008.

Глава 7. Под лузитанским крестом

1. Rodrigues, Amália. Com Que Voz. Valentim de Carvalho, 1987.

2. Mariza. Fado Em Mim. Silva Screem Music, 2017.

3. Évora, Cesária. Sodade. RCA, 1994.

4. Andrade, Mayra. Navega. RCA Victor/Sony BMG, 2006.

5. Bonga. Angola 74. Lusafrica, 1997.

ЧАСТЬ 2

Глава 6. Пряный бриз Занзибара

Таараб:

1. Ikhwani Safaa Musical Club. Taarab 2: The Music of Zanzibar. GlobeStyle, 1998.

2. Culture Musical Club. Scent of Zanzibar. Virgin Music, 2003.

3. Queen. A night at the opera. Hollywood Records, 1991.

Глава 7. Не поминайте всуе царицу Савскую

1. Marley, Bob. Exodus (Deluxe Edition), 2 CD. Universal/Island, 2001.

ЧАСТЬ 3

Глава 1. Вечные ритмы тамтамов

1. Tam-tam, Chants et Instruments d’Afrique. BNF Collection, 2014.

Глава 4. Мадонны черные и белые

1. V – Mash (Vinolia Mashego). Naughty boy. Gallo Record Company, 1989.

Глава 6. Бог не оставил Гикую

1. Bach: Organ Works by Albert Schweitzer. Angel Records, 2005.

2. Владимир Одоевский в сборнике (компакт-диск) «Русская органная музыка»: Фирма грамзаписи «Никитин», 2006.

3. Владимир Одоевский в сборнике (компакт-диск) Tolstoy’s Waltz. Lera Auerbach (piano). BIS, 2005.

ЧАСТЬ 4

Глава 1. Долгая дорога в Серенгети

1. Orff, Carl. Carmina Burana. Roland Pontinen & Love Derwinger (pianos), Kroumata Percussion Ensemble, Uppsala Choir School Children’s Choir. BIS, 1995.

2. Orff, Carl. Carmina Burana. London Symphony Chorus & Orchestra, Andre Previn. EMI, 1999.

3. Spears, Britney. Oops!.. I did It Again. Jive Records, 2000.

4. Lopez, Jennifer. J. Lo. Epic Records. 2001.

Глава 8. Снег на экваторе

1. Brahms, Johannes. Violin Concerto. French National Radio Orchestra, David Oistrakh. EMI, 2002.

2. Webern, Anton. Boulez Conducts Webern: Complete Works (6 CDs). CD5. Deutsche Grammophon, 2000.

Сноски

1

Вообразите себе тысячу человек, совершающих одно и то же путешествие; если бы каждый из них был наблюдателен, то каждый написал бы книгу впечатлений, отличную от остальных; и все же еще немало верного и интересного осталось бы сказать тому, кто отправился бы в то же путешествие после них. Л-С. Мерсье.

2

Крааль – поселение своеобразной планировки у скотоводческих народов Южной и Восточной Африки. – Прим. ред.

3

Здесь и далее цит. по: Шоу Б. О музыке. – М.: Аграф, 2000. С. 189–190. – Прим. авт.

4

Аксаков С. Т. Детские годы Багрова-внука. Воспоминания. М.: Детская литература, 1972. – Прим. ред.

5

В отечественной переводческой традиции закрепилось написание «Нгуги ва Тхионго» – Прим. ред.

6

Mochama T. The city of ghosts. The Sunday Standard. July 17, 2005. p. 5–6. – Прим. авт.

7

Цит. по переводу, опубликованному в журнале «Азия и Африка сегодня», 1993, № 10–11. – Прим. авт.

8

Денежная единица государства Мозамбик. – Прим. ред.

9

В основе пропагандистского мифа лежит легенда, согласно которой группе детей из португальского селения Фатима явилась Богоматерь, предрекшая революцию, произошедшую в России в 1917 году, в результате которой в стране была низвергнута церковь и воцарилась «сатанинская» власть. – Прим. ред.

10

Неправительственная организация, основанная в 1990 году и лоббировавшая вступление Болгарии в НАТО. – Прим. ред.

11

Джой Адамсон (1910–1980) – австро-британская писательница, натуралист, художница, защитница живой природы, жившая в Кении. Получила всемирную известность благодаря бестселлеру «Рожденная свободной» о спасении и воспитании маленькой львицы. – Прим. ред.

12

Швейцер А. Благоговение перед жизнью. – М.: Прогресс, 1992. С. 49. – Прим. авт.

13

Одоевский В. Ф. Сочинения в двух томах. – М.: Художественная литература, 1981. Т. 2. С. 110. – Прим. авт.

14

«Спорт обладает силой, способной изменить мир. Он способен вдохновлять, он способен менять людей так, как мало что еще. Он говорит с молодежью на языке, который она понимает. Спорт может породить надежду там, где было лишь отчаяние. Он лучше любых правительств разрушает расовые барьеры. Он смеется в лицо всем типам дискриминации». – Нельсон Мандела.

Content

Андрей Поляков
Снег на экваторе

Вступление С чего начинается Нил?

Часть 1. Асфальтированная Африка

Глава 1 Где же город?

Глава 2 Бурные будни

Глава 3 Хруст шагов по малахитовому гравию

Глава 4 Сто одиннадцать метров вниз головой

Глава 5 Там, где растет английский чай

Глава 6 Небоскребы на помойке

Глава 7 Под лузитанским крестом

Часть 2. Города без белого человека

Глава 1 Империи, построенные ветром

Глава 2 Пираты Xxi века

Глава 3 По всей Африке за доллар

Глава 4 Прогулка через триста лет

Глава 5 Манга-Манга под белыми бивнями

Глава 6 Зачарованные острова

Глава 7 Пряный бриз Занзибара

Глава 8 Не поминайте всуе царицу Савскую

Часть 3. Земля вождей

Глава 1 Вечные ритмы тамтамов

Глава 2 Свадьбы на радость всей стране

Глава 3 Сухой закон африканского секса

Глава 4 Мадонны черные и белые

Глава 5 Ухватить льва за хвост

Глава 6 Бог не оставил гикую

Глава 7 Многоликие духи Тенгененге

Часть 4. Не только звери

Глава 1 Долгая дорога в Серенгети

Глава 2 Великая миграция

Глава 3 Тайны розовых фламинго

Глава 4 Королева шимпанзе

Глава 5 Спастись в океане

Глава 6 Бивень преткновения

Глава 7 Африка без снега

Глава 8 Снег на экваторе

Заключение Страсть, объединяющая всех

От автора

Что еще почитать об Африке?

Музыкальные произведения, рекомендуемые к прослушиванию

Сноски