WW III

Операция «Эпсилон»

Игорь Азерин

От автора особая благодарность редактору Галине Ивановой, за её помощь в работе над главой «На берегу Байкала». Это был прекрасный опыт сотрудничества и стремления к совершенству.

Редактор Галина Иванова

Редактор Любовь Першакова

Дизайнер обложки Мария Бангерт

© Игорь Азерин, 2019

© Мария Бангерт, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4493-0624-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга первая цикла WW#3

«Если мы не устроим апокалипсис нашим врагам – враги устроят апокалипсис Соединённым штатам»

Из выступления американского генерала на заседании Совета национальной безопасности США.

Подводная третья мировая

Подводникам посвящается

***

Тихий океан. Многоцелевая атомная подводная лодка «Кот». Поясное время 11:29.

Капитан первого ранга Лосев Александр Иванович получает от вахтенного офицера сообщение: «Товарищ командир, прошу вас немедленно прибыть на ГКП[1]. У связистов сведения крайней важности! Крайней важности!» Лосева насторожила подчёркивающая интонация вахтенного и то, что не было сказано ни слова о сути сообщения: значит, случилось что-то уж совсем из ряда вон.

– Сейчас буду, – и прежде, чем дать отбой связи, командир спросил. – Где старший помощник?

– В четвёртом отсеке, контролирует проведение занятий.

Тревожное сообщение застало Лосева в каюте. Он просматривал документацию по заданию: карты, курсовая прокладка, перечень задач, рекомендации по выполнению. Конечная точка маршрута находилась в той части Тихого океана, которую российские, а прежде и советские подлодки посещали редко. Недавно там выполняло подряд Министерства обороны судно научного типа, принадлежащее гражданскому ведомству. Но исследователи прервали работу и вынуждены были покинуть интересующий водный квадрат из-за того, что несколько американских кораблей стали наводить радио-, гидроакустические и магнитоэлектрические помехи, да и просто теснить российское судно. В настоящий момент оно медленно двигалось в восточном направлении примерно на пересечении северного тропика со сто сороковым меридианом.

Через две минуты Лосев был в командном пункте.

– Докладывайте, – сказал он помощнику командира капитан-лейтенанту Пешкову, выполнявшему обязанности вахтенного офицера.

– На сверхдлинных волнах получено условное сообщение «Внимание всем! Боевая тревога». Сигнал поступил прежде интервального времени. Интервал между передачами изменился. Связисты продолжают получать сигнал, ожидают подтверждения и следующей команды.

– Во сколько пришло сообщение?

– В два двадцать восемь.

Командир взглянул на хронометр и объявил:

– Боевая тревога!

Он опустился в кресло, обычно занимаемое старшим офицером в Центральном, и стал наблюдать за действиями подчинённых. Зазвучал сигнал тревоги, в отсеках началось движение, раздавались команды, репетовки и доклады:

– Сверить часы…

– Оружие, технические средства вскрыть…

– Торпедный дивизион к бою готов…

Боевые посты один за другим докладывали о готовности, а Лосев вызвал к себе командира БЧ-4[2] Артёма Шабалина.

Сигнал на сверхдлинных волнах – особый вид связи. Он представляет собой повторяющиеся через равные промежутки импульсы, которые генерирует специальная станция. Её антенна погружена глубоко в землю и волны передаются непосредственно почвой, поэтому могут быть приняты в любой точке земного шара вне зависимости от глубины. По своей структуре это всплеск радиоизлучения, в нём нет никакого кода: важно наличие сигнала и интервал между импульсами. Когда интервал обычный, это означает, что государство находится в состоянии мира или, по крайней мере, опасность ракетно-ядерного удара отсутствует. Если интервал изменяется или сигнал вовсе перестаёт приниматься – на подводном судне объявляется боевая тревога. Сверхдлинноволновый сигнал теоретически может быть пропущен по техническим причинам, поэтому, не приняв вовремя передачу, на подлодке проверяют состояние радиоприёмных устройств. Если аппаратура исправна, но сигнала нет, то подлодка переходит к действиям по специальному боевому плану, в перечень пунктов которого входят попытки связи со спутниками, самолётами дальней связи и надводными кораблями – чтобы удостовериться в реальности военного столкновения.

Сейчас очередной сигнал-импульс был получен раньше срока, а последующие – шли с укороченным интервалом. Это означало: происходят события угрожающие государству. Кроме того, теперь сигнал может нести закодированные данные (совсем краткие, но поясняющие ситуацию).

– Какие подробности, Шабалин? – обратился Лосев к командиру БЧ-4, когда тот прибыл.

– Есть сигнал и расшифровка. Вот, – Шабалин протянул листок с коротким текстом.

Лосев прочитал: «Боевая тревога. Действовать согласно плану „Ответный удар“».

– Что ещё? – спросил командир, складывая лист вдвое.

– Постоянный сигнал на сверхдлинных идёт с интервалом военного времени. С двух шестнадцати наблюдаются сильные помехи по всему принимаемому радиодиапазону, но мы фильтруем, справляемся.

– Хорошо.

– Американская передача на СДВ с двух двадцати восьми тоже идёт с изменением интервала и сдвигом частоты. Изменили после нас через несколько секунд. Пока всё.

– Понял. Свободен, Артём Максимович.

– Есть, – Шабалин поспешил на свой пост.

На ГКП уже прибыли старпом Зименко и штурман Лобанов. Но Лосев обратился к младшему штурману, нёсшему вахту перед объявлением тревоги:

– Пампиди, какой запас времени на ход по счислению?

– Товарищ командир, предельно допустимое время плавания по счислению шестьдесят три часа, – отвечал младший штурман Георгий Пампиди.

– Принято, – командир внёс пометку в блокнот.

– Ну что, Зименко… – Лосев протянул старпому листок бумаги, полученный от связистов, – похоже, началось.

Зименко прочитал сообщение. Потом перевёл взгляд на командира, поправил ремень ПДА[3] и произнёс сдавленно:

– Надо выходить на связь, для прояснения ситуации.

– Обязательно. Американцы тоже своим сигналят, между прочим, – ответил ему Лосев и спросил у капитан-лейтенанта Пешкова: – Какие данные по курсу и положению лодки?

– Курс сто семьдесят пять градусов, глубина четыреста семьдесят метров, скорость семь узлов, дифферент ноль.

Командир объявил:

– По местам стоять к всплытию. Всплывать на глубину тридцать метров с дифферентом на корму пять градусов. Доклад каждые десять метров глубины.

Он остановил старпома, который собирался покинуть ГКП, выполняя обязанности согласно расписанию по тревоге:

– Олегыч, задержись. Будем вскрывать пакет.

После этого Лосев подозвал командира БЧ-3 капитана третьего ранга Василия Шакшина. Подошёл и особист Игонин. Командир обратился к ним:

– Товарищи офицеры, пришло время вскрыть секретный пакет. Зименко в курсе, довожу до вашего сведения, чтобы соблюсти формальности. На сверхдлинных мы получаем сигнал с интервалом военного времени. Есть сообщение: приказано действовать по плану «Ответный удар».

Он показал лист с кодовым сообщением – Шакшин кивнул. Лосев шагнул к корабельному сейфу – старпом, у которого был второй ключ, шагнул с ним. На полке для запечатанных секретных пакетов лежали три больших конверта с кодовыми названиями. Командир взял в руки один – из серо-жёлтой бумаги и с красной надписью «Ответный удар», штампом «Совершенно секретно» и инструкцией: «Вскрыть после получения всеобщей команды „Ответный удар“ командиром корабля в присутствии не менее двух уполномоченных лиц».

В конверте был лист с приказом, карта и флешка с дополнительными данными для боевой информационно-управляющей системы корабля. Все четверо склонились над документами. Из них следовало, что экипаж должен действовать в зависимости от того, в каком из трёх обозначенных на карте квадратов находится подлодка. Если в квадрате №1 (на самом дальнем отрезке маршрута), то следует идти к тихоокеанскому берегу Северной Америки примерно на широтах Калифорнии, и в наибольшей близости к материку произвести пуск ракет, предназначенных для уничтожения неподвижных объектов на суше и в прибрежной зоне; остальные боеприпасы использовать по обстоятельствам. Полётные программы имелись на электронном носителе, но их нужно было уточнить, выйдя на связь со спутником.

При нахождении подлодки в квадрате №2 – идти в направлении базы временной приписки, действовать самостоятельно, уничтожать надводные и подводные корабли врага; флешка содержала список враждебных государств и принадлежащих им наиболее крупных или значимых судов.

В квадрате №3, находившемся ближе всего к базе приписки, – попытаться скоординировать свои действия со штабом Тихоокеанского флота и самостоятельно наносить удары по обнаруженным кораблям противника.

Во всех случаях необходимо было выйти на связь со спутниками связи «КА-14», «КА-17» или другими, перечень которых, с координатами и оптимальным временем связи, ещё на базе был занесён в каталоги БИУСа[4]. Прилагался к плану также список государств, корабли и прочие объекты коих нельзя было уничтожать, кроме случаев их прямого нападения. В основном это были государства восточной Азии: Китай, Южная Корея, Северная Корея, Япония, Филиппины, Вьетнам, Индонезия.

– Лобанов, подойди, – обратился Лосев к командиру БЧ-1.

– Мы находимся тут, – сказал Александр Иванович, ткнув пальцем в квадрат №2. – Примерно на сороковом градусе северной широты. Так, Вадим Григорьевич?

Штурман пару секунд присматривался к карте, затем протянул к ней руку с карандашом.

– Так точно. Идём в ста сорока милях северо-западнее подводной горы Нинтоку. Сорок два градуса северной широты, сто семьдесят три градуса восточной долготы. От поверхности воды до вершины этого гайота[5] примерно тысяча сто метров. Направление вдоль Императорского хребта на зюйд[6]. Под нами шесть тысяч триста метров. До временной базы приписки девятьсот миль.

– Вот, – командир выставил указательный палец. – Вблизи группировка седьмого флота США, которую мы без шума должны обойти, а на грунт здесь, как вы понимаете, не ляжешь если что. И поднять нас смогут только лет через двести, какие-нибудь мутанты без тельников.

– Теперь понятно, почему они так выстроились, – Шакшин со значением оглядел остальных, – на перехват всего, что летит и плывёт к берегам Америки.

– Значит так, штурман, – командир положил руку на плечо Лобанову, – составь подробную карту со всеми кораблями противника, которые мы засекли: дальность до каждой цели, направление движения и скорость, возможное место пребывания с учётом времени. На основе твоих расчётов выберем цели. Сейчас ещё подключим акустику и радиопеленг (Синицыну и Шабалину я отдам распоряжение). Потом отдельно дай сведения по «Пёрл-Харбору»: данные по обороне, донные антенны, минные заграждения, фарватеры, кабели, командные объекты, пункты жизнеобеспечения и прочее. Задача ясна?

– Так точно.

– Приступай, Вадим. Шакшин, дай команду своим в отсеках, чтобы ещё раз проверили всё, и готовьтесь к боевым пускам. Выполняй, Макарыч. Ну и мы с тобой, Зименко, тоже будем готовиться. Ты задержись: покумекаем.

***

Как офицер и командир Лосев состоялся на Северном флоте: начинал там ещё с курсантской практики. Дважды побывал в атлантических экспедициях, у берегов Северной Африки. В Тихий океан Александр Иванович вышел второй раз: прежде он командировался сюда в должности помощника штурмана и прослужил здесь более шести месяцев. Полтора года назад его назначили командиром «Кота»: лодка тогда возвращалась в боевой строй после глубокой модернизации. Тихий океан был для Лосева немного непривычен своими глубинами, разнообразием течений и ветров, температурой, шумами, структурой водной толщи, но он быстро приноравливался.

При том, что базой приписки «Кота» было Гаджиево, экипаж готовился к походу у одного из пирсов посёлка Рыбачий на Камчатке. В течение восьми недель шли ежедневные тренировки. После трёхлетнего капитального ремонта от прежнего корабля остался только корпус и основная часть реактора. Поменялось расположение нескольких боевых постов, электронная начинка корабля теперь занимала меньше места, многократно снизился уровень её теплоотдачи, что в свою очередь повлекло компактизацию систем вентиляции и охлаждения и, в некоторой степени, уменьшение шумности. На ГКП разместился пост акустика – с основным рабочим монитором и дополнительным, на который, например, для командира или штурмана, могла выводиться информация с приборов гидроакустической или вычислительной группы, занимавших прежнее место в отсеке. Был возвращён в Центральный и пост командира БЧ-3, как на первых лодках серии, – до модернизации он располагался на другой палубе «Кота». Изменилось и место навигационного поста штурманской части.

Штурмана Вадима Лобанова зачислили в экипаж на Камчатке. Это было единственное изменения офицерского штата корабля, если не считать прикомандированных для специального задания двух инженеров. Вадима, кстати, Лосев знал ещё со времени учёбы в «мореходке». Служба Лобанова проходила исключительно на Тихоокеанском флоте. Большая часть маршрута ему была знакома – он не раз ходил в тропические широты, хотя и не далее Гавайского архипелага. В таких походах чаще прочих ставилась задача по сопровождению стратегических ракетоносцев.

Согласно курсовой прокладке подводный крейсер должен был пройти вдоль Гавайской гряды на удалении в тысяча двести миль от неё, пересечь Северный тропик и от островов Ревилья-Хихедо идти против холодного течения к широтам выше тропической параллели. Там, примерно со сто тридцатого градуса западной долготы до сто сорокового градуса, американцы разместили линию плавучих платформ, предположительно, с лазерными противоракетными установками большой мощности. Около четырёх месяцев назад они ограничили движение морских и воздушных судов в стомильной зоне вокруг плавучей батареи.

Изначально линия состояла из двенадцати платформ, установленных очень быстро, а монтаж оборудования на них вёлся круглосуточно; затем в трёхстах милях к западу американцы стали располагать вторую линию ещё из двенадцати плавучих объектов, смещённых так, что обе линии теперь составили шахматный порядок. Официально эта система плавучих объектов значилась как элемент стратегической обороны: более конкретно – стартовые площадки противоракет. Но даже американские аналитики говорили, что на платформах размещено электромагнитное или лазерное оружие. На запросы российского МИДа Госдеп отвечал дежурными фразами, мол, хотя работы носят военно-научный и секретный характер, они не несут опасности для других государств, имеют строго оборонительное качество и не нарушают никаких договоров. Однако внезапность, с какой в океане появились военные объекты, не могла не обеспокоить руководство России. Кроме того, в районе Аляски и на канадской территории немного ранее были созданы системы объектов очень напоминающие те, что расположены на платформах, и со схожими характеристиками в излучаемом радиодиапазоне.

В эти дни Соединённые Штаты проводили крупнейшие за всю историю учения. Подавляющая часть Третьего оперативного флота США и примкнувшая к нему группировка Седьмого флота выстроились от точки пересечения сороковой параллели со ста восьмидесятым меридианом и почти до материковой части Аляски, то есть примерно до пересечения пятидесятой параллели со сто шестьдесят пятым меридианом. Флот стоял тактическими группами, причём основные силы – ближе к Аляске: шесть авианосцев с кораблями сопровождения, на расстоянии двести пятьдесят – триста миль между ордерами. Учения были запланированы давно, но за несколько месяцев до назначенной даты манёврам придали большой размах и иной сценарий. По официальной версии, это было связано с извержением вулкана. Извержение вулкана и в самом деле недавно произошло: на острове Чугинадак архипелага Аляска – и его начало сопровождалось сильным землетрясением с образованием высоких океанских волн, причинивших некоторые разрушения от Берингова пролива с одной стороны архипелага до тихоокеанского побережья Канады и тропических островов по другую сторону.

На тему учений и вулкана ходила шутка. Дело в том, что в момент начала извержения у подножия располагался англо-американский лагерь учёных, проводивших полевые исследования, и которых спешно пришлось эвакуировать (были даже пострадавшие). Спустя несколько дней стало известно, что американцы изменили сценарий манёвров, задействовав флоты европейских государств, в том числе Великобритании – правда, невдалеке от их родных берегов. Ну а согласно сценарию учений, военно-морской флот должен участвовать в спасательной операции, которая разворачивалась после условного удара земной стихии: сильного извержения вулкана, землетрясения, цунами. Шутка же была такова: США решили показать свою силу вулкану, который посмел угрожать английским учёным.

И вот подводный корабль, которым командовал Лосев, находился в тех водах, где проводись чужие манёвры и всегда хозяйничал потенциальный противник. Для соблюдения максимальной скрытности лодка шла на малом ходу и большой глубине. Перед заданием подводники получили подробные данные о нахождении флотов, отдельных кораблей и крупных гражданских судов в тихоокеанской акватории.

На момент выхода «Кота» из родной гавани корабли американской базы в японском Сасебо стояли на внешнем рейде одного из портов Окинавы. До них было далеко, хотя и в пределах досягаемости ракетным оружием. Группа кораблей этой базы предназначена для десантных операций и не несёт прямой угрозы подводным лодкам. Другое дело, что ударное соединение этой флотилии во главе с десантным кораблём «Бенхом Ричард», в которую входили также десантный корабль-док «Эшланд», минные тральщики «Шеф», «Патриот» и другие, внезапно прервали плановое осеннее патрулирование и пошли к Окинаве, где расквартированы несколько бригад корпуса морской пехоты.

Восточнее Императорского хребта выстроились ударные авианосные группы. Интересно выстроились. Со стороны могло показаться (и сценарий манёвров это предписывал), что несколько таких групп должны из низких широт двигаться в более высокие, к берегам Аляски. Образовался своеобразный караван, а на деле – крупное оперативное объединение флота.

Из Йокосуки вышла группа, возглавляемая командным кораблём «Блю Ридж»: судно полувекового возраста, пару раз швартовавшееся в порту Владивостока. Кулак флотилии – флагманский авианосец «Рональд Рейган», ракетные крейсеры «Ченслорвилль» и «Шило», ракетные эсминцы «Фицджеральд», «Мастин», «Барри», ну и ударные единицы размером поменьше. Боеготовность обеспечивали полдюжины транспортов материального обеспечения. В составе формирования имелись как минимум две подводные лодки. В Йокосуке осталась небольшая флотилия во главе с крейсером «Антитам»: она вышла из порта, но держалась в прибрежной зоне.

Примечательно, что в это же время был введён в строй из резерва и поставлен на рейд Йокосуки старый авианосец «Кити Хок», всего лишь с несколькими самолётами на борту. А предположительно в Сасебо двигался ещё один срочно реанимированный неатомный авианосец «Джон Кеннеди». Вряд ли эти старые посудины (в нынешнем виде и с дефицитом авиации) могли реально изменить баланс сил между Штатами и Россией, или между Штатами и Китаем, но, как теперь выясняется, могли оттянуть некоторые силы противника на себя.

Авианосные ударные группы наверняка дополнялись подводными лодками, вышедшими из гавайской базы США «Пёрл-Харбор», но на этот счёт надёжных разведданных не было. Не было подробных сведений и о кораблях крупнейшей базы в Сан-Диего. Было только известно: головной авианосец «Рузвельт» шёл в северные широты в сопровождении нескольких крейсеров и эсминцев, но основная флотилия, состоящая из кораблей прибрежной зоны, вертолётоносцев, десантных судов, тральщиков и прочих плавучих единиц находилась невдалеке от порта приписки. Там же на плановом ремонте стоял авианосец «Вильсон». Чтобы дополнить данные о силах противника в районах Сан-Диего и Пёрл-Харбор, наша лодка должна была подвсплыть и получить шифрованное сообщение со спутника.

Тихоокеанская группировка была усилена армадами из Атлантики. Три авианосца пришли оттуда: «Буш», «Труман» и новейший «Форд» – первый корабль типовой серии. Было известно лишь о шести субмаринах, сопровождавших авианосные группы – большую часть времени они шли в надводном положении, – но предполагалось, что их вдвое больше. Кроме того, на некотором отдалении от основных сил, ближе к берегам Японии и Камчатки, несли дежурство три корабля гидроакустической разведки с буксируемыми антеннами, в связке с самолётами дальнего морского обнаружения «Орион Р-3С» и «Посейдон Р-8А». Положение морских разведчиков было известно довольно точно.

Эти разведывательные корабли представляли для подводной лодки большую опасность: длинные буксируемые антенны высвечивали толщу воды до самого дна, показывая мельчайшие подробности. Их можно было обойти лишь на большом отдалении. Скорость судов гидроакустической разведки во время патрулирования поддерживается в пределах трёх—пяти узлов, а дальность обнаружения массивных подводных объектов – несколько сотен километров. Имея координаты разведчиков, можно было держаться на сравнительно безопасном расстоянии, а ориентируя корабль относительно их антенн, удавалось снижать площадь отражения поисковых импульсов и оставаться незамеченными.

Ещё опаснее были подводные лодки противника, так как они могли, не проявляя себя, подойти очень близко. Командиру Лосеву и его подчинённым оставалось лишь надеяться, что «Кот» до сих пор не обнаружен. Правда, на корабле был размещён новейший прибор, намного повышающий возможность экипажа обнаруживать другие лодки. Официально – векторно-фазовый гидрофон, в обиходе – фазофон. Вот только аналогичные по принципу действия гидрофоны ещё раньше были установлены на собственные корабли американцами – пока не на все, но уже на многие, и очень вероятно – более совершенные. Когда-то идея фазофонов появилась в России, но была задвинута на многие годы определёнными людьми, а американцы стали её развивать, и в результате вырвались вперёд.

Если верить данным гидроакустиков и радиопеленгаторов, подводная лодка пока не была обнаружена противником, но Лосев иллюзий не питал. Если супостат не предпринимает никаких действий, выжидает, ведёт игру, то узнать достоверно о своём обнаружении весьма сложно. Конечно, есть приборы, имеется возможность засечь чужие сонары и шумы, но если вражеская субмарина оснащена передовым комплексом поиска подводных лодок, то она с определённой дистанции будет просто невидима для слабых и устаревших приборов.

Лодка командира Лосева после выхода из порта легла на курс в южном направлении, и, слившись в шумовом диапазоне с крупнотоннажным контейнеровозом, прошла по краю зоны звуковой освещённости одного из кораблей гидроакустической разведки. Теперь следовало особенно опасаться подводных лодок противника, гидроакустических буёв и автономных аппаратов американских систем обнаружения подводных целей.

Со спутниковой связью ситуация складывалась такая. Подводная лодка на своём пути могла получить информацию без запроса с трёх спутников. Они периодически излучают пакет данных для определённых кораблей по команде с наземного пункта, или автоматически – в случае всеобщей тревоги. Лодке, находящейся в заданном районе, нужно было лишь подняться ближе к поверхности воды, чтобы принять сигнал. Два спутника («КА-14» и «КА-17») имели период обращения примерно сто минут, и могли только транслировать данные, полученные некоторое время назад от военного оператора связи. Третий спутник принадлежал к новейшей секретной системе орбитального наблюдения и имел обозначение «СОН-2».

Этот аппарат мог не только передавать сведения, полученные от военных операторов, но и нёс на борту средства наблюдения и обработки данных. На нём была установлена одна широкоугольная и две узконаправленных камеры высокого разрешения (в обычном и в инфракрасном диапазоне). Оптическая аппаратура работала в связке с радиопеленгаторными и радиопрослушивающими приборами, что серьёзно увеличивало возможности системы опознания объектов. Бортовой вычислительный комплекс этого спутника самостоятельно идентифицировал и отслеживал надводные цели. К примеру, он мог распознавать типы судов и даже конкретные корабли, просчитывать их пути, группировать цели в зависимости от направления их движения, скорости и взаимного расположения. По сути, он в режиме реального времени мог передать на лодку координаты авианосцев, авианесущих ударных группировок, отдельных кораблей – будь то тральщик гидроакустической разведки или эсминец.

Можно было получить данные и с других спутников: для этого надо было направить им запрос в виде сеанса радиосвязи. Однако передача сигнала почти гарантированно привела бы к раскрытию местоположения лодки.

Данные, передаваемые за один автоматический сеанс связи, обычно не превышают нескольких сотен килобайтов, то есть передача длится меньше секунды. Часть этого объёма – хаотический набор шифровального мусора, в котором прячутся ценные сведения. Иногда передача могла быть длиннее и содержать мегабайты и даже десятки мегабайтов информации. Обычно это означает, что в сеансе присутствуют изображения: например, картографические снимки.

***

– Что бы ты предложил, Олегыч? – обратился Лосев к старшему помощнику.

Немного подумав, Зименко сказал:

– Надо попробовать получить со спутников передачу в автоматическом режиме. Если не будет ничего для нас, то дождаться следующего окна связи и дать запрос по координатам ближайших надводных и подводных целей, потом – получить целеуказание для ракет или подтверждение для текущих полётных программ. У нас будет время для того, чтобы оценить ситуацию, может быть, подготовиться лучше. Если удалимся на запад, то больше шансов укрыться от преследования после сигнала на спутники. Можно оставить радиобуй с запросом прямо сейчас… но так мы себя раскроем – слишком близко от противника.

– Да, – не сразу заговорил командир, покручивая пальцами авторучку, – и плохо, что близко, и хорошо, что близко. Для внезапного удара хорошо, а для скрытности… Мы вот как поступим, Олегыч. Первым в зоне доступа у нас будет спутник «КА-17». Если с ним не получится – дождёмся следующего, «четырнадцатого». Если в обоих случаях мы не примем вводных, то будем атаковать ближайшую группировку. Основная цель – авианосец. По завершении ракетно-торпедной атаки возьмём курс на «Пёрл-Харбор». Атакуем базу. Основные цели – командный пункт, узел связи. По ним мы ударим специальными боеприпасами. Вот так.

Зименко обвёл взглядом центральный пост: вроде бы все заняты делом, но вряд ли этот разговор остаётся без внимания.

– Задачу понял, – произнёс он, и после секундной паузы продолжил. – Только к базе нам не дадут приблизиться. Раз уж вы спрашиваете моё мнение, то, если передачи со спутников не поступят, может, имеет смысл ударить всеми ракетами по ближайшим группировкам? Потом идти в сторону дома.

– Надеюсь, противник будет рассуждать так же.

– Они всё равно возьмут наш след.

– Не факт. Атакуем – и сразу же уйдём на глубину курсом уклонения. Они посчитают, что мы уходим к своему берегу, а мы пойдём к Гавайям. Там солнце, пальмы, доступные девки и крупнейшая база подводных лодок. Чем не цель? Может быть, кроме нас ближе к этой базе никого нет. Такую возможность щемануть врага нельзя упускать. А о своей сохранности будем беспокоиться во вторую очередь.

– Товарищ командир, может, вам показалось, что я боюсь за свою шкуру, но это не так. Просто считаю, что к Гавайям нам не подойти. Они услышат нас на дальних подступах донными антеннами и автономными аппаратами. Если мы даже успеем отстреляться издалека ракетами, то они не долетят. У нас есть шанс нанести больший урон противнику. Здесь у него нет такой готовности к обороне.

Лосев смотрел молча на своего помощника, и тот продолжил:

– Мы можем попробовать пройти дальше на норд-ост, вклиниться в линию противника, встав сразу между двумя авианосными группировками, и ударить по обеим. По одной ракете со спецбоеприпасом на каждую группу. Расстояние между ними двести пятьдесят – триста миль. Это чуть больше, чем сейчас от нас до ближайшей.

Лосев поднялся с кресла, подошёл к пульту «Молибдена[7]» и оглянулся оттуда на Зименко. Положил руку на кресло оператора поста, постоял немного. Потом, с задумчивым видом, возвратился на своё привычное место.

– Олегыч, я не говорю, что ты за жизнь испугался. Все хотят сохраниться – и ты, и я. И за людей мы оба должны думать. Дело не в боязни за собственную шкуру. Просто я уверен, что так нас скорее накроют, если мы вообще успеем огрызнуться. Вклиниваться в их строй очень уж рискованно. Мы вынуждены будем слишком долго находиться в поле зрения противолодочных средств сразу двух группировок. Нам надо приблизиться ровно настолько, чтобы определить курс авиагруппы, после этого отдалиться и попытаться выйти ей наперерез, в позицию засады. Ударим с фронта, сделаем манёвр, показывая, что идём к своему берегу, а сами – возьмём курс на вражескую базу. Они, скорее всего, не знают, что у нас на борту есть спецбоеприпасы. Понимаешь?

– Да.

– И ещё. Мы не знаем достоверно, обнаружили нас или нет. Может, обнаружили, но пока нет средств, чтобы достать, и нет достаточного сближения. Допустим, нас обнаружила не подлодка… та давно атаковала бы. Если война – американцы нас должны топить сразу после обнаружения. Они уже идут с готовностью торпедных аппаратов к «пли». «Свой-чужой»… и «пли»! А, допустим, нас обнаруживает подводный робот, или корабль гидроакустической разведки, или глубинный автономный буй. Робот или буёк после нашего прохода мимо всплывают, подают сигнал, корабль ГАР[8] подаёт сигнал сразу… что происходит? Нам навстречу посылается подлодка или противолодочник. Могут даже робота пустить с торпедой, который даст запрос «свой-чужой», а потом бухнет. Откуда пойдёт к нам перехватчик? Он пойдёт из авианесущей группировки. Они выставят линейный барьер и будут ждать. Даже наш курс более-менее точно рассчитают, и точку рандеву. Понимаешь? На всякий случай они и с Гавайев к нам перехватчиков отправят, но тем сколько идти? До тех далеко. И тут да… пройти мимо них незамеченными шансов у нас мало. Но мы хотя бы нанесём удар по авианосцу, а потом… Будем надеяться на удачу. Я думаю, если мы попытаемся вклиниться в их линию, то нас засекут так быстро, что мы не успеем ничего сделать. Я даже сомневаюсь, надо ли нам ждать связи со спутником? Может, лучше … (долбануть) по ним сходу?

Старший помощник молчал, понимая, что вопрос командира не требует ответа. Шумела аппаратура, шли доклады из отсеков, с равными интервалами попискивали какие-то зуммеры. Спустя несколько секунд Зименко произнёс:

– И всё-таки, товарищ командир, я остаюсь при своём мнении. Мы можем предполагать, обнаружили нас или нет, но если не обнаружили, то мы можем нанести удар с большей неожиданностью и по большему количеству целей.

– Возможно, но…

В это мгновение поступил доклад от связистов:

– Время ожидания сигнала на сверхдлинных волнах истекло. Сигнала нет. Команды «Отбой боевой тревоги» не поступало.

Лосев поднял глаза на Зименко и сказал:

– Я тебя выслушал, Олегыч. Но действовать будем по моему плану. Надо его детально проработать. Мы в любом случае возьмём курс на ближайшую авиагруппу, поэтому твой план атаки, считаю, целесообразно оставить в качестве запасного.

***

Прошло двадцать четыре минуты от начала всплытия, лодка достигла отметки тридцать метров и проводились мероприятия, стандартные при достижении безопасной глубины. Связисты отрапортовали: до первого временного окна связи с военным спутником осталось семь-восемь минут. По данным БЧ-1 расстояние до противника составляло триста шестьдесят миль. Лосев отдал приказ связистам на подготовку к использованию средств спутниковой связи, а также на смену кодов в системах опознавания «Пароль». Новые запросные коды были на флешке из секретного пакета.

Сверили часы, подняли радиоантенну для связи с орбитальными аппаратами. Антенна была новая, очень чувствительная. При ясной погоде на данной глубине в отведённое временное окно она уверенно принимала до двенадцати передач, идущих с интервалом в минуту.

В этот раз на волне ожидания царила мёртвая тишина.

До открытия окна связи со следующим спутником оставалось примерно двадцать минут. Лосев решил всплыть на перископную глубину. Пошла команда «прослушать горизонт» – последовал рапорт. Лодка начала отклоняться от прежнего курса на семьдесят три градуса. Всплытие под перископ в дневное время, да ещё в радиусе действия палубной авиации ближайшей ударной группировки было шагом опасным, но командир рискнул. В пользу его решения говорило то, что по данным метеопрогноза в этом районе стоит штормовая погода, и акустики подтверждали прогноз данными о высокой шумности водной поверхности.

Когда манёвр изменения курса был закончен, а цистерны вспомогательного балласта частично заполнены, командир объявил:

– По местам стоять к всплытию на перископную глубину.

Далее:

– Прослушать горизонт.

– Горизонт чист, – отрапортовал акустик.

– Товсь на быстрой! – отдал команду Лосев и его приказ повторил вахтенный поста электромеханической боевой части.

– Стоят на быстрой, – последовал доклад на ГКП.

– На малом ходу всплывать на глубину пятнадцать метров с дифферентом три градуса на корму, отсчёт глубины каждый метр.

Шли своей чередой рапорты и команды рулевых, звучал отсчёт. По мере приближения к поверхности боцман убавлял угол всплытия, лодка уменьшала ход. Наконец перископная глубина. Приказы и доклады продолжались: «Ход три узла на вспомогательных… Поднять штурманский перископ. Держать глубину пятнадцать метров… Горизонт визуально чист… От быстрой отойти… включить РЭС на „высокое“, провести регулировку и калибровку без излучения…»

Штормило сильно. Массивные волны чувствительно поднимали и опускали огромный корабль, кренили его.

Вновь подняли антенну спутниковой связи «Кора—2М», убранную на время всплытия под перископ. Также выдвинули антенны пеленгатора, средств связи и радиопротиводействия: «Аниса», «Радиана», «Бухты»…

От командира БЧ-4 Артём Шабалина поступил доклад:

– Товарищ командир, модули ГЛОНАСС работают с ошибками, модули GPS-НАВСТАР информацию не выдают.

Мгновение спустя прозвучал доклад младшего штурмана Георгия Пампиди:

– Подтверждаю: показания приборов космического позиционирования для расчётов не годятся.

Александр Иванович уточнил у Шабалина:

– ГЛОНАСС выдаёт ошибки, а GPS вообще ничего не выдаёт?

– Так точно. Товарищ командир, разрешите время, чтобы разобраться.

– Давай, Шабалин, разбирайся, только быстро. Доложишь через две минуты.

– Есть.

Лосев подошёл к перископу. Что-либо высмотреть было сложно: огромные волны съедали горизонт, дул сильный ветер, шёл дождь и над поверхностью клубился туман из брызг и схлопывающихся пузырьков пены. Похоже, корабль находился близко к центральной зоне урагана. Прибавили скорости. Шли минуты ожидания сигнала.

Шабалин докладывал:

– Товарищ командир, до нас доходят сигналы ГЛОНАСС только с двух спутников в южном полушарии, а этого мало для определения местоположения. А сейчас… вот только что… вообще только с одного спутника принимаем сигнал и он уходит за горизонт. GPS-сигнал мы получаем устойчивый, но он не дешифруется приёмником – похоже, хозяева изменили кодировку.

– Исправить можно?

– Нет. У нас не лаборатория Касперского, – Шабалин смутился, видимо поняв, что выходит за пределы субординации, робко кашлянул. – Нет, нет у нас такой возможности, и специалистов нет.

– Ясно. Ну, с определением местоположения пусть нас штурмана спасают. Нда… так они что, перепрограммировали свои спутники? Это же и все приёмники надо прошить по новой? Разве нет?

– Примерно. Вероятно, они сменили алгоритм кодирования для неавторизованных пользователей. Данные получаем, только они не читаемы. А их специальный канал военной связи наш приёмник декодировать не может в принципе.

– Да про военный канал понятно, – махнул рукой командир. – Ладно, Артём, я тебя понял. Как связь с «КА-14»?

– Готовы. По графику, предоставленному нам БЧ-1, сеанс откроется предположительно через пять минут.

– Докладывайте по мере изменения обстановки.

– Есть.

Открылось условное окно связи. И снова тишина. Одна за другой истекли минуты ожидания – сигнала не поступило. Был ли вообще спутник на орбите?

Лосев запросил у связистов:

– Что там у нас на очереди?

– Следующим идёт «СОН-2». До открытия сеанса примерно восемь минут.

– Настраивайтесь на приём передачи с него.

Лосев не очень верил, что сеанс состоится, но почему бы не попробовать, если ждать совсем не долго. Потом с чистой совестью можно уходить на глубину. И вот расчётное время связи наступило, однако ближний космос по-прежнему молчал. Прошли три минуты, пять, семь…

Окно ожидания закрылось. В отсеках умолкли разговоры, слышны были только доклады и репетовки. Атмосфера была гнетущей: все понимали, что случилась большая беда. Может быть, и война-то уже закончилась… мгновенный удар, огненный шквал… всё закончилось, но беда не ушла. Далеко отсюда в огромной стране, над которой в эту минуту нависала такая же огромная ночь, оставались близкие люди. Сейчас все мысли членов экипажа были о них, о родных, о любимых, о ждущих. Какой ужас они там переживают? Ведь для многих наступил конец света.

Командир включил громкую связь и обратился к экипажу:

– Внимание! Слушать всем! Братцы, вы, наверное, уже в курсе, что на сверхдлинных пришло сообщение «Боевая тревога». Это означает, что наша родина находится в состоянии войны. Некоторое время назад сигнал на сверхдлинных прекратился. Оборвался совсем. Кроме того, не поступают передачи с военных спутников. В общем, сомнений нет – наша страна подверглась нападению. А кто на нас может напасть, думаю, никому объяснять не надо. Наш потенциальный противник стал вполне осязаемым врагом. Его реальное присутствие обнаруживается нашими приборами, его можно слышать и даже видеть. И пришла пора провести по нему не условные атаки, а боевые. Мною вскрыт пакет с боевой задачей, и мы уже начали действовать по нему. Братцы, пришла пора защитить нашу родину в настоящем бою. Мы в одиночку должны атаковать врага. Похоже, никто нам не поможет – но от нас ждут помощи многие. Я надеюсь, что все, кто остался ждать нас на берегу, живы. Живы и верят в нас. Так давайте примем бой за них, за их ожидание, за их надежду, за их молитвы о нас. С нами правда и Бог! Наши предки всегда побеждали в открытом бою – победим и мы!

Он опустил микрофон, помолчал несколько секунд, потом вновь поднял его.

– Всем! Приступаем к выполнению боевой задачи! Боевая готовность номер один подводная! – повесил микрофон, обратился к стоявшему вблизи старпому. – Зименко, курс сто пять, ныряй на глубину двести пятьдесят метров, дифферент восемь градусов на нос. Командуй – я пройдусь по отсекам.

– Есть принять командование кораблём, – ответил старпом и сразу же объявил по громкой связи: – В Центральном старший помощник командира капитан второго ранга Зименко. Убрать выдвижные устройства.

Лосев ещё минут десять-двенадцать был в центральном посту, читая показания приборов, просматривая штурманские карты и обмениваясь с офицерами короткими репликами, задержался у поста координации движения, затем у поста ракетно-торпедной части. Потом командир начал обход корабля, заглядывая во все отсеки, подбадривая людей, иногда отдавая распоряжения, кому-то делая и замечания, но в целом, стараясь поддержать боевой дух.

Возвратившись в Центральный, командир отдал приказ уходить на глубину четыреста восемьдесят метров. Также он распорядился выпустить буксируемую антенну гидроакустического комплекса «Скат», когда корабль достигнет обозначенной глубины. После этого Лосев примерно двадцать минут находился в штурманской и, покидая её, объявил сбор в кают-компании для совещания командирам боевых частей, а также командирам некоторых дивизионов и групп.

***

Первым делом кратко обсудили организацию вахт: пока лодка шла вдали от авианосных группировок врага, имелся смысл задействовать одну вахту, остальной личный состав займёт места согласно боевому расписанию при обнаружении очевидной опасности или для выполнения запланированной атаки. Исключением был штат радиотехнической боевой части – на него в ближайшие часы ляжет очень серьёзная нагрузка, и здесь командир БЧ со своим заместителем уже по ходу будут определять расписание.

Потом офицеры приступили к обсуждению плана предстоящей атаки на противника.

– Внимание! – чуть повысил голос Лосев. – Послушаем сначала штурмана. Вадим Григорьевич, тебе слово.

Лобанов, прикреплял карту к доске:

– Да, Александр Иванович, сейчас.

– Так, Шакшин, Рукоделов, разговоры закончили! Сюда внимание, – сделал замечание Лосев командиру третьей боевой части и командиру ракетного дивизиона (те шептались).

Прошло несколько секунд, штурман закончил с приготовлениями:

– Мы находимся вот здесь, – он указал карандашом на кружок с точкой посередине. – Это наше обсервованное местоположение. Ближайшая группа кораблей противника находится здесь, если она не изменила курс и скорость со времени получения последних данных. До неё примерно триста шестьдесят миль. Вот наш путь. Здесь нам пару узлов добавляло тёплое течение, с ним мы прошли над Императорским хребтом, и вот тут запланирован поворот на сорок пять градусов…

Штурман вёл карандаш вдоль линии, обозначавшей намеченный путь подлодки, почти касаясь карты. Все внимательно следили за его рукой.

– …так, чтобы пройти вдоль Гавайского архипелага и на безопасном отдалении от него. Теперь наша задача поменялась. Мы забираем чуть к северу, на пятнадцать градусов и на малом ходу пытаемся обнаружить «скатом» движущийся ордер. Найдя цель, сближаемся, используя течения, до дистанции выстрела торпедным и ракетным оружием. Наносим удар – после этого совершаем манёвр уклонения, удаляемся на тридцать миль, встаём на начальный курс сто восемьдесят и идём к Гавайям, для нанесения второго удара.

– Значит, смотрите, – прервал командир штурмана, вставая, – почему я предполагаю действовать так. Зименко, между нами была дискуссия, да? Смотри. Мы имеем течение. Здесь оно раздваивается. Два рукава. Мы сейчас идём в северном рукаве.

– Аляскинское течение, – уточнил Лобанов.

– Да. Второй рукав отделился чуть раньше. Он загибается вот так и проходит между Императорским хребтом и Гавайями. Он с запада обтекает Гавайи. Поэтому мы можем просто лечь в дрейф. Когда дойдём до этого течения…

– Калифорнийское течение называется, – вновь уточнил штурман.

– Да, Вадим, но не перебивай. Когда дойдём до него, то ляжем в дрейф. На крайняк, пойдём в тихом режиме и атакуем с юга. А если бы мы шли с севера, то попали бы в противоход другому тёплому течению. Понял да, Зименко? И ещё. Если бы мы атаковали по твоему плану, то не могли бы использовать течения – оно вообще работало бы против нас. Тогда или уходить на запад, к Америке, или плыть против течения. Продолжай, Вадим Григорьевич.

– Да. Только уточню немного. Северо-Тихоокеанское течение, в котором мы пока находимся, медленное, до полуметра в секунду, не более. Калифорнийское, огибающее Гавайи, чуть пошустрее, но сильно поверхностное. Если его использовать, то придётся держаться не глубже пятидесяти-семидесяти метров. В принципе, метеорологические условия это позволяют пока, но это очень условное «пока». Связи с нашими спутниками нет, но БЧ-4 во главе с капитаном третьего ранга Шабалиным Артёмом Максимовичем таки предоставила нам сводку с постороннего спутника. К сведению её принять можно, хотя и с некоторыми ограничениями. Когда мы сейчас всплывали, все почувствовали качку, да? В районе нашей предполагаемой атаки тоже будет штормить, правда, не с такой силой. Волнение моря ожидается шесть-семь баллов, облачность до восьми-девяти баллов, а сила ветра не более семи баллов; штормовой циклон идёт навстречу нам, то есть с востока. Направление ветра, кстати, в районе предполагаемой атаки будет тоже восточным. Вот основные сведения от БЧ-1.

– Спасибо, Вадим Григорьевич, – поблагодарил Лосев штурмана. – Как видите, товарищи офицеры, погода нам на руку. Облачность сковывает возможности авиации и орбитальных аппаратов противника, волнение моря затрудняют противолодочникам гидролокацию. Хотя для нас тоже есть препятствия. И тут на БЧ-7 особая ответственность. Синицын, Гуревич, слышите? Вы должны показать всё, что можете. Из аппаратуры тоже выдавливайте все возможности.

Командир БЧ-7 Синицын и его помощник Гуревич понятливо кивали Лосеву. Оба офицера были весьма опытными. Синицын Андрей Андреевич, получивший звание капитан третьего ранга накануне похода, имел боевую награду за отлично выполненную работу на специальном задании и собирался вскоре поступать в Военно-морскую академию. Старший лейтенант Давид Гуревич служил прежде на подводной лодке проекта 955 «Борей»: спокойный, сосредоточенный, он рассматривался всеми как будущий командир БЧ-7, который сменит Синицына.

– Мы должны вовремя обнаружить противника… теперь, наверное, можно говорить прямо – врага… Вовремя обнаружить врага, определить численность ближайшей авианесущей группировки, классифицировать в ней цели. Но на первом этапе важно подобраться незаметно. Андрей Андреевич, тебе ведь приходилось подходить к авианосцу на дистанцию поражения торпедой, а потом уходить незамеченным?

– Так точно, – кивнул Синицын.

– Условия были примерно такие же. А если один экипаж сумел, то чем мы хуже? Тем более и там была лодка нашего проекта.

– Нет, ну условия были другие. Тогда авианосец шёл с небольшой группой обслуги…

– Тем не менее, задача перед нами стоит: уничтожение авианосца, уничтожение максимально возможного количества кораблей его охранения и сопровождения.

После этого Лосев подробно раскрыл подчинённым свою задумку.

Погодные условия действительно благоприятствовали выполнению задачи, но командир, произнося ободряющие слова, прекрасно понимал – выполнить её будет крайне сложно.

Оборона авианосной группы эшелонированная, простирается на десятки и даже сотни миль. Первую опасность в этих оборонительных эшелонах несут спутники и самолёты дальнего обнаружения. Но их возможности как раз и скованны погодными условиями. Хотя оборудование орбитальных аппаратов позволяет следить за подводной лодкой, идущей даже на довольно большой глубине, облачность в четыре-пять баллов в сочетании с курсовым маневрированием корабля даёт возможность уйти от наблюдения. Самолёты ДРЛО[9] подлодку могут обнаружить если она использует радиоизлучающие устройства и при этом находится у поверхности.

Значительно большую угрозу представляют радиолокационные, гидроакустические и магнитометрические буи, которые сбрасываются в воду с самолётов типа «Орион» на дистанции уже в сто миль от головного корабля группировки. Но и эти помехи можно пройти незаметно при достаточно сильном волнении водной массы, и если лодка идёт на большой глубине.

Уже на дальности в пятьдесят миль могут выставляться в охранение надводные корабли противоракетной и противосамолётной обороны. Среди них находятся также корабли противолодочной разведки, которые используют активную гидроакустическую и радиоволновую локацию. На этой дистанции применяются и вертолёты, оснащённые сбрасываемыми активными и пассивными буями.

Следующий эшелон защиты из кораблей противовоздушной и противолодочной обороны располагается в пятнадцати-двадцати пяти милях от авианосца. На некотором отдалении от авианосца может находиться группа кораблей ложного ордера, создающая помехи и отвлекающая внимание от флагмана.

Кроме всего перечисленного, в ближних от авиагруппы водах несут дежурство подводные лодки врага. Они могут время от времени всплывать, или отправлять на поверхность малоразмерные радиобуи, чтобы без применения средств подводной связи, в том числе системы «свой-чужой», сообщить оперативному командованию о собственном местонахождении. Перед противником они стараются не обнаружить себя: ни активной эхолокацией, ни радиопередачами, ни шумом механизмов.

Вот такую эшелонированную оборону намеревался преодолеть со своим экипажем Лосев. Можно выстрелить ракетами и с расстояния сто восемьдесят миль – но это выстрел наобум. Даже если бы плохая видимость и облачность помогли ракетам без своевременного обнаружения долететь до основного ордера, была очень большая вероятность, что целями стали бы второстепенные корабли. Надо подойти ближе – чтобы уж наверняка определить мишени. И Лосев хотел нанести комбинированный удар ракетами и торпедами.

***

План командира Лосева был нарушен сообщением от БЧ-7 примерно через час:

– Пеленг сто три градуса, шум винтов, цель одиночная, надводная. Интенсивность шума медленно увеличивается.

Лодка шла на глубине четыреста восемьдесят метров, буксируя антенну гидроакустического комплекса «Скат».

Следующий доклад спустя несколько минут:

– Поправка. По пеленгу сто три градуса цель групповая, надводная.

Прошло ещё некоторое время и по характеру, количеству и расположению источников шума стало возможным уверенно определить в них авианосную ударную группу, идущую сложным кильватером[10]. Обработав данные, получили примерную дальность – более ста миль. Дистанция сокращалась. Похоже, выполнив определённую задачу, группировка двинулась на запад, чтобы занять позицию ближе к берегу. Может быть, теперь её целью было подавление российского тихоокеанского флота или уничтожение объектов на суше (к примеру, на Камчатке, в восточной Сибири), или АУГ просто уходила от удара возмездия. В любом случае, данные о местонахождении противника устарели несколько часов назад, а его эшелоны обороны перестроены в походный порядок.

Антенна «Ската» также обнаружила подводную цель на дальности около трёх десятков миль, двигавшуюся почти под прямым углом к курсу «Кота», удаляясь. Видимо, это была субмарина из сопровождения авианосца. На таких дальности, скорости и курсе она не представляла угрозы российской подлодке, следовало лишь держать её в поле зрения.

Лосев теперь постоянно находился на ГКП. Экипаж занял места согласно расписанию по боевой тревоге. Вскоре удалось подтвердить классификацию основных целей, определили и главную – авианосец под номером 75, «Гарри Трумэн». Характеристики шумов имелись в каталогах БИУСа подлодки, поэтому были опознаны и некоторые из кораблей сопровождения. Здесь был командный ракетный крейсер «Анцио», чей боевой девиз – «Компетентность, Самоотверженность, Дисциплина», эсминцы «Бейнбридж», «Болкли», «Гонзалес», а также «Грейвли», известный тем, что этот громадный боевой монстр пытался теснить в открытом море сторожевик «Ярослав Мудрый». В общем, на курс одинокой российской подлодки вышла восьмая авианосная ударная группа флота Соединённых Штатов Америки.

Корабельная связь безостановочно доносила в Центральный доклады и репетовки:

– Пеленг девяносто семь градусов, цель надводная.

– По пеленгу сто один градус активная локация, источник близко к поверхности, предположительно – авиационные буи.

– Проверить данные по пеленгу цели номер один.

– Есть, проверить данные по пеленгу цели номер один!

– По пеленгу девяносто восемь градусов наблюдаю сигнал: короткий, периодический; предположительно – сбрасываемый авиационный радиогидроакустический буй.

Командир то и дело совещался с офицерами, выслушивая их соображения, прикидывая варианты. Пока экипаж следовал разработанному ранее плану, но вместе с тем появились новые возможности.

Во-первых, несколько снизилась опасность обнаружения подводными лодками врага – они, скорее всего, находились за кормой «Кота» и их внимание было сосредоточено в другой стороне. Обнаруженная субмарина находилась под наблюдением, но она вскоре удалится на такое расстояние, что приборы перестанут её обнаруживать. В то же время «Кот» находился для неё в «тени» шумов авианосной группы. Во-вторых, основная поисковая активность противолодочных кораблей сосредоточилась на направлении движения ордера – в этих условиях появилась возможность уйти в сторону, а потом зайти в тыл группировки. Хотя тогда надо было бы перейти на полный ход, а это – повышенная шумность. В-третьих, теперь в качестве первого удара можно использовать мины, поставив их на пути главной цели. Это и было самым привлекательным.

Однако авианесущая группировка двигалась не прямолинейно. Уже через пару минут после обнаружения «Трумана» акустики докладывали, что тот сменил курс, следом – скорректировали курс и корабли сопровождения. Скоро авианосец вновь меняет направление движения. За ним, с некоторой задержкой, – поворачивают остальные корабли группировки. Авианосец и обслуга маневрировали с целью уклонения от атак подводных лодок. Отклонение от генерального курса незначительное, тем не менее, у нашей подлодки могло просто не хватить запаса мин, чтобы перекрыть сектор курсовой вариации, а одной и даже двумя минами невозможно пустить на дно американский авианосец. Можно на время вывести его из строя, заставить снизить скорость, но уничтожить… для этого надо больше боеприпасов. Или невероятное везение.

И всё же вариант с установкой мин на пути авианосца был очень привлекательным. В арсенале подлодки имелись новейшие дрейфовые минно-торпедные комплексы «ПМК-3Г» питерского завода «Двигатель». Их можно было запустить на дальность до двадцати пяти миль и задать глубину погружения. Мина дрейфовала на глубине от тысячи до полутора тысяч метров при помощи основной гондолы с гелием и регулировочной. На меньших глубинах, до километра, комплекс якорится ко дну, задаётся режим активации, и компактный микропроцессор вычисляет угол опережения, получая координаты цели от пассивного гидролокатора. Имея каналы электромагнитного и гидродинамического реагирования, комплекс (как в глубинном, так и в обычном исполнении) мог выбирать цель из акустических профилей, заранее введённых в каталоги вычислительного устройства. На дистанции поражения комплекс переходил в режим ракето-торпеды. Но это ещё не всё…

В «ПМК-3Г» отечественная инженерная мысль впервые воплотила идею «умного минного поля», когда все боевые единицы заграждения в автоматическом режиме оповещаются об атаках цели. Она атакуется одной, двумя или тремя мино-торпедами, в зависимости от запрограммированного алгоритма атаки. Мина, первой обнаружившая цель, сигналом активирует другие устройства и передаёт им данные по мишени, после чего происходит самонаведение и выстрел малогабаритных торпед. Такие минные поля могут включать в себя донные автономные аппараты координации работы минного заграждения (АКМЗ – автономный контроллер минных заграждений), способные мобильно восполнять использованные боеприпасы, или плавучие координаторы-ретрансляторы, в виде бакенов и буёв.

Принятие на вооружение флота «ПМК-3Г» добавляло возможности, которые меняли тактику боя подводных лодок. Мина может выпускаться из торпедного аппарата, не производя сильного шума, а в режиме реверса корабля и вовсе практически бесшумно. «ПМК-3Г» не только несла смертельную угрозу с глубины в полтора километра, но в случае преследования, например следящей вражеской субмариной и надводным противолодочным кораблём, заставила бы преследователя обходить мину или даже раскрывать своё присутствие средствами противодействия торпедным атакам – ведь в отличие от торпед мина несёт отсроченную смертельную опасность.

***

Менее чем через час, когда авианосец и остальные корабли группировки сделали по нескольку манёвров, стало очевидно: флагман не выходит за пределы курсового коридора шириной в три мили. К этим данным добавлялись результаты наблюдения за обнаруженной ранее американской субмариной, которая двигалась прямолинейно. В сумме эти сведения позволяли довольно точно определить генеральный курс авианосца, а это давало возможность установки мин на его пути.

Авианосец «Гарри Труман» был уже в шестидесяти семи милях от подлодки, когда Лосев решил ставить минное заграждение. Координаты наиболее подходящего места были вычислены за минуту до этого. На борту «Кота» имелось десять мин «ПМК-3Г» – командир отдал приказ установить шесть. Закипела работа в первом отсеке. В электронно-вычислительный блок каждой мины были введены акустические профили судовых типов, установлены режимы активации. Из двух торпедных аппаратов были выгружены самонаводящиеся торпеды, загруженные по тревоге как боеприпасы первой очереди, а их место заняли мины, запрограммированные на уничтожение авианосца.

Свернули антенну «Ската», после чего боцман отклонил вертикальные и горизонтальные рули. Вскоре «Кот» шёл на глубине пятьсот тридцать метров, под углом сорок пять градусов к генеральному курсу авианосца. До назначенного места установки надо было пройти более десяти миль.

На ГКП и в отсеках чувствовалось сильное напряжение. Ожидание… ожидание схватки и решающего момента.

– Цель по левому борту, одиночная, пеленг сто восемь градусов, классифицирована как грузовой транспорт большого водоизмещения, танкер.

– Вас понял, продолжайте наблюдение.

– Центральный, докладывает командир минно-торпедного дивизиона капитан-лейтенант Вдовин. Минно-торпедные комплексы снаряжены, проверены, личный состав и оружие к бою готовы.

– Отлично, Вдовин. Ждите команды.

Вышли на точку установки минного заграждения. Сбавляя ход, лодка выпустила три снаряда на заданную дальность. Затем, разворачиваясь, отстрелялась ещё тремя. Расположение мин напоминало перекрестие. Они опустились на глубину в тысяча двести метров, где открылись краны, пускающие газ в гондолы. Пока накачивалась основная гондола, мины продолжали углубляться по инерции, до отметки полтора километра, где зависали и, путём стравливания и закачки газа в дополнительную гондолу, удерживались на заданной глубине. Здесь мина, медленно сносимая течениями, сможет оставаться до пятидесяти часов в ожидании цели – на такой срок рассчитаны её ресурсы, – после чего должна быть выловлена или самоуничтожиться.

Манёвры подводной лодки были сопряжены с опасностью обнаружения, потому что приходилось подставлять под основной вектор возможной локации большую площадь корпуса и винты. По этой причине Лосев направил лодку к месту установки заграждения не перпендикулярно движению авианосной группы, то есть самым коротким путём, а под углом сближения сорок пять градусов. Впрочем, на скрытность тут ещё работали дальность и тёплое течение: лодка находилась ниже основной массы этого течения, в холодных водах, а сигналы систем активной гидролокации сильно рассеиваются на границе разнотемпературных и неравносолёных (то бишь, разных по плотности) водных масс. Помогал и тайфун бушующий над океаном – сотни тысяч тонн влаги, проливающейся каждую минуту из облаков, заметно опресняли воду у поверхности. Это явление ещё и прибавляло пару сантиметров осадке крупных надводных судов.

Выставив заграждение, «Кот» взял курс на запад, к подводным горам Императорского хребта. Двигаясь задним ходом, лодка должна была удалиться на восемь миль и подняться на отметку четыреста пятьдесят метров.

Экипаж готовился к двум вариантам действий. Если группировка, сблизившись с подлодкой, «нащупает» её до входа в зону минного поражения – а вероятность обнаружения крайне высока на дистанциях менее двадцати миль до кораблей с противолодочной аппаратурой, – то субмарина откроет огонь телеуправляемыми торпедами, затем выпустит шумоимитатор и начнёт уходить реверсом на малом ходу. Так лодка, имеющая пусковые установки в носовой части, сможет отстреливаться торпедами и выставлять мины. Уход с дифферентом на всплытие позволит, по достижении необходимой глубины, открыть огонь ракетами. Хотя офицерами «Кота» план отхода просчитывался, шансов уцелеть в такой ситуации почти не было.

Согласно второму варианту, подлодка, затаившись, дождётся срабатывания минного заграждения, после чего нанесёт удар торпедами по заранее выбранным целям (не более пяти) и попытается незаметно уйти на малом ходу. Второй вариант не предполагал использование режима повышенного тепловыделения ядерного реактора, но если возникнет необходимость, то выйти на этот режим может и не хватить времени.

Дистанция и глубина рассчитывались исходя из возможностей оружия. Если для лодки наиболее безопасными были большие глубины и максимальная удалённость от цели, то для боеприпасов требовались определённые условия применения. Например, на борту имелись противолодочные ракеты пускового калибра 650 мм комплекса «Ветер», но запускались они с глубины не более ста метров. То же и противокорабельные ракеты «3М-54» калибра 533 мм: они отстреливались примерно с такой же глубины и при волнении моря не более пяти баллов, а полноценно отработать на конечном отрезке атаки могли, если вблизи цели стихия не превышала семи баллов. Получается, что на малых дистанциях, на которых врагу сложно отбить ракетную атаку ввиду нехватки времени, эти снаряды применять весьма рискованно, потому что подвсплытие на малую глубину наверняка приведёт к демаскировке, а после атаки – осложнит уход от преследования. По одиночному судну можно рискнуть ударить ракетами с расстояния в несколько миль, но против группы придётся действовать с удаления в десятки миль, а значит, реактивные снаряды наверняка будут сбиты средствами противовоздушной обороны. Ракет, отстреливаемых даже в пусковых контейнерах, на глубине четыреста – шестьсот метров на вооружении российского флота нет. Не было на подлодке и гиперзвукового оружия, хотя о нём разговоры шли давным-давно.

В арсенале подводной лодки было восемь ракет комплекса «Ветер» и две усовершенствованные торпеды модели «65—76» – это под стрельбу из пусковых аппаратов калибра 650 мм. Для выполнения специальной задачи на борту разместили глубоководные изделия для длительных поисково-разведывательных работ, выпускаемые из тех же торпедных установок. Таких изделий было два, с ними работала пара специально зачисленных в экипаж инженеров.

Под торпедные аппараты калибра 533 мм арсенал был укомплектован минами «ПМК-3Г» (десять штук), двумя торпедами «ТЭ-3» и четырьмя – «Футляр», новейшей модификации с возможностью «тихого» старта, восемью ракетами комплекса «Калибр», из них четыре противокорабельные «3М-54» и четыре – «3М-14», для поражения наземных целей. Кроме того, имелось две ракеты «3М-14», снаряжённых термоядерными блоками мощностью в сто килотонн. И, наконец, на борту размещались шесть самоходных аппаратов гидроакустического противодействия калибра 533 мм: четыре типа «Бериллий»[11], последней модификации, и два «Бериллий УН», несущих в своём облегчённом корпусе миниатюрные дрейфующие приборы «Вист-2М».

Совсем недавно боекомплект пополнился новым классом оружия – противовоздушными минами «чинарик», как неформально называли их подводники. А официально – автономная плавающая зенитная установка «Чинар».

Подводная лодка совершенно не прикрыта от авиации и ракет, поэтому на «Чинары» у экипажа была особая надежда. АПЗУ представляла собой контейнер с четырьмя противовоздушными ракетами комплекса «Верба». Установка имела функции сетевого обмена данными, чтобы цели не обстреливались более чем двумя ракетами одновременно, могла отличать воздушные цели от над- и подводных, начинялась зарядом для самоподрыва, а также устройством кодового доступа и дистанционного управления.

«Чинары» были вполовину короче торпед того же калибра и в несколько раз легче, но в комплекте к ним шли сбрасываемые двигательные и утяжеляющие насадки, которые позволяли скрытно запускать зенитные мины на дальность до пятнадцати миль.

У нового оружия были и недостатки. В автономном режиме противовоздушная мина могла сработать не только по вражеским ракетам и малым беспилотникам, не имеющим кодовых систем опознавания, но и по своим.

И всё же одинокой подводной лодке, не имеющей никакого прикрытия от авиации, противовоздушная мина давала некоторую защиту.

С другим оружием тоже имелись подвижки в последние два-три года. После модернизации корабля появилась возможность практически бесшумного запуска торпед, особенно уместного при реверсном движении подлодки. Был определённый прогресс и в телеуправлении, хотя российский флот всё ещё отставал от противников.

Обстоятельства предстоящего боя пока благоволили экипажу «Кота». Шум стихии, бушевавшей в этом районе, а также шум самой авианосной флотилии не позволяли врагу засечь русскую подводную лодку на дальней дистанции. Скачки плотности, подводные возвышенности позади по курсу, завихрения и расслоения течения в прихребтовой зоне создавали серьёзные преграды для гидроакустической локации и, как следствие, для обнаружения подлодки. В то же время имелись трудности и у неё. Скажем, здесь, на отдалении от суши, не было «жидкого грунта»[12], как в Северном Ледовитом океане, коим часто пользовались российские подводники. Течения сильнее, чем на севере, и заметно сносили корабль на малом ходу. Вообще в этом районе было сложно придерживаться курса из-за многих факторов, а серьёзных гидрологических исследований, в контексте обеспечения скрытной деятельности подводных лодок, Россией тут не проводилось.

***

От заместителя командира БЧ-5 Шария поступило тревожное сообщение: «Течь в румпельном отсеке». Начали разбираться. Течь оказалась не сильной: по сути, вода каплями просачивалась из привода кормового руля. Командир был в курсе – время от времени она наблюдалась и раньше, соответствующие записи вносились в вахтенные журналы, а также в лист требований ремонтных работ. Похоже, ремонтники не справились с проблемой. Хотя доклад из румпельного отсека не вызвал видимой нервозности, не известно, что случится, когда гидравлика перейдёт в режим работы рулей на полном ходу или противник использует глубинные боеприпасы.

Акустики доложили, что в шести, девяти кабельтовых перед авианосцем идут два корабля. Идут прямо, не совершая манёвра противолодочного уклонения, один из них на пару кабельтовых впереди, а расстояние между ними полтора градуса. Уточнили данные по генеральной скорости авианосца: примерно двадцать два узла. Это означало, что он идёт на полном ходу. Также офицеры рассчитали очерёдность применения боеприпасов и изменение глубинно-дифферентных показателей при стрельбе, потому что каждая из торпед имела вес около двух тонн.

И вот подлодка была уже в восьми милях от выставленного ею минного рубежа, то есть на предполагаемой позиции засады, а авианосная группа давно находилась на дистанции поражения телеуправляемыми торпедами, и приближалась к зоне, в которой должны были сработать мины.

Внезапно поступил доклад от поста радиотехнической боевой части:

– БИП[13], Центральный. Пеленг три градуса справа по борту, сигнал активных средств локации на частоте десять с половиной килогерц. Сигнал короткий. Сигнал потерян.

Лосев тут же связался с командиром БЧ-7 Андреем Синицыным.

– Засекли?

– Пока не могу сказать, – отвечал тот. – Но сигнал сильный. Если он отразился на локатор мощно, то сейчас начнут нас щупать на разных частотах. Это цель номер четыре, предварительно классифицирована как противолодочник, уточняем по признакам два и три.

– Давай, Андреич, слушай внимательней.

Прошло несколько минут, снова тревожная весть от радиотехнической боевой части:

– Пеленг три градуса справа по борту. Сигнал активных средств. Сигнал неустойчивый… Сигнал не обнаруживается.

Самые напряжённые мгновения. Засекут, сомнений почти нет. Сколько времени отпущено судьбой до этого момента? И вот звучат слова:

– Сигнал активной работы ГАС[14] слева по борту, три градуса! Сигнал устойчивый, ритм чёткий с периодом ноль восемь секунды, на частоте три и три десятых килогерца. Справа по носу четыре градуса, сигнал активной работы ГАС. Сигнал широкополосный, чёткий, ритмический, с периодом ноль восемь секунды. Пеленг меняется вправо.

– Пеленг сигналов совпадают с координатами кораблей охранения главной цели: цели номер три и номер четыре. Цели классифицированы как эсминцы типа «Арлей Бёрк» третьей серии с ГАС.

– Расчётная дистанция до ближайшей цели (цель номер четыре) шестьдесят восемь кабельтовых.

– Наблюдаю направленный постоянный сигнал на частоте два с половиной килогерца. Товарищ командир, мы обнаружены противником!

Словно раскололся прочный корпус и холодная беспросветная бездна хлынула в отсеки. Это не учения! Отбоя тревоги не будет. Обнаружены! Обнаружены не командой родного флота, и даже не потенциальным противником, а самым настоящим врагом. И пойдут сейчас к лодке не практические торпеды, а боевые, с сотнями килограммов взрывчатки!

Хотя, следуя первоначальному плану, Лосев должен был скомандовать «Пли!» расчётам торпедных аппаратов, какое-то наитие, какая-то ещё неоформленная мысль, не дали ему это сделать. Слишком просто, чересчур прямолинейно, незамысловато. Но и медлить было нельзя.

Повисшую на секунду тишину прервал голос командира:

– Экипаж, внимание! Мы обнаружены противником. Боевая тревога! Командиру БЧ-5, готовить реактор к работе на полном ходу и полной нагрузке на электромеханическую часть. ВИПС/ДУК[15] товсь! БЧ-7, ГАС в активный режим! Данные по основным целям, для стрельбы, живо! БЧ-3, первый и четвёртый торпедные аппараты, согласно утверждённой очерёдности, товсь!

Пространство лодки наполнилось командами, репетовками, докладами. Лосев уже собирался дать команду «Огонь!» первому и четвёртому торпедным аппаратам, когда поступил доклад: «Пеленг справа по носу четыре градуса, сигнал на частоте семьсот тридцать мегагерц, двухимпульсный, короткий, сигнал завершён. По характеристикам соответствует запросному сигналу морских флотов НАТО».

Выслушав доклад и подумав секунду, командир приказал:

– Продолжать наблюдение, – затем: – Прибор ГПД[16] «Бериллий» приготовить к вводу данных. Пешков, принимай доклады. Шабалин, приготовь диктофон для записи сообщения.

Сам он схватил ручку с блокнотом и спешно внёс запись. Она гласила: «I am the captain Bharangita. My country ***[17]. We remain neutral. We ask you not to impede for us». После этого он быстро прошёл к посту связистов, взял протянутый ему микрофон.

– Тишина на БП[18]! Отключить на посту систему громкой связи, – скомандовал Лосев и дважды под запись зачитал текст. Разрешил включить громкую связь и приказал командиру БЧ-4: – Передать им через громкоговоритель два раза речью и дважды морзянкой.

Возвратившись на своё место, командир продиктовал параметры хода для аппарата-имитатора: от старта имитация выхода на полный ход – двигаться параллельно нынешнему курсу лодки пять кабельтовых – поворот вправо на девяносто градусов – одна миля хода с подъёмом на глубину двести пятьдесят метров – поворот на восемьдесят градусов вправо – держаться глубины и курса.

Пока всё это делалось, подразделение Синицына активной локацией получило точные сведения о курсе и местоположении основных целей авиационной группы. Данные были введены в БИУС, утверждены командиром и начали обновляться на торпедах. А дальше…

А дальше командиру докладывают, что с пеленга запросчика принято сообщение. Сообщение было коротким, всего два слова на английском языке. Это был приказ: «Ascend immediately!» – «Всплывайте немедленно!»

Командир тут же распорядился перевести ГАС в пассивный режим, удостоверился в готовности торпед – и дал команду «пуск» для аппарата-имитатора. Сразу после этого он вызвал по громкой связи командира БЧ-5:

– Котенко, приборы РЭБ пока не применять. Понял?

– Так точно.

– Чтобы все твои расчёты знали. ВИПС/ДУК держать наготове, но приборы РЭБ без моей команды не применять. Чтобы никто машинально не выпустил шумелку, ясно?

– Так точно, товарищ командир, без вашей команды ВИПС/ДУК для постановки приборов РЭБ не применять.

Затем Лосев распорядился готовить второй имитатор, а для торпедных аппаратов №1 и №4 скомандовал: «Пли!» К авианосной цели ушли две телеуправляемые электрические торпеды. Сохраняя заданное выбрасывающим импульсом направление, они шли пока практически вслепую, так как акустическое поле почти полностью было забито шумом имитатора.

– Внимание! По местам стоять к всплытию! Боцман, всплывать на глубину полста метров, дифферент на нос десять градусов, – отдал Лосев приказание боцману Закрутову.

Пока первые торпеды догоняли и перегоняли «обманку», а та начала делать запланированный поворот, была введена программа во второй аппарат-имитатор «Бериллий». Приготовлены ещё две телеуправляемые торпеды: они предназначались для удара по ближайшим кораблям сопровождения авианосца, обнаружившим «Кота». Второй шумоимитатор, согласно введённой программе на тихом ходу должен был дойти до той точки, где совершал поворот первый аппарат, повернуть в другую сторону и, постепенно поднимаясь на глубину двести пятьдесят метров, пройти две мили, после чего перейти в режим воспроизведения полного хода подводной лодки.

Выстреляна вторая пара торпед! Через несколько секунд подлодка выпустила имитатор. Без промедления стали вводиться задания ещё в два прибора ГПД. В это же время загружались в торпедные аппараты две противовоздушные мины. Они были запрограммированы так, чтобы не помешать стрельбам крылатыми ракетами, которые будут производиться с глубины пятьдесят метров, а именно: АПЗУ не будут учитывать высококонтрастные цели, набирающие высоту на дальности ближе трёх тысяч метров. Это означало, что стартующие «Калибры» будут безопасно покидать зону обстрела зенитных установок, а на дистанции более трёх километров стандартный алгоритм принятия решения об атаке исключит их из числа объектов, годных для обстрела. При этом используемые в «Чинарах» ракеты «9М336» будут готовы поразить цели, приближающиеся из-за пределов зоны ограничения и малоконтрастные объекты типа вертолёта или винтового самолёта.

АПЗУ готовы к использованию – об этом докладывают в Центральный из первого отсека. Для снаряжённых противовоздушными минами аппаратов Лосев командует: «Пуск!» – и зенитные установки уходят к поверхности. Через несколько минут они встанут на защиту экипажа от атак с воздуха. Теоретически они могут сбивать даже торпедоносные американские ракеты «Асрок», но реальную смертельную опасность противовоздушные мины несут авиации врага.

Кстати, когда Лосев недавно общался с инженерами, практиковавшими личный состав в использовании противовоздушных мин, то они ему по секрету рассказали, что идут работы над расширением возможностей этого оружия. Так, например, предполагалось, что в ближайшем будущем АПЗУ смогут сбивать и объекты, спускаемые на парашютах.

***

Подошла очередь снарядов калибра 650мм. Два выстрела из торпедных аппаратов №2 и №3 – и модернизированные, мощные, самонаводящиеся, имеющие в памяти акустические профили восьми типов кораблей врага торпеды ушли – ушли сложным курсом на глубине шестьсот метров.

И вот, когда первая пара телеуправляемых подводных снарядов прошла немногим более половины своего пути, на ГКП вспыхнуло табло с надписью: «Осторожно, торпеда!». Через секунду последовал доклад радиотехнической боевой части: «Внимание! Пеленг полтора градуса слева по носу, угол уменьшается, шум скоростной торпеды, интенсивность шума не меняется».

Лосев скомандовал:

– Изображение на монитор в Центральный! – и рванулся к пульту акустика, что располагается рядом с постом рулевой группы.

Он надел наушники с микрофоном и чуть склонился к дополнительному монитору. На экране были видны полосы шумов главной цели и торпед, угол створения которых постепенно уменьшался. Торпеды шли в стороне от цели, чтобы не закрыть её своим шумом, но в высокочастотном спектре они всё же сливались в пиксельной гуще. Отчётливо была видна отдельная короткая полоска, пересекавшая шкалу пеленгов и курсовых углов в верней части экрана – она упиралась в отметку пеленга полтора градуса и восемьдесят семь градусов истинного курса подлодки.

В эти же мгновения за переборкой БЧ-7 Вадим Синицын, поднимая предупредительно указательный палец левой руки, а другой рукой принимая листок с записями от командира вычислительной группы старшего лейтенанта Давида Гуревича, произносил:

– Сейчас. Вот, сейчас… сейчас… Так! Точно, это сработала наша мина! Вот ещё одна!

Теперь все могли видеть ещё одну удлиняющуюся полоску, только что появившуюся на экране чуть левее первой.

– Значит, сейчас ахнет? – спросил командир; лицо его в эти мгновения было совершенно хищным.

– Через несколько секунд, – Синицын видел, что шум не нарастает, а из этого следовало, что объекты не приближаются. – Согласно этим вот данным и телеметрии с наших торпед получается, что это квадрат, где мы поставили мины. Дальность соответствует. Ну, они дрейфанули ещё в сторону авианосца… Через несколько секунд узнаем.

И ахнуло! А потом ахнуло ещё раз! И главный командный пункт сдавленно вскрикнул в единой эмоции, и поднялся десяток пар рук со сжатыми кулаками. Командир не удержался, тоже крикнул:

– Есть! – и двинул кулаком воздух, но… но тут же собрался и шикнул на подчинённых: Прекратить гвалт! Тишина!.. Мать вашу! Зарублю винтом! Через гальюн продую всех! Работать тихо. Это война, братцы! Продолжаем атаку!

Глаза командира блестели, хищное лицо выражало азарт.

Снова зазвучали доклады из отсеков, репетовки, переговоры офицеров на ГКП, короткие приказы. Помощник командира скоро вносил записи в вахтенный журнал, разносился монотонный голос одного из рулевых: «Глубина сто шестьдесят пять метров, глубина сто шестьдесят метров, глубина сто пятьдесят пять метров…»

– Эхолокация затруднена, наблюдается множественная работа средств гидроакустического поиска в активном режиме.

– Внимание! Для телеуправляемой торпеды номер один цель прежняя, главная. Телеуправляемую торпеду номер два выводить на цель номер четыре, пеленг три градуса, эсминец типа «Арлей Бёрк».

– Есть выводить торпеду номер два на цель номер четыре, надводную!

– Для телеуправляемой торпеды номер три задать цель номер шесть, по пеленгу пять градусов, слева по борту.

– Есть выводить торпеду номер три на цель номер шесть, надводную!

– Внимание! Телеуправляемую торпеду номер четыре вести к цели номер семь, по пеленгу два градуса слева по борту.

– Есть вести четвёртую телеуправляемую торпеду к цели номер семь!

– Глубина сто пятьдесят метров.

– Товарищ командир, шум винтов главной цели не обнаруживается.

– Точно попали. Может, они заглушили оба реактора? Удерживайте контакт, там других шумов должно быть много.

– Телеуправляемая торпеда номер один потеряла гидроакустический контакт с целью.

– Телеуправляемую торпеду номер один вести на ручном управлении к последним координатам главной цели.

– Включился режим имитации аппарата ГПД номер два. Пеленг по курсу соответствует программной установке.

– Реактор набрал восемьдесят процентов тепловой мощности. Все системы энергетической установки в норме. Ориентировочно, время набора полной тепловой мощности четыре минуты.

– Глубина сто сорок пять метров.

Кипела работа и в первом отсеке, где готовились к пуску две последние торпеды калибра 533мм. Ещё два торпедных аппарата этого калибра принимали противокорабельные ракеты «3М-54», для удара по сторожевым единицам вражеского ордера. Планировалось ударить шестью ракетами, а две сохранить про запас, на случай преследования лодки или ещё какой-либо неожиданной ситуации. А вот минно-торпедные устройства команда должна была выставить по окончании атаки: имелась очень большая вероятность, что они найдут себе достойную цель, когда враг начнёт прочёсывать этот район.

Ко всему прочему готовились к запуску оба поисково-разведывательных аппарата. Командир собирался запустить аппараты в сторону ордера в качестве обманок, потому что их можно было принять за подводных роботов или, если очень повезёт, даже за торпеды – правда, они сильно уступали в скорости любой торпеде.

От акустиков поступил доклад: по пеленгу минного заграждения появилось несколько источников шума. Предположили, что это супостаты задействовали средства гидроакустического противодействия. Шум самой вражеской армады значительно ослаб: похоже, корабли легли в дрейф или снизили ход до малого. Признаков обнаружения «Кота» пока не было – всё-таки сработали отвлекающие манёвры, хотя усиленный поиск вёлся, о чём свидетельствовали сильнейшие помехи. Но вскоре враг очухается и перейдёт от хаотичного барахтанья в собственном эхе к планомерному сканированию с одного или двух кораблей, наиболее приспособленных для противолодочной борьбы. И ещё не сказала своего слова авиация. Каковы бы ни были метеоусловия, но самолёты и вертолёты будут вести охоту за подлодкой, если ещё не начали её. Возможно, выведение из строя авианосца создаст сложности, так как ему надо держаться должным образом относительно направления ветра и не выходить за пределы определённого угла крена, но ведь есть ещё корабли охранения с палубными вертолётами. Вероятно и подключение авиации со стороны. Впрочем, если отработают противовоздушные мины – так, как этого от них ожидают, – авиация надолго уйдёт с горизонта.

Акустики понемногу приноровились к хаосу шумов, варьируя частоты прослушивания. Судя по показаниям приборов, сработали ещё две противокорабельные мины, но скорее всего они среагировали на вражеские имитаторы. Наконец первая телеуправляемая торпеда вышла на дистанцию самонаведения. И сразу же захватила цель вторая торпеда. Раздался один взрыв… другой! Если верить показаниям приборов и раскладам штурманской группы, координаты взрывов совпадали с расчётными координатами авианосца и одного из эсминцев. Два попадания!

Однако через несколько секунд на ГКП поступило неприятное сообщение: кабели второй пары телеуправляемых торпед перехлестнулись, видимо, со сброшенными кабелями первой пары – одна из катушек застопорилась, по другому кабелю связь была потеряна. Пришлось прервать ручное управление до выхода торпед в зону самонаведения, то есть без задания конечного курса к цели.

Последовал новый шквал помех: враг задействовал следующую очередь приборов гидроакустического противодействия. Лодка к этому времени вышла на глубину пятьдесят метров и боцман начал дифферентовать подводный крейсер.

Раздался ещё один взрыв. Невероятно, но одна из торпед второй пары нашла себе жертву! Торпеда №4 поразила не «свою» цель, а соседнюю – №6. Во всяком случае, пеленг взрыва совпадал с пеленгом одного из вражеских кораблей. Кроме того, согласно докладу оператора торпеды, её курс в момент обрыва связи, как раз лежал к этой цели.

Ещё гидроакустики засекли эхо взрыва, предположительно произошедшего там, где должен был находиться в это время второй имитатор. Это уже враг перешёл к активным действиям.

Торпеды третьего залпа, калибра 650мм, прошли большую часть дистанции на малом ходу, то есть в скрытном режиме, но теперь двигались на полной скорости и вот-вот ожидалось срабатывание их систем самонаведения.

Лосев должен был дать команду для выстрела ещё двумя торпедами, но он дал отбой и приказал заменить их ракетами, чтобы выстрелить двумя залпами по четыре реактивных снаряда. Применять торпеды не было смысла – корабли противника легли в дрейф или двигались на самом малом ходу, ими наводились очень сильные помехи. В связи с предполагаемым манёвром лодки и обстоятельствами данного момента исключалось и телеуправление.

Торпеды были извлечены и из первого отсека последовали соответствующие доклады. Были определены цели, обработаны в БИУСе, утверждены командиром и внесены в электронно-вычислительные блоки ракет, оставалось лишь загрузить их в торпедные аппараты и нажать кнопку пуска. На загрузку боевых изделий в аппарат уходит около двух минут.

– Ракетная атака! – прозвучал приказ командира, когда из первого отсека доложили о проведённой замене. – Торпедные аппараты номер один, два, пять, восемь товсь! ВИПС/ДУК товсь!

В этот раз стрельба будет сопровождаться запуском дрейфующих многоцелевых приборов гидроакустического противодействия. Два прибора должны будут создавать помехи для вражеской обнаруживающей аппаратуры, а два запрограммированы для отведения самонаводящихся торпед. Вслед за этим с небольшим интервалом уйдут на поверхность две пары приборов, подавляющих радиосвязь между акустическими буями и противолодочной авиацией.

– Пли!

Кнопка нажата, и с заданной очерёдностью, с интервалом в несколько секунд, ракеты стали покидать чрево подводного крейсера. После каждого пуска лодка вздрагивала, потом её нос чуть поднимался, слышался гул, и тело корабля мелко дрожало.

Но в первом отсеке, где было шумно и пахло ружейной смазкой, люди не чувствовали дрожи корабельного тела, хотя явно ощущали, как нос лодки, избавившись от нескольких тонн смертоносной массы, спружинил, поднялся. Это особенно сильно ощущалось теперь, после того, как лодка некоторое время шла с креном на нос. Вместо ушедших к целям ракет в торпедные аппараты сразу же загружали новые реактивные снаряды. Люди перекрикивались, обстановка была нервной. Из присутствующих здесь только три человека – командир ракетного дивизиона Рукоделов, командир минно-торпедного дивизиона Вдовин и старшина Гатауллин – участвовали в пусках боевых ракет, а остальные производили пуски только на тренажёрах или отстреливали из торпедных аппаратов болванки.

Тем не менее личный состав дивизионов справлялся. Полётные программы офицерами вводились без задержек, матросы заученными движениями, хотя временами слишком резкими, открывали и закрывали вентили, крышки, поворачивали рычаги приводов. Вторая очередь ракет комплектовалась двумя единицами «3М-14» и двумя «3М-54». После них в торпедные аппараты загрузят всплывающие зенитные установки «Чинар», затем – мины «ПМК-3Г».

На ГКП тоже было напряжённо: голоса звучали громче и резче обычного. Враг уже начал действовать. Пока работают запущенные «шумелки» и ревут стартовые двигатели всплывающих ракет, тянутся несколько очень неприятных минут: практически нет возможности услышать подходящую малошумную торпеду или отследить движение вражеских кораблей.

Можно не сомневаться, что весь экипаж чувствовал бы себя куда как тревожнее, если не было бы защиты с воздуха «Чинарами». Возможно, в это время вертолёты противника сбрасывали бы поблизости самонаводящиеся торпеды. Большая опасность была в том, что лодка ушла недалеко от места, где её обнаружил враг и откуда началась атака – она отдалилась всего лишь на полторы мили. При этом датчики систем самонаведения новейших американских торпед обнаруживали малошумные объекты, вроде нашей подводной лодки, по меньшей мере за пять миль, при благоприятных гидрологических условиях. А если предположить, что вертолёт или самолёт, направляющийся к месту обнаружения лодки, к своему счастью не успевает сбросить торпеды в заданных координатах и обнаруживает пуск ракет?.. Пилот уже через минуту мог бы нажать кнопку сброса прямо над рубкой «Кота». В таком случае у экипажа не было бы ни единого шанса для спасения. Да, это большая удача и фора, что на борту «Кота» есть оружие, какого нет у врага, – оружия, которое защищает его в воздушном пространстве.

– Держать глубину полста метров!

– Есть держать глубину.

– Первый торпедный аппарат к бою готов! Второй торпедный аппарат к бою готов.

– Вас понял. Ждём готовности пятого и восьмого.

Сразу после пуска ракет лодке предстояло совершить резкий разворот почти на сто восемьдесят градусов.

Прошло чуть больше минуты.

– БЧ-3 к пуску ракет готов!

– Внимание! Ракетная атака! Первому, второму, пятому, восьмому торпедным аппаратам… пли!

И вновь на пульте управления ракетно-торпедными пусками офицер нажал кнопку. Вздрагивание, гул, едва заметная дрожь корпуса – но матросы уже готовили следующие снаряды. Сначала будут отстреляны АПЗУ, потом – оставшиеся четыре глубинных мины. Тем временем выпущены ещё четыре пары малогабаритных прибора ГПД для создания шумовых помех и отведения торпед.

Неутомимые трудяги электромеханической боевой части в это время удерживали корабль на заданной глубине, отслеживали заполнение балластных цистерн, положение рулей, перезаряжали трюмные пусковые установки и выполняли ещё много других действий, благодаря которым могли без лишних трудностей делать свою работу, торпедисты, ракетчики, связисты, акустики, штурманы.

– Аппарат-имитатор номер три «Бериллий», пуск!

– Аппарат-имитатор номер три выпущен.

– Приготовить к пуску четвёртый «Бериллий».

– Есть приготовить четвёртый «Бериллий».

– Торпедные аппараты номер пять и восемь зарядить автономными плавающими зенитными установками. Торпедные аппараты номер один и четыре приготовить к пуску самодвижущихся глубоководных мин.

Истекла минута и поступил доклад о готовности торпедных аппаратов к пуску АПЗУ.

– Пятый и восьмой торпедные аппараты, пли!

В этот раз срабатывание торпедных аппаратов никак не ощущалось. О том, что установки ушли к водной поверхности, можно было узнать лишь по рапорту из первого отсека

– Торпедные аппараты помер пять и номер восемь отстрелялись и свободны.

– Пятый и восьмой торпедные аппараты зарядить глубоководными самодвижущимися минами.

– Есть зарядить глубоководными…

Время летит быстро для тех, кто выполняет приказ, и медленно тянется для отдающих распоряжения из командного пункта.

– Расчётам первого, четвёртого, пятого, восьмого торпедных аппаратов, приготовиться к пуску самодвижущихся глубоководных мин!

Ожидание, потом с нижней палубы поступает доклад:

– Первый, четвёртый, пятый, восьмой торпедные аппараты к пуску мин готовы.

– Внимание! Торпедная атака! Командиру минно-торпедного дивизиона, произвести пуск самодвижущихся глубоководных мин!

– Есть произвести пуск самодвижущихся глубоководных мин.

С небольшим интервалом самоходные мины покидали чрево корабля и занимали позиции на пути вероятных преследователей. Торпедные аппараты тут же готовились к загрузке очередными боеприпасами.

– Экипаж, внимание! Приготовиться к резкому повороту. Боцман, лево на борт, вертикальные рули до упора!

– Есть, лево на борт, рули до упора.

– Встать на курс двести шестьдесят!

– Есть.

Лодка прекращала движение реверсом, разворачивалась.

– Прибор номер три «Бериллий», начал выполнять программу имитации.

– Отлично. Приготовиться к запуску имитатора номер четыре.

– Есть приготовиться к запуску «Бериллий» номер четыре.

– Доложить о готовности разведывательных роботов.

– Ходовые программы в роботы ведены, роботы в торпедные аппараты загружены, торпедные аппараты номер два и три к бою готовы.

– Для первого робота… пуск!

– Есть пуск!

– Товарищ командир, курс двести шестьдесят.

– Стоп машина! Держать курс.

– Есть стоп машина. Вертикальные рули прямо.

– Внимание! Приготовиться к погружению.

– По местам стоять к погружению.

Идут доклады, но, не дожидаясь их окончания, Лосев командует:

– Полный вперёд! Курс двести шестьдесят, дифферент на нос три градуса, погружаться на глубину двести пятьдесят метров!

Огромный винт начал набирать обороты, рассекая воду продолговатыми лопастями, толкая подводный крейсер вперёд и в глубину. Ещё минуту назад приходилось студить систему труб разогретого реактора, но теперь пар раскручивал турбину и его громадная мощь шла на разгон многотонного корабля.

Вглубь. Вглубь!

Ныряя, лодка отстрелила четыре малогабаритных «шумелки». Почти одновременно с этим стартовал четвёртый самоходный аппарат ГПД калибра пятьсот тридцать три миллиметра, и сразу свернул влево от курса корабля. Далее он на малом ходу должен будет пройти два кабельтовых, начать имитацию среднего хода со ступенчатым погружением до четырёхсот пятидесяти метров и лечь на курс двести восемьдесят градусов, что соответствовало направлению к берегу Камчатки. Один-два раза, согласно программе, он будет переходить в «тихий» режим, чтобы запутать противника. Третий аппарат в это время плыл на глубине семьдесят метров, за лодкой, немного в стороне от неё. Он будет постепенно углубляться, отстанет примерно на милю, включит имитацию полного хода, но продолжит идти за ней некоторое время, всё более и более отставая.

Через несколько минут лодка достигла заданной глубины. За это время корабль удалился более чем на полторы мили от того места, где были запущены ракеты и выставлено минное заграждение. У командира имелся график манёвров, подготовленный штурманской группой. Манёвры лодки, в том числе и переходы с одной скорости на другую, соотносились с манёврами имитаторов. В данный момент тактика уклонения и скрытности требовала нахождения за кормой подводной лодки аппарата шумовых помех – он должен был отвлечь на себя не только торпеды противника, но и вообще его внимание.

Из сообщений акустиков с большой долей вероятности можно было вывести, что три ракеты из восьми попали в цели – эхо их взрывов исходило из координат вражеских кораблей. Один из взрывов был особенно сильным: возможно, детонировали боеприпасы на поражённой цели. Или это была одна из двух ракет с индексом «1» в цифровом наименовании. Эти изделия имели только две ступени и подлетали к кораблю на маршевой скорости, делая «змейку», чтобы не попасть под обстрел палубной артиллерии. Вместо сверхзвуковой финишной ступени данная модель комплектовалась дополнительным объёмом взрывчатки.

Три попадания из восьми пусков – хороший результат для текущих обстоятельств. Дело в том, что ракеты запускались почти с минимальной дистанции. Погодные условия на поверхности океана не были известны достоверно, но предположительно они соответствовали предельно допустимым для работы разных приборов и механизмов. Например, скорость ветра. Так как полётные задания предполагали ложные курсовые манёвры, то в любом случае на каком-то этапе полёта ракет ветер должен был сильно сносить их в сторону. Из-за того, что дистанция стрельбы была очень короткой, ракеты на конечном отрезке не успевали разогнаться до полной скорости, – это значит, что их вполне можно было расстрелять противоракетами или палубными пулемётами. Хотя в условиях шторма сделать это врагу было сложно. На кораблях противника имелись и лазерные пушки для противоракетной защиты, но в дождь и туман вряд ли их использовали бы, потому что такие условия значительно снижают эффективность теплового луча.

На ГКП шли доклады, отсюда уходили распоряжения: «Седьмой отсек осмотрен, замечаний нет… Торпеды первой очереди загружены. Первый отсек к бою готов… Уровнять среднюю и кормовую цистерны… Дифферентовка завершена… Снять отсчёты… Прибор ГПД номер три „Бериллий“ совершает манёвр…»

Командир взъерошил волосы, потом разгладил их. Подошедший Пампиди указал на кальку маневрирования, что-то сказал. Лосев взглянул на неё, потом перевёл взгляд на секундомер, дождался момента и скомандовал:

– Право на борт десять градусов.

– Есть право на борт десять градусов.

– Синицын, сейчас на твоём посту особая ответственность. Слушай во все уши, понял?

– Так точно.

Вновь вспыхнуло табло: «Осторожно, торпеда!»

И минули считанные секунды, как прозвучал доклад акустика:

– Внимание, пеленг девяносто восемь градусов, слабый шум.

– Что за шум?

– Интенсивность шума не меняется, цель глубоководная, пока других данных нет… торпеда… скорее всего торпеда.

– Боевая тревога! Мы атакованы! Против нас торпедная атака! Приготовиться к резкой смене курса! Боцман, курс сто шестьдесят!

– Есть курс сто шестьдесят.

Подводная лодка, шедшая сейчас на максимальной скорости, начала делать резкий поворот на сто десять градусов. Такого манёвра, а именно занятия позиции под определённым углом к атакующей торпеде, требует тактика уклонения. Следовало бы ещё и винт остановить для уменьшения шумности, но это повлекло бы резкую потерю в скорости во время выполнения манёвра, а сам манёвр значительно затянулся бы. Поэтому моряки в эти секунды пытались удержать равновесие, ухватившись за что-либо, и ждали окончания манёвра.

– Курс сто шестьдесят.

– Стоп машина! Держать курс, дифферентовать лодку.

– Есть…

– Приготовить четыре прибора ГПД «Спрут»!

Опять идут доклады, в это время акустик уточняет параметры приближающейся торпеды.

– Внимание! Приготовиться исполнять режим «Тишина»… Исполнить режим «Тишина»!

Стихли голоса, мерно гудела аппаратура, иногда издавал звуки корпус. Четыре запрограммированных прибора «Спрут» находились в пусковых установках «ВИПС»: они активируются через двадцать секунд после запуска. Командир ждал сведений о дистанции до обнаруженного источника шума, чтобы вовремя отдать команду на их использование. Но если в ключевой момент лодка будет двигаться согласно своему курсу очень медленно или вообще ляжет в дрейф, то использование дрейфующих приборов не только потеряет смысл, но станет и опасным из-за близости к подводной лодке.

– Интенсивность шума растёт незначительно, пеленг меняется, девяносто девять градусов, – докладывал вполголоса акустик.

Американские торпеды, сброшенные с вертолёта или самолёта, после включения своего движителя начинают идти по кругу, постепенно погружаясь всё глубже, то есть их путь представляет собой спираль. Двигаясь, они ведут локацию, активную или пассивную, или чередуя эти способы. Торпеды, пущенные подлодками или кораблями, идут к цели на полном ходу, а с определённой дистанции переходят на малый ход, двигаются змейкой и ведут распознавание шумов цели средствами гидроакустической системы. Чтобы распознать торпеду по её действиям и характерным шумам требовалось некоторое время. Но был ещё и третий вариант, наиболее опасный: торпеда могла быть телеуправляемая.

Прошла минута. Пеленг поменялся ещё немного, уровень шума тоже незначительно вырос. Пока можно было предположить, что цель движется немного в сторону от подлодки и сближается с шумоимитатором, а вместе они приближались к лодке, которая после остановки винта ещё двигалась по инерции, но быстро тормозилась водной толщей и вот-вот должна была лечь в дрейф. Лосев распорядился приготовить к пуску четыре малогабаритных самоходных прибора ГПД «Тунец». Эти приборы годились для использования малоподвижной лодкой.

– Цель использует активный гидроакустический поиск…

И в этот момент раздался звук! Громкий и низкий, с шуршанием и треском, словно по корпусу ударил громадный глиняный валун, разбился – и его осколки покатились по обшивке. Корабль заметно дёрнуло.

– Глубинный взрыв по пеленгу прибора ГПД «Бериллий» номер три. Блин… глушануло немного.

– Слушать внимательно, без лишних эмоций – сделал замечание Лосев акустику: – Всем, тишина!

Но тишину никто и не думал прерывать. Был подорван аппарат гидроакустического противодействия, прикрывавший лодку с кормы, шедший совсем близко. И торпеда, уничтожившая его, не была замечена приборами «Кота», её не слышал акустик! А если вдогонку подлодке был произведён залп из нескольких таких торпед, и обманулась шумоимитатором лишь одна из них, первая? И это наверняка так, потому что американская тактика ведения подводного боя заключается в залповой атаке несколькими торпедами.

– По пеленгу девяносто три градуса активная работа гидролокатора и шум торпеды.

Опасность стала слишком осязаемой. Поблизости работало несколько торпед. Возможно, где-то рядом затаилась подводная лодка врага. Да, обстановка на поверхности была неблагоприятной для гидроакустического поиска, но на той дистанции, на которой находились торпеды противника, это уже не имело значения. Только абсолютное соблюдение режима тишины на борту «Кота» и наличие работающего шумоимитатора могли сейчас остановить маятник смерти, незримо и безжалостно приближавший гибельную развязку.

Бум! Корабль качнуло, дребезжащий шум и потрескивание издал корпус. Экран, на который выводилась рекордограмма с пеленгатора, на секунду стал почти полностью зелёным. Уничтожен шумоимитатор номер четыре. Лодка теперь была совершенно беззащитна для чужого оружия. Командир понял, что таиться бессмысленно. Лодку обязательно засветят гидроакустические датчики торпед и разведывательных буёв. На такой глубине и удалившись всего-то на полторы мили от места ракетной атаки, просто нет шансов остаться незамеченным. В таких обстоятельствах избежать гибели было невозможно – её можно было только отсрочить.

– ВИПС/ДУК товсь! – скомандовал Лосев.

Как только расчёты пусковых установок доложили о готовности он отдал приказ:

– ВИПС/ДУК пли!

Отстреляны по четыре самоходных и дрейфующих прибора гидроакустического противодействия, выполнявших разные программы: имитации и подавления. Пока пусковые установки заряжались следующими приборами, Лосев продолжал отдавать приказания:

– Окончен режим «Тишина». Боевая тревога, приготовиться к погружению. Экипаж, прошу в меру возможности соблюдать тишину. Никаких лишних и случайных звуков и разговоров. И полная сосредоточенность на выполняемой задаче. Опасность торпедного нападения сохраняется.

Командир отпустил микрофон громкой связи, висевший у его рабочего места на спиральном проводе.

– Запускаем шумоимитатор. Программа хода для прибора ГПД номер пять «Бериллий УН-4», диктую: старт в скрытном режиме, право на борт девяносто градусов, удаление на три кабельтовых, отстрел приборов «Вист», право на борт пятьдесят градусов…

Продиктовав программу, Лосев отдал несколько команд, затем, бросив взгляд на хронометр, обратился к штурману через прибор связи:

– Лобанов, доложи о местоположении лодки.

Последовал краткий доклад.

– Значит так, Вадим, – говорил командир, вставая со своего кресла, – начнём двигаться по новому курсу, с погружением до пятисот. Боцман, слышишь? Начинаем движение с переменой курса, одновременно с началом имитации прибора ГПД. По курсу сто сорок идём на полном, ныряем до пятисот. Переходим на малый, и одновременно встаём на курс сто восемьдесят. Дальше… дальше видно будет.

– Только один имитатор запустим? – спросил Зименко.

– Один, – Лосев, кивнул.

До того, как поступил доклад о готовности аппарата гидроакустических помех, командир успел выслушать сообщение БЧ-7. Оказалось, что из авианосной группы два корабля набирают ход, выдвигаясь в авангард атакованного ордера. Обнаружены две цели, вероятно, подводные лодки, идут полным ходом к «Коту», предварительный расчёт дальности: тридцать – тридцать пять миль. Похоже, одна субмарина была той самой, которую обнаружили перед атакой, но потеряли из вида после сворачивания антенны «Ската». Только что было два взрыва по пеленгу главной цели и цели номер три. Также акустики засекли шумы, которые могли быть звуками отстреливаемых зенитных ракет и всплесками от упавших в воду летательных аппаратов.

– Командир БЧ-7, акустик, почему не засекли торпеду, которая подорвала четвёртый имитатор? – спросил Лосев строго.

Синицын ответил не сразу.

– Шум имитатора заглушил её… возможно.

– Ладно, будем разбирать эту оплошность потом. Если останемся в живых.

Медлить было нельзя. Вполне вероятно, что вслед первой очереди торпед пущена вторая, или на подлёте противолодочная авиация. Кроме того, надо было удаляться от этого места, потому что скоро активируется минное заграждение, выставленное «Котом», а на собственных минах тоже вполне можно подорваться.

Между тем пришло время задуматься и об экономии малогабаритных приборов ГПД: их оставалось на борту уже немного. Сейчас следовало бы выстрелить три или четыре пары «шумелок» с небольшим интервалом, но перед началом движения были запущены только пять приборов: один – на создание помех гидроакустическим комплексам кораблей, два – на подавление систем самонаведения торпед, ещё два – на имитацию ложных целей. А потом…

Лосев дал команду к пуску пятого аппарата шумовых помех. Это была новейшая, секретная модификация прибора «Бериллий». Вероятно, «Кот» стал первым подводным кораблём, принявшим её на вооружение. Этот шумоимитатор нёс в своём чреве четыре малогабаритных прибора ГПД, которые, в свою очередь, могли программироваться или заменяться другими, аналогичными по калибру. Он мог управляться по волоконно-оптическому кабелю, но и в автономном режиме обладал потрясающими возможностями. Шумоимитатор имел корпусные гидроакустические датчики и пятнадцатиметровую кабель-антенну с выносным детектором бортового мини-ГАКа, которые даже при неблагоприятных гидрологических условиях могли обнаружить торпеду, идущую полным ходом, на дальности около мили. Если вычислительный блок шумоимитатора определял, что торпеда приближается, то отдавалась команда на запуск малогабаритных приборов ГПД, а сам шумоимитатор выполнял манёвр уклонения, в зависимости от положения относительно приближающейся торпеды. Также он мог имитировать сигналы системы «свой-чужой».

Лосев ставил себя на место врага, на место тех американских офицеров, что вели сейчас охоту на «Кота». После отстрела малогабаритных «шумелок» и запуска «Бериллия» охотники увидели бы на экранах своих радаров несколько источников шума, а затем две цели, по шумовым и ходовым параметрам схожие с подводной лодкой. Но потом одна из них, реагируя на торпеду или активную работу гидроакустических буёв, скрывается в облаке помех приборов ГПД. Не зная, что российский флот обзавёлся секретной новинкой, вражеские офицеры, без сомнения, примут именно эту цель за настоящую подводную лодку. В любом случае, именно на ней будет сосредоточено внимание, а «Кот» получит шанс скрыться от преследователей.

Команду «полный вперёд» Александр Иванович отдал за несколько секунд до того, как этот режим начал имитировать прибор ГПД номер пять. Сразу последовала команда на смену курса – минус двадцать градусов. Как только манёвр поворота был выполнен, прозвучал приказ на погружение до пятисот метров. Подводная лодка набирала ход и уходила на полукилометровую глубину.

***

Командир радиотехнической боевой части докладывал, что враг массированно применил средства гидроакустического противодействия, вследствие чего авианосная группа более не распознавалась как отдельные корабли, а превратилась в один большой источник шума. Даже два корабля, что выдвинулись вперёд, теперь не определялись в общем звуковолновом хаосе. Искусственные помехи затрудняли и обнаружение торпед, которые наверняка были запущены кораблями в район ракетной атаки «Кота». Главная антенна подлодки, в дискретах сорок пять и шестьдесят герц всё ещё улавливала шум двух субмарин врага, двигавшихся навстречу ей, и несколько других целей впереди, в широком секторе по курсу.

Лосев немного был удивлён тем, что американцы применили массированное гидроакустическое противодействие с таким опозданием. Он мог лишь предположить, что они увлеклись, желая немедленно обнаружить дерзко атаковавшую их подлодку и уничтожить её. Кроме того, как это не раз подмечалось, они слишком высокомерно относились к возможностям флота России, недооценивая его. Если бы ими была выставлена такая защита сразу же, как только обнаружили первую пущенную «Котом» торпеду, то у второй и последующих торпед не было бы ни единого шанса – у американцев некоторое техническое преимущество в средствах обнаружения и противодействия.

У российского флота огромный дефицит противоторпедного оружия и приборов ГПД нового поколения. На надводных кораблях России имеются пусковые установки с противоторпедами разработки конца прошлого века, малоэффективные и ненадёжные против современных самоходных снарядов, а на подводных лодках они начали появляться лишь недавно. На борту «Кота» противоторпед не было, потому что российские снаряды, как и многие зарубежные, имеют калибр порядка трёхсот сорока миллиметров, а пусковые установки подлодки располагались лишь в носовой части и были большего калибра. Размещение переходных приспособлений, да и самих снарядов, повлекло бы сокращение прочего арсенала, а иные способы предполагали слишком серьёзные переделки. Новые проекты подводных лодок уже предусматривают использование противоторпед, но такие корабли в составе флота можно на пальцах пересчитать.

Только-только появились у подводников более-менее «умные» и сравнительно качественные шумоимитаторы, но системы акустических помех и имитации на основе малогабаритных аппаратов уступают разработкам европейских и американских инженеров, в первую очередь мощностью, длительностью работы, функциональной адаптивностью программного обеспечения. Лосев изучал материалы по американским, итальянским, французским средствам защиты кораблей и мог сделать вывод, что российский флот отставал в этой сфере.

И вот началась война. «Кот» запустил пять крупнокалиберных шумоимитаторов, больше двух десятков малогабаритных приборов ГПД – и теперь ощущался недостаток средств обороны. Ударное оружие на борту для решения серьёзных задач ещё оставалось, но чтобы уйти от контратаки врага требовалось больше средств противоторпедной защиты, гидроакустического и радиоэлектронного противодействия. А так… так получается, что экипаж русской подлодки может эффективно атаковать врага, но это почти наверняка будет стоить ему жизни.

И всё же Лосев мог себя чувствовать «командиром счастливой „Щуки“»[19]. Пока враг ещё не полностью вышел из режима мирного времени, пока его надменность и самоуверенность дают шансы счастливчикам, но скоро… Скоро противник будет действовать более предусмотрительно, наученный опытом собственных потерь. Тогда российским морякам понадобится продвинутое оружие – а где его взять? Во время Великой Отечественной тысячи заводов и миллионы людей были перевезены за Волгу, за Урал, и там нашли спасение, нашли силы для восстановления государственных ресурсов. Но теперь за горами Урала не укрыться. Нет такого места на родной земле, куда не достанет атомный огонь. И нет высокоразвитых, самостоятельных союзников.

На борту оставались две крылатых ракеты с термоядерными зарядами, и командир опасался, что они мёртвым грузом лягут на дно океана в случае успешной атаки врага. С полукилометровой глубины они не взлетят, а идти на глубине позволяющей ракетную стрельбу, в данных обстоятельствах равносильно самоубийству. Имелось желание отправить их в торпедный аппарат, введя предварительно координаты авианосной группы, и, если вражеская торпеда сблизится до дистанции исключающей промах, нажать кнопку пуска… но для акта мести не было технической возможности.

Шли секунды, отсчитывалась вахтенным глубина. Столь резкий нырок на отметку пятьсот метров нёс в себе опасность серьёзной аварии – но в эти минуты любое действие или промедление несло в себе смертельную опасность. Приходилось выбирать из двух зол и надеяться на то, что удача всё ещё с «Котом».

Достигли пятисот метров глубины. Потрескивал корпус, шумели механизмы и ёмкости от перепада давления и температуры. Лодка освободилась от нескольких десятков тонн оружейной массы, и для удержания корабля в подводном положении потерянный вес возместили сравнительно тёплой водой верхнего океанического слоя.

Выйдя на заданную отметку, экипаж осматривался, дифферентовал корабль. Лодка в горизонтальной плоскости шла быстрее, управляемая минимальным отклонением рулей. Чуть раньше завершил свой манёвр погружения пятый имитатор.

Пока приближения торпед непосредственно к лодке не наблюдалось, но боевая часть управления фиксировала источники активной локации. Похоже, клюнули американцы на уловку командира Лосева. Сейчас они сосредотачивали внимание на имитаторе, отстрелявшемся малогабаритными приборами ГПД, и поиском мин, которые могла выставить русская подлодка. Вести локацию из ордера, из эпицентра собственных помех крайне проблематично, поэтому они наверняка используют сбрасываемые авиационные гидроакустические буи. Или же запустили в квадраты поиска несколько самонаводящихся торпед. А скорее всего – скидывают и буи, и торпеды.

По-прежнему согласовывая свои действия с программой имитатора, через две минуты перешли на малый ход. Сразу же был произведён манёвр поворота на сорок градусов влево. Как только лодка легла на новый курс, командир ввёл режим тишины.

Спустя минуту Лосев запросил доклад у командира БЧ-7. Синицын сообщил: авианосная группа закрыта шумовой завесой; в пяти милях справа по борту, по пеленгу от сорока семи до семидесяти четырёх градусов обнаруживаются источники активной гидролокации; одна из двух ранее обнаруженных лодок идёт прежним курсом на полном ходу; вторая, вероятно, перешла на тихий ход и более не обнаруживается.

– Ну что, братцы, атака и манёвр уклонения завершены, – сказал командир Лосев, опираясь на подлокотник и вытягивая ноги. – Теперь нам надо опасаться в первую очередь атак подводных лодок. Пока на поверхности бушует непогода, возможности противника ослаблены по части применения авиации и спутников. Да и наши противовоздушные мины, кажется, сработали и пугнули супостата. Они ещё полчаса, может быть, поищут в районе нашей ракетной атаки и по следу пятого имитатора, а потом начнут отрабатывать наш курс. А, как думаешь, Пешков?

– Я думаю, их командование очертит круг, в котором нас и будут искать. Ихние лодки займут засадные позиции в западной части круга, по полукругу, чтобы не пропустить нас домой, а тральщики, противолодочники и авиация будут теснить нас с востока, да и со всех сторон. Применят активную локацию буксируемыми антеннами и обстрел ракето-торпедами.

– Согласен, Алексей. К гадалке не ходи: уже сбрасывают буи. Выставят линейный барьер к востоку и кольцевой с центром в точке нашей ракетной атаки. Так что у нас один вариант: уходить отсюда поскорее. А как поскорее уйти на тихом ходу – я не знаю. Не сказали мне об этом учителя-командиры. Наверное, и сами не ведали.

Лосев вытащил из кармана брюк носовой платок, вытер им лицо, затем руки. Встал, подошёл к посту рулевых, взял у них бутылку воды, сделал несколько глотков.

Через несколько минут он отдаст приказ на манёвр смены курса. После этого судьба экипажа почти полностью будет во власти внешних обстоятельств.

***

«Кот» на малом ходу шёл к Гавайской гряде. Атака, которую он победно совершил на вражеский ордер – невероятная удача. Противник просто ещё не успел втянуться в реальную войну, им же начатую. Но теперь подлодка находилась в очень и очень непростых обстоятельствах. После множества манёвров и действия подводных течений накопились серьёзные ошибки в определении местоположения и курса корабля. В ближайшие двое-трое суток всплытие будет категорически нежелательно. Но даже спустя определённое время, найдя безопасные условия и всплыв, экипаж рисковал не найти ориентиры, а со спутниковой навигацией, похоже, надолго покончено. Экипаж подводной лодки оказался в тех условиях, какие были во времена галерных флотов.

На борту оставалось мало оружия: две универсальные торпеды и восемь противолодочных снарядов ракетно-торпедного комплекса «Ветер». Такой набор предполагал тактику засады. Но без помощи, без целеуказания со стороны, устроить в океане засаду на подводную лодку противника очень сложно. Больше шансов самим попасть во вражескую ловушку.

Из средств защиты – один самоходный аппарат гидроакустического противодействия. Это чуть больше, чем ничего. Есть ещё несколько малогабаритных «шумелок». В одном из торпедных аппаратов до сих пор находился разведывательный робот для выполнения спецзадания, но вряд ли его стоило принимать в расчёт. Между тем, подлодке только предстоит выходить из зоны, в которой, без сомнения, её будет искать атакованная группировка.

Две ядерных ракеты были на борту. Их могло не быть вовсе: на протяжении многих лет флот, исполняя обоюдные государственные обязательства по договору с Соединёнными Штатами, не комплектовал арсеналы многоцелевых лодок ядерными боеприпасами. Но в последнее время Штаты настолько подняли напряжение в отношениях с Россией, что на высшем уровне было решено тайно вооружать многоцелевые подводные лодки (несущие очередное дежурство и выполняющие специальные задания) двумя единицами атомного оружия. Именно вследствие этого решения «Кот» сейчас мог причинить врагу такой урон, какой не смог бы причинить весь Тихоокеанский флот Российской Федерации обычным оружием. Вот только доставить бы эти крылатые ракеты с ядерными зарядами до места назначения.

На берегу Байкала

***

Страшные и бесповоротные события застали Сергея Лазарева в лесной глуши. В это время он находился примерно в семидесяти вёрстах по прямой от Иркутска и в шести – от цели своего путешествия, урочища Ушканья падь на западном берегу Байкала.

Бабье лето подарило несколько дней хорошей погоды. Лёгкие утренние заморозки перекрасили в яркие тона природу южной Сибири, побледневшую ещё в начале сентября. Лазарев взял неделю отпуска за свой счёт, чтобы пофотографировать осенние красоты тайги и сделать несколько набросков для будущих пейзажей.

Из Иркутска выехал в воскресение перед рассветом. Сложил в свой «патфайндер» рюкзак с продуктами и запасной одеждой, скатанный в рулон спальник, фотоаппарат с объективами и треногой, этюдник с рисовальными принадлежностями – и отправился к Байкалу по Голоустненскому тракту. Собирался доехать до посёлка Добролёт или до Горячего Ключа, свернуть направо, дальше – по грунтовым колеям в сторону озера, до Ушканьей пади. Можно ли так проехать – достоверно не знал, но один приятель уверял, что его знакомый совершал путешествие по этому маршруту несколько лет назад. На всякий случай Сергей держал в мыслях запасной вариант, к которому прибегал не раз: до посёлка Большое Голоустное – по шоссе, потом – вдоль озёрного берега. Если удастся осуществить основной вариант, то Голоустного он достигнет во вторую очередь, возвращаясь в Иркутск.

До Горячего Ключа Лазарев не добрался – после Добролёта, проехав около двух вёрст, свернул с трассы на грунтовку. Он знал: в этом районе течёт река Чёрная, но неожиданно для себя обнаружил ещё одну – Ушаковку. Название подсказали двое рыбаков, встретившихся ему на берегу; они же объяснили, что тут реку не пересечь, а надо проехать вперёд ещё версты полторы, свернуть на дорогу, идущую чуть ли не обратно, и метров через пятьсот-шестьсот он выедет к мосту – ну а дальше Сергей пусть сам ищет проезд. В существовании дороги аж до самой Ушканьей пади они сильно сомневались.

Последовав совету рыбаков, он вскоре добрался до моста. Это было грубое бревенчатое сооружение, но смотрелось оно живописно на фоне реки и яркой листвы, поэтому Лазарев остановился возле переправы, чтобы сделать несколько снимков. Так, делая остановки для фотосъёмки, до конца дня он проехал тридцать вёрст – через извилистые проплешины браконьерских лесосек, объезжая подболоченные мелкие заводи, минуя стороной валежники. Спустя некоторое время достиг реки Алатай и стал двигаться вдоль неё.

Вскоре ему повстречались лесники на «буханке»: выяснилось, что совсем недалеко находится их заимка[20]. Лазарев отправился с ними. Ему показали большую карту, на которую были нанесены все дороги, где пройдёт автомобиль: Сергей удостоверился, что к пади такой дороги нет. Туда можно добраться только по трассе через Большое Голоустное, вдоль берега. Надо сказать, само урочище было для него путевой целью лишь потому, что ближе к озеру горы становились всё выше и круче и именно в тех местах (в трёх-семи вёрстах от берега) он надеялся найти красочные горно-таёжные пейзажи.

Время было уже вечернее: Сергей решил заночевать у лесников, а рано утром двинуться в путь, чтобы – раз уж нет дороги до Ушканьей пади – забраться подальше на машине, а потом продвинуться вперёд пешком насколько возможно. Лесники посоветовали ехать строго на юг, придерживаясь русла Алатая, до высоковольтки (это меньше десяти вёрст), затем – вдоль неё на восток.

К семи часам утра он был у речки Ундун-Даван; проехав немного вдоль неё, устроил стоянку. Всего за утро Сергей продвинулся на машине более чем на тридцать две версты. Быстро перекусив, он взял сумку с фотокамерой, треногу, этюдник с рисовальными принадлежностями и стал подниматься на одну из возвышенностей.

Это была гора с двумя большими хребтами и одним поменьше: с высоты птичьего полёта, как представилось Сергею, она напоминала морскую звезду. Он обошёл малый хребет и, найдя на длинном склоне подъёмный участок достаточно свободный от растительности, начал восхождение.

Основной задачей на сегодня было: найти высотную точку для съёмок завтрашнего рассвета. Возможно, для этого придётся подняться на несколько соседних вершин. А ещё сегодня он рассчитывал сфотографировать закат. Прогноз погоды на сутки давали хороший, а до Ушканьей пади от места нынешней стоянки оставалось где-то около шести вёрст по прямой. Вот только машине дальше ходу нет – собственно, он потому и устроил стоянку, что дорожная колея попросту потерялась в тополиных зарослях. На западе вроде имелось некоторое подобие проезжего пути, но по нему Сергей удалился бы от озера. Отсюда можно было возвратиться назад или, оставив машину, совершить марш-бросок через несколько горных гряд к Ушканьей пади. Как поступить – он пока не решил.

Было около восьми утра, когда Сергей, забравшись на вершину «Морской звезды» (так он назвал для себя эту гору), увидел на северо-западе удивительное небесное зрелище: огромные светлые круги и яркие овалы небольшого размера. Всего таких небесных артефактов Лазарев насчитал более двух десятков. Овалы постепенно сжимались, превращаясь в точку, а круги увеличивались в диаметре, сливались с другими, становились прозрачными и теряли правильную форму. Ниже, у самого горизонта, виднелись вертикальные полосы белого дыма.

«Запустили ракеты, – сразу догадался Сергей: ему уже приходилось видеть издали ракетные пуски. – Но что-то слишком много…»

В области стоит дивизия ракетных войск стратегического назначения (здесь это всем известно): возле Иркутска – штаб, а на отдалении, между Ангарском и Усть-Ордынским, – три ракетных полка. Если живёшь вблизи таких объектов, видишь на улице людей в военной форме, спешащих по тревоге в часть, слышишь сирену гражданской обороны, то порою задумываешься о том, что развязка пьесы «Противостояние держав» рано или поздно наступит, а ядерное ружьё – выстрелит. «Война! – щёлкнула шальная мысль. И сразу же: – Да ну, ерунда. Хм… смешно».

Но нет! Одновременный запуск стольких стратегических ракет не может быть учебным. Это совершенно невероятно. Одна… две… ну, пять… но больше двадцати!.. Если не война, если не учения, то что? Может быть, ошибка компьютера? Ведь случалось такое! Или какой-нибудь сумасшедший генерал решил ударить по Америке? Это же армия: генерал отдаст приказ – солдаты сделают! Тогда – война. Вон их сколько взлетело.

А ведь это, наверное, ещё не всё. Эти «тополя» возятся тягачами и в настоящий момент несколько колонн таких тягачей, по идее, должны выдвигаться к позиционным районам, откуда и сделают залпы. Значит, если и в самом деле какой-то идиот начал атаку, то скоро будут новые запуски. Но и это ещё не всё! Американцы тоже знают о том, что дивизионы должны выдвигаться в заданные районы для боевых стрельб, а из этого следует, что они обязательно ударят по позициям. То есть их ракеты сейчас тоже взлетают!.. И полетят сюда! Совсем скоро, совсем недалеко отсюда, может быть, в трёх километрах, может – в сотне, возникнет ад!

«К машине! Надо бежать вниз к машине!» – вспыхнула мысль. Страх охватил человека. Он смёл в полость этюдника карандаши и захлопнул его. Упал на землю ластик, но Сергей не обратил на это внимания. Резким движением сложил ножки этюдника, едва не сломав, но тут же бросил их на землю, занялся треногой и фотоаппаратом. Собрав художественные и фотографические принадлежности, Лазарев кинулся вниз по склону. Шагов через десять он упал, этюдник раскрылся – рассыпались карандаши, листы эскизной бумаги, ластики, точилки… Сумка с фотоаппаратом укатилась далеко вниз, шагов на пятьдесят, и едва осталась на виду. Лазарев не стал ничего собирать – схватил этюдник, треногу и вновь припустил к подножию, по пути подобрав сумку с фотоаппаратом.

«Вниз! Скорее вниз! – подстёгивал он себя в мыслях, а может быть и вслух. – Машину ещё спрятать бы, но главное – вниз! Надо искать яму, расщелину. И машину, машину успеть спрятать! Как я без неё? Там ведь еда. Как я без неё? Там вещи, еда. Как без неё?! Машина нужна!..»

Добежав до автомобиля, Сергей понял, что не знает, как поступить дальше. Остановился, задыхаясь и суматошно озираясь. Где будет вспышка? Куда спрятать такую большую машину? В какую сторону бежать или ехать? Бросил вещи в багажник, зачем-то обернулся…

Значительный участок неба над пологой возвышенностью к северу от него потерял голубизну, побледнел, а тёмные основания облаков в одно мгновение стали ослепительно белыми.

Это взрыв! «Тополь» упал? Американская ответка? Плевать! Это атомный взрыв!

Сергей заметался. Ему представилось, как на нём воспламеняется одежда, кожа становится бордово-малиновой и вспухает белёсыми волдырями. Он повернулся спиной к автомобилю, раскинул руки, прижался к холодной гладкой поверхности кузова. В воображении вспыхнула картина: воздушная волна бьёт по машине, опрокидывает её на Сергея, сносит обоих куда-то в серую мглу. Бедняга снова заметался: отскочил от автомобиля, остановился, побежал вправо… опять остановился. Он боялся посмотреть в ту сторону, где поднимался гигантский клубящийся гриб.

Свечение между тем угасло. Больше ничего не происходило. Никаких громовых раскатов, никакой земной дрожи; не налетела ударная волна, не загорелись на горных склонах освещённые вспышкой деревья. Но человеку было неспокойно. Наверное, так чувствует себя заневоленный ловушкой зверь, когда к нему приближается охотник. Он ожидал смертельной развязки. По небу плыли облака, кричали в вершинах деревьев сойки, листья срывались с веток лёгким ветерком и летели вниз – а человек ожидал своей кончины в следующую секунду…

В следующую секунду вспышка ядерного взрыва может произойти прямо над головой.

Сергей бросился к машине, дёрнул на себя водительскую дверь, ударив ею по ноге, впрыгнул в салон. Уже через две секунды машина рванулась в чащу по ложбине между двух возвышенностей. И почти сразу Лазареву пришлось нажать на педаль тормоза, чтобы не врезаться в дерево. Лавируя, Сергей успел проехать несколько десятков метров, когда его настиг двойной громовой удар. Он вызвал неестественный по своей силе листопад. С крон слетела густая, тяжёлая масса хвои и листьев, которая дырявым занавесом опустилась на ветровое стекло. Будто небо упало – и Сергей лишился остатков самообладания.

Он резко вжал тормозную педаль в пол: его кинуло на руль, коротко бибикнул сигнал. Сергей, неосознаваемым движением заглушив мотор, выскочил из автомобиля, упал животом на ковёр из листьев и извиваясь, словно сом на песке, полез под днище. Через считанные мгновения его тело скрылось под машиной. Он лежал, зажмурив глаза, уткнувшись лицом в локоть, его трясло – краем сознания он чувствовал, что обмочился… и, кажется, даже не пытался совладать со своим телом.

Ничком пролежал с четверть минуты – щурясь, приоткрыл глаза и чуть приподнял голову: ничего не происходило и природа вокруг как будто затихла. Но спустя несколько робких человеческих вздохов почва дрогнула – Лазарев тут же уткнулся в локоть, вжался от страха в землю, заскулил в ожидании оглушающего удара. Земля вроде бы гудела… или ему это показалось?.. В воздухе по-прежнему тишина – было слышно как потрескивает остывающий коллектор выхлопной трубы и падают рядом с автомобилем листья.

Едва заметный толчок. Через несколько секунд послышался нарастающий гул и вой, земля мелко задрожала, застонала – и громкий рокочущий звук, похожий на раскат грома, накрыл лощину. С севера на юг пронеслась плотная звуковая волна, сопровождаемая гулом бури. Мир словно вздрогнул: заметно качнулась машина, на землю полетели сучья и листья.

Лазарев лежал, уткнувшись в землю. Он чувствовал некоторое раздвоение сознания: одной частью обонял запах влажной земли и палой листвы, в эти мгновения показавшиеся ему невероятно сладостными, а другая часть ждала каких-то чудовищных событий, которые исковеркают тело, лишат возможности видеть, обонять, осязать, слышать. Ударная волна, по мере продвижения превратившаяся в безобидный по сути звуковой вал, породила у Лазарева новый страх, будто сейчас он будет раздавлен собственной машиной. Эта жуткая мысль была настолько сильна, что он почувствовал позыв к мочеиспусканию, но в этот раз удержался. Волна пронеслась дальше, теряя с каждой секундой мощь. Некоторое время был слышен её шум и разносился крик птиц, согнанных с веток внезапным грохотом. Затем в лощине снова повисла тишина.

Это прокатились ударные волны первых ядерных взрывов: ближайших из более чем десятка. Тридцать ракет «Минитмен-III» были выпущены почти одновременно из шахт военной базы Маллстром (штат Монтана, США). В разряженных слоях атмосферы головные части ракет разделились на три блока, из которых один или два были ложными, и устремились к районам дислокации подразделений двадцать девятой дивизии РВСН России. После первого залпа последовал второй, из двадцати пяти ракет; и вновь каждая несла в головной части по три блока, но все они были либо ложными, либо содержали генераторы помех, ослепляющие радиолокационную аппаратуру.

Ракеты второго залпа шли по низкой траектории и потому обогнали снаряды, запущенные первыми. Таким образом американские военные предполагали ввести в заблуждение российских офицеров противовоздушной обороны. Цели с низкой баллистической траекторией менее заметны для наземных средств локации, в связи с чем американцы рассчитывали, что русские отвлекут на них излишнее внимание и израсходуют больше, чем следовало бы, поражающих средств. При таких условиях была высока вероятность того, что у обороняющихся просто не хватит времени на нейтрализацию боевых блоков. Эта уловка была оправдана хотя бы потому, что в те же минуты подвергались массированному налёту крылатых ракет и беспилотных бомбардировщиков береговые и приграничные районы российской территории.

Целями атомных ударов в районе дислокации двадцать девятой дивизии стали как места постоянного расположения подразделений, так и позиционные районы, чьи координаты были получены в результате космической и авиационной разведки и подтверждены данными агентуры. Наносились удары и по местам, где предположительно в этот момент находились дежурные дивизионы грунтовых мобильных комплексов «Тополь-М» и колонны ракетчиков, движущиеся к стартовым площадкам по тревоге.

Из сорока боевых блоков большая часть была выведена из строя средствами противоракетной обороны. Несколько снарядов сильно отклонились: один даже взорвался над территорией Монголии. Ещё часть отклонилась незначительно, тем не менее они сработали над населёнными районами. Остальные блоки с ядерными зарядами долетели до заданных квадратов.

Два трёхсоткилотонных термоядерных заряда полностью уничтожили наземные объекты 92-й полка РВСН возле Хомутово, оснащённый «Ярсами», но мобильные комплексы успели выйти на позиции и отстреляться. Над расположениями воинских частей 52933 (344-й полк) и 52009 (586-й полк) сработало несколько зарядов на высотах от полукилометра до четырёх тысяч метров, что повлекло уничтожение всех военных объектов на поверхности, а также сильнейшие разрушения и пожары в окрестностях. Один дивизион ракетчиков был уничтожен на марше полностью, три дивизиона понесли потери и часть комплексов вышла из строя.

Эти подробности станут известны позже, а сейчас Лазарев просто лежал под своей машиной в помутнённом сознании и оцепенев от страха. Следующий звуковой вал был немного слабее двух первых. Потом прошли тяжёлые пятнадцать-двадцать минут, на протяжении которых до Сергея доносились раскаты далёких взрывов, звук реактивных самолётов. Он чувствовал холод внизу живота и на бёдрах, но боялся пошевелиться. И вот стало тихо. Взрывы уже не слышны, на деревьях стали перекрикиваться сойки, и даже две молодые белки подбежали к машине – остановились в двух метрах, заметили человека, повернувшего голову в их сторону, и бросились прочь. Холод всё глубже проникал в тело, но вылезти из-под автомобиля он не решался.

Однако к страху перед ударной волной и испепеляющими лучами ядерных вспышек добавилась боязнь радиации. Но под машиной от радиации не спастись: от неё надо бежать. Понимание этого и привыкание к тишине, наконец, возобладало над прежними страхами и Сергей решился покинуть свою лёжку. Тут обнаружилось, что автомобиль заметно просел: колёса продавили мягкую почву и днище теперь было на несколько сантиметров ниже, чем в момент остановки автомобиля. Самое низкое место находилось между колёсами, поэтому сбоку вылезть не удалось, а впереди мешала кочка и выпуклая защита двигателя. Сергей стал отползать назад, при этом почувствовал запах своей мочи. «Неужели это я?» – была первая осознанная и несуматошная мысль с того мгновения, когда он увидел в небе следы межконтинентальных ракет.

Он вспомнил, как утром прощался с лесниками, потом – дорога, восход солнца, который он фотографировал, снова дорога, «Морская звезда» – и он делает снимки… Всего лишь несколько часов назад! Несколько часов назад была спокойная мирная жизнь, а в ней – место Лазарева, довольно уютное: приносящая удовлетворение работа, приличный доход. И вот он в мокрых штанах, трясущийся от страха и холода, не знающий, что предпринять. А реальность, в которой он что-то значил, кажется, превращается в радиоактивный пепел.

***

В Иркутске у Сергея близких не осталось. Он был в бесплодном браке с девятнадцати до двадцати двух лет и к нынешним своим тридцати двум годам превратился может быть не совсем в убеждённого холостяка, но в мужчину, предпочитающего короткие, необязывающие связи. Отца Сергей не знал и был единственным ребёнком у матери. Она родила его поздно, на четвёртом десятке – болезненная женщина со странностями: до женитьбы Сергея она не давала ему шага сделать без спроса и была категорически против невесты, а после женитьбы полностью потеряла интерес к жизни сына и прекратила с ним общаться. Умерла внезапно около трёх лет назад. Сергей, долгие годы снимавший жильё, вернулся в унаследованную квартиру. Год назад он продал её и купил жилище в соседнем, Кировском районе Иркутска.

В общем, Лазареву в эти минуты не о ком было беспокоиться. С родственниками он не поддерживал связи, а потому оставались только друзья, судьба которых могла бы его волновать… но не волновала. Все его страхи сосредоточились сейчас на нём самом. Страхи, беспокойство и возвратившееся из детских годов желание: чтобы кто-нибудь его защитил, укрыл, успокоил.

«Взрывы были на севере или северо-западе – значит, надо ехать на юг, юго-восток», – думал Сергей, поднимаясь на ноги. Он огляделся, потом сел за руль и запустил двигатель. Места для разворота здесь не хватало, а возможности проехать вперёд не было – Лазарев включил заднюю передачу и машина медленно тронулась.

Уже через пять метров, когда Сергей вывернул руль, она правым крылом упёрлась в дерево. Услышав негромкий хруст сминаемого железа и пластика, он простонал от жалости к машине и к себе. Подал автомобиль вперёд, остановил, снова стал сдавать назад, глядя теперь не только в зеркала, но и посматривая по бокам. Вскоре он выехал из чащи. Грунтовая дорога вдоль речки Ундун-Даван отсюда вела на северо-запад – по ней Сергей и приехал. В других направлениях никакой дороги не было, разве что на юг уходили поросшие травой и кустарником колеи. Как же быть? Продолжить путь на юг пешком? Надо решать.

Спокойствие и рассудочность быстро возвращались. Наверное, этому помогло сосредоточение, необходимое, чтобы аккуратно вести машину задним ходом между деревьями. Мысли о радиации и возможных ядерных взрывах не покидали его, но они уже не нагоняли панику.

Лазарев заглушил двигатель, посидел с полминуты; глянул вправо, влево. Вышел из машины. Место стоянки располагалась возле речки, менее чем в ста шагах от переправы, машина стояла капотом на юг. На севере, за дальними возвышенностями и деревьями, виднелась бурая туча, за ней – ещё одна. Совершенно чётко Сергей осознал: это следствие атомных взрывов. По его прикидке, до них – по меньшей мере километров пятьдесят. На таком расстоянии вряд ли стоит опасаться радиации, даже если облака движутся сюда – если только дождь соберётся. Однако в небе не было низких дождевых туч, которые могли бы принести осадки, хотя ветер действительно дул со стороны радиоактивных облаков.

В машине у Сергея лежал бинокль двенадцатикратного увеличения, которым он редко пользовался, но в походы на всякий случай брал. Сейчас он достал бинокль, огляделся – приметил вблизи бугор и поднялся на него. Вот оно: неплотное буро-серое облако; его верхняя часть всё более сплющивается и растекается.

Лазарева била мелкая дрожь, в горле встал комок. Захотелось немедленно оказаться среди людей: рассказать об увиденном и пережитом, обсудить случившееся, узнать, что вообще происходит в мире, наконец – почему это произошло? Сергей сбежал с бугра, подошёл к машине. Открыл переднюю дверь и дотянулся до мобильника, лежавшего на пассажирском сидении под полотенцем и ещё какими-то вещами. Он обычно оставлял телефон в машине, чтобы его не отвлекали от занятий фотосъёмкой и живописью. С айфоном было что-то не так – он не реагировал ни на какие на действия. Сигнал GPS тоже пропал: Сергей минут пять провозился с навигатором автомобиля, но тот так и не показал местонахождение машины на карте.

Только теперь Сергей догадался включить радио. На установленной частоте было шипение и треск, приёмник автоматически начал поиск устойчивой передачи. Наконец нашёл волну, которая сквозь помехи донесла до слуха побледневшего в это мгновение Сергея голос.

Мужской, с вибрирующими басовыми интонациями, механически-монотонный… но Сергей расслышал в нём чудовищный драматизм. Драматизм объявления смертного приговора: «Внимание всем! Внимание всем! Воздушная тревога. Воздушная тревога. Радиационная опасность. Радиационная опасность». У Лазарева оборвалось дыхание. После страшных слов несколько секунд звучал прерывистый тревожный сигнал – и снова выносился приговор человеческой цивилизации.

Безысходность охватила Сергея. Если до сих пор тлела надежда на то, что пуски ракет и последовавшие взрывы – лишь техногенная катастрофа, сбой компьютера, бзик сумасшедшего генерала… то теперь сомнения развеялись.

Это война.

Две или три минуты Сергей сидел, не шевелясь, только смотрел на панель приёмника: тот колебанием разноцветной диаграммы сопровождал голос диктора. Проносились мысли: что на Земле осталось несколько сотен людей и он – один из этих счастливчиков; что возвращаться в Иркутск смыла нет, потому что там одни радиоактивные развалины; что вода в Байкале теперь заражена; что ему придётся охотиться на зверей, когда продукты в разрушенных гипермаркетах окончательно испортятся; что когда-нибудь он встретит другого человека, возможно, женщину… С этой мыслью Сергей начал выходить из ступора, безысходность развеивалась. Он стал искать другие работающие радиостанции. Вскоре на длинных волнах нашёлся «Маяк». Здесь передавалась инструкция для населения о действиях после объявлении тревоги: выключить свет и газ, спуститься в убежище, захватить с собой воду… на открытом пространстве лечь ногами к вспышке… при отсутствии противогаза использовать марлевую повязку, полотенце или иной подручный материал… старайтесь проявить стойкость… пресекайте панику и выявляйте распространителей недостоверных слухов… не выключайте радиоприёмники…

К Лазареву возвращалось самообладание. Не так страшен ядерный дьявол, как его рисовало воображение ещё несколько минут назад. Хиросима и Нагасаки были отстроены на местах атомных взрывов уже через несколько лет – и стали краше, благоустроеннее, населённей. В России есть озёра, созданные атомными взрывами – в них можно купаться, их воду можно пить. Сотни тысяч людей получили облучение и ожоги от вспышек, но остались живы – и доживают до восьмого и девятого десятка.

Чернобыль? Чернобыль – не то. Там другие радиоактивные материалы, которые не должны были разлететься по округе, но поучаствовали в цепной реакции, в распаде – и разлетелись.

Инструкция, транслируемая «Маяком», содержала также сведения, которые должны были предотвратить панику и развеять ложные слухи о чрезмерной опасности ядерного оружия. Говорилось, что радиация распространяется от эпицентра взрыва не далее двух километров даже при детонации самых мощных зарядов – в десятки мегатонн. Что облако наземного взрыва опасно лишь вдоль своего пути, полосой от двух до восьми-десяти километров по ширине, а заражающий эффект полностью теряет силу, удалившись от эпицентра не далее чем на сотню километров. При этом воздушные взрывы опасны лишь световым излучением и ударной волной, а их летучие остатки практически не несут угрозы в плане радиоактивности.

Автоматически транслируемая инструкция не стала для Сергея откровением – многое он знал хотя бы даже из школьных уроков по ОБЖ, – но теперь его знания были освежены и примерены к сложившимся обстоятельствам. Не всё потеряно, цивилизация не погибла, у него самого есть неплохие шансы пережить катастрофу.

Он вспомнил, что хотел поменять одежду. Положил мобильник обратно на пассажирское сиденье, огляделся, потом вышел из автомобиля и открыл багажник: подтянул к себе сумку, достал из неё чистые камуфляжные брюки, куртку и свитер. Перед тем как направиться к речке он осмотрел машину. На правом крыле была небольшая вмятина, а с загнутого торца бампера содрана часть пластикового кожуха.

На речке Лазарев прополоскал трусы и камуфляжные брюки, надел джинсы. Трусы пришлось одевать мокрыми: запасных не брал, а остаться без них как-то уж совсем не комильфо. Мало ли что может произойти – теперь, – и вдруг откроется, что он без трусов. То ли ваххабит, то ли извращенец, то ли полудурок. Опозорился как щенок? Да. Но никто ведь об этом не знает. А если сейчас какой-нибудь патруль загребёт?.. Станут осматривать, раздеться заставят… Разрыв шаблона служивым обеспечен. Или ещё какая-то неприятность случится – ранение, например. Нет, уж лучше потерпеть сырость и холод, чем отвечать на вопрос: «Почему вы, гражданин, в верхней одежде, но без трусов?»

Повесив выжатую одежду на спинки сидений, Лазарев снова взял бинокль и забрался на бугор: бурые облака взрывов поднялись выше, посветлели, их немного разнесло ветром и, как показалось Сергею, они приблизились. Теперь решение ехать на юг окрепло окончательно – фактически, запланированным маршрутом. Можно проехать, сколько получится, потом оставить машину в зарослях и дальше идти пешком.

Он припомнил: выезжая из чащи, видел слева колеи, уходящие на юг, даже хотел там развернуть машину, но передумал. Теперь решил проверить: не показалось ли?

Дорога всё-таки имелась. Сильно поросшая травой, местами полностью терявшаяся в растительности, но вполне проходимая для внедорожника. Он сел за руль, поехал. Однако вскоре движение превратилось в виляние между деревьями, кустами и валунами. Преодолев около трёх вёрст, он оказался в месте, где дорога поворачивала к броду через Ундун-Даван, а дальше уходила на север. Сергей решил спешиться здесь. К тому же и топлива могло не хватить на обратный путь, даже с учётом запасной канистры в багажнике.

Лазарев выбрал сравнительно ровную площадку у подножия хребта, на опушке леса, густо покрывающего склон, и загнал на неё машину. Он ещё раз попытался определить своё местоположение по навигатору, но GPS-связи не было, как и мобильной. Включил радио: шёл повтор за повтором инструкции ГО. Запустил автопоиск каналов. Через несколько секунд приёмник нашёл ту волну, что прежде передавала сообщение о тревоге – это было «Радио России». Теперь и здесь транслировалась инструкция. Других радиостанций приёмник не находил и Сергей выключил его.

Надо пообедать и идти на юго-восток, к Байкалу. С собой возьмёт рюкзак с одеждой, спальник, еду, бутылку воды, фотоаппарат, бинокль… телефон, конечно, – и всё. Надо до темноты выйти к берегу. Он прикинул по карте, что находится примерно в четырёх-четырёх с половиной вёрстах от Ушканьей пади. Главное, перейти через три хребта или обогнуть их, а на берегу уже будет проще. Может быть, там строения и пристань пади окажутся в зоне видимости.

Еды ещё оставалось на пару трапез: полбатона хлеба, отрезок сервелата, кусочек «российского» сыра, банка сайры, банка омуля в томате, яйцо, огурчик и помидор. Сергей обедал минут пятнадцать, затем собрал оставшуюся еду в рюкзак; на походной газовой плите за это время подогрелся чайник, и чай он пил уже стоя и быстро, поглядывая то на юго-восток, то на северо-запад, где виднелись высоко поднявшиеся серые облака взрывов. Они уплощились и слегка растянулись; нижняя часть была темнее, чем у кучевых облаков, и имела явный коричневый оттенок.

Вспомнил, что у него падала сумка-чехол с фотоаппаратом и объективами. Открыл её и осмотрел содержимое – всё цело. Потом проверил – взял ли всё необходимое, ещё раз глянул на карту, закрыл машину, поставил её на сигнализацию… И в этот момент подумал, что лучше оставить ключ здесь – спрятать где-нибудь. Теперь может произойти что угодно – можно остаться не только без ключа, но и без машины. Он быстро нашёл подходящее место: дерево с расщеплённым стволом. Трещина была глубокая, но не сквозная, и представляла собой продолговатую нишу, нижний край которой находился на уровне человеческого роста. Сергей отломил ветку толщиной с мизинец и продел её через кольцо в ушке электронного ключа. Ветку установил в распор ниши – уже с трёх шагов ключ был совершенно не виден.

В одиннадцать часов дня тронулся в путь. Пошёл строго на юго-восток, по распадку[21] протяжённостью более версты. Меньше чем через полчаса он вышел на открытую каменистую площадку, за которой лежал невысокий хребет с довольно крутыми склонами. Судя по карте, его можно было обойти примерно за полчаса, если повернуть на запад. Но Сергей решил идти в гору: с гребня он хотел разглядеть окрестности и надеялся на то, что мобильник найдёт на высоте сеть и оживёт.

Склон до самого верха был густо покрыт растительностью, правда, она постепенно становилась ниже, высокие деревья полностью сменились кустарником и карликовыми, сильно изогнутыми деревцами. Тем не менее идти было тяжело: крючковатые ветви цеплялись за рюкзак со спальником, за одежду. Три четверти часа ушло на подъём. С гребня он увидел Байкал – за долиной, лежащей между двух небольших гор.

Но не озеро привлекло внимание Сергея, а то, что находилось на западе. Там вздымались к небу несколько серых облаков, точно таких, какие он видел более часа назад на севере. Иркутск! Это над Иркутском (или вблизи него) вознеслись столбы радиоактивного пепла и дыма. Можно было различить четыре «протуберанца», уже далеко отнесённых ветрами от эпицентров – за ними тянулись шлейфы чёрного дыма.

На северо-западе поднялось к небу больше «протуберанцев», но сосчитать их было сложно – они загораживали друг друга и сливались. Ближе всех был тот столб дыма, который Сергей увидел первым (ещё от речки), и он находился отдельно от остальных. Хотя вполне возможно, что расстояние как до него, так и до тех, что поднялись в окрестностях Иркутска, было примерно одинаковым, а до города отсюда было вёрст семьдесят. Но ближайшее облако сносило восточнее – так казалось. Теперь опасность могли представлять более далёкие облачные остатки взрывов: они находились западнее и их, похоже, сносило прямо в сторону Лазарева.

Зрелище потрясло Сергея: он сбросил поклажу и сел на землю. Минуту спустя достал бинокль и стал всматриваться в даль. Сначала он думал о том, что происходит в районах, опалённых ядерным пламенем, о своей квартире (вообще, уцелел ли дом, в котором она расположена?), однако постепенно мысли обратились к будущему. Как оно сложится? Где он будет жить? А вдруг его заберут в армию? Он сейчас выйдет к людям, а его заберут служить этой стране дураков, всю свою историю воюющей с цивилизованным миром. Служить Лазареву не хотелось – не любил муштру, тревоги, атаки, приказы… Он не был в армии (в своё время мать сделала для него нужную справку), но об армии начитался в Интернете и заочно ненавидел её порядки. В них нет свободы для человека. В них тупость и бесполезные жертвы.

Лазарев опустил бинокль. Оглянулся на Байкал, затем медленно обвёл взглядом горизонт от юго-запада до северо-востока. Озеро, низкие горы, тайга, голубое небо с редкими белыми облаками.

Какая красота! Вот он – прекрасный пейзаж. А на нём сумасшедшие политики – алчные, глупые, беспринципные – поставили радиоактивные кляксы. Не могла это сделать Америка, не могла сделать Европа – они не настолько глупы. Они стремятся к процветанию, а не к разрушению. Война для них просто не выгодна. По крайней мере, самоубийственная война. Запад может всё купить! Может подкупить своим высоким уровнем жизни, свободой мысли, свободой совести. Америке и Европе нет смысла начинать смертельно опасную схватку. Такую войну могли начать только кремлёвские вурдалаки. Только гэбистская карликовая особь с имперскими амбициями могла совершить это преступление против человечества, против своей страны, и так уже униженной и обворованной ею.

С общих проблем мысли скоро переместились в личную плоскость. Чувство абсолютного одиночества поглотило Лазарева. Словно из всего людского рода остался он один. Есть эта вершина, в окружении других, есть темнеющий вдали Байкал, есть синее небо и солнце – но нет больше человеческой цивилизации. Он вспомнил о своём детстве без отца, о матери, о родственниках по материнской линии, с которыми сознательно не поддерживал отношений, вспомнил о бывшей жене… об их первых месяцах после знакомства. Ему стало жалко всех, но и себя ему было жалко тоже. Глаза увлажнились, он шмыгнул носом. Лазарев забыл о цели своего перехода через хребет, об опасностях новых взрывов и надвигающихся радиоактивных облаках, о прохладном ветре, что легонько трепал его длинные русые волосы. Так Сергей просидел несколько минут, понемногу успокаиваясь, отрешаясь от ужасных и постыдных переживаний сегодняшнего утра.

Наконец он вытащил из нагрудного кармана айфон – тот по-прежнему был в «зависшем» состоянии. Тогда он достал фотоаппарат и начал делать снимки. Теперь объектом съёмок стала не осенняя тайга и прибайкальских горы, а последствия атомных ударов. Даже на таком большом расстоянии был виден чёрный дым, поднимавшийся вслед серо-бурым радиоактивным облакам. «Наверное, город горит», – подумал Лазарев и снова вспомнил о своём жилище. Между тем воздушные течения относили дымопылевые образования к устью Ангары, то есть в южном направлении. Сергей предположил, что ближе к вечеру эти искусственные смертоносные тучи закроют собою солнце.

Он обратил внимание, что в небе нет гражданских самолётов. Над этой местностью проходят их трассы и ещё утром был слышен звук авиационных моторов. «Может быть, аэродром разбомбили? – пришло на ум. – Да нет, аэродром ведь гражданский. Наверное, запретили полёты из-за военных действий».

Закончив фотографировать, положил камеру в сумку-футляр, перекинул её ремень через голову, чтобы она висела на груди, и взвалил на плечи рюкзак со спальником. Перед тем, как тронуться в путь, взглянул в сторону Иркутска: чуть повернул голову, бросая взгляд на надвигающееся радиоактивное облако с севера… и застыл.

Вдали – правее и севернее атомных дымин – устремились в высоту несколько искорок, а за ними тянулись белые нити: к низу они утолщались, теряли белизну и плотность, наконец растворялись в синей приземной дымке. Ракеты! Межконтинентальные баллистические ракеты. Реактивные снаряды противоракетной и противовоздушной обороны небольшие в сравнении со стратегическими монстрами, и поэтому они быстро разгоняются; сразу после старта резко меняют траекторию, дыма за ними почти нет. А эти ускорялись довольно медленно и набирали высоту почти перпендикулярно горизонту, за ними тянулся дымный шлейф. Может быть, в эти секунды запускались и противоракеты, но видно их не было. Без сомнения – это «тополя» или «ярсы».

Сергей сбросил рюкзак, тот пополз вниз по южному склону. Достал из сумки фотоаппарат и стал снимать. Снимал с наибольшим увеличением, раскрыв диафрагму объектива полностью и поставив короткую выдержку (чтобы уменьшить размытие изображения от тряски рук). Ракеты взлетали очень далеко, на пределе видимости. Лазарев мысленно прикинул, что место старта километрах в сорока, в районе посёлка Добролёт. Он даже слышал, что к северу от него находится то ли часть ПВО, то ли стартовая позиция[22] МБР.

Сначала разглядел девять ракет: они ускорялись и едва заметно отклонялись к востоку, а белый след постепенно исчезал в небесной сини. Затем на некотором отдалении Сергей увидел ещё один залп из девяти ракет – западнее и, вероятно, чуть дальше. Количество пусков можно было сосчитать лишь по факелам сгорающего топлива, которые отсюда казались мельчайшими искорками, а дымные шлейфы ракет сливались: видимо, дивизион был развёрнут фронтом строго на восток. Ракеты поднялись высоко и уже почти исчезли, когда до Лазарева донёсся нарастающий звук, какой обычно бывает у военных самолётов. Спустя несколько секунд на западе показались две точки. Они пронеслись вёрстах в трёх в северо-восточном направлении. «Перехватчики? – мелькнула мысль. – А может быть, это „миги“ с „кинжалами“ под брюхом? Неужели мифические „кинжалы“ в самом деле существуют?» Не успели скрыться из виду эти самолёты, как в том же направлении и на таком же отдалении от Лазарева пролетела ещё одна пара реактивных машин.

Надо было уходить. Радиоактивные облака приближаются, да и, судя по всему, следовало ожидать новых ответных ударов от Штатов: Лазарев не сомневался, что те только отвечают и даже не пытался понять, почему между пусками ракет первой волны и американским ответом был такой короткий временной промежуток. Ближайшего радиоактивного облака Сергей теперь не сильно опасался: стало очевидно, что воздушные течения сносили его севернее. А вот облака позади и левее представляли опасность, они явно двигались сюда. Успокаивало одно – хватало времени, чтобы укрыться от них.

Сергей медлил. Тщеславие толкало на риск: он ожидал ответного американского удара по позициям укрывшихся в тайге «тополей» и был не прочь заснять атомные взрывы. На руку ему северо-западный сухой ветер и высота, на которой он находится. На юге (в стороне озера) видимость была значительно хуже из-за большого процента влажности в атмосфере. Выросшие в окрестностях Иркутска атомные исполины тоже были видны не очень хорошо – то ли из-за близости озера и реки, то ли из-за смога. Северное направление просматривалось отчётливо, только у самой земли атмосфера приобретала серовато-синюю мутность, да ещё уменьшилась прозрачность воздуха позади приближающихся радиоактивных облаков.

Наконец он начал спускаться с хребта. Этот склон был более пологий, чем северный, и не так густо покрыт растительностью. Шагах в двадцати внизу, упёршись в валун, лежал рюкзак. Лазарев поднял его и закинул на плечи. Поверхность была каменистой и приходилось соблюдать особую осторожность при спуске. Впрочем, спуск был вскоре прерван. Раздался глухой раскатистый звук. Он был похож на обыкновенный гром, но какие сомнения теперь могли возникнуть, тем более когда на небе лишь белые кучевые облака? Звук далёкого атомного взрыва по ту сторону гребня.

Теперь Лазарев не заметался, как это было с ним утром. Пережив тогда ужас и стыд, он определённо собрался внутренне. А кроме того, несколько минут назад он рассматривал дымопылевые останки атомного кошмара – это придало ему уверенности в том, что он находится в безопасности, в зоне недосягаемости для излучения и ударных волн. Он испытывал тревогу, некоторый страх, но никак не ужас. Сумасшедший азарт завладел им: увидеть вспышки, растущие грибообразные облака, действие ударных волн… Столько раз он видел это в художественных фильмах и в документальных роликах об испытаниях атомных бомб, а теперь есть возможность с безопасного расстояния увидеть страшное и одновременно завораживающее явление собственными глазами.

Мало того, у него возникла сумасбродная идея – сфотографировать ядерный взрыв, и она влекла его не вниз по склону, а обратно, к гребню. Интерес и тщеславие оказались сильнее страха. Эти снимки потом будут пожирать глазами… будут водить по ним пальцами те, кто останется живым, может быть, десятки и сотни поколений людей… людей-мутантов или как они там будут называться. Можно прославиться, как Ник Ут[23]. Это шанс для славы – славы, которая надолго переживёт его. И Лазарев, скинув рюкзак, устремился к гребню хребта.

Между тем вслед за первым взрывом, последовал второй, третий, четвёртый… больше десятка точно. Когда Лазарев оказался на гребне, то увидел совершенно невероятную картину: примерно дюжина грибообразных «протуберанцев» вздымались над горизонтом от северо-востока до северо-запада. И прямо на глазах у Сергея разгорались ещё три термоядерных шара. Наверное, на каждый из них в отдельности с такого расстояния можно было бы смотреть через затемнённые очки или хотя бы прищурившись, но их одновременная светимость была такова, что даже кожей лица чувствовался жар. Опасаясь ожога, он присел, укрылся за гребнем. Потом осторожно поднял руку с фотоаппаратом – ей не причинили вреда лучи далёких вспышек. Тогда он медленно стал подниматься, прищурившись и глядя в видоискатель камеры.

Один из взрывов произошёл точно там, где по прикидкам Сергея располагался Иркутск. Склонив голову, чтобы не ослепнуть, он фотографировал его с третьей или четвёртой секунды от начала реакции. Заряд сработал на высоте нескольких километров – это очевидно, иначе вспышка не была бы видна за отдалёнными холмами. Ударная волна в виде быстро раздувающегося громадного пузыря колыхнула дымовую завесь над городом. Почти чёрный гриб из наэлектризованной пыли и пепла сначала просто материализовался на месте ослепительного огня, а затем стал вытягиваться, при этом остаточное облако ещё примерно минуту полыхало багровыми языками пламени.

Лазарев снимал около четверти часа, успев поменять заполненную карту памяти. Пронеслись ударные раскаты, далёкие грибообразные столбы пепла и пыли уже не росли так интенсивно, как сразу после своего появления – они почти застыли.

Сергей сел на землю. Сел обессиленно, грузно, уронив руку с фотоаппаратом на бедро. Происходящее казалось ему галлюцинацией. Три четверти мира, если оглядеться, совершенно обычные: голубое небо, светлые облака, ослепительное солнце, темный Байкал, жёлтыми и бурыми пятнами распласталась тайга в подножиях гор, а четверть мира (с севера на запад) – похожа на акварельный рисунок: размытый серо-голубой горизонт, над ним – около двух десятков грибов, выведенных неуверенной дрожащей рукой, выше – небо с грязно-серыми облаками. Фантасмагория.

Так, плохо осознавая себя, сомневаясь в реальности происходящего, Сергей сидел несколько минут. Потом поднял к глазам бинокль… но скоро опустил его: из-за поднятой ударными волнами пыли и разнесённого дыма даль утонула в серо-синей пелене.

Вновь он вспомнил о квартире, о вещах, что в ней остались, о деньгах. «Но какие снимки я сделал! – будто компенсируя мысли о потерях, подумал Лазарев. – С такими снимками, пожалуй, можно рассчитывать на славу и хорошие гонорары: лишь бы Америка не сильно пострадала от какой-нибудь „Сатаны“ или „Тополя“. Но у Америки защита лучше. С её технологиями и с готовностью к заскокам кремлёвских вурдалаков она должна уничтожить большую часть их ракет. Да половина этих „Булав“ и „Тополей“, как водится, сразу после старта посыпалась, наверное, на головы тех, кто их запустил. Может быть, и на Иркутск такая вот „булава“ упала, а потом скажут, что Америка город уничтожила. „Протоны“ у них падают, „Булавы“… Страна-бензоколонка. Импортные запчасти с некоторых пор перестали на бензоколонку завозиться, а своё, что-нибудь стоящее, отродясь делать не умели. Всю свою историю воровством жили. Ракетостроение у немцев украли, атомную бомбу – у американцев, водку – и ту у поляков спёрли».

Сергей поднял взгляд к приближающимся серым облакам, потом встал на ноги, резко развернулся лицом к Байкалу – и заспешил вниз по склону.

Менее чем через час (в начале третьего) он был на берегу озера.

***

Строения турбазы и пристань с баркасом Лазарев увидел ещё со склона прибрежного хребта, слева по ходу движения, но сворачивать к ним не стал. На берег он вышел примерно в версте от пристани. С этого места было видно, что ближайшее радиоактивное облако одним краем уже нависло над озером, правда, намного дальше турбазы. Остальные пока видны не были – всё-таки обзор здесь был сильно ограничен, в отличие от высотных точек наблюдения в горах. Осмотревшись, Лазарев направился к Ушкани.

Немного не доходя до урочища остановился, чтобы посмотреть в бинокль. Ничего особенного тут не происходило. На пристани несколько человек сгружали с баркаса пустые пластмассовые бочки и коробки; в коробках, наверное, были продукты, потому что среди них было несколько упаковок с лимонадом. Две собаки лежали у самой воды. Лазарев опустил бинокль и снова зашагал.

Прошёл мимо двух ближайших построек и деревьев, расположенных у самого берега, но людей тут не было. Пару деревянных домов на прибрежном склоне разделяла длинная беседка со столом и скамьями. Шагов через семьдесят, у самой воды, росли два раскидистых дерева с длинными гибкими ветвями, а рядом стояли три машины. Он проследовал мимо. На дороге, ведущей от берега к дальним строениям урочища, метров за сто до пристани, вели беседу трое мужчин, при этом один из них говорил громко и много жестикулировал, указывая то на пристань, то на горы. Двое были в возрасте, а третий примерно одних лет с Сергеем или моложе. Лазарев направился к ним.

До троицы оставалось шагов пятнадцать, когда молодой указал товарищам на Сергея: те обернулись. Спустя пару секунд, один их них спросил:

– А вы кто? откуда? Здравствуйте.

Прибежавшие от пристани собаки (заметившие чужака раньше людей), устремились к Лазареву с весёлым лаем.

– Фу! Шнур, Друг, фу! Свой! Не бойтесь, не укусят. Идите сюда. Не бойтесь.

Собаки забегали вокруг Лазарева, не приближаясь к нему ближе чем на полтора-два метра.

Сергей, смущённо улыбаясь, подошёл и остановился в двух шагах от мужчин:

– Здравствуйте. Я оттуда, – держа руки на лямках рюкзака, он повёл головой влево, указывая на запад и береговую линию, уходящую к Ангаре и Иркутску. – Через горы шёл. Никогда раньше здесь не был.

– Турист, значит, пеший…

Лазарев резонно предположил, что мужчина с тёмно-рыжими усами и короткой стрижкой, задавший ему вопрос, был старшим из этих троих, и не только по возрасту. В стильной кожаной куртке, в замшевых ботинках… бейсболка с надписью «Байкал» на голове как с иголочки – он выделялся лоском и представительностью.

На фразу этого человека, прозвучавшую двояко (то ли вопрос, то ли утверждение), Сергей лишь слегка пожал плечами и оттянул лямки рюкзака: о своей машине, оставленной в лесу, он рассказывать первому встречному не собирался.

– А откуда идёте? Где к озеру вышли? – мужчина на секунду перевёл взгляд за спину Сергея, на береговую линию. – Вы вообще в курсе, что происходит?

– Я фотограф. Иду от Горячего Ключа, напрямую… почти. Где-то около километра шёл по берегу. А до этого поднимался на горы, видел взрывы, залпы ракет, самолёты…

– Взрывы видел? Где?

– Там, – Сергей быстро определился с направлениями и показал рукой на северо-запад. – Иркутск, ракетные базы – в той стороне. Только я ничего не знаю. У меня мобильник сеть не берёт и навигатор…

Он осёкся, подумав о машине.

– Иркутск бомбили? – насторожился другой старший мужчина: с виду – бурят.

Он был одет в камуфляжную форму, какую носят охотники, на ногах – высокие ботинки, на плече – ружьё.

– Война началась, – резко произнёс мужчина в кожанке, не обращая внимания на вопрос своего товарища.

Сергей обвёл взглядом всех троих и спросил, будто уточняя:

– Война?

После виденного сегодня ничем особенным не отозвалось в нём это слово, раскалывающее человеческую жизнь на «до», «во время» и «после». Оно вызвало лишь чувство досады, сожаления, какое бывает, когда что-то идёт не так, как ожидалось, не по плану.

Испытующе глядя на Лазарева, старший кивнул, а его товарищи почти одновременно ответили: «Да».

– А с кем? Кто начал?

– А хрен его знает. Вроде поначалу говорили – Россия напала первой, а теперь – что американцы сбили самолёт с Президентом и они же начали. Хрен разберёшь пока.

– Да теперь никогда не разберутся, будут друг на друга валить, – переступая с ноги на ногу, произнёс мужчина в камуфляже.

– Сбили самолёт с Президентом?! – недоумение звучало в голосе Лазарева, но этим словам предшествовала секунда невообразимой бури чувств на лице.

– Да всякое говорят.

– Телевизор не показывает, интернета нет, мобильники не ловят, и радио… – произнёс третий мужчина.

Был он лет тридцати-пяти, коренастый, с грубыми, но привлекательными чертами лица, вероятно, в юности серьёзно занимавшийся спортом. На нём был камуфляжный костюм, на ногах – крепкие кроссовки; и ружьё – на плече.

– Вам бы лучше у нас остаться, раз такое дело, – сказал «представительный». – Вообще-то тут закрытая территория, частные владения, но сейчас надо вместе держаться. У нас есть спальные места в гостевых домах, столовая… у нас тут хорошая. За размещение денег не возьмём, за питание тоже пока, а там – посмотрим. Меня Михаил зовут, я директор. А это – егеря с Кадильной: Савельич и Сашка. У них машина сломалась. Вас как звать?

– Сергей.

– Ну как? Ты с нами?

– Конечно, – согласился Лазарев, быстро смекнув, что нет смысла отказываться от такого предложения: когда ситуация прояснится, можно будет уйти.

– Ага. Ну, иди в тот дом, справа, с верандой, там девчонка сидит – пусть тебя запишет и покажет, где разместиться. Скажи – я направил.

То, что ему бесплатно предложили место для пребывания, Лазарев и не заметил – принял как должное, а вот этот резкий переход с «вы» на «ты»… это всегда раздражало Лазарева. На значительную разницу в годах с Михаилом он скидку не делал – не в его правилах уважение к возрасту. Поэтому он натянуто улыбнулся всем троим, подумав: «Быдло, типичное российское быдло» – и направился к указанной постройке.

Турбаза представляла собой суходол, примыкающий к песчаному берегу широким ухоженным лугом. Вокруг луга, среди редких деревьев, вразброс стояли около десятка деревянных домиков, различающихся между собой как видом, так и размерами – впрочем, только два строения были явно крупнее остальных. К одному из них (его здесь называли «правление») и лежал путь Сергея.

Второй этаж правления занимала администрация базы, а на первом находилась гостиная, с маленьким залом и стойкой регистрации. Здесь работал телевизор, подключённый к спутниковой антенне. На экране шла трансляция новостей на каком-то восточном языке (на арабском, как показалось Сергею). Мелькали картинки, но все они были из мирного времени: лица президентов, политические карты, изображения оружия и прочее. Внизу экрана бежали две текстовые строки восточной вязью. Речь дикторов была возбуждённой, они перекладывали бумаги на своём столе и часто поворачивали головы в сторону от камеры – наверное, там находились мониторы с картинками других каналов.

В гостевую книгу его записывала девушка лет двадцати двух по имени Дарья – единственная барышня на базе. Светловолосая, невысокая, с привлекательным, круглым, слегка веснушчатым личиком. Она рассказала: в половине восьмого по телевизору прервались все передачи и стал транслироваться сигнал тревоги. Сначала подумали, что это внезапные учения, ведь все знают о дивизии межконтинентальных ракет, расположенной в области. Стали переключать каналы и оказалось, что на иностранных – тоже тревога. Правда, не на всех: на китайских, гонконгских, корейских шли срочные новости и сообщения писались большими иероглифами и буквами. На западных каналах (на некоторых) было оповещение о тревоге, на других – новости, ну а российские все сразу прекратили вещание, только сигнал тревоги передавали. А потом российские вовсе пропали. Интернет исчез, компьютеры почему-то зависли и больше их операционная система не загружается.

Сначала и не знали, что делать – вблизи нет ни бомбоубежища, ни подземных строений. Все вместе кинулись освобождать единственный подвал (там хранились припасы), но места в нём оказалось слишком мало. А кроме сотрудников базы здесь находились отдыхающие: семья из Иркутска и компания студентов (семь человек) из Москвы. Тогда кто-то предложил укрыться в пещере, что неподалёку, километрах в двух – туда ещё туристов водят. Взяли продуктов, воды и поехали на машинах. Ехали и боялись: на небо всё время смотрели – не летят ли ракеты? В пещере пробыли около пяти часов. Вблизи неё есть старая вышка, на которой установлен ретранслятор МТС, и у некоторых мобильники поймали сеть. Стало известно: в Голоустном всё в порядке, взрывы далеко и никакой особой опасности пока нет. Но кто-то дозвонился до Иркутска и вот там, оказалось, творится ужас: возле микрорайона Зелёного[24] произошёл атомный взрыв: в городе паника, много раненых, убитых. Гости и сотрудники, у которых в городе жили родичи, понятное дело, волновались сильно, потом они договорились всем вместе уезжать отсюда. Взрывов больше не было, ничего такого страшного, как раньше думали, не происходило… В общем, решили: Америка и Россия полностью отстрелялись, все ракеты выпустили, и нет смысла сидеть в пещере.

«Страшно было, конечно, а куда деваться? – отвечала Дарья на вопрос Лазарева, когда они уже вышли на улицу и направились к домику, где должен был поселиться Сергей. – Москвичи эти, ребята, и семья из Иркутска сразу сели в катер и уплыли в город. И местные три человека (на нашей базе работают) тоже уехали. Сначала оставались здесь, их директор просил, а как всё беспокойно, а у некоторых же родственники в Иркутске, – так сели на машину и уехали. Сначала связь-то была по телефону, все звонили… То есть, когда началось, то сразу эсэмэски пошли и звонки автоматические: диктор сообщала, что атомная тревога объявлена, а дозвониться нельзя было. Потом появилась связь (когда уже отбабахало), но только плохо стало слышно – это снаружи пещеры или если к выходу ближе подойти, а в глубине вообще никогда мобильники сеть не ловили. Где-то через полчаса, наверное, связь совсем пропала, у всех телефоны показывали „нет сети“. Я-то своим успела дозвониться, но всё равно не знаю, как они там сейчас. Хочу поехать домой, но директор попросил остаться, обещал потом всех, кто захочет, отвезти в посёлок, вечером. Сейчас народу мало осталось: только наши местные работники и один гость – охотник. Вы с ним соседи будете, он из Москвы, но раньше в Иркутске жил. А вы что-нибудь слышали или видели?»

Лазарев рассказал о том, что видел он. Его рассказ поразил Дарью: В Иркутске у неё жили родственники, а также друзья, уехавшие в город на учёбу и осевшие там. Девушка заплакала, когда Сергей красочно (как мог) и возбуждённо стал рассказывать о второй атаке, виденной им с гор. «Опять по городу, да? – спрашивала она, глядя на Сергея сквозь слёзы. – Они же стреляли по нему утром. Туда, где военная часть, ракетчики».

Из пади открывается вид лишь на озеро и горизонт просматривается только от юго-запада до востока, поэтому все, кто не покидал в это утро турбазу, не могли видеть взрывов и пусков ракет и не представляли, что происходит за горной возвышенностью, расположенной на севере урочища. Да, взрывы здесь были слышны и люди понимали, что это рвутся, скорее всего, атомные боеприпасы, но никто из остававшихся к этому времени на турбазе не поднимался в горы, а без мобильников и Интернета исчезла связь с миром. Тут не имели понятия даже о том, что атак было две: люди находились в пещере, когда громовые раскаты второго налёта прокатились над водами Байкала.

– Получается, это вы вышли наружу минут через пятнадцать-двадцать, – он на секунду умолк, ещё раз прикидывая время, – после второго удара? И совсем ничего не видели, не слышали?

– Нет, – отвечала Дарья, – ничего. Наверное, в это время как раз шумели сильно. Народ спорил: выходить-не выходить, ребёнок плакал. Там холодно очень было. Нет, правда: в пещере очень холодно и сыро. Ни туалета, ни света. Мы подальше сразу зашли, в грот, а к выходу иногда кто-нибудь ходил на разведку.

Они были уже у домика. Внимание Сергея привлекла небольшая постройка по соседству, невероятной красоты, в русском стиле – деревянная, резная.

– Хорошо хоть свет не выключили, – заметила Дарья. – Но у нас тут есть генераторы, на всякий случай. Тут ведь кордон лесной был и питомник собачий, лаек разводили, и вообще тут заповедник, это недавно уже домики поставили для гостей.

– Я вот тоже удивляюсь, что электричество есть, – отвечал ей Лазарев, прерывая любование резным деревянным чудом. – Не ожидал даже. Надолго ли?

– Вы сказали, что радиоактивные облака движутся сюда… – девушка уже поднималась на крыльцо. – А как думаете, скоро они до пади дойдут?

– Вон то облако видите, над озером? – он указал рукой на край облака, большая часть которого была скрыта за горой. – Из-за хребта которое выглядывает? Это оно.

– О господи! – воскликнула Дарья. Она остановилась на последней ступени лестницы перед крыльцом, обернулась, поднесла руку ко рту, касаясь губ пальчиками. Побледневшая девушка несколько секунд смотрела на облако. – Мне страшно.

– Оно мимо прошло. Там дальше, за хребтом, идут другие, и они как раз пройдут над нами.

– А что делать? Это же опасно. Мы можем заразиться!

– Если дождя не будет, то не так опасно, но защита нужна в любом случае. И вон те облака, кстати, самые дальние – тоже остатки «атомных грибов». Они от Иркутска ползут. Это ещё от первого удара.

– Господи! Я думала, это обычные облака. Я так не присматривалась… а они похожи.

– Нет, это от ядерных взрывов.

– Ой мамочки…

В доме пробыли не дольше пяти минут: там Сергей оставил поклажу (фотоаппарат тоже), после чего вместе с Дарьей вышел на улицу. Он собирался пойти на пристань, потому что, как сказала Дарья, скорее всего там мог находиться Андрей Иосифович из Иркутска. Это имя Лазареву было знакомо очень хорошо. Знался он с таким человеком в недавнем прошлом, пока тот не переехал в Москву. Однако Сергей особо виду не подал и расспрашивать о нём не стал.

На обратном пути девушка часто поглядывала на небо: облаков стало больше и солнце всё чаще скрывалось в них. Она возвратилась в правление, а Лазарев продолжил путь к озеру.

Возле берега ему опять повстречался Михаил: тот шёл навстречу.

– Ну что, разместился? – спросил он, останавливаясь.

– Да, – ответил Сергей.

– В столовую не пойдёшь?

– Нет. Я перед переходом сюда пообедал, так что до вечера есть не буду.

– А, ну гляди сам, – он помолчал несколько секунд, обернулся в сторону озера. – А у нас доставка продуктов и материалов сегодня. Катер с утра пришёл, а с этой катавасией затянули разгрузку. И воды решили набрать побольше. Сейчас осадки пойдут – и из Байкала уже не попьёшь, не постираешься. Пустые бочки есть, мы в них нальём воду из скважины. Сергей… правильно я тебя назвал, да?.. Серёжа, мы теперь все одну лямку тянем: работники, егеря, гости, так что ты тоже подключайся к работе. Помоги хотя бы погрузить-разгрузить. С мужиками заодно познакомишься. Сам смотри, где что сделать надо, чем помочь. Хорошо?

– Да не вопрос.

– А может пойдём, я тебя познакомлю?

– Да не стоит, – улыбнулся Лазарев. – Для меня это не проблема.

– Ну хорошо. Бери левее, вон. Там Стас такой есть – подойди к нему, скажи, что пришёл помочь.

– На пристани?

– Да, иди в ту сторону. Я сейчас тоже туда подойду.

Сергей направился к пристани. Ему навстречу ехал уазик, в нём были двое. Водитель остановил машину рядом с Лазаревым. За рулём сидел тот самый егерь, которого директор представил как Сашку. Его пассажир был молодым парнем весьма колоритного вида: рыжий, ярко-зеленоглазый, со шрамом над губой.

– Ну что, устроился? – спросил Сашка, энергично опуская стекло передней двери.

– Да, – Сергей кивнул. – К вашему гостю определили в соседи.

– Он не наш гость. Это он у хозяина в гостях. Я-то вообще к этой богадельне московской отношения не имею, я на участке у Кадильного[25] егерю. Мы с Савельичем ездили по сигналу – типа, браконьерит компания тут неподалёку, а у нас подвеска накрылась. Ты никого по пути не видел там?

– Нет. Охотников?

– Ну да.

– Нет. Да я же вышел к берегу недалеко. Кадильный справа оставался.

– Понятно. Тебя Сергеем звать, да? А я Геныч, если ты забыл, – он протянул Лазареву крепкую руку. – А этот рыжий клоун – Димон.

Рыжий клоун протянул конопатую руку с пассажирского сиденья.

– Ладно, поговорим ещё. Сейчас разгрузимся… Ты на пристань?

– Да.

– Ну, давай.

Через минуту Лазарев был на пристани. Здесь находились шестеро: Стас, Савельич, приезжий охотник, а также команда баркаса, состоявшая из шкипера (русского) и двух матросов (бурятов) – один их не вынимал изо рта чёрную трубку с гнутым тонким мундштуком. Стас, к которому должен был обратиться Сергей, оказался мужчиной лет сорока, высокого роста, мощного телосложения, с большой лысоватой головой и слегка узкими глазами, выдававшими в нём присутствие восточной крови – наверняка бурятской. Сергей назвал ему своё имя и сказал, что пришёл помочь. Стас отвечал: «Да всё уже. Сейчас пойдём туда разгружать, – он махнул рукой в сторону базы. – Только сначала перекурим».

Тут Сергей обратил внимание на знакомое лицо. Это был Андрей Заглитин – тот самый, о котором он подумал, когда Дарья назвала его имя-отчество. Заглитин, на палубе разговаривавший со шкипером, тоже увидел Лазарева и узнал – а не виделись они лет пять. Оба шагнули навстречу друг другу, поздоровались, обнялись.

Заглитину было за пятьдесят. Слегка полноват, среднего роста, с большими залысинами на черепе, седоватый, носящий густые усы (Сергей подозревал, что он подкрашивает их чёрной краской). Лет десять лет назад он принимал Лазарева в партию «Слива» и в то время был заместителем председателя Иркутского отделения этой партии. Ещё он был депутатом и председателем какой-то комиссии в местном заксобрании. Спустя год Андрей Иосифович взял Сергея себе в помощники, а незадолго до этого устроил в «Фонд народных инициатив», созданный при Иркутском госуниверситете. Лазарев занимался в основном экологическими вопросами и часто встречался с Заглитиным, получая от него задания и наставления, и не только в рамках работы помощником депутата. А пять лет назад Андрей Иосифович переехал жить в Москву. С тех пор они не виделись, хотя Лазарев несколько раз отправлял Заглитину письма электронной почтой, а тот не раз бывал в Иркутске.

– Ты как тут оказался, Серёжа? Где ты вообще, как? – спрашивал Заглитин Сергея, осматривая его и трогая за локоть.

– Так… пешком, почти. Ну, в Иркутске я. В фонде работаю… вы знаете, наверное. Теперь, правда, там работы мало.

– Да, да, – с сожалением в голосе поддакивал ему бывший депутат и кивал.

– А так… На турагенства работаю, для Минкульта материалы делаю, для сайтов у меня покупают работы. Нормально всё.

– Ну молодец. Я вижу, хорошо выглядишь, молодец. А я – видишь?.. Поохотиться приехал, а тут…

– Сюда прямо или в Иркутске остановились?

– Сюда. У меня тут место прикормленное, – он засмеялся. – Я уже москвич. Сюда только в гости. Квартиры в Иркутске продали, сын со мной в Москве живёт (у него своё жильё, конечно). Сейчас – в Чехии, образование второе высшее получает. Дочь в Новосибирске, замужем, дважды меня дедом сделала.

– Поздравляю.

– Спасибо. Подожди, – он повернулся к Стасу, закурившему только что сигарету. – Стас, мы пойдём с Серёжей. Догоните, да?

Тот кивнул, махнул рукой, как бы говоря: «Действуйте по своей программе».

– Так что? – мельком взглянув на Сергея, спросил Андрей Иосифович, когда они пошли по берегу к постройкам. – Ты как сюда попал? Только что приехал?

Сергей начал довольно подробно рассказывать о своём путешествии. Однако не успели они сделать и пятидесяти шагов, как к ним подошёл Михаил. Тот поведал, что российские телеканалы так и не появились, а иностранные честят Россию на чём свет стоит. Также он сказал, что собирается после обеда связаться по рации с посёлком (с Большим Голоустным).

Вдруг со стороны пристани донеслись возбуждённые голоса: люди там показывали в сторону озера. Пока Андрей доставал очки из кармана, а Михаил щурился и полушёпотом повторял: «Не вижу… не вижу», одновременно нащупывая очечник в куртке, Сергей разглядел два светлых предмета, быстро двигавшихся над водой. До них было далеко: по меньшей мере около версты, летели они на высоте метров в двадцать-тридцать с дистанцией метров в двести. Их свистяще-гудящий звук едва-едва доносился до берега.

«Крылатые ракеты!» – донеслось с пристани в тот момент, когда и Сергей догадался, что представляют собой эти объекты. Капитан и Савельич уже смотрели в бинокли. Секунд через пятнадцать пролетела ещё пара реактивных снарядов. Курс всех ракет пролегал с северо-востока на юго-запад. Сергей, Михаил и Заглитин бегом бросились на пристань.

– Видели, да? – возбуждённо обратился к ним матрос с трубкой. – Шесть ракет пролетели!

– Шесть? – спросил Заглитин. – Мы видели четыре.

– Шесть, – уверил Заглитина матрос и другие его поддержали. – Первые две мы сами еле успели заметить. Они уже пролетели дальше, когда мы их услышали. А тут за ними вторая пара пошла. Мы тогда вам крикнули.

– Дай-ка я посмотрю, Петя, – Михаил положил руку на плечо шкипера.

Тот отдал бинокль. Несколько секунд директор пытался рассмотреть ракеты.

– Не вижу ни черта.

– Да от самого берега правее берите. Тёмный дым за ними. Так-то, когда они летели, дыма не было видно, а отсюда за ними хорошо выхлоп виден.

– А, вот! Вот, вижу. Одна… вторая, – считал Михаил.

– Я и так вижу, – сказал матрос с трубкой. – Вон они, дым тёмный, как у машины, когда газует.

– Огня не видно почти, – говорил Михаил, прильнув к окулярам. – Я думал, факел будет, а там точка светящаяся, то гаснет, то загорается.

– У неё мотор как на самолёте пассажирском, – произнёс Стас: он вынул руки из карманов, чтобы поправить шапку, и тут же спрятал их обратно. – Это у «тополей» ракетные двигатели стоят.

– Реактивные, – поправил Стаса шкипер. – А на этих ракетах, на крылатых – турбореактивные.

– Всё, – сообщил Михаил, – за Кадильный свернули.

Матрос, наконец, вытащил изо рта трубку (чтобы задать вопрос):

– А почему они так близко от берега летят?

– В смысле? – взглянул на него Михаил, возвращая бинокль Петру.

– Они не боятся, что наши солдаты их «Иглой»[26] собьют?

– Ты что? – опешил Михаил. – … (очумел), что ли? Это же наши!

– Это наши?

В эту секунду на озере Байкал, в районе Ушканьей пади, совершенно спонтанно разыгралась гоголевская «немая сцена». Оказалось, все были совершенно уверены, что ракеты российские, – все, за исключением этого матроса и, как вскоре выяснилось, Лазарева.

После секундного замешательства Михаил начал было грубо:

– Ну, не американские же, й-и-й… – и осёкся.

– А почему туда летят, на Иркутск? – не унимался Фома бурятский.

– Да! Они же летят туда! Там Иркутск, – это уже в душе шкипера проросли зёрна сомнения, обронённые его матросом.

Михаил стоял разведя руки и не находил слов. Нужные слова нашлись у представителя партии «Слива»:

– Ядрён-батон!.. Это же «тамагавки»! Американские…

– Я думал, все сразу догадались, – обронил Лазарев, обращаясь не то к Заглитину, не то к остальным.

– Да с чего вы решили?! – возглас директора получился хриплым, лицо его побагровело.

– Американские, – повторил Заглитин, не обращая внимания на Михаила. – На Иркутск полетели.

– По штабу дивизии, – доставая из пачки сигарету, проговорил с виду спокойный Стас. – По шахтам ракетным … (лупанут). У них точность до трёх метров.

– Вряд ли, – заметил Лазарев, ставя ногу на железный ящик перед рубкой. – Они уже разбомблены в хлам. И военные части, и штаб, и Иркутск. Там уже, наверное, сгорело всё, что может гореть. Боеголовок двадцать уже по ним шарахнуло. Я же с горы всё видел и снимал.

– Ни хрена! – изумился шкипер.

– Двадцать боеголовок? – удивился совсем осипший директор.

– У вас видео, да, есть? – задал вопрос Сергею матрос с трубкой.

– Нет, я фотограф. Я делал фотоснимки. Базы, Иркутск… всё снимал. Второй удар. А первый не видел, только слышал.

– Это что же, нас, может, уже раздолбали по полной? – Заглитин беспокойно переводил взгляд с Сергея на директора и обратно.

Лазарев пожал плечами. Потом убрал ногу с ящика и указал рукой на юго-запад:

– Вон облака тянутся, видите? Это как раз от взрывов в Иркутске.

– Итить! – воскликнул шкипер. – А я смотрю – какое-то облако тёмное, на дым похоже.

– Я и думаю, что-то с ним не то, бурое какое-то – согласился Стас. Он поставил ногу на борт и, потягивая сигарету, опёрся на колено.

– А что, по Иркутску несколько раз ракеты запускали? По «Зелёному», наверное? – заговорил молчавший до этого второй матрос.

– Я видел два удара. Один был утром, второй часа два назад. Ну и даже если по Зелёному, то взрывы были очень сильными, там город весь почти горит.

– Что же, прямо на таком расстоянии город видно? – с недоверием спросил Михаил.

– Нет, – спокойно ответил Сергей, – но я примерно ориентируюсь.

– Может, это ядерные ракеты полетели? – произнёс Савельич, явно пугаясь собственной мысли.

– Нет, такие американцы всегда применяли, это простые, – ответил ему директор.

Стас возразил:

– Ну почему? Ядерные тоже бывают. Боеголовку поставят другую – и всё.

– Эй, если атомные, сейчас же … (грохнет) – произнёс матрос с трубкой, поднимая руку к затылку.

– И тучи с радиацией сюда несёт, и ракеты эти… … (тикать) надо! … (почему) мы здесь стоим? – совсем уже всполошился шкипер.

– Но-но, мужики, – попытался Михаил разрядить растущее напряжение. – Туча мимо проходит, а от атомной ракеты всё равно не успеем спрятаться. И не надо, Стас, втирать про ядерные заряды! Те ракеты уже лет тридцать как договором запрещены. Они давно уже делают обычные головки для них.

Стас со спокойствием знатока заметил:

– Вышли давно американцы из того договора, и все вышли.

А Савельич, шкипер и матросы уже недовольно шумели. Подключился и Заглитин, которому Сергей не успел рассказать о том, что радиоактивные облака движутся к пади. Обнажилась тревога за родственников, а ещё больше – за себя: дымопылевые остатки атомных взрывов были непосредственно перед глазами. Они несли радиацию и грозили вскоре закрыть собой солнце. Исчезнувшие вдали ракеты, кажется, пугали людей меньше. «А ты чего не сказал, что эта хрень на нас прёт?» – набросился на Лазарева раздражённый Заглитин.

В этот момент из-за деревьев к пристани выкатился на скорости «уазик». Вот он со скрипом резко остановился перед причалом. Из него выпрыгнули Геныч и Димон. Второй, едва ноги коснулись песка, крикнул:

– Эй! Наши по Китаю … (лупанули).

– Чего?! – взревел Стас, выпрямляясь во весь рост.

Все моментально обернулись к Димону.

– Мы – по Китаю?!

– Они что там, совсем … (рехнулись)?

– Твою мать! Да у нас в стране есть хозяин?!

Геныч, забегая на причал вслед за Димоном, кивал головой:

– Амба! Всё вразнос пошло.

Навстречу им впереди остальных выступил Михаил:

– Это что, по телеку объявили?

– Ага, – подтвердили оба парня.

– Наши? По нашим каналам?

– Нет, «Би-би-си».

– А, ну эти сбрешут – дорого не возьмут, – отмахнулся Михаил и взглянул на Заглитина, наверное, ожидая поддержки.

– А что конкретно сказали-то? – делая жест рукой, спросил Заглитин.

– Конкретно? Сказали, что Россия выпустила пятьдесят ядерных ракет по Китаю. Города перечисляли: Пекин, Шанхай, какие-то промышленные районы, ракетные базы.

– Да что там, этот Айфоня совсем … (рехнулся)?! – удивлённо посмотрел на Михаила Заглитин.

– Подожди, Шурик, – Михаил чуть подался к Генычу. – Ты, может, неправильно понял? Ты что, по-английски разговариваешь? Может, Америка по Китаю … (ударила)?

– Дашка понимает по-ихнему.

– Там буквами написано, – пояснил Димон. – Я же тоже понимаю. Написано: русские атаковали Китай.

– Угу, дикторы говорят и бегущая строка. А за дикторами здоровенные надписи, мол, Китай атакован русскими. Мы сами в нокдауне от такого нежданчика. Сразу сюда рванули.

– И что Китай? – спросил Михаил.

Геныч пожал плечами:

– Не говорят пока.

– Там ещё такая маза, короче, – заговорил рыжий. – Америка, типа, предложила Китаю защиту. Мол, мы теперь союзники, давайте действовать сообща. Америка и Англия вообще всех поднимают против России. Типа, давайте всем миром ударим по русским, чтобы раз и навсегда…

– Да, – поддержал Геныч внезапно умолкшего Димона, – типа чтобы окончательно уничтожить угрозу для всего мира.

– Там у них всем русским на улицу запретили выходить… как это, Саня?.. в целях общественной безопасности.

– Да. В общем, серьёзные дела.

– Вот из-за такой мразоты, которая в Кремле, и не любят нас. Вот вам и «хотят ли русские войны», – процедил Заглитин и сплюнул себе под ноги.

– Да погоди ты, Ёсич, – сказал Михаил, трогая товарища за руку. – Тут разобраться надо. Это ихние каналы говорят, а наши совсем не показывают. Вырубили их, получается? Кто?

– Дык сволотень кремлёвская и вырубила! Что ты как маленький? Сказать им нечего народу, вот они и вырубили свой зомбоящик. А потом состряпают сказку и будут рассказывать, что на нас вероломно напали. Ага, как в сорок первом… а Сталин бедненький не знал ничего и к войне не готовился. И ты им собираешься ушами хлопать.

– Ну, это ты не передёргивай, Ёсич. Не надо путать поршень с пальцем, – жёстко отвечал ему Михаил. – Сейчас бы наоборот народ сплотить надо и сказать, что положено говорить в таких случаях, а они вырубили телек. Не вяжется как-то. Ни Интернета, ни телефона, ни радио! А в это время нас «Би-би-си» новостями потчует. Что-то тут не так.

– Да может они там … (передрались) уже между собой все! – он помолчал пару секунд. – Не знаю… Я думал, по Москве не шарахнут. Там и оборона эшелонированная, не пробьют ракеты её, и американцы не станут бить по ней… а теперь что-то неспокойно мне стало. До моих не дозвониться. Надо мне ехать отсюда. Пробираться в Москву надо.

– Да ну, ты что? – Михаил достал из кармана мобильник, бросил взгляд на его дисплей и тут же сунул обратно. – Как теперь добираться? Аэропорт, наверное, не работает ни у нас, ни в Москве. Подождём: может что прояснится?

– Завтра ещё хуже будет. Надо сейчас ехать. Что-то не по себе мне.

– А кому по себе?

– Сергеич, – обратился капитан баркаса к Михаилу, – мы уходим.

– А? Ладно.

– Как? – Стас взглянул на директора, расправил плечи. – Михаил Сергеевич, а люди? Мы же договорились, что с баркасом уйдут все, кто не хочет оставаться.

– А кто не хочет? Стас, нам надо всё это перевезти, подготовиться к уходу. Иваныч, ты возьми с собой желающих, как договаривались, только мы сначала свои дела доделаем. Подождёшь? Савельич, Санька, поможете нам? Отобедаете, а позже на нашей «буханке» и поедете.

Шкипер, однако, ждать не хотел, да и матросы поддержали его, напомнив о радиоактивных облаках. Из присутствовавших на пристани уйти баркасом в Голоустное желали все, кроме Лазарева, Стаса и, собственно, директора. Но Михаил настаивал на том, что сначала надо закончить работу. Заспорили. В итоге спустя пару минут капитан объявил, что отчаливает, а желающие могут попасть в Голоустное и на машине – тут езды-то полчаса.

Баркас стал отчаливать, а остальные направились в сторону базы. Михаил, Заглитин и Лазарев пошли пешком. Сергей слышал, как Стас, садясь в машину, рассказывает Генычу о ракетах, только что пролетавших над Байкалом. Михаил убеждал Заглитина не спешить, дождаться новостей из Москвы или хотя бы из Иркутска и тогда они вместе смогут уехать отсюда: он – в Иркутск, а товарищ – в Москву.

Михаил Сергеевич в своё время служил в милиции, потом работал в охранном предприятии, но по какой-то причине вынужден был уволиться. Когда владелец турбазы предложил ему (с подачи Заглитина) место управляющего, то он, не раздумывая, согласился. В Иркутске его ничего не держало. Михаил был одинок: родственников не имел – детдомовец, жену потерял несколько лет назад, детьми не обзавёлся.

Дошли до правления: гружёная машина стояла перед крыльцом.

– Ну вот, – недовольно проговорил Михаил, – все побежали телевизор смотреть.

Из дома вышел Стас, вслед за ним – Димон.

– Свет вырубили, – объявил Стас.

– Давно? – спросил директор, снимая бейсболку.

– Да сколько?.. минут пять прошло. Даша говорит, когда мы подъехали.

Заглитин взглянул на своего товарища:

– Уж не по станции ли те ракеты ударили?

– Во, я тоже так подумал.

Михаил повернулся в сторону озера, подбоченился, потом посмотрел на Заглитина:

– Времени прошло минут семь-восемь, наверное. Какая у них скорость?

– Километров восемьсот, кажется, – ответил тот. – Шесть ракет, а станций у нас две – ГЭС и тепловая на том берегу. Обычно парой ракет по крупному объекту бьют.

– Куда же ещё две? – спросил Лазарев, ни к кому конкретно не обращаясь и устремляя взор в восточном направлении.

Бывший депутат пожал плечами:

– Может, по аэропорту? Он близко к гидростанции.

– Стас, врубай генератор, – сказал директор, оборачиваясь к тому и надевая бейсболку.

На крыльцо вышли егеря, затем – Дарья.

– Так, мужики, – повысил голос Михаил, – давайте все вместе сейчас перенесём продукты на склад. А… Шурик, и ты, Савельич, может, дойдёте до дальнего шалмана? Надо машины пригнать сюда обе. А то я пошёл, а тут не до того. Нате вот ключи. Дашуля, ты там готовишь? Ну, умница. В общем, переносим это на склад, а бочки дальше оттащим: я покажу куда. Ладно, мужики, приступаем.

С работой справились за полчаса. Савельич и Геныч пригнали машины к правлению, Стас включил электрогенератор. Наконец все отправились в столовую.

Было начало пятого. Небесная синь большей частью затянулась облаками. Воздух потерял прозрачность, появился едва ощутимый запах цемента. Две большие тучи теперь висели над горизонтом: одна (далёкая, чёрная, с приземным шлейфом дыма, растворяющемся в сине-серой надводной пелене) выползала из-за сопок на юго-западе, вторая выглянула из-за гор в нескольких вёрстах северо-восточнее, тоже тёмная, плотная.

Глядя на эту недавно появившуюся тучу и продолжая идти, кто-то сказал:

– Мужики, а она не над Голоустным разве?

– А что, похоже.

– Нет, она ближе, кажись.

– Стас, – обратился Михаил к своему помощнику, – рация наша в егерском?

– В егерском.

– Сходи за ней сразу, да приходи в столовку. Свяжемся с управлением – глядишь, узнаем что-нибудь. Может, и нет смысла ехать в Голоустное… да и в Иркутск.

Дарья уже накрыла на стол и, ожидая мужчин, смотрела телевизор. Шла трансляция новостей на английском. Российских каналов по-прежнему не было. Девушка стала разливать по тарелкам первое, а народ сначала сгрудился вокруг телевизора, но постепенно стал перетекать к столу.

– Что там, опять ихняя «Би-би-си»? – спросил Михаил.

– Да, – ответила Дарья. – Наших так и нет.

– «Си-эн-эн» ещё появился, – подсказал Геныч, переключая каналы, – два американских… а китайских больше нет. Арабские есть…

Михаил поднёс было ложку ко рту, но отвёл её и, оглядывая всех, произнёс:

– Что же получается? Мы на них напали, значит, их каналы показывают, а наших нет? Что за ёмана? А?

– А это из Австралии трансляция, – пояснила Дарья, присаживаясь на стул в сторонке. – Сказали, что из австралийской студии будут английские каналы вещать. Американские из какого-то бункера идут – вон, переключите, посмотрите. Только все каналы плохо показывают – помехи, видите?

– Хорошо, что вообще телевидение спутниковое ещё работает, – Заглитин, не отрывая взгляда от телевизора, принялся за еду.

– А что, что там говорят, пишут? – интересовался директор. – Переводите нам, вы, полиглоты.

Лазарев прилично знал английский язык. Неплохо им владела и Дарья, но она молча смотрела на экран. Геныч и Димон языком реального противника владели слабо, однако они стали вслух зачитывать бегущие строки, наперебой пытаясь их переводить. Это мешало Сергею, который старался не только читать сообщения, а ещё и слушать дикторов. Заглитин и директор когда-то изучали немецкий, Савельич всегда считал, что ему достаточно знать русский вдобавок к своему родному бурятскому, но эти трое прибавили шума своими комментариями. Через минуту к ним присоединился Стас, принёсший рацию.

По экрану бежали строки.

Иран заявил о начале всеобщей мобилизации и пригрозил Израилю и Саудовской Аравии полным уничтожением…

Израиль объявил всеобщую мобилизацию, ввёл военное положение и перебрасывает дополнительные подразделения на восточную границу…

Страны НАТО в полном составе объявили о готовности и способности противостоять агрессии России и призвали все страны присоединиться к действиям альянса по ликвидации российской угрозы…

Четыре крупнейших китайских города лежат в руинах после ракетно-ядерного удара России…

Китайское руководство заявляет, что бесчеловечный акт агрессии, кем бы он ни был произведён, не останется без ответа…

Две русские атомные боеголовки, взорвавшиеся в ста сорока и в ста шестидесяти милях от Лондона, не нанесли серьёзного урона технической и экономической мощи Соединённого Королевства, но вызвали большие человеческие потери, так как эти районы густо населены; местами наблюдается паника…

Саудовская Аравия объявила о поддержке действий Североатлантического Альянса и готовности участвовать в его военных операциях…

Пожар на нефтяном месторождении в Саудовской Аравии, возникший после удара российских крылатых ракет, набирает силу…

Швеция объявила о готовности присоединиться к НАТО…

Полицейские в Сиднее застрелили двух русских, пытавшихся скрыться…

Пассажирский самолёт Сингапурских авиалиний, по предварительным данным, упал возле Вроцлава; он совершал полёт из Сиднея в Москву, но был вынужден развернуться и искать запасной аэродром…

Украина заявила о полной и безоговорочной поддержке Североатлантического Альянса, а также о готовности к выполнению обязанностей члена Альянса даже без формального её принятия в состав организации…

Украина объявила о начале самостоятельных военных действий против России. Украинская армия готова к масштабному наступлению на пророссийских сепаратистов на востоке страны…

По данным наблюдателей, в Москве разрушено или повреждено не менее трети строений и инфраструктуры, повсюду пожары и паника…

По последним данным, высшее российское руководство бежало из московского региона в одну из дальних областей…

Американская организация BBG[27] заявляет, что ведущие мировые телевещатели согласились каждый час выдавать в эфир пятиминутные выпуски новостей на русском языке, чтобы прорвать железный занавес российской государственной пропаганды и обеспечить для русскоязычной аудитории доступ к правдивой и объективной информации…

Две австралийские подводные лодки присоединились к королевскому флоту Великобритании…

– Это же не «Би-би-си»!

– Переключите на какой-нибудь европейский канал… «Би-би-си», «Евроньюс»… или как их там?

– Где наши-то? Где «Рашатудей», где «Первый»?!

Канал переключили. Нашли «Би-би-си», и в правом верхнем углу экрана значилось: «Вещание ведётся из студии BBC в Сиднее, Австралия». И опять речь диктора, заглушаемая голосами людей, которые забыли о еде, и бесконечная очередь сообщений в бегущей строке.

Канадские Военно-воздушные силы вынудили приземлиться два российских стратегических бомбардировщика Ту-60М. Экипажи русских самолётов сдались, атомное оружие на их бортах взято под охрану канадскими военными. Прибывшие на место американские специалисты ведут работы по перенацеливанию и использованию захваченных ядерных крылатых ракет в пользу Североатлантического Альянса…

Идёт работа над созданием действенной мировой коалиции для сдерживания русской агрессии…

К действиям НАТО готовы присоединиться Япония, ОАЕ, Катар, Финляндия…

Армения осуждает вероломные действия России и готова присоединиться к НАТО…

Армения запретила использовать авиацию и сухопутные подразделения российской авиационной базы, расположенной на её территории…

Грузия готова оказать любое содействие Североатлантическому Альянсу…

Казахстан заявил о нейтралитете, но осуждает вероломную агрессию Кремля…

Казахстан берёт под контроль собственных вооружённых сил космодром «Байконур»…

Казахстан вводит войска в северные районы страны, где среди населения большой процент этнических русских…

Кораблём королевских Военно-морских сил Великобритании обнаружены обломки самолёта президента России…

По предварительным данным, самолёт президента России упал в океан из-за технической неисправности: следов внешнего огневого воздействия на обломках не обнаружено…

Индия заявила о нейтралитете и осудила всякую агрессию, каковы бы ни были её причины…

Индия призвала Пакистан не использовать конфликт третьих стран для применения своего ядерного потенциала…

Практически все самолёты с авианосца «Карл Винсон» смогли успешно приземлиться на территории Японии…

Министерство обороны заявляет не менее чем о ста целях, поражённых Королевскими вооружёнными силами во время первой русской атаки…

Каждую минуту в небе над Великобританией находятся не менее пятисот самолётов, готовых уничтожить любой объект, запущенный русскими…

В Лондоне арестовано около семисот русских, подозреваемых в сотрудничестве с кремлёвскими спецслужбами…

Русская диаспора Великобритании заявляет о полной и всеобъемлющей поддержке защитных мер западного мира и осуждает человеконенавистнический режим Кремля…

Привлекали внимание сообщения, время от времени пробегавшие отдельной строкой: на русском языке – ломаном и с ошибками, но на русском!

– Мужики! Мужики, – Михаил выставил вперёд руки и поднялся, – как-то странно получается, а, мужики? Англия, значит, вроде как в шоколаде, сто наших ракет сбила. Русская диаспора, значит, у них осуждает и поддерживает… ети их мать… а ихние каналы из Австралии передаются! Почему не из Лондона? Что-то не так, мужики.

Поднялся гвалт.

– Австралия – те же самые англичане.

– Это же англосаксы. У них в крови ненависть к нам!

– Да англичане в бункерах сидят, а до Австралии далеко, вот они и вещают.

– Да, до Австралии наши ракеты не достают, вот они и выступают за англичан и американцев.

– Достают и до Австралии, и до Антарктиды. Достают!

– Да нет уже этого Лондона, если мы по ним ударили. Некому в Лондоне говорить, осуждать и поддерживать.

– Пропаганда всё это! И с нашей стороны, и с ихней!

– Да ладно, там у Кармановича свой бункер есть. Он там с командой «Челси» сидит и вся диаспора с ним. Оттуда на весь мир радируют слова поддержки.

– Хорош галдеть! – гаркнул директор и сел. – Есть надо. Суп остыл вон уже.

Но Димон, завладевший минуту назад пультом, переключил канал… второй… третий… Вот, гонконгский канал: один за другим идут короткие эпизоды съёмок с камер уличного наблюдения и мобильных гаджетов. Мелькают: разрушения, пожары, бегущие в панике люди; раненые, обожжённые; атомный гриб, выросший над горизонтом; люди в противогазах, в защитных комбинезонах…

– А что, у нас защитных средств нет? – громко спрашивает кто-то. – Михаил Сергеич, вам бы об этом позаботиться надо, организовать, так сказать. А?

– А на мне самом есть? Откуда я их возьму?

– Вот мы и говорим, организовать доставку надо. Это же радиация!

– Да! Михаил Сергеич, а что? Правда ведь. Без защиты нельзя. Вон, облако радиоактивное все видели?

– Рожу вам я защитные средства, что ли? Сейчас свяжемся, если получится, с управлением, с военными – может, добудем.

– Сразу надо было это сделать!

– А у нас о людях всегда в последнюю очередь думают. Сначала поесть, телик посмотреть…

– Да теперь, может, поздно уже…

А на экране телевизора сменялись кадры.

Какой-то генерал говорит резко, угрожающе…

Десятки обожжённых людей, помощь им оказывается в помещениях школ и переполненных больниц…

Военные дезактивируют автомобили, выезжающие из зоны сильного радиоактивного заражения…

Раздача дозиметров и обучение людей пользованию ими…

Доска, на которой пишут имена и вывешивают фотографии – вероятно, поиск пропавших людей…

Мятый, изодранный киль большого пассажирского самолёта, рухнувшего на жилые дома; вокруг разрушения, дым, сотни людей разбирают завалы…

Другой канал.

Люди в белых защитных комбинезонах…

Люди в зелёных защитных комбинезонах, люди в противогазах, люди в респираторах…

Посольство России в одной из стран Арабского полуострова, закопчённые стены, оконные проёмы, в которых больше нет стёкол…

Две человеческие головы на ограде посольства…

Голое женское тело – растерзанное, смятое – кладут в чёрный полиэтиленовый пакет…

– Где это?

– Это наши?

– Это арабы наших так?

– Нет… турки, кажись…

– Мрази…

– Вот кого надо было долбануть парой ядерных ракет.

– Может быть, и долбанули? А они в отместку…

– Если бы долбанули, то этого бы не было! Больно надо по ним ещё ракеты пускать! Нужны они нам прямо, ага… Это они от злобы.

– Нет. Перед этим передавали, будто наши по ихним нефтепромыслам ударили.

– Да они и без этого ненавидят нас. Дай им только повод.

Недолгая тяжёлая тишина. Вновь переключаются каналы. Вот определённо японское вещание.

Несколько тысяч человек на городской площади: у всех на головах белые банданы с красными иероглифами – толпа что-то скандирует, в такт выкрикам поднимаются руки со сжатым кулаками…

Японские солдаты в защитных комбинезонах…

Американский военный самолёт, совершивший посадку на автостраду…

Ещё один американский самолёт на автомобильной дороге, одно шасси подломилось, рядом стоит пилот, с ним разговаривают несколько японцев…

Съёмка с вертолёта: полузатопленный ракетный катер дрейфует, показывая над водой левый борт с номером 788, рядом – два больших катера с японскими флагами и крупный корабль с флагом американским…

На японском судне – российские военные моряки в окружении японских и американских солдат и офицеров; вид у пленных подавленный, испуганный; они в копоти или мазуте, трое с бинтовыми повязками; на палубе лежат два чёрных мешка: в них два мёртвых тела – видны их головы…

Авиабаза – взлетают и садятся самолёты…

Метро – тысячи людей в полумраке подземного убежища, на лицах респираторы и марлевые повязки, среди них ходят полицейские и военные в противорадиационных комбинезонах, с радиометрами на груди и фонариками на шлемах…

Раздача еды…

Раздача дозиметров…

Раздача комбинезонов…

Детский сад – все дети в противорадиационных костюмах и респираторах…

Фотоизображение северокорейского вождя, видеосъёмка корейского военного парада…

Политическая карта Дальнего Востока, мультипликацией иллюстрируется радиус действия северокорейских ракет…

– Вот мы вляпались… а, мужики?

– Да уж.

– Это наши там, двое убитых были? Мореманы.

– А авианосец-то ихний, наверное, потопили?

– Потопили, потопили. До этого по другому каналу сообщение было.

– Это вот эти потопили, которых в плен взяли?

– Да ну! Катером такую дуру не потопишь. Его ядерной ракетой надо.

– Ну так этим… как его?.. «Калибром», наверное, и долбанули.

– Переключи дальше.

Американский канал «Fox-news». Диктор говорит явно взволнованно – отрывисто, громко; в маленьком окошке внизу экрана его дублирует сурдопереводчик; картинка видеоряда заполняет большую часть экрана; две бегущих строки; та, что вверху – красная и крупным белым шрифтом. Её текст – в основном сообщения пресс-службы Белого дома.

Президент объявил о всеобщей мобилизации. Военное положение объявлено во всей стране с 7:30 пополудни Вашингтонского времени.

Президент обвинил Россию в неспровоцированном атомном нападении на Соединённые Штаты и их союзников.

Президент берёт всю ответственность на себя за дальнейшие действия армии Соединённых Штатов.

Приказом Президента администрация, все властные органы, а также сенат переезжают в Нью-Йорк. Представительства всех иностранных государств, все иностранные граждане, находящиеся в стране по дипломатическим, общественным и гуманитарным делам, объединяются с корпусом послов ООН и остаются на территории США до особого распоряжения.

Полёты гражданской авиации и частных лиц отныне осуществляются только с разрешения военной администрации департамента или штата.

Все воздушные и морские суда, имеющие иностранную принадлежность, переходят в собственность Соединённых Штатов до особого распоряжения правительства, за исключением судов союзных государств, с которыми имеются особые договорные отношения.

Президент заверяет союзников, что Соединённые Штаты полны решимости уничтожить общего врага и по-прежнему имеют для этого необходимые возможности.

Президент предложил русским мир на мягких договорных условиях.

Президент призвал тех граждан, которые освобождены от всеобщей мобилизации, объединяться в территориальные дружины, привлекать к участию в них соседей, друзей, знакомых, родственников…

Пока голос диктора не был заглушён обсуждением, Лазарев успел услышать и понять: «Столица[28] и двадцатимильная зона вокруг неё объявлены зоной радиационной недоступности. В зону могут входить лишь бригады спасателей и военных, обеспеченные специальной защитой, и на ограниченное время. Уже начата дезактивация зоны и постепенно её радиус будет уменьшаться. Жителям рекомендовано выбираться из зоны самостоятельно. По обновлённым данным, над городом взорвалось пять боеголовок, а не четыре, как предполагалось ранее, но заряд пятой сработал частично. Есть сообщение, что в районе Бетесда обнаружен блок российской межконтинентальной ракеты; является ли он боевым термоядерным или это ложная мишень, вскоре должны выявить специалисты, которые в сопровождении отряда национальной гвардии на вертолёте уже прибыли к месту падения объекта. На данный момент можно точно говорить о двух ядерных блоках, отклонившихся от своей цели и не взорвавшихся, которые обнаружены активными гражданами: оба упали в штате Монтана. Ещё о трёх блоках военные предположительно говорят как о боевых, траектории их падения отслежены самими военными. Два из них упали возле авиабазы Лэнгли в штате Виргиния и один – возле космодрома „Канаверал“ в Орсино».

В нижней бегущей строке шла своя череда сообщений.

…их число может составить до двухсот сорока тысяч.

Генерал Кларсон: «На данный момент Соединённые Штаты полностью контролируют всё околоземное космическое пространство».

Продолжается уничтожение русских спутников, которые могут представлять угрозу Соединённым Штатам и их союзникам.

Разрушения и радиационное заражение на космодроме «Канаверал» усложняет возможность запуска ракет тяжёлого и среднего класса, но Соединённые Штаты могут использовать стартовые площадки союзников.

По неподтверждённым данным, русские нанесли удар по космодромам «Кваджлейн», «Ванденберг» и «Кадьяк».

Генерал Зенецки: «Противоракетная защита Силиконовой долины была недостаточной».

Удар русских по атомной электростанции в Пало-Верде привёл к полному или частичному обесточиванию трёх штатов…

В этот момент диктор стал читать новое сообщение, и оно же большими полупрозрачными буквами было запущено бегущей строкой чуть ниже середины экрана: «Совершено нападение на авианосец „Гарри Трумэн“ и группировку второго флота. Есть потери». Эта новость вызвала шумный пересуд в комнате.

Видеоряд шёл в эфир без привязки к текстовым сообщениям и речи диктора.

Далёкий город, тонущий в дымке: над ним вознеслись два атомных гриба – один почти потерял свою форму, размывшись и как бы сдвинувшись в сторону от другого, большого, чёрного, с белыми и красными прожилками в самом основании…

Панорама огромного завода и подъездных путей к нему: в полуразрушенных цехах бушует пожар; огромные языки пламени взвиваются к небу вместе с чёрным густым дымом; на железнодорожных путях горят грузовые составы с цистернами и вагонами; одна из цистерн взрывается…

Шоссе, забитое автомобилями: некоторые машины разворачиваются и выбираются из затора через пробитое ограждение автострады; два огромных бульдозера сталкивают брошенные машины на обочины, водителей и пассажиров оттесняют солдаты национальной гвардии; вслед за бульдозерами движется военная колонна с грузовиками и несколькими бронетранспортёрами…

Погрузка раненых людей в вертолёт: лица некоторых полностью скрыты бинтами с бурыми пятнами, слышны стоны и ужасные крики боли…

Вид аэропорта с вертолёта: остатки догорающего лайнера в стороне от взлётно-посадочной полосы, возле него несколько медицинских и пожарных машин; ряд человеческих тел на земле, здесь же – полевая перевязка раненых; бульдозер сдвигает с посадочной полосы остатки самолёта, багажа и какого-то тряпья… в считанных метрах рядом проносится совершивший посадку лайнер…

Съёмка мобильным телефоном: с расстояния в несколько километров показывается одновременный запуск большого количества ракет…

Снято случайным свидетелем из окна высотной постройки: вдалеке вспышка, ещё одна – на значительном отдалении; вспышки длятся несколько секунд, но не больше десяти; съёмка продолжается: за кадром слышны восклицания, нервные крики, а на месте вспышек поднимаются грибообразные столбы дыма и пыли…

Залпы мобильных противоракетных комплексов: небо расчерчивают десятки белых полос…

Запись с уличной камеры видеонаблюдения: дневная улица совершенно безлюдна, фасад магазина с надписью «Shop Jewels»; к магазину подъезжает пикап, разворачивается и задом въезжает в витрину магазина, после чего чуть подаётся немного вперёд; из кабины выскакивают водитель и два пассажира, они кидается в проём развороченный витрины и исчезают из поля зрения; через дюжину секунд они начинают по очереди появляться в кадре, заполняя небольшой кузов пикапа драгоценным товаром; так продолжается несколько минут – это показывает таймер видеокамеры – после чего троица садится в машину и уезжает…

Окрестности города, поле: несколько десятков боевых тягачей с ракетами на прицепленных платформах занимают позиции, разъезжаясь из колонны по сигналам регулировщиков; тут же – бронемашины с тарелками антенн, грузовики с солдатами, большие внедорожники с офицерами…

– Мужики, а ведь такая же хрень и у нас творится! – воскликнул Заглитин, перекрывая остальные голоса. – Только они нам этого не показывают!

На несколько секунд повисла тишина.

– Не верю я, что Россия начала, – прервал общее секундное молчание Михаил. – Не может быть! Где наши каналы?

– Дык спутники навернули! – вскочил Димон.

– Конечно! – сделал резкое движение рукой Геныч, и добавил потухшим тоном. – А Иркутск наш разбомбили… и телестанцию.

– Может, и не разбомбили, – возразил Савельич. – А все телемеханики сидят в бомбоубежище. Все там сейчас сидят.

– Где в Иркутске бомбоубежище? Ты там его видел? – повернулся к нему Геныч, затем откинулся на спинку стула. – Сидят, наверное, все в подвалах, если их туда пустили. Теперь в городе и подвалы все на замки запираются.

– Ладно! – опять поднялся Михаил и вытянул перед собой руку в останавливающем жесте. – Мужики, наших каналов нет, а эти можно смотреть бесконечно, но ничего толком не понятно. Давайте так: сейчас едим, выключаем телевизор, пока, чтобы он нам не мешал, а то мы так и не притронулись к жратве, а потом решаем – кто едет, а кто остаётся. Согласны?

Димон заикнулся, что телевизор не мешает, но большинство согласились с директором и телевизор выключили. Наконец взялись за еду. Некоторое время кушали молча, слышны были лишь стук ложек да прихлёбывания, но постепенно опять началось обсуждение. Михаил старался возвратить разговор к тому, что теперь могло ожидать турбазу и вообще: стоит ли здесь кому-то оставаться? В итоге, когда минут через двадцать все поели и Дарья начала убирать со стола, было решено: для охраны хозяйства в урочище остаётся Стас, а все остальные сейчас же собираются и уезжают.

Вдруг с крыльца, куда вышла Дарья, послышался её вскрик: «Ой, мамочки!» – и девушка тут же вбежала в комнату. Лицо её было бледным, глазами, расширенными от испуга, она смотрела на мужчин. Повисла тишина. Дарья шагнула в сторону от двери, как бы пропуская кого-то.

– Там… что-то белое… в воздухе.

– Что? Где? – негромко спрашивал Михаил, поднимаясь и выходя из-за стола.

А Лазарев, как и остальные, у кого было хорошее зрение, увидели, что в светлом дверном проёме витают какие-то частицы, наподобие искрящейся в луче света пыли. Михаил осторожно подошёл к двери и с опаской вышел на крыльцо. Через секунду и остальные последовали за ним. Сергей вышел последним.

В воздухе…

В воздухе кружилось множество мелких частичек легковесной, не воспринимаемой на ощупь субстанции, размером – от мельчайших пылинок, видимых только в лучах выходящего из-за облаков солнца, до довольно крупных, величиной с плодовую мушку. Из-за этих частиц атмосфера потеряла прозрачность, как это бывает при мелком дожде или снегопаде. Запах цемента усилился.

– Глиной пахнет, – произнесла Дарья. Она осталась у двери, не осмеливаясь выйти.

Ей никто не ответил. Люди лишь поворачивали головы, глядя то в небо, то в сторону гор, над которыми нависла тёмная облачная масса, пытались кончиками пальцев ощутить на ладонях светло-серые невесомые частицы и разгадать их природу.

А через несколько секунд тревожная немота оборвалась догадкой:

– Пе-пел… Твою мать!.. Это же пепел!

– Пепел?!

– Радиоактивный пепел!

Матюками выстрелил людской страх. Все кинулись в дом, толкая друг друга, и Дарья едва успела увернуться от мужской толпы. Последним вбежал в дом директор и захлопнул за собой дверь – да так, словно через секунду в неё должен вломиться медведь.

– Надо форточки закрыть, – сипло произнёс он, скользнув взглядом по лицам. – Давайте: разбежались по комнатам. Даша, на мансарде всё закрой. Рыжий, иди с ней, помогай.

Через минуту Заглитин, никуда не уходивший и стоявший у окна, сказал:

– Закроем, а дышать чем будем?

– Ничего, дом деревянный, в нём воздух не застаивается, – отвечал Михаил, подходя к нему.

Минуты через три снова собрались в столовой.

– А на сколько это? – забеспокоился Димон, позже других возвратившийся в комнату, когда все уже стояли у большого окна. – Может, целый год? Ведь будет ядерная зима… да?

Никто ему не ответил. Возникла пауза. Её прервал Заглитин:

– Да, на улицу нам выходить по-любому надо, – он отвернулся от окна, опёрся поясницей на подоконник и скрестил на груди руки. – Нельзя тут оставаться. Надо ехать мне отсюда.

– А этот пепел радиоактивный, да? – задал вопрос Савельич, при этом взглянув сначала на директора, потом – на московского гостя.

Те молчали, и тогда сказал Лазарев:

– Скорее всего. Я когда ещё был на хребте, за падью, видел, как облака от взрывов ветер несёт в эту сторону. Некоторые пройдут мимо, а некоторые…

Он не договорил, но этого и не требовалось: картина за стеклом говорила сама за себя. Сизый от пепла воздух двигался дальше, на юго-восток, скрывая водный горизонт Байкала в пелене. Солнце окончательно скрылось за обычными облаками и тучами радиоактивной пыли. Через час с небольшим оно опустится за горизонт.

– Нужно использовать полотенца. Любые тряпки, но лучше махровые полотенца или ворсистую материю; смочить водой и повязать вокруг головы, – заговорил Заглитин, оборачиваясь к Михаилу. – В «эсэмэсках» же рекомендовали так делать, если противогаза нет. Метод проверенный. Через них можно дышать почти безопасно. Так делают активисты, когда полиция применяет газ. Я сам не пробовал, но видел и знаю.

– Да, – поддержал Заглитина Димон. – Я так делал.

– Когда делал? – посмотрел на него Михаил. – Когда Люська тебя и твою бугульдейскую[29] шалаву по головам шваброй дубасила? Активист… сексуального движения.

– Делал, – буркнул обиженный Димон, и, глядя на директора исподлобья, спрятался за Генычем.

После недолгой паузы, не отрывая взгляда от окна, Михаил произнёс:

– Да, полотенца, конечно, надо приготовить, – обернулся: – Дашуля, ты посмотри там, что можно использовать. Чтобы на всех хватило и ещё запас был бы, на всякий случай.

Девушка кивнула и направилась к лестнице, ведущей на мансарду.

Было слышно, как работает генератор. На мощёной площадке возле дома сидели две собаки – восточно-сибирские лайки: одна – карамистой масти (вероятно, последняя из тех, что прежде тут разводили), а вторая – тёмная. Они поглядывали на людей в окне и время от времени чуть поднимали морды, нюхая воздух.

– Что, может, включим телевизор? – спросил Димон.

– Никаких телевизоров пока! – отворачиваясь от окна, строго сказал Михаил. – Стас, включай рацию. Сейчас попробуем связаться с кем-нибудь.

Но Стас только повернулся к директору, оставшись у окна.

– Надо Друга и Шнура завести бы в дом, Сергеич. Загибнут собаки, надышутся.

Директор, сделав два шага, обернулся:

– Да я и сам подумал уже. Жалко собак, – он потёр затылок. – Может, ещё не поздно? Не сюда – хотя бы в егерский завести. Но это же выходить надо.

Он с ожиданием глядел на Стаса.

– Я отведу собак. У Дашки возьму полотенце, чтобы обмотаться, – Стас направился к рации. Поднял её и поставил на стол. – Вы без меня настраивайте.

– Конечно, – директор уже был рядом и положил руку на прибор. – Ты получше укройся. Лицо, руки – всё закрой. Возьми дождевик у Дашки, с капюшоном, полиэтиленовый. Там есть, в кабинете.

– Да я-то укроюсь.

– Жалко, что у нас намордников нет для собак. Накинуть бы на них сетку антимоскитную или полотенце – и вот тебе респиратор для псин наших. Их ещё отряхнуть надо будет, чтобы в шерсти не засело частиц.

Стас только поднимался на мансарду, а директор уже начал готовить радиостанцию к сеансу связи. На помощь ему пришёл Димон: вытащил из ранца «куликовку»[30], расправил её, натянул – стал привинчивать к прибору.

– Клички у собак прикольные, – вполголоса сказал Лазарев, обращаясь к Генычу. – Кто придумал?

– А… история, – заулыбался Геныч. – Шнур из Питера, дурак-пёс. Матерится… ну, в смысле, брешет. Брешет без дела. Его сюда кореш хозяина привёз. Нашёл где-то в Питере – он сам оттуда. Шнур в стае на какой-то помойке ошивался. Ну, он-то охотник хороший (кореш хозяина), заметил псину: видит, что лайка. А у того навыков нет, считай – дворняга. Воспитания никакого. Привёз сюда на ихнем самолёте: думал – сделает из него охотничьего пса. Да поздно уже. Он хоть и из культурной столицы (Геныч сделал понятный жест, обозначающий кавычки, и широко улыбнулся), а обычный дворняга. Метит каждый куст в тайге, сволочь, как в своём дворе, след зверя – теряет. Ну и лает на сорок и на людей, всё одно.

– А второй? – спросил Лазарев: он с интересом слушал Геныча.

– Ну!.. Это совсем другое дело. Порода! Настоящая эвенкийская лайка. Тоже история. Когда этот участок покупали (здесь раньше кордон наш был и питомник лаячий), то уже всех собак продали и раздали. Оставалась тогда одна сука… уже старая… и с ней пащенок последнего её помёта. Значит, хозяин новый приехал, ну а собаки рядом крутятся. Он ему: «Ну, друг, как тебя звать?» А у нас тут был один… знаешь, есть такие, что любому начальнику … (руку) лижут… он и говорит, мол, нет имени – ждали, когда вы приедете и назовёте. Тот опять: «Как тебя, дружок, назвать?» И говорит потом: «А давайте так и назовём – „Друг“». Вот и пристала кличка. Хороший псина – охотник. Мы его натаскали, можно с ним хоть на кабана молодого ходить.

Между тем уже настроились на волну отделения лесхоза в Большом Голоустном. Аккумуляторы оказались подсевшими и радиостанцию подключили к розетке. Директор включил громкоговоритель рации. После повторённого несколько раз позывного последовал ответ, а потом – взаимные приветствия.

– Сергеич, вы как там? – доносился приглушённый мужской голос из динамика рации, сопровождавшийся сильным треском, из-за чего напоминал патефонное звучание сильно заезженной пластинки; громкость то уменьшалась, то увеличивалась.

– Живы, Аркаша. И, надеюсь, здоровы.

– Что так долго не выходили на связь?

– Да что… Думал связь наладится, по телефону мобильному созвонимся. А она всё не налаживается. Вечереет уже, тут у нас ещё кое-что непонятное.

– Про мобильник пока забудь, держи радиостанцию наготове. Сколько у тебя человек?

– Восемь, вместе со мной.

– Все наши?

– Нет. Один парень тут приблудился, турист, пешком от Горячего Ключа пришёл, я его разместил у себя. Савельич с Санькой тоже тут. У них машина поломалась не доезжая до Кадильного.

– А, это хорошо. Они мне с Кадильного звонили и сообщили, что у них поломка, а потом Утушкаев радировал, что они с вами ушли из пещеры. Вот только почему Савельич не радировал мне об этом? Радиостанции в машине оставили? Думают, о них беспокоиться некому?

– В машине, в машине рации остались, – поднялся с места Савельич и шагнул к Михаилу.

– И Ёсич с нами, вот, сидит рядом, слушает, – махнул ему рукой директор.

– Как здоров, Аркаша? – подал голос Заглитин.

– Привет, Андрей Иосифович. Ничего. А я думал, ты уехал сразу.

– Надо было. Да меня Сергеич уговорил, мол, позже вместе поедем, узнаем, что происходит. У нас же в телевизоре наших каналов нет.

– Правильно Сергеич предложил. Сергеич, слышишь? Дела неважнецкие. У меня нехорошие вести для вас.

– Что такое?

– Тут уже некоторые из Иркутска возвратились. Санька Неверов поехал к родителям, как только узнал, что по Зелёному шарахнули и Иркутск весь накрыло от взрыва… тут люди приехали и рассказали… он и кинулся туда, мол, «вывезу, а то в городе опасно, да ещё рядом с ракетчиками». Как успокоилось у нас немного, отошли мы от первого мандража, так он сел в машину и поехал. И возвратился с полпути. Они второй раз ударили – еле ноги унёс. Говорит, километрах в двадцати от него шарахнула боеголовка ядерная. Ослепило его сильно.

– Совсем?!

– Нет, не совсем. Вроде как зайцев нахватался от электросварки. Сейчас ему Наташка примочки чайные делает. Машину он чуть не разбил. Ну, это он сам расскажет. Тут ещё много народу приехало с города. Как всё началось, так они на машины сели – и на газ. Остановились только в посёлке – дальше-то вода, Байкал. Но это я так рассказываю… Детали, проза жизни, так сказать. Сейчас все сидим в домах, а кто-то и в подвале спрятался. Я вот дежурю в управлении. Мы все окна, двери позакрывали, и вам советую. В нашу сторону тучи несёт радиоактивные, тут всё пеплом засыпает…

– А я тебе и хотел сказать! Слышишь? У нас тоже не то пыль, не то пепел. Я же в Казахстане служил, там похожее бывает, когда пылевая буря начинается – воздух от пыли мутнеет.

– Вы на улицу не выходите без защиты. Закройте все щели. Говорят, это ненадолго.

– А какая тут защита? Вон, думаем полотенца, тряпки намочить, чтобы дыхалку хоть прикрыть.

– Правильно. У нас тут есть респираторы, противогазы. Утром военные должны привезти общезащитные комплекты – мне радировали с их командования. А так… дела хреновые, Сергеич. Орешников как из пади от тебя возвратился, взял рацию и сразу поехал к своим в город, и что-то ни слуху, ни духу – пропал. У свояченицы старшая восьмичасовым автобусом уехала. Где она, где остальные с автобуса – не знаем.

– Нам-то как? Мы собирались сейчас, пока не темно, в посёлок ехать. Стас остаётся один, сторожем. Что теперь?

Тем временем Стас уже приготовился выйти на улицу. Его лицо до глаз было закрыто лоскутом полотенца, а поверх бушлата натянут полиэтиленовый дождевик, разорвавшийся в плечах. Он спустился с мансарды вместе с Дарьей, прошёл к двери. Геныч, Заглитин и Савельич сопроводили его ободряющими словами. Директор, на секунду отвлёкся от разговора: с улыбкой поднял кулак, как бы салютуя, – и тут же, мгновенно стерев улыбку, кивком указал Димону на выход. Тот понял: подскочил к двери и, как только Стас юркнул наружу, плотно прикрыл её.

А громкоговоритель радиостанции сквозь треск и гул продолжал доносить голос Аркадия.

– Дык у вас защиты нормальной нет, что я могу посоветовать, Сергеич? Так, конечно, надо бы вам сюда, что вам там делать-то? Если считаешь, что полотенец мокрых будет достаточно, то не тяни, а если сомневаешься, то дождитесь утра. Может, к утру станет больше ясности? Решай сам.

– А что там вообще известно? Что там с правительством? Что армия?

– Вот только что, прямо перед вами, выступление было: закончилось – и вы на связь вышли. Не слушали?

– Как? У нас здесь никакой связи! Кто выступал и что сказали?

– Исполняющий обязанности выступал. Да он недолго, несколько минут.

– Что он сказал-то?

– Ну что, что сказал?.. Как обычно. Бомб, говорит, у нас атомных больше нет, но вы там держитесь.

– Я серьёзно!

– Серьёзно? Да как мне пересказать? Говорит, не виноватые мы, они первые начали. Коварно, говорит, враг действовал, вероломно. Они, значит, сбили президентский самолёт – и сразу атаку начали. Мы, мол, оттягивали эту заваруху, сколько могли, но вот настал час. Не мы начали, но мы это закончим, раз и навсегда.

– Это всё?!

– Не всё… Ну, Сергеич, как я так вот?.. Только что закончилось, ещё в голове не улеглось и нервы пока не успокоились.

– С армией что? Мы хоть ответили им?

– Ответили, да. Только американцы, видишь ли?.. как-то все спутники посшибали, а какие не посшибали – те под себя, значит, перепрограммировали. Телевизор, компьютеры все как-то заблокировали. У них специальные закладки там были. Программы все ихние же. Что у нас своё-то есть, кроме дурости? Чужим умом-то живём. Вот, в общем, они всю электронику бабахнули, и тут же ракеты по нам запустили. Сергеич, вы сюда приедете – сами всё узнаете. У нас вот только что хоть мальца прояснилось. Это хорошо к нам кабель лет пятьдесят назад протянули, по нему, значит, прямо на громкоговорители трансляция шла. И то сначала связи у них не было – ни у МЧС, ни у военных. Да!.. мобилизация всеобщая объявлена и комендантский час с десяти вечера и до шести утра. Так что успевайте.

– Так, да?

– Ага. Военные сказали, завтра приедут. Всем военнообязанным быть у церкви к 16:00, с военными билетами, со справками, какие имеются, если эта туча с пеплом пройдёт. Да, если дождь пойдёт, то категорически выходить из дома запрещено. Воду из озера не берите, только из источника, из скважины. Везде, где пепел оседает, может быть радиация. Эту заразу сметать, сдувать, смывать. Тут ещё кое-какие указания поступили, нам и участковому, но это уже рабочая информация. Сейчас готовим листовки, письма для разноса по домам – теперь же по другому не оповестить: только по домам ходить и разговаривать, да письма по почтовым ящикам раскидывать. Так что работы много, Сергеич. Вы решайте там. Мы на связи. Если что – сразу вызывай. Я утром в Малое еду, в сельсовет, а здесь Ермоленко будет или Орешников, если оклемается. У тебя ко мне есть конкретные вопросы?

– Нет… нет. Мы сообщим, когда соберёмся.

– Добро. Отбой связи.

Пока продолжался сеанс связи, люди в комнате переговаривались между собой. И только Михаил поднялся со стула после разговора, как Геныч сказал:

– Михаил Сергеевич, в машинах тоже фильтры стоят воздушные, всё закрывается, можно даже выключить подсос воздуха в салон. С полотенцами и в закрытых машинах нормально доедем. Что тут ехать-то?

Эти слова были поддержаны остальными. Директор долго не думал:

– Решено! Собираемся сейчас же, берём личные вещи, документы, закрываем морды мокрыми тряпками… и по машинам.

В следующие пятнадцать минут была суета. Люди поделили полотенца, разорвали одну из простыней на полосы, увлажнили их. Возвратился Стас, но, получив указание от директора, сразу же ушёл, прихватив с собой Димона. Сергею тоже надо было идти в номер за своими вещами, однако он колебался.

Конечно, можно было уехать отсюда с остальными, уехать в посёлок – ну а дальше что? Иркутск наверняка объявлен закрытой зоной. А в Голоустном завтра будут военные – придётся и ему вместе со всеми к идти к месту сбора… уклониться вряд ли удастся. А там ведь могут и в солдаты забрить. Как насчёт машины? В лесу она будет сохраннее, но лучше было бы оставить её у кого-нибудь. Или нет? Может, лучше в лесу? Аккумулятор сядет не скоро – не раньше, чем через месяц. Хотя если будет холодно, то, может быть, её и через пару недель не заведёшь. Что с погодой-то будет? И как потом добраться до машины? Да и на машине, если дождями и мокрым снегом дороги развезёт, не факт, что доедешь. Может, остаться тут?

Лазарев размышлял так, сидя за столом. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем. Подошёл Заглитин.

– Ты чего, Серёжа? Скис, что ли? – спросил он, садясь лицом к Сергею.

– Нет, – едва заметная кривая улыбка мелькнула на лице иркутского фотографа.

– А чего сидишь такой грустный? Ты, по-моему, не женат у нас? Или успел снова жениться?

– Нет, – ответил Сергей, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди.

– А есть кто на примете?

Лазарев отрицательно покачал головой.

– Ну, так тебе и не о ком беспокоиться, – отворачиваясь, выдохнул Заглитин: он опёрся локтями на стол и сложил руки домиком. – Другое дело у меня. Не знаю, что и думать. Семья у меня, друзья, работа, подчинённые.

– У меня тоже работа, – проговорил Лазарев вполголоса.

– А? – Заглитин взглянул на Сергея так, словно они не беседовали только что. – Работа? Н-да… работа.

– Вы чего собираетесь делать? – спросил Сергей. – В Голоустном останетесь или сразу хотите ехать в Иркутск? Потом – в Москву?

– Переночую, наверное, в посёлке. Как ехать? Ты же видишь. Может, придётся на несколько дней там остаться. Связь-то должны восстановить. А ты что спрашиваешь? Ты же вроде со всеми.

– У меня машина в лесу, – внезапно раскрыл свою «страшную тайну» Лазарев.

Произносил он это почти шёпотом, подвинувшись к Андрею Иосифовичу: наверное, у него сработала старая привычка – предлагать боссу варианты действий.

– Где? в лесу? – только теперь лицо Заглитина отобразило интерес: впервые за время разговора.

– За хребтом. Километрах в пяти отсюда. Проехать к озеру невозможно было – я её оставил.

Московский гость задумчиво смотрел перед собой, молчал. Почесал голову под шапкой.

– Если бы она тут была, – наконец произнёс он, – а так, что толку? Не знаю, может, и пригодится позже. Доберёмся до посёлка – а там видно будет. Ты докуда, говоришь, ехал по трассе?

– За Добролётом свернул, не доезжая до Ключа.

– А… это километров… двадцать от аэропорта.

– Нет, больше. Около сорока, наверное.

– Около сорока? – с сомнением переспросил Заглитин. – Мне казалось, ближе. Сколько раз пролетал на скорости и не обращал внимания.

Сергей сделал движение плечом.

– Больше тридцати точно. Только недалеко оттуда, был взрыв. Может, даже несколько взрывов. Кажется, в той стороне. Я с горы видел, но точно определить, сами понимаете, трудно. Правее Иркутска… Намного правее, а как далеко от трассы – не знаю. Думаю, километров двадцать.

– Да? – Заглитин склонил голову, мял ладони. – Ну, лучше поехать в посёлок. Может, там что узнаем. Если там не найдём машину… тогда посмотрим. Что за машина-то?

– Патфайндер.

– Не тяжеловата она, не? – Заглитин смотрел на Лазарева исподлобья. – Если завтра-послезавтра дождь пойдёт, выедешь на ней из тайги?

Сергей пожал плечами:

– Она у меня с лебёдкой, если что.

Возникла пауза.

Сергей хотел попросить Заглитина не рассказывать о машине местным, но тот резко поднялся и направился к Михаилу, который что-то обсуждал с егерями, разложив на подоконнике карту. Обменявшись несколькими словами, они вдвоём поднялись на мансарду.

Лазарев подошёл к окну. Всё та же сизая пелена. Возле дома видна одна из двух машин, подогнанных сюда перед обедом – «буханка», а где-то за углом стоял «форд эксплорер» директора. В «буханку» Стас и Димон грузили вещи: среди них Сергей заметил свой рюкзак с салатовым спальником. «Не повредили бы мои „стёклышки“[31]», – подумал он, пытаясь высмотреть среди вещей сумку-чехол с «никоном» и объективами: всё вместе это стоило около восьми тысяч долларов. «Надо держать её при себе», – решил Сергей.

Он подошёл к столу, на котором лежали полоски ткани и два дождевика. Выбрал кусок полотенца и стал делать повязку на лице.

– Ты куда, Серёга? – спросил Геныч.

– Хочу фотоаппарат забрать. Боюсь, уронят или положат на него что-нибудь тяжёлое. Я мужиков не предупредил. Там объективы – они хрупкие.

– А чего выходить? Вон, в окно постучи – Димон притащит.

– Не, лучше сам схожу. Пока им достучишься через стеклопакет – там уже лепёха будет.

Сумка с фотоаппаратом, как оказалось, лежала в кузове автомобиля на виду, поэтому Лазарев находился на улице не долго – минуты три. Воздух, пропущенный через влажную ткань, был неприятно холодным. Прежнего «цементного» запаха Сергей не почувствовал, но уловил слабый душок горелой травы или дерева. Когда, возвращаясь, он поднялся на крыльцо, то дверь чуть приоткрылась и показался Михаил: одной рукой он прижимал к лицу полотенце, а второй приставил к стене веник.

– Сергей, смахни с себя пепел, отряхнись хорошенько, – сказал он. – Веник оставь здесь.

Дверь закрылась. Лазарев сделал всё, как просили.

Зайдя внутрь, услышал:

– Обувь вытри хорошо и не разувайся – сейчас всё равно выходить всем. Вот… надень.

Перед дверью уже была постелена мокрая тряпка, положен мешок для дыхательных повязок, а Михаил протягивал Сергею бахилы. Директор, похоже, и сам собирался выйти наружу: он был одет, а рядом в ожидании стояла Дарья с лоскутом такни и дождевиком.

– Как там? – спросил Михаил.

– Ничего, – Сергей взял у него комки бахил. – А вы что, туда?

– Да, надо. Ты не растрясывай тут особо, – он отвернулся от Лазарева: – Мужики, собирайтесь тоже. Дашуля, и ты. Сейчас я по-быстрому – и поедем.

Директорское «по-быстрому» оказалось долгим. Егеря, Заглитин и Даша уже через две минуты были одеты, так же как и Лазарев, а затем нетерпеливо то присаживались к столу, то подходили к окнам – и прошло четверть часа, прежде чем с крыльца донеслись громкие притопы и голос Михаила.

Зайдя в дом, директор, Стас и Димон сняли повязки, стараясь не трясти, и аккуратно сунули их в чёрный мусорный мешок.

– Всё готово, – объявил директор. – Сейчас сообщим Аркаше, что выезжаем – и в путь!

Он сразу же занялся радиостанцией.

Стас начал что-то рассказывать, а Димон подсел к Сергею и, указывая на сумку, спросил:

– Фотоаппарат?

Лицо его выражало хищный веснушчатый азарт.

– Да, – сухо ответил Лазарев, которому хотелось послушать Стаса.

– Покажешь, что ты там снял?

– Покажу.

– А видео есть?

– Нет. Только фотографии.

– Ну, тоже сойдёт. А скинешь мне на мобилу? У нас в машине «юсбишка» есть.

– Не получится, – помедлив, ответил Лазарев. – Формат не для мобильников.

– А… – с некоторым недоверием протянул рыжий. – А что это такое?

– Ну, как тебе объяснить? Вот видео есть «ави», есть «мп4»… слышал, да?

– А, это да. Я думал, ты про разъём говоришь.

– Нет. В моей камере специальный формат, который мобильник вряд ли раскодирует.

– Дык у меня в нём тоже камера есть, – и он, достав из куртки смартфон, сунул его Лазареву под нос.

– Нет, – отклонился Лазарев от гаджета. – В телефонах другая камера и другой формат. В моём фотоаппарате специальный.

– Может, попробуешь?

– Ну, посмотрим… потом, – отвечал Лазарев, лишь бы отвязаться от рыжего парня редкой простоты.

Пока Сергей защищал от неконтролируемого распространения свою фотографическую продукцию, директор нашёл нужную волну и связался с Большим Голоустным. Общался он с Аркадием в этот раз весьма недолго. Поинтересовался только, не поменялось ли в посёлке что-нибудь (тот ответил – нет) и сообщил, что выезжает с людьми на двух машинах. После этого посмотрел на часы: они показывали 18:15.

– Стас, с тобой мы свяжемся в двадцать ноль-ноль. Держи радиостанцию наготове.

Тот кивнул, подходя к директору.

– Пора! До темноты должны успеть. Надевайте повязки, берите две-три штуки запасных.

Когда все были вроде бы снаряжены в путь, Михаил обвёл всех взглядом.

– Так… все в намордниках. Смотрите, чтобы воздух не подсасывало через складки. Дашуля, может, тебе покрепче затянуть? Шурик, проверь у неё, подтяни. Все проверяйте сами. А то пока доедем до посёлка, у некоторых может хвост вырасти… или рога. Тебя, Палёный, – он указал пальцем на Димона, – это не касается. У тебя рога растут, когда ты из дома хотя бы на пару часов уезжаешь. Все притолоки мне здесь похерил ими.

Послышался чей-то смешок.

– Чего я сразу? – обиженно прогундел Димон сквозь полотенце.

Но Михаил уже отвернулся от него.

– Ну, с Богом!

Он двинулся к двери. На секунду замер перед ней – затем резко открыл. Выйдя, отступил в сторону и стал пропускать остальных, похлопывая каждого по плечу. Последним вышел Стас. Вместе с директором он спустился с крыльца, наблюдая, как остальные занимают места в машинах.

– Дарья, садись с Ёсичем в мою. Шустрее, шустрее, – поторапливал всех Михаил. – И двери поскорей закрывайте. Обвязки пока не снимайте. О, стихами заговорил. Можно оперу теперь писать. Опер требует складных показаний.

Когда все устроились, Михаил обратился к Стасу:

– Давай, Стас, принимай хозяйство. В общем, как договорились: будь на связи, лишний раз на улицу не выходи. Солярку береги: не знаю, когда ещё привезём. А электричество, походу, надолго вырубило. Посмотрим, в посёлке есть – нету? Всё, давай!

Он хлопнул молчаливого товарища по плечу.

Машины тронулись, начали разворачиваться. Стас отошёл к крыльцу и, когда оба автомобиля просигналив, стали удаляться, поднял над головой ладонь в жесте прощания.

***

Впереди ехал «уазик», а Михаил старался вести свой «форд» за ним след в след, удерживая дистанцию метров в пять – семь. Как сказал Геныч, ведший «буханку», директор боялся, что его машина может наскочить на камень в воде и пробить колесо или повредить подвеску. Оказывается, немного дальше пристани часть берега проходит под скалистой кручей: с неё время от времени скатываются камни размером от булыжника до глыб весом за тонну. Уровень воды в это время года высок, поэтому, хотя северо-западный ветер немного согнал её к восточному берегу, всё же двигаться приходилось у самой кромки воды, иногда заезжая глубже, чтобы объехать преграды в виде валунов. Скорость была не высока, но пару раз автомобиль резко подпрыгнул – это колесо наскакивало на один из камней, недавно упавших со склона и невидимых под водой.

Проехав какое-то расстояние, машины остановились. Поперёк береговой полосы был натянут на столбах трос, рядом – прямоугольный щит на двух шестах. Димон выскочил из автомобиля и разомкнул замок на петлях троса. Геныч подал машину вперёд, а директор на своём «форде» объехал «буханку» и встал перед ней. Сергей оглянулся – на обратной стороне щита было предупреждение о границе частных владений и запрете въезда для посторонних. Дождавшись Димона, тронулись в путь: теперь первой ехала иномарка.

Вскоре берег расширился – за шеренгой деревьев вдоль него просматривалась дорога, уходящая вверх по подножию хребта. Автомобили свернули на неё. Минут через пять грунтовая трасса отклонилась вправо от отвесной кручи впереди и на фоне закатных облаков выступили мощные силуэты трёх вышек сотовых ретрансляторов. Ещё через несколько минут показались строения Большого Голоустного.

Когда лет двадцать назад Лазарев первый раз попал в Голоустное со школьной экскурсией, оно представляло собой небольшое поселение рыбаков и лесников. Тут не было даже магазина (по крайней мере, Сергей не запомнил его) и продуктами людей снабжала автолавка. В какой-то момент посёлок начал быстро расти. За три-четыре года он обновился, приукрасился, похорошел и, что особенно заметно, стал обзаводиться гостиными дворами. Теперь посёлок растянулся почти на три версты вдоль устьевых проток одноимённой реки.

Голоустное всегда было перевалочным пунктом для туристов, рыбаков, охотников – отсюда они разбредались вдоль западного берега Байкала, – а теперь многие стали тут останавливаться: появился выбор небольших гостиниц, с уютными номерами, готовыми обедами, душем и прочими атрибутами городского комфорта. Можно снять номер на неделю или хоть на месяц и лазить по горам, удить рыбу, собирать гербарии, фотографировать окрестности и диких животных – при этом не беспокоясь о сухом и тёплом убежище, о пище, о сохранности вещей или хотя бы о такой мелочи, как подзарядка батарей планшетника, мобильника или фотоаппарата.

В последние годы даже в этот осенний период тут было людно. Туристы бродили по улицам, вдоль берега стояло множество палаток и машин, у пирса качались на волнах лодки и яхты, экскурсионные отряды входили или выходили из посёлка; сюда съезжались байкеры из Иркутска и других городов страны, здесь проводились фестивали, отмечались торжества.

Сейчас посёлок поразил Лазарева безлюдьем. Ни души! Закатное солнце едва пробивается сквозь далёкие тучи и пепельный туман, а облака нависли над окрестностями кровавыми сгустками. Пустые улицы с неподсвеченными вывесками заведений, ни одной палатки у берега, нет лодок и яхт на чёрном глянце озера, не видны машины автотуристов – мрачное запустение в преддверии жуткой ночи.

Вид мрачных безлюдных окрестностей произвёл на Сергея и его спутников гнетущее впечатление: ехали молча, всматриваясь в тёмные окна, в которых отражались их автомобили с непривычно яркими, как казалось, огнями габаритов и фар.

Машина директора заморгала левым поворотником и свернула к гостевому двору под названием «У Михалыча». Оба автомобиля остановились перед заведением. «Форд» дважды коротко просигналил, из него вышел Заглитин и жестом показал: ждите. Он направился к кафе – строению с верандой, украшенной композициями в виде обрядовых масок – и стал подниматься по ступенькам.

Что представляет собой гостевой двор «У Михалыча», Сергей примерно знал. Он тут не останавливался, но обедать в кафе ему доводилось. Приличное заведение: подают салат с солёным омулем «сагудай», бурятские позы, уху из хариуса и другие по-домашнему приготовленные блюда. Во дворе – небольшие летние домики-номера.

Но не домики под ярко-бирюзовыми крышами и не свиная поджарка однажды вызвали в Сергее симпатию к этому заведению на окраине посёлка. Как человека творческого его заворожило оформление кафе: в нём чувствовалось мастерство художника, настоящая шаманская магия… и что-то очень знакомое, с ярко выраженным стилем. От хозяйки он узнал, что оформлением занималась даровитая художница из Усть-Ордынского, а о ней, оказывается, несколько лет назад он делал фоторепортаж.

– Здесь, что ли, хочет остановиться? – проговорил вполголоса Геныч.

– Нам зачем здесь ждать? – спросил Савельич, видимо, намекая на то, что они, как местные, могут ехать домой, а не сопровождать ушканского директора со всеми его крюками и заездами.

– Вот же, человеку тоже надо где-то остановиться, Савельич, – Геныч посмотрел в зеркало на Сергея, который сидел в салоне рядом с пожилым егерем.

– У меня можно переночевать. Даже сколько хочешь жить можно, – немного сконфуженный собственной невнимательностью, обратился Савельич к Лазареву. – Ко мне поедем.

Сергею не хотелось отделяться от Заглитина: у того есть обширные знакомства и полезные связи. А в деньгах Сергей оказался ограничен. В кармане тысяч семь наличных – этого может хватить на неделю, наверное, – а как снять с карточки? Даже если не отрублено где-то электричество, вряд ли банки работают. Наверняка же счета заблокированы. Интернета нет, а Аркадий ещё говорил, что все компьютеры завалены – теперь ещё доказать надо, что у тебя был счёт.

– Я думал с Андреем Иосифовичем вместе оставаться, а утром ехать с ним в Иркутск. Но всё равно спасибо.

– Вместе можете у меня ночевать.

– Посмотрим, что он скажет.

– Нет, – Геныч заглушил двигатель, – он всегда только здесь у Михалыча останавливается или на Ушканку сразу едет.

Лазарев сейчас заметил, что словоохотливый Димон уже минут пять как молчит, только ведёт себя нервно: вертит головой по сторонам, пытается что-то высмотреть то впереди, то в небе. Наверное, его больше других поразило безлюдье родного посёлка.

А Заглитину пришлось немного подождать возле двери. Но вот она отворилась, и гость быстро юркнул внутрь: кто ему открыл (мужчина ли? женщина?) – никто в машине не рассмотрел. Появился через минуту: и вновь дверь моментально открылась-закрылась. Он сначала подошёл к «форду» и коротко переговорил с Михаилом через приспущенное окно, затем направился к «уазику».

– Серёжа, – обратился он к Лазареву, обойдя автомобиль и отворив дверь, – я с Сергеичем здесь остановлюсь. Ты как? С нами?

– Да, – Сергей с готовностью привстал.

– Тогда бери вещи и пошли. С хозяйкой я уже поговорил, она ждёт. Ну что, ребята? Савельич, Санька, Димка… вы здесь, в посёлке пока будете?

– Наверное.

– Здесь будем.

– Тогда ещё увидимся. Я тут, у Михалыча, если что.

Лазарев взял рюкзак и спрыгнул на землю. Он только помахал своим попутчикам, а Заглитин пожал каждому руку. Они дошли до директорского «форда»: охотник забрал своё ружьё в дорогом кожаном чехле и небольшую сумку, после чего оба направились к гостевому двору. Геныч завёл «уазик» и машины поехали.

– А куда он? – спросил Лазарев.

– Сергеич? Позже приедет. Мы-то с тобой вольные люди, а у него дела. Ему и мужикам в лесничество заехать надо, Дашку до дома довезти.

У двери их кто-то ждал, поэтому она отворилась, как только гости подошли… и быстро закрылась за ними. Встречали двое: мужчина и женщина, оба в камуфляжных костюмах, с респираторами на лицах, в латексных перчатках. По крупным бирюзовым серьгам, выпадавшим из-под косынки, Лазарев узнал в женщине хозяйку гостевого двора – личность известную в Прибайкалье, и в немалой степени героическую. Мужчина, скорее всего, был хозяином – тот самый Михалыч: с ним Лазарев не был знаком, хотя в лицо узнал бы, будь он без респиратора.

– Здравствуйте, здравствуйте, – поприветствовала хозяйка гостей, но без обычной радости. – Вот сюда становитесь на половик, сейчас мы вас почистим. Теперь только так, в обуви в дом дальше нельзя заходить. Я вам тапочки дам.

Её муж уже держал в руках небольшой пылесос, работающий от аккумулятора. Сначала очистили поклажу – отложили её в сторону; затем прошлись щёткой и пылесосом по головным уборам и верхней одежде – разделись и сложили одежду в отдельные мешки; потом дошла очередь до обуви. Уже надев тапочки, сняли с лица повязки и отдали их хозяйке: она осторожно положила их в мусорный пакет со словами:

– Это нельзя второй раз использовать, чтобы сторону не перепутать. Сказали все респираторы, повязки, перчатки не выбрасывать с другим мусором, а складывать в мешок и потом сдавать военным. Пока держать в доме возле двери, на улицу не выносить, а то птицы или животные могут порвать их и разбросать.

И только теперь она, взглянув на Лазарева, узнала его:

– А, это вы. А я сразу не присматривалась. Повязки ещё. Голова сейчас занята всем этим… Серёжа, да?

– Да, – заулыбался Сергей и кивнул.

Заглитин потянулся к своему ружью и сумке, но женщина остановила его:

– Подождите, я сейчас ещё протру тряпкой ваши вещи.

– Вот ведь, Петровна, никогда бы не поверил, что с меня пыль будут сдувать, когда война начнётся, – пошутил Заглитин, но хозяйка промолчала, а её муж отправился куда-то через банкетный зал.

– А какой сейчас уровень радиации? – поинтересовался Сергей, подходя ближе к Петровне. – Дозиметра нет у вас?

– Сначала было нормально, – говорила хозяйка, протирая ружейный чехол, – хотя мы все сильно испугались. У нас нет дозиметра, но у участкового есть и в пожарной части. Сказали – не выше нормы. А уже потом объявили, что в нашу сторону движется облако и всем надо спрятаться в домах, закрыть все окна и двери. Машина тут ездила военная, объявляла через громкоговоритель, что надо делать. А уровень, сказали сначала, сто двадцать миллизиверт, а пятнадцать минут назад снова проезжали здесь и объявили, что уровень понижается, стал сто миллизиверт. Но это на улице, а в домах (они несколько раз специально повторяли) нормально, если всё закрыто. Только сказали не использовать пока печки и камины, у кого есть, потому что тяга сильная у них, особенно при растопке.

– Вот оно что, – произнёс Заглитин, поправляя на плече ружьё. – А света давно нет?

– Полтора часа назад, наверное, отключили. Сейчас Михалыч запустит генератор.

– А много вообще этих «зивертов»? Объясняли они?

– Когда с машины объявляли, то говорили, что несколько суток можно при таком уровне жить, но он будет только несколько часов. Ой, не знаем мы. Такая беда, такая беда…

Её голос дрогнул.

– Понятно. Ну веди нас, если всё.

– Хорошо, тряпку выкину и перчатки сниму сейчас.

Все благоустроенные номера здесь находились на втором этаже, над кафе. Их было три: четырёхместный, двухместный и одноместный. Двухместный был занят, поэтому Заглитин взял номер на четверых. От хозяйки узнали, что двое молодых людей, снявших соседний люкс, уехали рано утром на катере и должны были уже возвратиться, но пока их нет.

– Петровна, – сказал Заглитин, положив ружьё на кровать, – пока снимем номер на сутки, а там посмотрим. Мы пообедали в Ушкани перед отъездом, поэтому принеси нам коньячку хорошего и закуску. Сергеич скоро приедет, так что его тоже в расчёт бери. А мы пока помоемся.

В этот момент включился свет – это Михалыч запустил электрогенератор: вода на второй этаж подавалась только с помощью электрического насоса.

Когда хозяйка покинула гостей, Заглитин разделся и отправился в душ. Лазарев достал фотоаппарат и сначала бегло просмотрел снимки, сделанные днём, потом вынул из камеры аккумулятор, поставил его на зарядку. Возвратился из душа Заглитин и Сергей пошёл мыться.

Когда он вернулся, Петровна была уже здесь. Она принесла для гостей две бутылки дагестанского коньяка «Багратион» и три бокала. Закусочный набор был довольно изысканным и весьма подходящим к благородному напитку: коробка шоколадных конфет, тарелка с «российским» сыром, вазочка с ядрами грецкого ореха, корзинка с яблоками и грушами и, наконец, большая порция сагудая на фарфором блюде. Хозяйка рассказывала о том, что происходило после объявления тревоги.

Многие приняли её за учения: сомневались и не спешили прятаться. Другие же укрылись, кто где. Когда же исчезла всякая связь, а у некоторых перестали работать компьютеры, то сомневающихся почти не осталось. Доносился сюда и грохот, наподобие грома. Люди, которые не сразу спрятались или были на воде, вдалеке от берега, видели в небе следы ракетных пусков. Суматоха началась жуткая. Сидевшие в домах да погребах слышали, как снуют по улицам и пролетают через посёлок на своих машинах туристы. Стали возвращаться рыбаки, экскурсанты… в общем, на шум стали выходить те, кто сразу спрятался. Всё ведь вдалеке происходит, а здесь только гром какой-то и дым в небе. Когда репродуктор трубил отбой тревоги, почти все были на улице.

В посёлок вернулись и десятка два людей, пытавшихся добраться до Иркутска по дороге: сообщили, что пути перекрыты военными, а где-то ближе к Иркутску и Усть-Ордынску взорвалось много ядерных боеголовок. Из дальних районов возвращались лесники, егеря, рыбаки, туристы. Сотовая связь пропала полностью, а рации работали с доселе невиданными даже при самых сильных грозах и бурях помехами.

Почти все жители посёлка и приезжие собрались у церкви. Через лесничество в Малом Голоустном и через участкового стало известно: самолёт с президентом сбит над Атлантическим океаном, а в стране введено военное положение. Подтвердилось, что от Иркутска до Усть-Ордынского всё полыхает после ядерных ударов, а от Малого (Голоустного) дальше по трассе военные никого не пропускают и ищут диверсантов. Участковый так же сообщил: в сторону посёлка с северо-запада движется облако пыли и дыма, которое может быть радиоактивно; проинструктировал, что нужно делать, как сберечься, сколько ждать. Привёз участковый респираторы, но мало – за них началась драка. Досталось и самому участковому, недавнему выпускнику полицейской школы: некоторым не понравилось, как он распределяет респираторы, и пришлось егерям и родственникам его защищать от тумаков.

А тут снова тревога! Народ с криком врассыпную, по домам и номерам! Второй раз переживали тревогу тяжелее. Теперь ведь точно знали, что война началась. Было жутко, тряслись от страха, молились, просили прощения друг у друга и прощались навсегда. Но раздалось только несколько громовых ударов минут через десять после объявления тревоги – и всё, тишина. Страх постепенно слабел, а мысли о детях (где они сейчас, что с ними?) не давали покоя. Это хуже, чем страх за себя – мучительней. Хорошо хоть в этот раз отбой дали быстро: тревожный режим длился всего около полутора часов.

В это время в посёлок приехали военные, поставили палатки возле ретрансляционных вышек, что-то там начали делать. Ну, ещё по улицам ездила их машина и через громкоговоритель передавала инструкцию по безопасности. И прошло совсем немного времени после отбоя воздушной тревоги, как объявили тревогу радиационную: на посёлок шло облако атомного взрыва. Закрылись в домах. Тут электричество пропало. Выступление председателя правительства почти не слышали – всё закрыто, а до вышек, где громкоговорители стоят, далеко. Дальше в посёлке есть громкоговорители, может быть, там и нормально было слышно людям, а здесь, на околице, из трёх слов только одно можно было понять.

С первого этажа хозяйку кликнул Михалыч. Уходя, она предупредила:

– Я сейчас принесу вам свечки, пока вот фонарь оставляю, – она указала на светодиодный фонарик, который принесла вместе с закуской. – Генератор не может всё время работать: его отключать надо. И военные говорили, чтобы мы топливо берегли, неизвестно когда и как его будут доставлять.

– Да, с горючкой теперь будут проблемы, – сказал Заглитин, когда Петровна ушла. Он откупорил одну бутылку и стал разливать коньяк по бокалам. – Ближайшая заправка, получается, за блокпостом. Что она говорила? Вот… а здесь где взять? Солярку можно с катеров слить, но тогда через пару недель все будут только пешком ходить.

– По идее, топливо теперь только озером привезти можно, – поддержал беседу Лазарев, – если трасса находится в зоне заражения.

Он подошёл к столику с едой и отломил кусочек сыра.

– Верно, – Заглитин посмотрел на Сергея исподлобья, помолчал и добавил. – Вообще-то, я подумывал отправиться в Иркутск водой. Ну, если с проездом будут проблемы. Теперь даже не знаю… новостей мало. Ты пей коньяк.

Лазарев взял бокал:

– Может быть, Сергеич сейчас придёт, что-то расскажет?

– Сомневаюсь. Тут, что одному известно – то и весь посёлок знает. Это же деревня. Здесь и народу-то всего человек пятьсот. В Москве, бывает, в одном доме в десять раз больше живёт. В метро людей больше в электричку набивается, чем население всего Голоустного. Тут все знают друг друга, все новости на слуху.

Сергей был не согласен, но возражать тому не стал. Подумал про себя: «Народу пусть мало, а новость, если она от человека к человеку передаётся, может не скоро дойти от одного конца деревни до противоположного.

– А ты у нас как, годен для строевой службы? – неожиданно спросил Заглитин, пристально глядя на Сергея.

– Нет, – ответил Лазарев ослабевшим голосом.

Этот вопрос его уже много лет пугал, а с сегодняшнего утра, кажется, стал вызывать ещё и аварийные позывы организма.

– Не служил? Справка?

Лазарев кивнул, быстро поднёс ко рту бокал и залпом его выпил.

– Ну, теперь на справку твою вряд ли посмотрят. Я из возраста вроде вышел, а и то… думаю, куда-нибудь втюхают. Хоть на вещевой склад, но чтобы в сапогах был. У нас генералы воевать не умеют – им для этого ума не хватает, а поэтому набирают всех, от мала до велика, для количества. Всегда количеством побеждали. Один Суворов брал умением. А остальные – победы чужими жизнями загребали. Жуковы, Ворошиловы, Тимошенки всякие. Чужих жизней не жалко. А за свои трясутся.

Заглитин сделала глоток, почавкал немного губами и потянулся к рыбе.

Свет в комнате погас, но от окна освещения пока было достаточно, поэтому фонарь включать не стали.

– От армии, Серёжа, нас только одно может спасти – капитуляция. Чем быстрее, тем лучше… и начинать налаживать жизнь. Новую жизнь.

– А если в армию заберут – тогда что? Офицером? Командиром роты или батареи? – спросил Лазарев и, поймав удивлённый взгляд собеседника, пояснил. – Я же университет закончил.

– Однако! – ухмыльнулся Заглитин, служивший срочную в советское время. – Скажи ещё, тебе полк гусарский должны дать в подчинение, или танковый. В «ворд оф танкс», наверное, играешь. Заигрался. Сейчас, Серёжа, не прошлый век. Таких, с университетским дипломом, теперь знаешь сколько? Выйди вон на улицу, плюнь – обязательно попадёшь в обладателя такой «корочки». На вас отделений не напасёшься, не то что рот. Или что, думаешь – в рядовые наберут таджиков и узбеков, а тебя над ними командовать поставят? Нет, приготовься сам принять звание рядового. В лучшем случае лычки получишь на погоны. А портупею наденут специально обученные люди и достойные.

Заглитин вытянулся и полез одной рукой в карман брюк, при этом приговаривая вполголоса: «Эх, одеваю портупею – и тупею, и тупею…»

Он достал пачку «кэмала», закурил, после чего снова разлил коньяк по бокалам.

Пришла хозяйка, принесла три больших стеариновых свечи и зажгла их. Сказала, что генератор запустят, когда придёт Сергеич, чтобы он мог без лишних трудностей устроиться и помыться. Ушла.

Лазарев, отпив немного, подошёл с бокалом к окну. Темнело; тускло светились окна в гостинице напротив – только на вышках, возле которых расположились военные, ярко алели три сигнальных огня.

– Мы вот говорим – топливо сюда будет сложно доставить, – Заглитин с пепельницей в руке устраивался полулёжа на кровати, – а ведь топлива может вообще не быть. Ты знаешь, что в Штатах где-то раз в пятьдесят больше нефтеперерабатывающих заводов, чем у нас? Представляешь? Уровень, да? Все эти «арматы», «Т-90» и прочая хрень через неделю просто не поедут. Им же нужна хорошая горючка, а откуда её взять? Нефти полно, а качественного топлива и заводов нет. Всё оборудование оттуда привозили. Всё! Целые заводы – от ректификационных колонн до турникета на проходной – оттуда. Сейчас их раздолбят, если уже не раздолбили, и всё… подписывай капитуляцию. Сами уже сделать не сможем. Нет ни кадров инженерных, ни производственных мощностей. У нас станки, да и просто промышленное оборудование, вообще не производится. Если даже что-то создаётся, хоть какой-то производственный продукт, то он делается на импортных станках и по западным программам. Оттуда приезжают спецы – и налаживают. Есть импортное оборудование и советское старьё, а российского – нет!

– Ну, они что, не знали, когда войну начинали против Штатов? – монотонно произнёс Лазарев, отходя от окна: он без интереса слушал бывшего депутата.

– Думаешь, не логично? – спросил Заглитин, криво улыбаясь.

Сергей пожал плечами и собирался пояснить свою мысль, но Заглитин продолжил:

– А всё логично. Они тогда делали неправильно – и сейчас поступили так же неправильно. Это их пагубная последовательность. Они просто не могут по-другому, правильно, как надо. Они живут в другой реальности, в неправильной.

Заглитин замолчал. Глубоко затянулся сигаретой… и сделал долгий выдох.

– Ничего. Теперь они возвратятся в нормальную реальность. Недолго последнему карлику осталось. Эх!..

Он стряхнул пепел с сигареты мимо пепельницы, но не обратил на это внимания.

– Сейчас всё будет решаться там, – рукой махнул куда-то в сторону, – а я здесь, в этой дыре! Даже Иркутск…

Он не договорил. Однако Лазарев понял Заглитина. Появилась возможность взять власть, отхватить свой кусок. Решается всё в Москве. Там есть возможность. Даже в Иркутске можно было бы организовать своё движение, найти своё место, но… но Иркутск горит и недоступен. Город с огромным количеством людей стал бесполезен для амбиций политика и бывшего депутата.

– А может быть, вообще лучше возвратиться в Ушканью падь? – размышляя, произнёс Сергей.

– И что там будешь делать?

Лазарев пожал плечами:

– Там спокойнее.

– Спокойнее? Ну-ну. Спокойнее – это когда информация есть. А там ничего не знаешь. Мир перевернётся… Завтра Крым хохлам возвратят, Китаю ущерб возмещать начнут, президента нового назначат, путинскую шушеру расстреляют перед мавзолеем… а ты – ни слухом, ни духом.

– Телевизор там есть, тарелка спутниковая, – спокойным, равнодушным тоном проговорил Сергей.

– Только солярки для генератора там мало. Ни жратвы, ни питья. Из Байкала теперь пить нельзя. И вообще…

Заглитин сел, поставил пепельницу на столик, налил себе ещё выпивки.

– И вообще, – продолжал он, – лучше держаться людей. Какой бы ни был наш народ, а если война, то надо сообщаться. Ведь вот кто мог подумать ещё пару дней назад, что всё будет так? Думали – начнётся война и все залезут в подвалы, в бункеры всякие. Думали – на улицу носа нельзя будет высунуть несколько лет. А теперь посмотри. Нет, мы сейчас не на улице, но ведь и не в подвале. Живы, здоровы… пока, тьфу-тьфу, сидим, коньяк пьём. Жизнь-то продолжается. А навыдумывали… радиация, ядерная зима, атомная … (фигня).

По речи и виду Заглитина было заметно, что он захмелел: лицо его раскраснелось, он чаще обычного делал резкие жесты.

Разговор продолжался ещё несколько минут, но Сергея стало клонить ко сну. Его вообще расслабляла крепкая выпивка, обессиливала. К тому же день выдался долгий, тяжёлый: с минутами ужаса, часами страха и сильного волнения, с ежесекундным тревожным ожиданием, с новыми лицами.

Он прилёг на койку, закинул одну руку за голову, закрыл глаза.

– Что, голова болит? – бросил взгляд на Лазарева Заглитин: он был уже возле стола и наливал себе коньяк.

– Нет, – через силу ответил Сергей.

– А я о своих думаю: где они сейчас, как они там? – одним глотком Заглитин опустошил бокал, куснул яблоко – и вышел из комнаты.

Лазарев слышал, как он спустился по лестнице, заговорил с хозяевами. Потом с улицы донёсся рокочущий звук двигателя (наверное, бронетранспортёра) – приблизился… стал отдаляться. Опять негромкие голоса на первом этаже. Через минуту Сергей уже дремал.

***

Проснулся Лазарев через час от шума. Как выяснилось: возвратились соседи из двухместного номера, те, что ушли рано утром. С ними приключилась беда.

Вообще, их приезд на озеро был связан с поиском клада и историей столетней давности, которая в определённых кругах известна как «легенда о золоте Колчака».

Два брата служили в армии белогвардейского адмирала. Звали их Ермолай и Еремей. За несколько дней до разгрома колчаковцев, Еремей был непосредственно в охранении вагонов с драгоценным запасом. Он с товарищами из своей караульной смены сговорился украсть золото. Они каким-то образом выпилили или выломали в полу вагона дыру и смогли завладеть двумя пудами желанного металла. Ермолай в условленном месте получил от брата добычу и спрятал её, после чего возвратился и стал дожидаться следующей части сокровищ.

Однако то ли новая караульная смена обнаружила проникновение, то ли в вагон пришёл инспектор и увидел, что пол взломан, а часть золота похищена – так или иначе, кража была обнаружена, объявлена тревога. Еремей и компания занервничали, схватились за оружие, но никому из них уйти не удалось: кого-то убили сразу в перестрелке, а кого-то позже расстреляли по решению военного трибунала.

Ермолай же, заслышав стрельбу, вскочил на коня и, прихватив золото, скрылся. Неведомо доподлинно: забрал ли он всю добычу или только часть.

Как о тех событиях стало известно теперь?

Ермолай родился и вырос в предместьях Омска. Но, бежав, он какое-то время скитался, а затем поселился у Байкала, в урочище Семёновском, и спрятал золото в одной из пещер. В отцовский дом он не вернулся по той причине, что там могли знать о его службе в белой гвардии. Через несколько лет он женился на местной девушке. Тайну своего прошлого раскрыл жене, когда уходил на войну в 1942-ом году. Ему уже шёл пятый десяток, а имел он только одну дочь (ещё двое детей умерли в младенчестве). Мать рассказала дочери эту историю много лет спустя, в девяностых, когда вроде дышать стало свободнее да жить голоднее.

Лиза – правнучка Ермолая, жила с матерью в Иркутске. В университете она увлеклась родословием и начала изучать древо семьи. Прошлым летом девушка получила доступ к архиву трибунала колчаковской армии: в нём обнаружился фрагмент дела о сговоре в караульной роте с целью похищения золота и упоминались Ермолай с Еремеем. Она рассказала матери о находке, а та поведала о семейной тайне, в которую сама до этого момента не очень верила. Игорь, жених Лизы, услышав историю, загорелся идеей найти сокровища Ермолая. Так пара оказалась на северо-западном берегу Байкала в день Катастрофы.

Ещё вчера они наняли человека с катером и ушли сегодня на рассвете. Взяли с собой простейшие приспособления для спуска в пещеру: верёвки, клинья, молоток. Пещеру обнаружили накануне – почти вертикальный вход в неё был закрыт небольшими тонкими брёвнами. Спуск начали в половине восьмого (а с владельцем катера договорились, чтобы тот возвратился за ними к пяти вечера). Все вещи, в том числе телефоны, спустили вниз.

Поднялись на поверхность в начале пятого. Удивились, что начисто отсутствует мобильная сеть. Потом вокруг образовалась какая-то дымка: как показалось Игорю и Лизе, она огромным полупрозрачным облаком выползла из-за гор. Перед этим появился запах наподобие пыльного или цементного, затем он сменился на слабый запах горящей травы. Вскоре они заметили, что туман – по сути, пепел. Подумали: где-то горит тайга.

Катер за ними в пять часов не прибыл. Они прождали до шести, после чего отправились вдоль берега до Голоустного пешком.

Приблизительно через час начались проблемы. Первой почувствовала неладное Лиза: в носу, во рту и в горле появилось жжение и начала болеть голова. Когда она обратила на это внимание Игоря, то те же симптомы он заметил у себя. В пещере было сыро и холодно, поэтому оба посчитали, что простудились. Они чувствовали слабость и лёгкое головокружение, но продолжали идти. Начало темнеть, воздух к этому времени почти очистился от пепла. Ещё через некоторое время Лизу вырвало; Игорь тоже чувствовал тошноту. Появилось жжение в глазах. Вспоминая разные ужастики, парень как бы в шутку предположил, что они подхватили в пещере древнюю генетическую инфекцию и у них началась мутация. Но эта мысль совсем скоро показалось им не только не смешной, но и стала пугать – у Лизы, а через четверть часа и у Игоря, пошла из носа кровь.

Обо всём этом несчастные рассказывали на полу кафе: в номер им не дали пройти ради безопасности остальных постояльцев и хозяев. Сначала они сидели на стульях, но чувствовали такой упадок сил, что предпочли полулёжа, прислонившись к стене, расположиться на полу. Михалыч, укрывшись надлежащим образом, бросился за помощью к военным.

Когда, заслышав шум, Сергей проснулся и спустился по неосвещённой лестнице на первый этаж, Заглитин был уже там, с фонарём в руке. Пострадавшим давали пить, успокаивали, с ними разговаривали, однако, как к прокажённым, к ним старались не притрагиваться и даже не подходить близко. Состояние Лизы было тяжелее: если Игорь разговаривал и даже, полежав пару минут, присел, то девушка хотя и говорила, но совершенно потухшим слабым голосом.

Вскоре на улице послышался гул и перед заведением остановился БТР: возвратился Михалыч в сопровождении четырёх военных. Среди военных не было медиков, но о радиационных поражениях они знали больше гражданских. У бронемашины остались два солдата, а двое офицеров вошли в помещение. Пострадавших осмотрели: в уголках губ, глаз и в горле было покраснение, в ноздрях – язвочки.

– Ну что? В основном альфа-радиация, – сказал один из военных, проводивших санитарный осмотр (товарищ назвал его Семёном), – надышались. Глаза, может, протирали грязными руками. От пепла защиты не было – вот и результат.

– Да, – подтвердил второй военный, маленького роста, узкоплечий: он пользовался каким-то попискивающим прибором, наподобие миниатюрного металлоискателя, – в основном альфа, беты не больше пятнадцати процентов.

– Плохо, конечно, но не смертельно. Мы сегодня видели такое, что ваш случай – считай насморк. Мы вам сейчас дадим таблетки противорадиационные и отвезём вас в госпиталь немного попозже – там ещё несколько человек ждут в таком же состоянии: все сразу поедете. Берите воду, запивайте.

Узкоплечий помог Лизе сесть, а Семён вытряхнул из упаковки несколько таблеток в рот девушке, а потом – Игорю.

Закрывая санитарную сумку, Семён сказал:

– Хозяева, вы правильно сделали, что оставили их тут, а то пришлось бы проводить дезактивацию в номере. Сейчас на улице около десяти миллизивертов – много, но к утру будет почти норма. А пыль, пока её не смоет дождь, будет ещё вот такие проблемы нам создавать. Я смотрю, тут ветер постоянно дует в долине?

– Да, – подтвердил Михалыч, стараясь не светить налобным фонариком в лицо военному. – Здесь у нас место ветреное.

– А для этой ситуации ветер только в плюс – быстрее пепел снесёт в озеро, в воде радиация не так опасна.

Он подошёл к двери, приоткрыл её и крикнул солдатам:

– Хусаинов, Камушев, место для двух лёгких. Шустрее!

Потом обратился к Лизе и Игорю:

– Вы вещи свои будете сейчас забирать? Вам их принесут. Договаривайтесь с хозяевами насчёт вещей, оплаты и остального – и поедем.

С улицы донёсся звук автомобиля. Это приехал ушканский директор. Ему пришлось подождать, пока пострадавшим принесут их вещи и выведут на улицу, после чего Михаил прошёл процедуру домашней дезактивации.

Гости поднялись в номер, Петровна занялась уборкой в прихожей, а Михалыч пошёл запускать генератор.

Директор ещё до того, как отправиться в душ, успел поделиться тремя новостями. Две были местного значения. Первая: радиоактивное облако прошло над посёлком и воздух практически безопасен. Если и есть пепел, то он поднимался ветром с земли, с деревьев, с крыш. Вторая: в посёлок прибыла ещё одна группа военных – дивизион ПВО. Они развернули на берегу зенитно-ракетные установки и радиолокационный комплекс.

Третьей новостью было то, что Китай объявил о присоединении к антироссийской коалиции, однако отказался от немедленного ракетного удара по объектам северного соседа. Об этом сообщали западные телеканалы (у Аркадия, к которому ездил Михаил, имелось спутниковое телевидение). И вообще Китай не собирается участвовать в боевых действиях, а коалицию готов поддержать только политически. Пока невозможно было понять, кто принимает решения в этом государстве, потому что по некоторым данным многие члены политбюро погибли или пропали без вести во время ядерной атаки. Китайские телеканалы тоже, кстати, исчезли из трансляции: их заменили новости от тайваньских студий, передаваемые через западные страны.

Хозяева подали электричество – в комнате зажёгся свет. Заглитин откупорил следующую бутылку коньяка и наполнил бокалы. Михаил, разом опустошив бокал, ушёл мыться, а Сергей включил телевизор.

Экран открылся картинкой канала Би-би-си. Здесь говорили о том, что если США и Россия проведут ещё хотя бы одну атаку, сопоставимую с предыдущими по количеству выстрелянных боезапасов, то КНР вполне может стать первой по запасам ядерного оружия. Кроме того, у Китая огромная армия и гигантские людские ресурсы – всё это автоматически выдвигает его на место сверхдержавы №1.

Сергей сделал вывод: «Значит, кроме тех двух, что я видел, больше атак не было».

Потом диктор коротко сообщил, что в Тихом океане русские предприняли чувствительную атаку на Третий флот США: он приблизился к берегам России, чтобы наносить удары по целям в глубине страны. Так и сказал – «чувствительную атаку». Наверное, американцы понесли там серьёзные потери.

Следующим шло длинное сообщение об ударах по Великобритании. Перечислялись поражённые районы и, хотя упор делался на потери среди мирного населения, было очевидно: целями российских ударов были промышленные предприятия и электростанции. Назывались такие города как Йовил (предприятия вертолётостроения и лётное училище), промышленная агломерация Манчестера (авиационные, станкостроительные, химические и автомобильные предприятия), металлургические заводы Ротерема и Западного Мидленда, нефтеперерабатывающие заводы Саутгемптона и Тиссайда… Полтора десятка городов. Лазарева удивило то, что в числе поражённых атомными бомбардировками не были названы города береговой линии с портами: Плимут, Борнмут, Гринсби, Ливерпуль, Дублин. Удар по портам мог бы вывести эту страну из числа серьёзных экономических и военных игроков.

Сергей бывал в Великобритании раз десять, не считая двух поездок для участия в специальных семинарах. Ему было известно, что это островное государство, с очень мощным производством, получает сырьё в основном из-за рубежа, и экспортирует гораздо больше, чем потребляет само. Лазарев не сомневался – выводить из строя следовало бы в первую очередь порты.

Он высказал свою мысль Заглитину. Прикуривая, тот отмахнулся:

– Ну, я же тебе сказал, у нас генералы тупые. Ту-пы-е! Они видят большой город – и лупят по нему. А в порту люди не живут, они по порту и не долбят. Элементарно! Им же отрапортовать надо Главнокомандующему… этому… карлику, и панику посеять в рядах противника. Они думать не умеют. Чтобы раз и навсегда уничтожить врага у них мозгов не хватит. Им что? Ура! Вперёд! Им бы на мясокомбинате командовать… крупным рогатым скотом.

Лазарев переключил несколько каналов подряд, пытаясь найти такой, где меньше помех, но они были на всех частотах – на одних слабее, на других сильнее. Возможно, плохо настроена антенна, но скорее всего, предположил Сергей, это последствие атомных взрывов. Изменился и антураж: видеоиллюстраций и текстовых сообщений стало меньше, дикторы в основном были на монотонном студийном фоне с какой-нибудь надписью, видеоряд состоял большей частью из тех же кадров, что показывались несколько часов назад. «Наверное, военная цензура начала работать, – подумал Лазарев. – А может, сложнее стало добывать информацию».

Был, правда, один крупный телеканал, который отличался своими репортажами. Его стриммеры работали в герметичных комбинезонах и шлемах, специально сконструированных для журналистов. Шлем спереди представлял собой прозрачную полусферу с внутренней подсветкой (подобное можно увидеть в фантастических фильмах), на макушке – антенна приёмопередатчика. Комбинезон из серебристого материала и логотип телекомпании, на груди – таблички с фамилией репортёра, на спине – маленькие баллоны с воздухом. Обмундирование было изготовлено заранее, наверное, для того, чтобы вести репортажи из мест, где возможно заражение или отравление. Теперь телекомпания вовсю рекламировала свой защитный продукт, повторяя то и дело, что количество защитных комплектов ограничено.

Журналисты этого канала действительно вели репортажи из опасных точек. Они подлетали на лёгком вертолёте к местам, где недавно полыхнуло атомное пламя, где ударной волной были разрушены дома, перевёрнуты автомобили, поломаны деревья. Высаживались, минуту-две делали обзорную съёмку, что-то рассказывали под усиленный треск дозиметра, сквозь радиопомехи – и улетали на другую точку.

– Неужели этот комбинезон спасает от радиации рядом с эпицентром? – задумчиво произнёс Сергей, то ли обращаясь к Заглитину, полулежавшему в кровати с бокалом коньяка, то ли к Михаилу – тот пару секунд назад пришёл из душа и сейчас вытирал голову, поглядывая в телевизор.

Заглитин махнул рукой и выразил своё отношение к уровню защиты журналистского снаряжения одним похабным, но крайне ёмким словом. А директор сказал:

– От пепла и пыли защитит, а от проникающей радиации – нет. Сейчас эти … (раздолбаи) получат дозу, завтра пошлют других.

– Хе! – изобразив саркастическую улыбку, отвечал ему изрядно опьяневший Заглитин. – «Пошлют»… Это же демократические страны! Посылают у нас, в России. А у них направляют. Ещё денег дают, чтобы человек получил хотя бы моральное удовлетворение, если не физическое.

– Ёсич, ты пропаганду свою прибереги для другой аудитории, – посоветовал ему Михаил, вешая полотенце на спинку стула.

Петровна принесла немного закуски. Предупредила, что если мужчины будут выходить на улицу, то пусть оставляют верхнюю одежду и обувь внизу, а чиститься особо не нужно, потому что пепла уже нет. Только по ботинкам и низу брюк надо обязательно пройтись пылесосом с щёткой. Спросила, не надо ли ещё чего-нибудь, и ушла. Минут через пять генератор был выключен и в номере снова воцарился полумрак колышимый пламенем свечей. Отодвинув штору, Сергей увидел всё те же сигнальные красные огни на вышках и тускло освещённые занавески в окнах соседней гостиницы. Он поднял глаза к небу и заметил что-то красноватое. Может быть, отблеск на стекле? Нет. Неясное свечение было в небе. Ему захотелось выйти на улицу.

– А пойду, проветрюсь, – сказал он, направляясь к двери.

– Не ходи, здесь воздух чище, – возможно пошутил Михаил.

– Ты, Серёжа, закройся тряпкой… или чем там, – Заглитин неопределённо потряс рукой, – а то будешь как те, двое… кладоискатели.

Он повернулся к Михаилу:

– Нет, ты подумай… – и они начали обсуждать историю Лизы и Игоря.

Лазарев спустился на первый этаж, оделся, вынул из кармана куртки полотенечный лоскут и повязал его. Из подсобного помещения на шум выглянул Михалыч. «Я ненадолго», – бросил ему Сергей и выскользнул за дверь.

Немного постоял на крыльце, медленно вдыхая воздух, словно пробуя его на вкус: он был прохладен и чист. Потом вышел со двора, посмотрел по сторонам и неспешно двинулся вправо, к околице.

Вот кончились постройки и заборы, остались за спиной звуки и тусклый свет в окнах. Он замедлил шаги, остановился.

Кромешная мгла впереди. Она обтекала тело, холодила глаза, давила на барабанные перепонки и вызывала предчувствие нападения. Выше мглы – звёздный небосвод, по нему медленно ползут чёрные провалы облаков. Между ними – багровое свечение, напоминающее газовые туманности на фотографиях далёкого космоса. Свечение колышется, мерцает. Оно ярче на западе и севере, опускаясь чуть ли не до горизонта, на востоке – тусклее и выше, а на юге его нет вовсе. «Остатки высотных ядерных взрывов», – предположил Лазарев.

Со стороны посёлка донёсся глухой рокот – военные завели одну из своих машин, потом – лязг металла и окрик. Тишина нарушилась – и мрак как будто отступил.

Сергей стоял на одном месте минут пять – прислушивался, смотрел в разные стороны, поднимал голову к небу. Затем пошёл обратно.

Заглитин и Михаил о чём-то спорили, но без вдохновения, вяло. Лазареву тут же предложили коньяк. Он подставил свой бокал, выпил залпом. Сергей старался не вмешиваться в разговор Заглитина и ушканского директора: если спрашивали о чём-то – отвечал. Не отказывался и от выпивки, когда Заглитин наливал ему новую порцию коньяка. Постепенно им овладевала усталость и апатия. Через полчаса он задремал.

– Сергей, скажи, верно ведь? – обратился к нему Михаил. – Ты что, спишь, что ли? А? Ну и… спи.

Сергею не хотелось отвечать. Он повернулся на бок и вскоре провалился в глубокий сон.

На берега Байкала пришла первая ночь атомной войны.

Далеко отсюда, за горами, полыхают кварталы многомиллионных городов и некому их спасать от огня;

где-то военные окапываются, чтобы встретить новые удары врага;

кто-то, чудом не раздавленный бетонными плитами рухнувшего здания, ждёт, что к нему на помощь придут и вызволят;

в океане новая, сияющая белизной и хромом, яхта несёт своего хозяина на тёплый остров, где можно пережить любую катастрофу;

в подземном бункере военный думает о своей семье, оставшейся в городе;

какие-то люди ждут, когда соседнее государство примет ещё один или два удара и ослабнет настолько, что от него можно будет оторвать кусок территории, оторвать почти безбоязненно;

некто идёт по неосвещённой улице к дому своего давнего врага, чтобы отомстить за обиду…

А в далёком прибайкальском посёлке, в полутора сотнях вёрст от горящего Иркутска, как будто продолжается мирное время. Только темнее и тише, чем обычно, а в остальном… И не подумаешь, что разразилась всемирная катастрофа.

Приходящий на помощь

***

Предрассветные сумерки почти рассеялись, но солнце ещё не выглянуло из-за горизонта.

Ильяс[32] Рахматуллин на машине возвращался в Новосибирск. Неделю он провёл у родителей в селе Кирби – помогал отцу с починкой кровли. Затем на пару дней задержался у брата в Казани, от него позавчера и выехал. Дома, в Новосибирске, Ильяса ждала семья – жена Айнура, семилетний сын Ильгис, пятилетняя дочурка Гулечка.

У деревни Севастьяновка, Ильяс сбавил скорость и свернул к бензоколонке «Актин». Рядом – гостиница, кафе, магазин, стоянка. Ездил он к родителям один-два раза в год, и на обратном пути частенько сюда заворачивал: заправить машину, купить какое-то питьё или просто передохнуть. В этот раз ему нужно было ещё и подзарядить мобильник. Проблема с батареей обнаружилась несколько дней назад. Он думал отдать его в починку после возвращения из поездки. Пару часов назад гаджет выключился, перед этим известив о полном разряде.

Договорившись с кассиршей «Актина», отдал ей мобильник и зарядное устройство. Заправив бак, припарковал машину у ограды автостоянки, разложил сидение – и через пять минут уже дремал.

Сколько времени спустя очнулся – трудно сказать. Прошло минут десять или, может быть, двадцать. Снаружи доносились непривычные звуки. Рахматуллин открыл дверцу и вышел.

Вокруг – никого, но в деревне, что по ту сторону трассы, выла сирена всеобщего оповещения. Подойдя к кассе, Ильяс обнаружил, что на бензоколонке не было ни продавщицы, ни охранника. Ревун в деревне не умолкал. Предчувствуя дурные известия, он направился к кемпингу.

В кафе собралось человек десять: продавщица и охранник были среди них. Все стояли возле прилавка с совершенно растерянным видом, бросали взгляды в телевизор и что-то обсуждали. Ильяс подошёл ближе… и обомлел: на экране, сменяясь, мигали надписи «Воздушная тревога!» и «Радиационная опасность!». Изображение сопровождалось прерывистым однотонным сигналом.

Двое или трое пытались кому-то дозвониться, у остальных – телефоны без конца сигналили о вызовах и сообщениях. На лицах, в словах и движениях – растерянность.

– Может быть, это кино? Такое уже было…

– Да, англичане так же вот какое-то шоу своё начинали. Типа, русские на прибалтов напали, и всё такое.

– Да ну, вы что? Какое на фиг кино?! На всех каналах один фильм?

– Не могу дозвониться до Светки…

– И в телефоне у вас кино?

– Что стоим тут? Надо прятаться. Есть тут у вас убежище? Подвал?

– Нам-то чего бояться? Они города будут бомбить.

– Да отобьют наши.

– Товарищи, это не шутки!

– Мне кажется, это учебная тревога. Большие учения.

Ильяс тоже хотел бы думать, что это учения. Серьёзные такие учения для всей страны. Но нет. Рассудок подсказывал – это страх не позволяет принять бесповоротный и ужасающий факт войны. Каждый в эти мгновения пытался продлить мирное время… хотя бы в своей внутренней реальности.

Он подошёл к кассирше с бензоколонки и попросил вернуть мобильник. Но та боялась идти на станцию.

– Вы что? Там бензин! А вдруг сейчас всё взорвётся?! Я не пойду туда!

Помочь вызвался охранник. Он направился к выходу.

– Идём, я отдам тебе твой телефон. Мне закрыть всё надо. Давай, шустрее только.

Ильяс поспешил за ним. Со стороны стоянки, от дороги и со второго этажа кемпинга доносились нервные выкрики и слова: «война», «тревога», «убежище», «ударная волна», «радиация». Люди, разбуженные мобильным оповещением, выходили на улицу.

Получив обратно гаджет, Ильяс сразу включил его и пошёл к своему автомобилю. Рядом с его машиной стояла другая, а перед ней – трое мужчин. Они, понизив голос, спорили между собой. Как понял Ильяс из нескольких исподволь услышанных фраз, эти люди ехали из Новосибирска, а теперь решали: продолжать путь дальше или возвращаться?

Едва он запустил мотор, как мобильник подал сигнал о принятом сообщении, а через несколько секунд зазвучала мелодия вызова.

Он подумал, что звонит жена. С нетерпением достал из кармана мобильник, поднёс его к уху и услышал:

– Внимание всем! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Радиационная опасность! Радиационная опасность! Примите меры защиты.

Слышимость была плохой: голос диктора дребезжал, отдавался эхом, тонул в шорохе и треске. Сообщение повторилось два раза, после чего соединение было разорвано. Через несколько секунд пришла эсэмэска с инструкцией по радиационной безопасности.

Рахматуллин попробовал дозвониться до супруги, но на дисплее высветилось сообщение «Ошибка соединения». Решил позвонить отцу (тот поднялся ещё до рассвета – Ильяс знал наверняка), но опять высветилось сообщение об ошибке. Тогда он положил мобильник на пассажирское сидение, включил заднюю передачу…

В салонном зеркале увидел: несколько человек смотрят в одну сторону, держа руки козырьком. Он медленно и осторожно развернул автомобиль. Справа – строения мотеля, слева – рассветный восток, и туда в эти мгновения были устремлены взгляды. Ильясу обзор загораживали бензоколонка и грузовая «газель», вставшая у крайнего заправочного аппарата. Однако, проезжая мимо, он повернул голову налево – и через пространство автозаправки увидел нечто, заставившее его немедленно остановить машину.

Это были чёрные облака, поднимающиеся из-за вершин ближайших перелесков и невероятно сильные всполохи на фоне рассветного неба.

Самая «светомузыка» уже закончилась: он видел остаточное сияние, догорание раскалённого вещества. Судя по направлению, взрывы происходили на стартовых позициях и местах дислокации Новосибирской дивизии РВСН, то есть в районе Пашино и восточнее. Взрывов слышно не было, земля не содрогалась.

Рахматуллин заглушил двигатель, вышел из машины. В тот же миг заря утонула в белом свете. Ослепительная оранжевая звезда вспыхнула низко над горизонтом. Разгоралась мгновение – нестерпимый блеск продержался секунд пять. Затем свечение стало слабеть, и рассветное сияние вновь окрасило небосклон в розово-алые тона. Но свет далёкой вспышки не исчез совсем – он сжался до небольшого зарева, а сама отгоревшая звезда превратилась в красный овал, зависший в приземном мареве. Через несколько секунд овал совсем исчез, окутавшись чёрным облаком, которое подпиралось снизу толстым столбом такого же чёрного дыма. Медленно, почти незаметно рос страшный гриб, в безмолвии затихшей природы.

Взрыв, который наблюдал Ильяс, произошёл явно ближе остальных и несколько южнее. На таком расстоянии, конечно, невозможно было определить точно, где случилась катастрофа, но если предположить, что череда первых ударов была нанесена по позиционному району, то теперь цель была в пределах города.

Рахматуллин некоторое время смотрел, как поднимается далёкая чёрная туча, и собрался уже сесть в машину… но восток вновь озарился нестерпимо ярким оранжевым сиянием. Ильяс зажмурился, прикрылся рукой, словно от дальнего света фар, включённых в паре метров от лица. И опять повторилась картина с быстро разгорающейся и медленно угасающей звездой, на месте которой возникло тёмное облако. В этот раз ядерный исполин вырос ещё южнее, он был светлее предыдущих и чуть в стороне от остальной группы атомных «протуберанцев».

Со стороны мотеля послышались возгласы. С мансарды кто-то показывал туда, где над перелесками возвышалась ретрансляционная башня и, если приглядеться, различалось слабое свечение. С верхних окон было видно, как правее башни происходят множественные ядерные взрывы – далеко, скорее всего, в районе Барнаула (там тоже имелся позиционный район РВСН).

В нескольких шагах от Рахматуллина смешались паника и цинизм. Кто-то кричал от горя, произнося имена родных людей, остававшихся в эти минуты в городе, а на обочине трассы компания молодых людей, обмениваясь меж собой матерными репликами, снимала на мобильники небывалое «кино».

Ильяс сел за руль, выехал на дорогу и направил машину в сторону Новосибирска. Сейчас он находился в таком состоянии, что не задумывался о смертельной опасности, которая могла ему грозить: все мысли были заняты судьбой семьи.

***

Когда автомобиль набрал скорость, Ильяс снова попробовал дозвониться до супруги. И опять высветилось сообщение об ошибке сети. Включил радио. На коротких волнах раздавался только шум, иногда перекрываемый треском. На средних волнах стоял беспрерывный треск и сопровождался он подвыванием на низких частотах, на длинных – приёмнику удалось найти три рабочих канала, но на них был лишь какой гудок, который искажался и через несколько секунд тонул в шуме. Приёмник, теряя волну, начинал автоматический поиск. Потыкав кнопки, он нашёл волну радиостанции «Маяк».

Мужской голос дважды повторял сообщение: «Внимание всем! Воздушная тревога! Радиационная опасность!» – после этого, женский голос зачитывал инструкцию. Рекомендовалось немедленно укрыться в подвале, цокольном помещении или в бомбоубежище. Звучали слова: «Возьмите с собой личные документы, средства индивидуальной защиты, запас воды и продовольствия. Примите меры по защите пищевых продуктов и воды от возможного заражения. Перед уходом отключите нагревательные приборы, электричество, перекройте газ и воду. Плотно закройте окна и форточки, вентиляционные отверстия». Помехи то полностью заглушали голос диктора, то искажали его. «Если вы находитесь на открытом пространстве, примите меры защиты от поражающих факторов атомного взрыва: светового излучения, ударной воздушной волны и радиации…» Треск и вой, какие-то непонятные звуки. «Если вы совершаете поездку на личном транспортном средстве, немедленно остановитесь…»

Ильяс раз за разом пытался дозвониться до жены, до родителей, до брата и сестёр – увы, мобильник сигнализировал отбой и высвечивал сообщение «Ошибка сети».

Рахматуллина покинула решительность. Его внимание совершенно отвлеклось от дороги, в руках была слабость, грудь сдавливали спазмы, как при рыдании. Он остановил машину и выскочил из неё, даже не закрыв дверь. Пробежал с десяток метров вперёд и остановился. Несколько секунд смотрел вдаль, где восходящее солнце красной каймой обрисовывало чёрные силуэты смертоносных туч. Потом вернулся, облокотился на кабину и обхватил голову ладонями. В сторону Омска проехала фура: её водитель дважды просигналил, моргнул «дальним» и что-то прокричал в открытое окно… Ильяс различил лишь слово «война».

Что же делать? В городе огонь и радиация, каждый вдох чреват смертельной опасностью для человека. Да что там для человека – для всего живого! Одежда, волосы, кожа – всё моментально впитывает распадающееся вещество, превращая живые организмы в такую же распадающуюся субстанцию. Можно ли там спасти кого-нибудь? Надо ли рисковать своей жизнью ради тех, кто в ближайшие часы превратится в радиоактивное мясо?

На мгновение в памяти всплыла история, поразившая его в детстве. Эпизод из жизни Чингсхана – он бросил свою молодую жену Бёрьте на поругание врагу… бросил, чтобы спасти собственную жизнь. Ах, судьба! А что в Казани? Что с родителями? Он поедет туда… и что им скажет? если найдёт их живыми… Брату, сёстрам, что скажет? Что остановился, не доехав до города… и повернул обратно?! А перед собой он сможет оправдаться?

Ильяс отошёл от автомобиля, встал лицом к востоку. Постоял так со сжатыми кулаками, потом опустился на колени и поднёс ладони к лицу. Он произносил дуа[33]. Совсем не религиозный в повседневной жизни Рахматуллин в этот момент искал помощи у Всевышнего.

Минуты две он молился. Затем поднялся на ноги, машинально стряхнул с брюк пыль и травинки.

Самообладание возвращалось к Ильясу. Он едет в сторону взметнувшихся к небу дымов, но тех, к кому он спешил, возможно, уже нет в живых. Там – ад. Он и сам сгинет в этом аду. Но он – мужчина. Он должен дойти до конца, и если суждено ему сгинуть – сгинет. По крайней мере, его совесть будет чиста. Лучше погибнуть, чем до конца жизни носить на сердце клеймо труса. Но нет! Не может быть, чтобы они погибли – жена и дети! Ведь была объявлена тревога, хотя и поздно. А в городе есть убежища, и метро недалеко от их дома. Надо спешить к ним!

Он сел в машину и продолжил путь. Почти все встречные автомобили сигналили и мигали дальним светом. Попадался транспорт, оставленный на обочине: видимо, люди, выполняя рекомендации МЧС, покидали авто, чтобы найти более-менее безопасную лёжку. Но вообще, в этот ранний час автомобилей было мало.

У перекрёстка напротив посёлка Лесная Поляна Рахматуллин увидел десятка два фур, стоявших на обочине в направлении Омска, и три машины автоинспекции: одна – у середины колонны, где собралось полтора десятка водителей и четверо полицейских (между ними, кажется, шёл спор), другая – во главе, третья – метрах в ста от конца, и её экипаж останавливал грузовики, проверял документы, после чего некоторых отпускал.

«Маяк» всё так же передавал предупреждение о воздушном нападении и инструкции МЧС. Как показалось Рахматуллину, помехи усилились. Вскоре помехи и бесконечное повторение одних и тех же фраз стали раздражать Ильяса – он выключил приёмник. Дозвониться до родных по-прежнему не удавалось.

У деревни Белобородово стояла «пятнашка»[34] ДПС. Вооружённые автоматами полицейские, выбирая по каким-то признакам машины из потока, останавливали некоторые, проверяли документы водителей. Ильяс на своём «форде» проехал мимо беспрепятственно.

За тридцать пять вёрст до города он попал в автомобильный затор. В этом месте трасса «Иртыш» делала крюк в обход посёлка Коченёво, а старая прямая дорога к Новосибирску проходила по окраине населённого пункта. На объезд Рахматуллина не пустили: перед ним был пикет, и около двух десятков уполномоченных (составлявших пары инспектор ДПС—солдат ВАИ) останавливали всех без исключения. Долговязый, немного хромающий инспектор, с противогазной сумкой через плечо, в каске и бронежилете, поинтересовался у Ильяса, куда тот направляется? Рахматуллин объяснил, что едет домой. Тогда долговязый скороговоркой спросил, не является ли Ильяс сотрудником специальных служб, действующим офицером армии или полиции? Услышав «нет», предложил оставить машину где-то поблизости, после чего решать вопрос дальнейшего продвижения в комендатуре Коченёвского района.

Рахматуллин свернул на старую дорогу. Но далеко проехать не получилось. Он только миновал дамбу возле турбазы «У озера», потом – поворот на Кумысный… и всё – дальше, насколько можно было обозреть, стояли машины, между ними сновали люди. Слева – вспаханное поле, справа, шагах в ста от дороги, – несколько кирпичных строений полузаброшенного вида и полдюжины сельскохозяйственных агрегатов. В обратную сторону движение было свободным. Многие сгоняли свои машины на обочину и дальше шли пешком.

Впереди от трассы отходила просёлочная дорога, ещё дальше – другая. Вдоль них уже начали скапливаться оставленные хозяевами автомобили. Ильяс вырулил «форд» на обочину, проехал вперёд и повернул на второй просёлок. Отъехав от трассы метров на сто пятьдесят, свернул за небольшие заросли кустарника и выключил мотор.

На заднем сидении была сумка. Он выложил из неё сменную одежду, подарки детям и жене, гостинцы от родных – оставил: полотенце, зубную пасту со щёткой, кепку, солнцезащитные очки. Надел ветровку (в ней были документы и деньги), после этого закрыл машину и с сумкой в руке пошёл к трассе.

Перед ним оставила свой автомобиль русская пожилая пара; эти двое подождали, пока мимо проедет машина и пройдёт Ильяс, а потом медленно побрели следом. Глаза женщины были полны слёз. Она то и дело подносила к лицу платочек, а на Рахматуллина взглянула с такой мольбой и тоской, что у него комок в горле застрял. Но чем он мог помочь женщине и её спутнику? Возможно, сейчас в таком же душевном состоянии находилась его семья.

Два ближайших взрывовых облака отсюда выглядели внушительно и зловеще. Солнце было выше, но, казалось, ещё немного – и они закроют светило. Воздушные течения рассеяли и отнесли в сторону вершины клубящихся столбов. Зрелище напомнило Ильясу рисунки из читанной когда-то детской книги о волшебной лампе: высвобождающийся из лампы джин с дымным телом выглядел примерно так же. Правое облако было светлым, почти сизовато-белёсым, левое – в основном, серым. От земли за ними тянулись тёмные шлейфы, сгущавшиеся к середине до плотной черноты – вероятно, дымы пожаров.

Севернее и, очевидно, на много километров дальше, вздымалось не меньше десятка коричнево-серых дымопылевых столбов. Самые дальние были едва заметны в помутневшем приземном слое воздуха. Ильяс надеялся, что это – последствия взрывов в позиционном районе дивизии РВСН, что находился к востоку от города, потому что если эти «протуберанцы» взметнулись над городом, то в его кварталах вряд ли осталось что-то живое.

Тихий плач, стоны и причитания были слышны отовсюду. К грозным исполинским столбам радиоактивного пепла были устремлены сотни пар глаз. Многим пожилым людям становилось плохо, некоторые – садились на землю, близкие им давали какие-то капли или таблетки. Даже Ильяс – молодой крепкий мужчина – почувствовал слабость в ногах и лёгкий приступ тошноты. Стараясь отогнать беспокоящие мысли, он стал прикидывать, как бы узнать о положении в городе и поскорее до него добраться.

Вышел на дорогу. Одна из легковых машин (она ехала со стороны Новосибирска) приостановилась, и водитель стал отвечать на вопросы собирающихся возле него людей. Ильяс поспешил к нему. Через две минуты он уже знал, что затор растянулся километра на три, до речки Камышенки: там военные перекрыли дорогу и сооружают блокпост. У поста или в посёлке можно получить респиратор, противогаз и антирадиационные препараты. В сторону Новосибирска пропускают грузовики для вывоза людей, водителям дают сопровождающего (полицейского, спасателя или военного) и они едут вместе. Пока есть движение только в ту сторону, а оттуда ещё ни одной отосланной машины не возвратилось. Известно, что ядерный взрыв произошёл в районе ГЭС: плотина не разрушена, но пожар охватил дачные и коттеджные посёлки поблизости, станция прекратила подачу электроэнергии. Ещё один взрыв произошёл на ТЭЦ[35]-5, остальные – в позиционном районе ракетной дивизии. Военные говорят, что боеголовок было много, до полусотни, но большинство удалось сбить.

А ещё ходят разговоры, что с минуты на минуту может начаться новый налёт, могут ударить и по Коченёву, потому что тут – техническое подразделение ракетной дивизии, нефтеперерабатывающий завод, спасательный центр МЧС, а за объездной дорогой – станция космической связи. При этих словах Ильяс почувствовал на спине холод – он инстинктивно поднял взгляд к небу. Раздался сдерживаемый женский вскрик. Оттеснив нескольких человек, к водителю подошёл парень с короткой стрижкой и в спортивной куртке. Кладя немаленькую руку на спущенное стекло и наклоняясь, проговорил низким голосом:

– Ты что панику разводишь? Вали отсюда, пока я тебя не отправил сам знаешь куда. Быстро!

Водитель поспешил скрыться, а парень, отворачиваясь от него, ухмыльнулся:

– Панику разводит, козёл. Народ и так на взводе. Да таких спасцентров и заводов по области знаете сколько? Будут они тратить свои ракеты на всякую х-х… деревню…

***

Ильяс направился в сторону блокпоста. В том же направлении шли или пытались ехать на машинах многие и многие десятки людей – в одиночку, семьями, компаниями, объединившись со случайными попутчиками. Он машинально достал телефон, чтобы в очередной раз набрать номер супруги, но мобильная связь отсутствовала полностью, о чём свидетельствовала надпись на дисплее: «Нет сети». «Наверное, из-за того, что город без электричества, электростанцию взорвали», – подумал Ильяс.

Он с семьёй жил возле станции метро «Гагаринская», в квартале называемом «Линейный». Позиционный район ракетной дивизии находится к северо-востоку от города, вёрстах в двадцати. Новосибирская ГЭС была за южной окраиной, примерно на таком же расстоянии. А вот пятая ТЭЦ располагалась в пределах города, и даже недалеко от их дома, навскидку – вёрстах в десяти-пятнадцати: её трубы и выпускаемый ими пар были хорошо видны из окон квартиры.

Рахматуллин спешил. Затор становился всё плотнее из-за тех, кто ехал по обочине и выезжал на встречку; то и дело по этой причине возникали перепалки, звучала ругань, перекрываемая автомобильными сигналами. Где-то в середине затора Ильяс увидел военных. Два БТРа и машина ДПС ехали по стороне дороги, ведущей в Омск. Через мегафон инспектор требовал освободить полосу для встречного транспорта и спецмашин. Следом двигался «уазик», сохраняя дистанцию от броневиков метров в тридцать. Офицер через громкоговорители на крыше салона вещал: «Граждане! Запасайтесь водой! Заполняйте все доступные ёмкости водой для питья, готовки и гигиенических нужд. Воду можно набрать дальше в реке, но мы рекомендуем вам возвратиться и наполнить имеющиеся ёмкости в водохранилище – в нескольких сотнях метрах отсюда по направлению к Омску. Радиоактивные облака от эпицентров сейчас относятся ветром на юго-восток, но ветер может поменяться. Не медлите! Граждане! Запасайтесь водой…»

Наконец Ильяс добрался до речки, где военные сооружали пост. Здесь стоял подъёмный кран и грузовик с бетонными блоками в кузове. Полосы разделили металлическим сеточным забором и половину дороги перекрыли, рядом – три брезентовые палатки. Поперёк направления трассы по обе стороны от проезжей части солдаты в ОЗК натягивали колючую проволоку.

Офицер в капитанском звании беспрестанно повторял в громкоговоритель, установленный на командно-штабную машину: «Граждане, проезд и пеший проход в сторону Новосибирска осуществляется только по специальным пропускам. Медицинские работники, военнослужащие, сотрудники МВД, МЧС и ФСБ могут получить пропуск непосредственно тут, на территории контрольно-пропускного пункта – в случае предоставления необходимых документов. Остальным категориям граждан – обращаться в Коченёвскую комендатуру, к заместителю коменданта подполковнику Грищуку. Адрес комендатуры вам укажут на Коченёвском КПП[36]. Всем военнообязанным немедленно направляться к комендатуре; при себе иметь военный билет и паспорт. Въезд в Коченёво на личном транспорте разрешён только для постоянно проживающих в посёлке». Потом, выдержав минутную паузу, он начинал зачитывать это объявление заново. Вокруг собралась довольно значительная толпа: одни люди – подходили, другие – уходили. Несколько солдат, стоявших перед офицером, громко объясняли, куда следует пройти, указывали адреса. Чаще прочих звучал вопрос: «Как пройти в комендатуру?»

Поодаль, возле двух «Уралов», стояли армейский капитан и старший лейтенант МЧС. В кузовах – коробки с противогазами, респираторами и аптечками. Дальше – фургон «газель», с общезащитными комплектами изолирующего типа и дозиметрами: их выдавали водителям, отправляющимся в сторону Новосибирска. Рядом стояла «буханка», загруженная химпрепаратами обеззараживания. На её крыше было установлено большое табло, которое Ильяс видел ещё с того места, где съехал на машине с трассы. Надпись в виде бегущей строки гласила: «Сохраняйте спокойствие. Радиационный фон в пределах нормы – 0,18 мкЗв/ч».

Свободно пропускали только пешеходов, и Рахматуллин прошёл пост без задержки. Пришлось лишь немного потолкаться в людском потоке, проходя по узкому коридору между стоявшими в очереди машинами и ограждением моста через Камышенку. В этом месте десятки людей выскакивали из толпы и спускались к речке, чтобы набрать воды в бутылку или попить с рук. Русло речки было совсем узким, не более трёх метров, а берега рыхлые и поросшие кустами. Вода замутилась, на её поверхности плавали листья и трава.

Перейдя на другую сторону, Ильяс подошёл к машине с противогазами и спросил:

– Капитан, противогаз получить можно?

– Военнообязанный?

– Да.

– Тогда немедленно отправляйтесь к комендатуре. Там получите всё необходимое.

– Вопросов больше не имею, – пробормотал Ильяс, делая шаг назад, и направился вдоль трассы к повороту на Коченёво (до него было метров четыреста).

Ещё с того момента, когда он оставил свою машину, Рахматуллин приглядывался к людям, пытаясь найти татар. На посту он заметил одного мужчину лет тридцати семи – сорока, который, судя по внешности, мог быть его соплеменником. Сейчас он шёл чуть впереди. Ильяс догнал его и, застенчиво улыбаясь, спросил на татарском языке:

– Извини, брат. Ты татарин?

Тот, мгновенно оглядев Рахматуллина, ответил на родном, но вполне понятном Ильясу языке:

– Нет. Я башкир.

Ильяс извинился, замедлил шаг, чтобы отстать.

Спустя несколько минут он дошёл до Т-образного Коченёвского перекрёстка. Его внимание привлекла медленно двигающаяся фура с надписью «Магнит»: она ехала со стороны Новосибирска. Когда грузовик почти поравнялся с Ильясом, он крикнул водителю, выглядывавшему в открытое окно:

– Что там в городе? Ты оттуда?

– Там … (безнадёжно плохо), – отвечал водила, тормозя машину и высовываясь из окна.

Видно, ему хотелось поделиться впечатлениями.

– Ты на той стороне был?[37] Ты вообще где был, когда … (рвануло)? – спрашивал Ильяс, подходя к грузовику.

Сразу же тут стали собираться люди.

– Я на этой стороне уже ехал. Перед Толмачёво, километра за два. А тут как … (ахнуло)! У меня прицеп чуть не перевернуло. Не, сначала светло стало… я подумал, что солнце из-за туч вышло, только очень светло, тени такие сразу длинные появились. Я еду, смотрю – мне навстречу сигналят и дальним моргают. И ещё вижу – все останавливаются и народ из машин кидается кто куда. Зеркала мои светят как прожекторы. Стал тормозить. Только спрыгнул на землю, тут ка-ак … (долбанёт)! Звук пошёл, как будто поезд на тебя сейчас наедет, а потом ка-ак … (ухнет)! Земля подпрыгнула, грохот стоит, всё гудит, у меня прицеп качает! Там бабы какие-то как завизжат! Да я сам в Чечне воевал, а тут…

Рассказ водителя прервал окрик инспекторов ДПС, чей автомобиль стоял за перекрёстком: «Водитель „Магнита“, не блокируйте движение! Быстро проезжайте!»

– А в городе, в городе что? – допытывался в отчаянии Рахматуллин.

– Не знаю. Сам не видел, но народ говорит, … (плохо) там. Где-то ближе к центру … (долбануло). Я-то сам из Прокудского. Да вон, вояки народ уже начали пропускать, может, там то-то в курсе?

Водитель нажал на газ, и машина, качнувшись, тронулась с места.

Рахматуллин поглядел в ту сторону, где в сизой дымке тонул город, а к небу возносились громадные дымные столбы. По подъездной дороге к Коченёво действительно двигались машины, и не только грузовые, как ранее, но теперь даже большей частью легковые. «Зачем вообще они тормозят легковушки?» – с недоумением подумал он и пошёл в сторону посёлка. Не было смысла ждать беженцев из Новосибирска: вряд ли те, кто находился в момент атаки в городе, успели доехать сюда. Скорее всего, это те люди, которые были в пути по эту сторону Оби, может быть, с городских окраин или пригородов. Что они могут рассказать об обстановке в центре? Ничего.

На выезде из Коченёво, метрах в пятидесяти от трассы, также имелся контрольно-пропускной пункт, на нём несколько солдат и один офицер: все одеты в ОЗК-Ф[38], на ремнях – сумки с противогазами. Они проверяли только гражданские автомобили, выезжающие из посёлка. Какие требования у военных Ильяс не знал, но видел, что некоторых разворачивали, и офицер на уговоры и требования этих людей отвечал жёстко.

Здесь также имелось табло с данными об уровне радиационного фона. Стоявший рядом солдат устало повторял: «Комендатура прямо, до следующего регулировщика. Он покажет дорогу дальше». На солдате была каска с белой полосой, в руке – красный флажок. Его автомат, плотно прижатый к груди натянутым через плечо ремнём, был без магазина. Ильяс молча прошёл мимо.

Рахматуллин был военнообязанным. Срочную службу проходил двенадцать лет назад и являлся старшим сержантом запаса, разведчиком-стрелком. Всегда считал: если понадобится, то без раздумий пойдёт в армию защищать Родину. Только идти в комендатуру сейчас, когда в горящем городе живыми – возможно, раненными – оставались его жена и дети, а до самого города тридцать с чем-то вёрст, ему не хотелось. Судьба семьи сейчас волновала его больше, чем судьба всего мира и его личная. Поэтому он всё время высматривал кого-нибудь, с кем можно было бы сговориться и попробовать проникнуть в город в обход блокпостов. Добыть средства защиты – и рвануть… Ведь военные успели поставить блокпосты только на трассе, вблизи мест дислокации – в этом Ильяс был уверен. Сговориться для совместного вояжа он был готов с кем угодно, но всё же отдал бы предпочтение кому-то из своих – из татар. И Ильяс искал в окружающих родные черты, прислушивался, надеясь услышать родную речь.

Вот он увидел двух женщин: похоже, татарки. Они шли от Т-образного перекрёстка и несли в руках несколько бутылок воды. Подойти? Может, с ними мужчины? Он прошёл метров двести, не выпуская их из виду. Видимо, мужчин с ними нет. Им можно было бы предложить свою помощь, но тогда это отвлекло бы его от главной цели – пробраться в город.

Улица, по которой он шёл, была названа в честь Пушкина. Обычная деревенская, на которой с трудом разъезжаются две легковушки, а пешеходам приходится сходить с проезжей части, чтобы пропустить автомобиль. По обе стороны вдоль заборов жёлтые трубы газопроводной сети. Там, где они пересекали улицу своеобразной аркой в виде буквы «П», грузовики ехали очень медленно, потому что груз в их кузовах иной раз лишь сантиметров двадцать не доставал до трубы. Тут чаще ехали гражданские автомобили. По левую руку от Ильяса, за домами и огородами, была видна другая улица, параллельная: по ней в сторону трассы то и дело проезжали военные грузовики, машины МЧС, иногда были видны колонны солдат в десять-пятнадцать человек.

Рахматуллин дошёл до места, где улица Пушкина пересекалась с улицей Энтузиастов. Здесь топтался очередной солдат-регулировщик. Без всякого энтузиазма, делая долгие паузы, он повторял: «До комендатуры прямо, до следующего регулировщика» – и слабым взмахом флажка указывал направление. В нескольких шагах от него стоял автомобиль «Киа». Водительская дверь открылась, и из машины вышел молодой мужчина лет тридцати. «Татарин», – предположил Ильяс, приметив в незнакомце искомые черты. А к тому в это время подходили двое: мужчина (моложе первого лет на пять), и женщина (беременная: с виду месяце на седьмом).

Ильяс направился к ним. Подойдя, поздоровался по-татарски, дождался ответного приветствия. Теперь сомнений не было – татары. Рахматуллин представился и завязал разговор на родном языке.

Мужчину, которого Ильяс увидел первым, звали Дамир, и он тоже ехал в Новосибирск. Его попутчики – сестра Алина и свояк Улан: они возвращались из Елабуги, откуда и был родом Улан. Оказывается, эти люди заехали в Коченёво той дорогой, что ответвлялась от трассы ещё до поста. Возможно, именно на ней и оставил Рахматуллин свою машину. Узнав, что в направлении Новосибирска не пропускают, решили окольным путём доехать до аэропорта Толмачёво, надеясь отправить оттуда в Казань Алину. Однако на выезде из посёлка военные их завернули, да и сами они засомневались, что из аэропорта теперь можно улететь, даже беременной женщине. Несколько минут назад родственники решили разделиться: Дамир собирался попасть в Новосибирск, где у него оставались родные, а Улан должен везти жену к родителям в Елабугу. Сейчас они намеревались найти попутную машину или автобус до Казани. Дамир хотел оставить машину при себе: на случай, если придётся вывозить родственников из горящего города.

Быстро рассудив, Ильяс предложил Улану взять свой «форд». Подумал: «Может, теперь сяду в него не скоро. Семью можно отправить с Дамиром (иншалла!). Даже если мне не хватит места, выберусь как-нибудь. Из города с семьёй можно выехать и на транспорте военных или МЧС – они ведь обязательно займутся эвакуацией людей. Так больше шансов сохранить машину».

Улан водительские права имел – он сразу согласился с предложением. Ильяс написал доверенность, а на диктофоны в мобильниках зачитал её текст и от себя добавил, что передаёт машину добровольно, чтобы новые владельцы благополучно добрались до Елабуги… ну и назвал адрес родителей в Кирби. Потом попросил у Улана доверенность и написал адрес отцовского дома с обратной стороны листа. Теперь он был спокоен за своего американского «коня».

Потом все вместе на автомобиле Дамира поехали туда, где Ильяс оставил «форд». Они ехали, разговаривали, и Ильяс всё больше убеждался, что он правильно решил отдать свою машину этим людям. Если его сейчас поставят под ружьё, а такое очень даже может быть, то сохранится ли машина тут, в чистом поле? Ехать на ней – тоже обременительное занятие, так как военные понаставили блок-постов. Хотя, к чему такие строгости? Почему передвигаться на личном автомобиле нельзя, а пешком – пожалуйста?

Автомобилей на просёлке скопилось уже довольно много, на трассе затор тоже заметно увеличился. Машину отыскали по наитию: навигатор теперь не отмечал координаты, даже область не определял. Рахматуллин забрал из салона некоторые свои вещи, затолкал их в сумку и передал ключ Улану. Родственники переложили поклажу в «форд», Улан сел за руль, его супруга – на заднее сидение. На листе бумаги Ильяс записал для Улана адреса брата в Казани.

Они уехали.

– Ну что, хочешь в город пробираться? – спросил Дамир, когда Ильяс устроился на переднем сидении его машины (он говорил по-татарски).

– Да. А ты что думаешь?

– Я тоже. Ты же спрашивал уже. Я так просто говорю… Надо только дорогу узнать. Навигатор карты показывает – будешь смотреть и говорить мне, куда ехать.

– Нам нужны противогазы, ОЗК. Я так понял, что их выдают врачам, полиции, эфэсбешникам. Ты кем работаешь?

Дамир ухмыльнулся:

– Нет, я не мент. На фирме работаю, продажа канцелярских товаров.

– Мы можем пойти в военкомат… ну, в комендатуру… и получить там всё. Запишут нас куда-то и выдадут. После этого мы по-тихому утечём.

Ильяс, говоря по-татарски, испытывал некоторые трудности: он привык разговаривать на русском, и ему сейчас было сложно подбирать подходящие выражения. Ильяс даже подумал, не предложить ли перейти на русский, но постеснялся озвучить эту мысль соплеменнику. Дамир, похоже, думал на родном языке и поэтому его татарская речь была беглой: Рахматуллину до сих пор было всё понятно, но приходилось напрягаться и иногда догадываться о смысле быстро произнесённого слова.

Дамир, немного помолчал, наверное, взвешивая предложение Ильса.

– А если мы не сможем оттуда уйти? Запишут, заберут документы – и отправят в казарму. Если уйдём, нас объявят дезертирами. Лучше вообще не ходить туда.

– Без защиты как мы будем в городе? Там же радиация. А шанс терять не хочется, тут всего километров тридцать.

– Может, купить у какого-нибудь прапорщика? Или солдата? Солдат за бутылку водки свой противогаз отдаст.

– Нет, война началась, атомные бомбы взрываются. Они же не такие дураки, чтобы свой противогаз продать.

– Э!.. – Дамир сделал рукой жест. – Украдут у другого солдата. Что, ты их не знаешь? Русский солдат за бутылку водки родную мать в бродячий цирк отдаст.

– Можно попробовать. Только нужно два противогаза. Там, на посту, офицеры раздают ОЗК, противогазы, дозиметры, препараты. Я видел: журнал у них, они записывают паспорт, диплом – и выдают.

– Ну, поедем.

Приподняв на мгновение плечи, Ильяс согласился:

– Поедем, – но тут же добавил. – Только ещё вариант есть: можем доехать до комендатуры, я один пойду, посмотрю, а ты подождёшь в машине. Хотя – это потеря времени.

– Да, лучше сразу ехать.

– Тогда поехали. Будет пост, попробуем купить снаряжение.

Уже когда машина тронулась, Дамир спросил:

– По Северному объезду?

– Зачем? Далеко получится. Проедем Коченёво, потом по полю, чтобы объехать посты, и выедем на трассу. Два-три километра петлю сделаем.

Он помолчал пару секунд и добавил по-русски:

– И дальше – по Омскому тракту.

– Хорошо, – ответил ему Дамир на татарском.

– Там даже если будут дальше посты, то сдадим назад и объедем, – снова перешёл на родной язык Рахматуллин. – Они же не успели везде перекрыть. И зачем они это делают?

– Я тоже так думаю.

Подъезжая к развилке, где одна дорога вела к железнодорожным путям, а вторая – к спасательному центру МЧС, Ильяс предложил:

– Дамир, давай поедем к МЧС. Вон, видишь, «Уралы» оттуда едут? Спросим у караульных про ОЗК.

Его напарник без лишних слов свернул к «центроспасу».

Однако купить защитные средства им не удалось. Солдаты и офицеры на пропускном пункте объяснили: они облачены в личные ОЗК, и на каждого – по одному противогазу, а запасная амуниция находится на охраняемых складах.

Не солоно хлебавши, повернули обратно в Коченёво. Но их ждал неприятный сюрприз: дорога, по которой они уже проезжали полчаса назад, оказалась перекрыта военными. Заметили, наверное, что люди пользуются обходные путями и стали брать их под контроль. На вопрос Дамира, зачем вообще закрывать населённый пункт, один из офицеров ответил, что теперь Коченёво является особо охраняемой территорией, так как здесь находятся жизненно важные объекты: военные части, завод, птицефабрика, элеватор, тяговая подстанция, малый железнодорожный узел и даже заразный скотомогильник. Перед тем, как развернуться и уехать, Дамир сказал:

– Раньше, когда мир был, генералов охраняли, эфэсбешников, эмведешников, которые фабрики и заводы крышевали и воровали с них, а война началась – стали охранять то, что ещё не разворовали. Россия, да… Что ещё сказать?

Офицеры молча отвели взгляды.

Из-за того, что дороги быстро перекрывались, напарники переиграли план. Объехав Коченёво с востока, они вновь оказались в посёлке в районе птицефабрики (здесь проезд ещё не был перекрыт), дальше двигались вдоль железнодорожных путей и мимо садовых участков. Было видно, что на путях стоит множество поездов, в том числе и пассажирских. За полчаса проехали около двадцати пяти вёрст и оказались в посёлке Чик.

В Чике имелось шоссе, которое, пересекая железнодорожные пути, вело к трассе, то есть к Омскому тракту, и совсем недалеко отсюда находился Новосибирский аэропорт. До города оставалось около двадцати вёрст. Облака, рождённые радиоактивным веществом объёмом с двухпудовую гирю, выглядели отсюда совершенно колоссально – километров десять-двенадцать в высоту, как минимум. Тянувшийся далеко в сторону, светлый «протуберанец» над взорванной гидроэлектростанцией был ближе остальных.

Каких-либо разрушений или повреждений Ильяс и Дамир не замечали, однако бросалось в глаза безлюдье посёлка. Проехав Чик по его окраине, они увидели только трёх инспекторов ДПС, которые стояли в самом конце улицы Терешковой; те были вооружены автоматами «АКС-У», и через плечо у каждого была перекинута сумка с противогазом. При этом автомобили на дороге встречались, правда, почти все ехали со стороны Новосибирска.

Остановились возле инспекторов. Дамир обратился к одному из них, стоявшему отдельно от своих товарищей прямо на проезжей части:

– Старлей, что слышно? На трассу выехать можно?

Тот приблизился.

– А вы куда направляетесь?

– Да вот тут, в Толмачёво. Родственников хотим забрать. В Казань их отвезём.

– Документы, пожалуйста, предъявите.

– Да не вопрос, – и Дамир, достав из кармана ветровки права и свидетельство о регистрации автомобиля, передал их старшему лейтенанту.

Подошли к машине и двое других инспекторов.

– А что так? – спросил старлей, посмотрев документы. – Машина у вас зарегистрирована в Новосибирске. Живёте, наверное, тоже там? А родственники в Толмачёво… Паспорт ваш покажите ещё, пожалуйста.

– Зачем?

– И вы тоже паспорт предъявите, – обратился инспектор к Ильясу, наклонившись, чтобы заглянуть в салон, и пропуская мимо ушей вопрос Дамира.

– А вы имеете право проверять документы у пассажира? Только на стационарном посту можно. Думаете, я не знаю?

– Дамир Рифатович, – произнёс полицейский, взглянув ещё раз на права, – в стране объявлено военное положение… если вы не в курсе… война идёт.

– Я в курсе, что война.

– Ну, раз в курсе, то я вам объясняю. В режиме военного положения сотрудники ГИБДД имеют право проверить документы у любого гражданина. И кстати… И кстати, в мирное время сотрудники также имеют право проверять документы пассажиров, но только в том случае, если есть подозрение, например, в наличии у пассажира незарегистрированного оружия или наркотиков, или в совершении других незаконных действий. Так что мы имеем право проверить документы не только у вас лично, но и у вашего пассажира.

– И осмотреть автомобиль имеем право, – добавил один из подошедших инспекторов.

– А я имею какое-нибудь право? – задал вопрос Дамир, крепко сжимая обеими руками руль.

Ильяс в это время протягивал инспектору свой паспорт.

– У вас сохраняются все права и обязанности, которые были раньше. Просто выполняйте требования сотрудников. Мы здесь стоим не для того, чтобы нервы вам портить. И себе. Ну вот, и вы, Дамир Рифатович, и ваш пассажир… Ильяс Галимович, зарегистрированы в Новосибирске, а едете, как вы сказали, в Толмачёво за родственниками, и хотите их отвезти… Куда вы хотите их отвезти?

Ильяс почувствовал, что разговор с инспекторами принимает неприятный оборот. Ему с самого начала не понравилось, что Дамир ведёт себя с ними заносчиво, но промолчал, теперь же решил вмешаться:

– Мужики, мужики, постойте!

Ильяс вышел из машины.

– Мой друг на нервах просто. Мужики, я всё объясню.

Он приблизился к полицейским. Один из них, самый молодой, отошёл в сторону, беря автомат наизготовку.

– Мужики, вот мои права. Я отдал свою машину его брату, – Ильяс показал на Дамира. – Он повёз жену к себе в Елабугу, она беременная. А моя семья и его, – Ильяс снова указал на товарища, – там, в городе, в Новосибирске. Понимаете? Мы едем за ними.

– А почему ваш друг говорит, что вы едете в Толмачёво? – спросил полицейский, забравший документы.

– И почему вы здесь, – вступил в разговор третий инспектор, – а ваши семьи в Новосибирске?

– Я объясню, мужики. Я еду из Казани, он тоже. Родителей навещали. А семьи остались в городе, потому что дети в школу ходят, в детский сад. Теперь вот возвращаюсь, а тут ба-бах!.. Что делать? Не кинуть же семью! Вы же понимаете.

– А Толмачёво?

– Это – чтобы нас не завернули. Мы же по трассе ехали, по «Р-254», а там блокпост. Дорогу перекрыли, в город гражданских не пропускают. Мы поехали в объезд – тут вы стоите. Ну, мой друг подумал, что если скажет, что мы едем в Новосибирск, то вы нас развернёте, и тогда придётся опять объездными путями… А время-то идёт, сами понимаете. Мы же ни дозвониться не можем, никак по-другому узнать, что с ними. Подумали: Толмачёво ближе – вы в него пропустите.

– Вы из Казани вместе едете? – спросил второй полицейский.

– Нет. Мы возле этого… – Ильяс обратился к Дамиру, – как называется?

– Коченёво, – подсказал тот сердито.

– Да, возле Коченёво первый раз встретились, познакомились. Я отдал его брату свою машину, чтобы он с женой ехал в Елабугу, ну, через Казань, а мы поехали забирать свои семьи.

– Вы отдали машину человеку, которого впервые увидели? – инспектор с документами посмотрел на Ильяса слегка прищурившись.

– Да. А что такого? Написал доверенность и отдал.

– Ах, вы по доверенности машину передали?

– Да. А как же? Вы что думали? А если его остановят, а доверенности нет? Конечно, написал.

– Ясно. Ну, что будем с ними делать? – спросил инспектор своего напарника, постукивая документами по ладони.

– Что делать? Отпускай. Пусть едут. Не маленькие, сами пускай думают.

Инспектор взглянул на Дамира. Отделил паспорт и права Ильяса, возвращая их, сказал:

– Держите.

Потом протянул документы Дамиру. Встав чуть плечом к Ильясу и спиной к машине, сообщил:

– Значит, смотрите. Если сейчас поедете через железку, через Прокудское, то на трассу вы попадёте, но дальше вы вряд ли сможете проехать. Там вояки дорогу перекрыли. То же самое на развязке у терминала. Терминал знаете да где? Логистический парк. Там только по пропускам в направлении Новосибирска. А дальше аэропорт, он тоже оцеплен. Там уже всё перекрыто, наверное.

– А как нам проехать?

– Я вам никаких советов не даю. Я рассуждаю, что с вами может произойти, и как я поступил бы на вашем месте.

– Понял. Понял, дружище, – Ильяс слегка коснулся плеча инспектора ладонью.

– Я бы вообще на сторону железки не совался. Там основная трасса и полно важных объектов, которые вояки сейчас оцепляют, да и наша служба тоже. А вот тут, – он показал рукой вдоль железки, – можно проехать через поля до Красномайского и дальше. Хотя не везде проедешь. Так-то сухо, но от дождей остались колеи с водой. Или можно до Чистополья доехать, а оттуда по грунтовой до Новоозёрного.

– Дамир, ты слушаешь, да? – обернулся Ильяс к товарищу.

– Да, вот смотрю на карте, – ответил тот между делом вполголоса.

– Там меньше через поле ехать, и больше по нормальной дороге, если эту дорогу можно назвать нормальной, – продолжал инспектор. – От Новоозёрного уже близко до Красноглинного и Толмачёво. Это всё с этой стороны железки. А Толмачёво как раз с Ленинским районом города граничит. Но там до гидростанции недалеко. Видите, вот эта … (штука) небо подпирает? Это как раз там – гидростанцию взорвали. Сами думайте. Радиация и прочие прелести ядерной войны. Вам в какой район надо?

– Мне в Центральный, ему вот – возле метро «Площадь Маркса».

– А, ну ему проще. Как на тот берег перебраться, я даже не знаю. На мостах кордоны.

– Ладно, дружище, спасибо тебе. Спасибо мужики. Удачи вам!

– Нам всем теперь нужна удача, – отвечал один из полицейских.

– Это точно.

Тут Ильяс вспомнил, в чём он с товарищем нуждался.

– Мужики, ещё вопрос. Может, вы подскажете, где получить или у кого купить ОЗК и противогазы?

– ОЗК? Это вряд ли подскажем, – ответил старший (с виду) из полицейских, – а противогазы можете получить здесь, недалеко. Езжайте в ту сторону, увидите трансформаторную станцию справа, повернёте на улицу, которая напротив и по ней с полкилометра, наверное, до дворца культуры. Там бомбоубежище, пункт сбора и все дела. Только не знаю, дадут ли вам? Вы не местные, не поселковые. Эта хрень ведь для обеспечения местного населения, строгое количество. Хотя, может, там резерв есть?

– Да вы посмотрите дальше в магазине каком-нибудь, типа «Военторга» или «Охотника». Их же продают. Сейчас, конечно, все сидят в бомбоубежищах и подвалах, но, может, кто-то торгует или раздаёт? Эти магазины теперь всё равно переходят под частичное управление военных.

– А здесь, в городе, есть такой магазин? – спросил Дамир.

– Нет… Нету же?.. – обратился полицейский к своим напарникам.

– Нет, – отвечал один из них. – Кажется, нет. В торговом центре был отдел, вроде, но он закрыт.

– А что там с радиацией, что показывает? – Дамир указал на дозиметр, висящий на шее инспектора.

– Повышается, – ответил тот. – Вот уже стало двадцать девять микрорентгенов, а было двадцать пять, когда прибор получали. Норму повысили до пятидесяти микрорентген – по закону о военном времени, раньше была до тридцати. Но, говорят, опасный уровень только в двух-трёх километрах от взрыва и там, где облако от него над землёй стелется. Не знаю, посмотрим.

– Да успокаивают просто! И норму ещё будут повышать, увидишь. Тысячи будут по ихней норме.

Ещё раз поблагодарив полицейских, Ильяс и Дамир отправились искать местный дворец культуры. Собственно, искать не пришлось: через несколько минут выехали на площадь перед ДК. Тут было несколько человек, среди них – глава посёлка, которого звали Виктор Фёдорович. Ильяс и Дамир подошли к людям и начали разговор. Рахматуллин объяснил, в чём он с товарищем нуждается. Их начали спрашивать, где они были и что видели в это утро. Эти люди совершенно не были в курсе происходящего за пределами посёлка. Кабельная связь с Коченёво у главы поселения имелась, но ничего, кроме инструкций, он по ней не получал. На конкретные вопросы «Кто напал?» и «Что предпринимается?» следовали расплывчатые ответы и обещания вскоре всё прояснить. Путники рассказали об увиденном ими в Коченёво и по дороге сюда. Поделились пережитым и чиковцы.

Посёлок был поднят на ноги сиренами оповещения гражданской обороны. Оказывается, рядом с населённым пунктом находятся склады взрывчатых веществ, а ещё завод-лаборатория и полигон, где испытывают боеприпасы и проверяют на прочность всякого рода изделия, как военного, так и гражданского применения. Никто не мог серьёзно предположить, что началась атомная война. Здесь учения службы гражданской обороны – не редкость, но о них заранее предупреждают и проводят ближе к середине дня. Когда местное подразделение ГО устраивает тренировку или проверяет систему оповещения, то запускается лишь звуковой сигнал, то есть сирена. В этот раз после её полуминутного звучания, через репродукторы пошла трансляция голосового объявления о воздушной тревоге и опасности радиационного заражения – потом сирена и голос многократно чередовались. Но это вызвало непонимание у людей. И только когда они начали получать сообщения на телефоны и включать радиоприёмники, стало приходить осознание того факта, что обычная тут шуточная фраза при звуках сирен: «Война началась!» – в этот раз шуткой не была.

Выслушав Ильяса и Дамира, чиковцы выделили им по респиратору, с запасными фильтрами, медицинский набор, включающий и антирадиационные препараты, а также карманный дозиметр советского производства «ДКП 50А» – наподобие авторучки. ОЗК тут не было. Общезащитные комплекты имелись на складах и на заводе, но с момента объявления атомной тревоги допуск на эти объекты был ограничен.

Поблагодарив людей и тепло попрощавшись с ними, Ильяс и Дамир выехали из Чика в сторону посёлка Чистополье. На десятки вёрст вокруг открывались просторы, перечёркнутые полосками грунтовых дорог, с редкими деревьями вдоль них. Новосибирск был слева по ходу движения. Соотнося очевидность с картой, Ильяс и Дамир выяснили, что правый атомный гриб вырос на месте гидроэлектростанции: он имел белёсый цвет, видимо, из-за большого количества водяного пара. Левее и примерно на таком же отдалении поднялось облако взрыва над тепловой электростанцией. Там вслед за пепло-дымовой массой поднимался совершенно чёрный столб копоти. Ильяс предположил, что это горит хранилище мазута. Далёкое скопление облаков на северо-востоке просматривалось слабо сквозь сизый воздух.

***

Трасса проходила по окраине Чистополья. В одном месте Дамир свернул с неё и дальше ехали по грунтовке. Она, как и предполагал инспектор, оказалась вполне даже нормальной.

Через несколько минут мужчины были на окраине Новоозёрного. Тут проходила асфальтированная дорога, огибающая посёлок и ведущая в село Красноглинное, которое граничит с Толмачёво. В Красноглинном мужчины были минут через семь, пронёсшись между двумя населёнными пунктами на высокой скорости. Здесь их остановили военные.

Два бэтээра стояли на перекрёстке. На одном была доска, к которой прозрачным скотчем были приклеены знаки из красной бумаги, составлявшие надпись. Она гласила: «Радиационный фон 0,33 мкЗв/час. Предел нормы 0,50 мкЗв/ч (50 мР/ч)». Ильяс отметил про себя, что это очень хорошее решение – на постах выставлять данные о радиационной обстановке. Сам он с правилами радиационной безопасности и вообще с природой радиации был знаком, но большинство людей имеют очень мало знаний в этой области, а потому нужно ожидать возникновение панических настроений, в том числе и распространяемых намеренно.

Старший сержант, очевидно, контрактник, если учесть что возрастом он был лет под тридцать, потребовал документы водителя и пассажира.

– Куда направляетесь? – спросил он.

– В Новосибирск, – в этот раз Дамир не стал обманывать, а решил напрямую высказать свои намерения. – Там у нас семьи остались. Хотим их вывезти.

– В Новосибирск? Вы в курсе, что город подвергся ядерной бомбардировке?

– В курсе, конечно. Поэтому мы туда торопимся.

– Город оцеплен. Въезд в него строго по пропускам. Там находится очаг радиоактивного заражения. Даже здесь радиационный фон повышен.

– И что нам делать?

– Вы военнообязанные? Где состоите на воинском учёте?

– Нет, я освобождён от строевой, – Дамир сжал руль до белизны в пальцах. – А зачем спрашиваешь? У меня там семья, понимаешь? За ней еду.

Солдат наклонился, чтобы в окно увидеть лицо Ильяса.

– А вы? Вы военнообязанный?

– Да, – ответил Рахматуллин с некоторой задержкой. Он боролся с сомнением, стоит ли говорить старшему сержанту правду? Вдруг, тут же высадят из машины и отправят на сборный военный пункт?

– Состоите на воинском учёте в Новосибирске?

– Да.

– Тогда вам надо немедленно явиться в ближайший к вашему дому доступный военкомат. Только что объявлена всеобщая мобилизация. Все мужчины от восемнадцати до сорока лет подлежат призыву.

– Сержант, – Дамир старался высунуть голову в окно как можно дальше, – мы семьи вывезем и тогда сможем в военкомат пойти. Ты сам не женат, что ли? У тебя семьи нет? Понимать же надо!

– Водитель, выйдите из машины, откройте багажник.

Дамир хмыкнул, опустил голову, покачал ею. Потом заглушил двигатель, вынул ключ из замка зажигания и открыл дверь.

– Давай, пользуйся властью. Конечно, ты же с автоматом, тебе можно останавливать людей, – опять полез в бутылку Дамир.

– Уважаемый, я просто выполняю свои обязанности. И автомат тут ни при чём, – говорил военный, глядя как Дамир поднимает багажную дверь.

Ильяс тоже вышел из автомобиля. Он снова испытывал чувство неловкости оттого, что его напарник, общаясь с представителями власти, так и лезет на рожон. Возможно, Дамир чувствовал себя униженным, когда кто-то имел больше прав, чем он, пусть даже эти дополнительные права были даны людям для лучшего выполнения их служебных обязанностей. Но скорее всего, в его поведении имелась националистическая подоплёка, нежелание подчиняться представителю иной народности, хотя тот и был наделён властью вовсе не по национальному признаку.

Старший сержант заглянул в багажник, попросил Дамира открыть дверь заднего пассажирского сидения. Подошёл ещё один солдат. И снова сержант ограничился коротким беглым взглядом. После этого он отдал документы Дамиру и сказал:

– Вы свободны.

– Мы можем проехать в Обь[39] или в Толмачёво? – поспешил спросить у него Ильяс.

– Можете, – отвечал тот, – но до железнодорожных путей. Дальше только по пропускам или автомобилям со спецсигналом. Для вас переезд закрыт.

– Это в Оби?

– Да.

– А если в Толмачёво, в сторону Новосибирска?

– За пути – везде по пропускам. Никто вас дальше не пропустит. Там выставлено оцепление – зона бедствия и радиационного заражения.

Мужчины сели в автомобиль. До железнодорожных путей примерно три версты, а за ними начинались кварталы Новосибирска. Дамир жил на улице Титова, в её начале, и добираться до дома ему было недалеко. Ильясу же надо было перебраться на другой берег Оби, поэтому он ломал голову над тем, как переплыть реку – проехать по одному из мостов он не надеялся, ведь военные уже выставили везде пикеты.

Тронулись. Навстречу двигалось довольно много машин. Поехали по улице Мира, затем по Кирзаводской, и, наконец, свернули на Вокзальную улицу – это был уже город Обь. Ещё на Кирзаводской Ильяс заметил на левой стороне дороги во дворе частного дома мужчину и рядом с ним подростка – те меняли стекло в окне своего жилища. Метров через сто, опять слева по ходу движения, он вновь заметил хозяев, меняющих стекло на мансарде.

– Дамир, – Ильяс показал рукой, – наверное, здесь прошла ударная волна.

Во многих домах старой постройки – с деревянными рамами – разбиты большие стёкла, кое-где сбиты на крышах антенны, повреждены козырьки и водостоки; на улице можно видеть людей, стоящих по несколько человек перед калитками и воротами – видимо, соседи вышли обсудить между собой последние мрачные события.

На пересечении Вокзальной улицы с Толмачёвским шоссе (возле остановки, что напротив магазина стройматериалов) стояла машина с надписью «ГИБДД», а рядом – двое инспекторов, вооружённых автоматами с укороченными прикладами. Они лишь проводили взглядом автомобиль наших путешественников, когда те свернули направо и поехали на юг – туда, где находился автомобильный проезд в город, проходящий под железнодорожной эстакадой. Переезжая по мостку через речку Власиху, Ильяс и Дамир увидели мелькнувший на секунду за зарослями и постройками Новосибирский «Экспоцентр»: отсюда до него было чуть более версты.

Ещё несколько минут – и они в Новосибирске. Но эта часть города находится западнее железной дороги и лишь формально относится к нему, а потому не оцеплена военными.

У остановки под названием «Машкомплект» нагнали колонну военных автомобилей, как предположил Ильяс, батальона химзащиты. Замедлили ход и до самого конца Толмачёвского шоссе двигались за колонной, так как обогнать её не представлялось возможным – из города непрерывным поток двигались машины.

Теперь Ильяс и Дамир были так близко к эпицентру взрыва на гидроэлектростанции, что их начало одолевать сильное беспокойство. Тут радиация уже не представлялась далёкой и эфемерной. Ильяс взял с заднего сидения дозиметр. Их в Чике предупредили, что прибор надо периодически подзаряжать – это можно сделать на любом стационарном, или даже передвижном пункте ГО буквально в течение минуты. Сейчас прибор был заряжен. Ильяс поднёс его к лицу и стал смотреть одним глазом в маленькое окошко на торце. Нить указателя дозы оставалась в самом начале шкалы – на нулевом делении.

– Сколько показывает? – спросил Дамир.

– Ноль, – ответил Ильяс.

– Не работает?

– Нет, слишком мало. Он больше показывает, когда уже излучение опасное. Сейчас – нормальное.

– Не опасно? Точно?

– Нет. Мы же здесь не постоянно будем находиться.

– Ты разбираешься вообще в этом, в приборах таких, в радиации?

– Немного. Нас в армии другим учили пользоваться. Этот совсем старый.

А через несколько секунд мужчин от дозиметра отвлекли детали пейзажа.

– Смотри! – воскликнул Дамир.

Он указывал на домик охраны при въезде на территорию какого-то предприятия с вывеской «Терминал-27». В домике были выбиты все стёкла и два человека убирали осколки. Схожая картина была и дальше: придорожные ларьки, домики охраны, административные корпуса – всякое строение имело повреждение. А впереди, прямо по курсу, над горизонтом нависло громадное облако, закрыв чуть ли не четверть небосклона. Отсюда оно не казалось таким однородно сизым, как из окрестностей Коченёва: в серой массе, проглядывали грязно-коричневые, бежевые и почти чёрные прожилки и завихрения.

Вид облака и повреждений на фасадах зданий вызывал уже не беспокойство, а гнетущую тревогу. До эпицентров ближайших ядерных взрывов было примерно пятнадцать вёрст. То и дело возле дороги, с противоположной стороны, можно было видеть остановившиеся машины с распахнутыми дверями, а рядом с ними людей с пузырьками в руках или со шприцами, оказывающих помощь кому-то из пассажиров. Некоторых рвало. Не было ни одной улыбки, ни одного громкого крика; лица у всех были озабоченными, тревожными, иногда испуганными.

Проезжая мимо АЗС №5 «Сибнефти» товарищи увидели, что на бензоколонке не осталось целых больших стёкол: они были раздроблены ударными воздушными волнами, потерявшими на этой дальности от эпицентров сметающую мощь, но сохранившие высокую звуковую амплитуду. В это же время мимо проехал автомобиль без лобового стекла, с включёнными аварийными сигналами.

Наконец Ильяс и Дамир доехали до того места, где заканчивается Толмачёвское шоссе, дорога делает крутой поворот и проходит под железнодорожной эстакадой. На полосе торможения перед бензоколонкой «Новосибирскнефтетрейда» и на газоне перед ней стояла большая военная палатка, два бэтээра, броневик «Тигр», грузовик «Урал» с тентовым кузовом, а ближе к проезжей части – машина скорой помощи и тёмно-зелёный «уазик» с красной полосой по борту и надписью «Военная комендатура». На мачте электропередачи висело табло с показаниями фоновой радиоактивности: «0,34 мкЗв/ч». Из громкоговорителей, установленных на машине военной комендатуры, транслировалось сообщение о том, что страна подверглась нападению, о введении военного положения, об ограничениях в передвижении, потом инструкции по защите от радиации и прочее. Особо подчёркивалось, что в целом радиационный фон не вышел за пределы обычной, то бишь, мирной, нормы, а действительно высокий уровень наблюдается непосредственно вблизи эпицентров ядерных взрывов – в радиусе одного-двух километров и по сравнительно узкому следу радиоактивных облаков.

Военные автомобили и машины со спецсигналами проезжали мимо пикета беспрепятственно, а остальной транспорт солдаты останавливали. Дамира, ехавшего в хвосте военной колонны тоже остановили. Были затребованы документы водителя и пассажира, последовали вопросы: куда? откуда? где стоите на учёте? В этот раз Дамир не лез на рожон: отвечал сухо, но конкретно. Затем солдат попросил обоих выйти их машины, открыть багажник и задние двери, показать вещи.

Когда попутчиками были выполнены все требования, солдат возвратил им документы и повторил то, что уже говорили другие постовые: о мобилизации, явке в военкомат, закрытии проезда в город. Потом он сообщил, что там, откуда они ехали, на территориях промзон и площадях около торговых точек, организованы специально для наступившего экстренного случая стоянки – они охраняются воинскими подразделениями, никакой платы не взимается, дорогу к ним указывают регулировщики. Когда Дамир стал объяснять, с какой целью он стремится попасть в город, и что ему осталось совсем немного, каких-то пятнадцать минут пути до дома, солдат повернулся в сторону и позвал:

– Товарищ старший лейтенант!

Офицер в это время разговаривал с пассажирами другой машины, тоже о чём-то его упрашивавших… да, наверное, о том же: разрешить въехать в город, где остаются родные. Офицер поднял указательный палец в знак внимания и откликнулся:

– Одну минуту.

– Подождите старшего лейтенанта, он вам всё объяснит, – сказал солдат и пошёл останавливать следующую машину.

Офицер подошёл через полминуты, представился:

– Старший лейтенант Витренко.

И, не дав раскрыть нашим путникам даже рта, сообщил, что если они хотят проехать в город по личным делам, то это запрещено, можно только пешком. В случае неподчинения они будут арестованы, а автомобиль реквизирован. Далее он сообщил, что машину можно оставить на специальных стоянках, только придётся возвратиться немного назад. Дал минуту времени (после которой обещал принять меры), чтобы очистить проезд, – и направился к следующему автомобилю. Ильяс попытался остановить его, спросил:

– Лейтенант! Старший лейтенант, скажите, а в чём вообще смысл закрывать нам въезд? Почему простые гражданские люди не могут забрать свои семьи на собственной машине? Вам это как мешает?

Военный остановился, развернулся:

– Видите, какой поток оттуда? А с вами было бы ещё больше. Там, на выезде, идёт дезактивация. У нас не хватает сил и средств на этот поток, а ещё машины скорой, спасателей и колонны эвакуации, которых надо в первую очередь пропустить. Вы же не одни туда проехать хотите. В городе машины горят на стоянках недалеко от эпицентра, а тушить их некому. Идите пешком, забирайте кого надо, и выезжайте на автобусе. Я вас предупредил: у вас осталось меньше полминуты.

Офицер повернулся спиной, давая понять, что больше не будет вступать в разговор.

– Что будем делать? – спросил Ильяс.

– Поехали, – сказал ему Дамир и открыл водительскую дверь.

– Что дальше? – снова задал вопрос Ильяс, когда вслед за своим товарищем разместился в салоне.

– Надо найти место, где поставить машину.

– На стоянку не хочешь, куда солдат сказал?

Дамир мотнул головой. Ильяс чувствовал, что тот не хочет с ним говорить. Наверное, в этот момент он считал Ильяса обузой, бесполезным человеком, занимающим место в его машине. Да и сам он чувствовал некоторую неловкость: всё шло не так, как он предполагал.

Один из солдат остановил машины, едущие из города, и автомобиль Дамира влился в поток.

– А почему ты не хочешь поставить на их стоянке? Охраняют же, говорит.

– Не хочу, – буркнул Дамир. – Напьются и будут кататься. Продадут за ящик водки, я же знаю.

Ильясу было что возразить, но он промолчал. В конце концов, это не его машина.

Добрались до кругового перекрёстка, свернули налево. Несколько сот метров ехали молча, поглядывая по сторонам. Наконец возле какого-то рынка Дамир резко повернул машину направо, к группе пятиэтажек из силикатного кирпича, въехал во внутренний двор и остановил автомобиль возле спортивной площадки.

– Вот так, – сказал он. – Пусть здесь стоит.

Ильяс молча открыл дверь и вышел. Он надел куртку, взял свою сумку и стал ждать Дамира. Тот перетряхнул вещи, нашёл полиэтиленовый пакет, хотел в него что-то положить, но затем передумал. Проверив, все ли документы при нём, закрыл машину. После этого мужчины скорым шагом направились в сторону города.

***

Улица, по которой они шли, называлась Хилокской. Уже через пять минут вновь были у кругового перекрёстка на Толмачёвском шоссе. Перебежали шоссе и оказались у железнодорожного полотна. Слева, метрах в трёхстах, стоял грузовой состав, а справа приближался сдвоенный локомотив, подавая сигналы короткими гудками. Напарники поспешили пересечь пути. Через полсотни шагов, пройдя мимо гаражей, они оказались на Троллейной улице Новосибирска.

На ней и на прилегающей улице (Связистов) было много машин, направляющихся из города. Общественный транспорт, похоже, не работал. Инспекторы с криками и чуть ли не пинками разруливали сливающиеся потоки автомобилей. Здесь находились сразу три машины ДПС, а из десяти инспекторов трое были не только вооружены автоматами, но и почему-то в касках. Тут же стояла «скорая», в её салоне медики оказывали кому-то помощь, а ещё несколько человек рядом, видимо, ждали своей очереди.

– Попробуем остановить такси, – предложил Ильяс.

– Конечно, – отвечал ему Дамир.

«Голосуя», они шли по проезжей части – на стороне дороги ведущей к центру города тротуара не было. Редкие попутки не останавливались, а машин с шашечками было мало и они уже были заняты. Похоже, те таксисты, что рискнули подработать, как-то добирались до въезда у эстакады и там подбирали людей.

На земле валялось много всякого мусора, большей частью бумага, полиэтиленовые пакеты, обёртки. Светофоры мигали «жёлтым».

Прошли мимо универмага «7 дней», на его фасаде было выбито примерно до трети витринных окон. На парковке возле остановки стоял маленький японский грузовичок без ветрового стекла. Дальше – небольшое кафе, позади него – хозяйственный магазин. В остеклении этих заведений были целы только угловые окна. За торговыми строениями, на отдалении, высились жилые дома, зияющие кое-где оконными проёмами, из некоторых свешивались и развевались сквозняком занавески. Стёкла в домах были разбиты в основном на балконах. Кто-то уже начал клеить на них полоски бумаги (или скотч?) крест-накрест, как во время Первой и Второй мировых войн. Однако пластиковые стеклопакеты были везде целыми, по крайней мере, Ильяс пока видел разбитые стёкла лишь в деревянных рамах весьма давнего изготовления.

Напротив торгового центра «Континент», протиснувшись сквозь плотный поперечный поток, вынырнула чёрная машина такси с оранжевой надписью «Сатурн». Оба наших путника бросились к ней. Над опущенным стеклом пассажирской двери можно было видеть, как таксист показывает рукой вперёд. Он пересёк дорогу и остановился на подъезде к заправочной станции.

– Куда вам? – спросил водитель, когда Дамир, первым подбежав к машине, открыл переднюю пассажирскую дверь.

– Здорово! Надо недалеко. Не доезжая «Карла Маркса», Титова двенадцать.

– Вдвоём?

– Да.

– Я, вообще-то, не на работе… Такси в городе не работают. Я знакомых возил.

– Сколько, шеф?

– Ну, тысячу дашь?

– Тут километра четыре ехать…

– Ну… сам видишь.

– Давай восемьсот хотя бы!

– Садись! Только заправлюсь сейчас. Три заправки на район работают.

Садясь в автомобиль, Ильяс услышал за спиной: «Мужики, постойте!» К ним подбегал молодой мужчина лет тридцати – тридцати трёх с рюкзачком за спиной. Ильяс заметил этого человека пару минут назад: ещё подумал, что кто-то, как и они с Дамиром, спешит к своей семье. И вот незнакомец догнал их.

– Мужики, вы в центр?

– Да не совсем… – колеблясь, ответил ему Ильяс. – Сначала на «Карла Маркса».

– Да хоть туда. Потом сам дальше попробую. Ну что, я с вами?

– Скажи ему, – Рахматуллин движением головы указал на место водителя. – Мы договаривались вдвоём.

Дамир дверь не закрыл и слушал разговор своего товарища с незнакомцем. Тот наклонился, чтобы видеть таксиста, и сказал:

– Шеф, я с вами. Ты не против?

– А куда тебе надо?

– Да лишь бы дальше. Мне, вообще, на ту сторону надо.

Подумав секунду, водитель, глядя на Дамира, предложил:

– Давай тогда по триста рублей, всего девятьсот, до «Карла Маркса» довезу.

– Согласен!

Мужчина быстро обошёл машину и сел рядом с Ильясом. Таксист подал автомобиль вперёд, пристраиваясь в хвост очереди из пяти машин. «Пойду, посмотрю, что там есть», – сказал он, вынимая ключ из замка зажигания. Вышел и направился к заправочной станции.

– Артём, – представился новый попутчик, протягивая руку сначала Ильясу, а потом Дамиру.

Те тоже назвали себя.

– Я вас ещё у поста возле железки увидел. Меня там тоже не пустили: я уже собирался отъезжать, а вас тормознули. Вы, значит, до «Маркса» едете? А мне надо до «Заельцовской». Семья у меня там, жена с ребёнком – хочу их в деревню отвезти к родакам.

– Что, серьёзно? – заинтересовался Рахматуллин. – А я добираюсь до «Гагаринской». У нас тоже семьи, за ними едем. Только ему ближе, на «Маркса».

– Так это мы с тобой соседи? Давай тогда вместе пробираться. Или вы как? – он указал двумя пальцами. – Вдвоём?

– Сейчас решим, – Ильяс взглянул на Дамира. – Пока сами не знаем, что будет дальше. А ты где машину поставил?

– На стоянку. Военные адрес дали, я к ним и поставил. Сразу за железкой. Ключ им сдал, паспорт записали они мой, права, регистрацию… Поставил – и бегом в город.

– Ключ отдал им? – спросил Дамир, с едва заметной ухмылкой посмотрев на Артёма.

– Да. Они сказали, что с сигналки снимут через неделю, если я не заберу её до этого срока. Бирку с номером к ключу прицепили… А вы где свою оставили?

– Да там же, – произнёс Дамир, отворачиваясь от собеседника. – Рядом где-то.

Повисла тишина. Через несколько секунд её прервал Артём:

– Где сейчас наши? Наверное, в подвале сидят или в бомбоубежище? Как думаете?

– Наверное, – ответил ему Ильяс (Дамир молча что-то высматривал перед собой). – Когда всё началось, я не успел дозвониться до моих.

– Да? А я разговаривал со своими. Они уже проснулись от сирен. А куда бежать, жена не знает. Я ей говорю: «Беги в метро!» А куда ещё? Подвал закрыт должен быть, ключи в управляющей компании. Даже если открыт, тоже удовольствие то ещё. В том году зашёл туда… там слесаря возились, а мне нужно было, и я к ним пошёл. Так захожу, а там кошек штук десять, на трубах сидят, греются. А чувствую, что кольнуло, потом ещё… ещё! Вроде, как стекловата колется. Думаю, откуда здесь столько стекловаты, … (Ёшкин кот)?! Оказывается – блохи! Я оттуда с мужиками вылез на свет, смотрю, а эти твари на мне сидят и прыгают. На ногах, на руках. Мелкие такие, чёрные. Как иголкой колется, когда кусают. Наверное, от кошек развелись. Так я недавно слесаря увидел, спрашиваю: «Блох-то потравили в подвале?» А он говорит: «Да ну … (к чертям собачьим), кому это надо? Кто этим будет заниматься?» Так-то. В настоящем убежище, по идее, должны следить за чистотой и порядком. Только где оно? Я вот сам не знаю. В метро только бежать.

– Ну да, – задумчиво произнёс Ильяс. – Слушай, а может метро работает?

– Да я и собираюсь на метро ехать. От «Маркса» до «Заельцовской». А как ещё на ту сторону перебраться? Мосты, говорят, перекрыты для машин. А ты чего думал?

– Я думал, метро не работает. Электростанции взорвали, и людей там сейчас много. Поэтому я думал, что поезда не ходят.

– … (пёс) его знает. Что-то я не подумал об этом. Ну, электростанций только две взорвали, а их штук пять в городе. Светофоры же вон работают, и заправка. Может, и поезда ходят.

– Надо у водилы спросить.

Возникла короткая пауза, которую прервал Дамир:

– А почему, вообще, всё это? Почему ракеты запустили?

Артём дёрнул плечом:

– Никто не знает. Говорят, по ошибке. Нервы не выдержали у кого-то, вот и нажали кнопку.

Дамир покачал головой. Артём через секунду прибавил, словно оправдывая кого-то:

– Напряжение, сами знаете, какое было в последнее время,

Подошёл таксист. Очередь сдвинулась на пару машин, и надо было подать автомобиль вперёд. Садясь, он проговорил:

– Говорят, через пару часов лимит на топливо введут. Будут только общественный транспорт заправлять и службы типа скорой помощи и полиции, а остальным – если останется. Вот падлы нам жизнь устроили! И зачем надо было нападать на эту Америку? Да и хрен с ним, с президентом! Ну, сбили самолёт… Может, по ошибке? Зачем долбать сразу по ним?! Идиоты!

– Кто на Америку напал? – с изумлением спросил Ильяс.

Пассажиры с недоумением уставились на таксиста. Никто из них не знал, с чего всё началось, что послужило причиной войны, однако изначально у всех троих, кажется, возникло убеждение, что это США напали Россию – никак не наоборот!

– Кто, кто… Мы! – выпалил таксист. – Россия! Господа наши, мать их! Кто же ещё? Бараны, … (прости, Господи)!

– Кто сказал? – Ильяс был поражён и не верил своим ушам.

– Как кто?! Да везде говорят! Вон, по ихним каналам. Наши-то, конечно, отрицают. За дураков держат свой народ.

– По ящику, что ли? – поинтересовался с недоверием Артём.

– Ну! Спутниковые тарелки их каналы показывают. А наши все молчат, и телевизор, и радио. И Интернет вырубили.

Машина продвинулась ещё немного.

– … (чушь) какая-то, – сказал Артём.

– И что, самолёт с президентом сбили?! – всё ещё не понимал Ильяс.

– Да! Ну, может, и не сбили, может он сам упал. Но наши-то что?.. Они сразу … (вдарили) по Америке и по этим, как их?.. по НАТО. Хоть бы выяснили что. Нет – сразу ракетами…

– Да ну на … (фиг)! – Артём перевёл удивлённые глаза с таксиста на Ильяса. – Этого быть не может! Чтобы так сразу, не разобравшись, наши … (ударили) по Америке! Это же подготовка нужна! Нам хотя бы сообщили. Чтобы народ знал, кого и за что.

– Ага, так они и сообщат. Может, ещё и советоваться станут? У нас всегда так: сначала сделают, не спросив народ, потом объявляют. Что, не так, что ли? – таксист взглянул на Дамира, и тот закивал, соглашаясь.

– Не, ну так не бывает! Вы что? Войну начать, да ещё ядерными ракетами … (жахнуть), когда не совсем всё понятно. Может, это провокация? Из-за одного человека, хоть бы даже президента… такое вообще не может быть! Ни нот протеста, ни выдворения, никаких сообщений для нас… Вы что? Да не верю я!

– Ну не верь. Я говорю, что по телеку слышал.

– Так ведь сами говорите, что по ихним каналам! Наши-то что говорят?

– А где они, наши?! Нету! Только оповещения гражданской обороны. Один раз только дали сообщение от генштаба и правительства. Вот, сам послушай.

Таксист протянул руку к радиоприёмнику и включил его.

– Мне уже надоело слушать ихние предупреждения, я и выключил. Сейчас новости в это время должны быть, может, ещё что скажут.

Радиоволна доносила информацию о правилах защиты от радиоации. Таксист продолжал доказывать, что Россия напала на США и НАТО, доказывал он это Дамиру, и тот соглашался, постоянно кивая и поддакивая. Спустя пару минут машина продвинулась до заправочной колонки, и таксист вышел. Выходя, он вытащил ключ из замка зажигания, после чего радио перестало работать.

– Вот сучок, а? – обратился Артём к Ильясу, когда таксист удалился. – Им он, значит, верит, а нашим нет, … (контрацептив)! Не верю я, что наши с ходу начнут войну, даже если президента америкосы грохнут! Нам надо всю морду заплевать и до Москвы дойти, чтобы мы начали давать сдачи. Это же всегда так было!

– Да, – коротко отвечал ему Ильяс. – Только про метро мы не спросили.

– Это да. Этот свою пропаганду развёл тут, америкосовскую.

Несколько минут, пока таксист заправлял машину, прошли у его пассажиров в обсуждении того, как им дальше действовать. Дамир считал, что метро сейчас не используется для перевозок людей, и предлагал Ильясу идти к нему домой. Он надеялся связаться со своим братом и шурином, и обещал потом помочь Ильясу. Никаких предложений Артёму Дамир не делал, словно того и не было в машине. Ильяс не стал отвечать Дамиру конкретно. Он сомневался, что тот со своими родственниками будет учитывать его интерес, когда их семейный круг воссоединится. С какой стати им сваливать чужие заботы на свою шею? Он полагал, что Дамир, найдя семью, захочет поскорее вывести её из города.

Артём предлагал Ильясу договориться с таксистом: пусть Дамир, доехав до своего дома, идёт искать семью; он сам добежит до метро, узнать непосредственно у работников метрополитена, как обстоят дела, а Ильяс должен остаться с водилой, чтобы того не переманили, и вообще, чтобы его не потерять. Если метро не работает, таксист довезёт их до реки, где они попытаются перебраться на тот берег на лодке или катере.

Ильяса больше устраивало предложение Артёма, потому что не надо было отвлекаться от собственной цели, но можно было действовать сообща. Он доберётся с Артёмом до своего района, там они разделятся, и каждый пойдёт своей дорогой. Потом, найдя семью, можно встретиться и пробираться обратно вместе, но это не обязательно. Если понадобится, угонит машину, чтобы доехать хотя бы до блокпостов, до районов, где нет радиоактивного загрязнения.

Ильяс так и решил для себя, только Дамиру не стал говорить. Когда таксист возвратился, он сразу спросил:

– Шеф, а метро работает? Людей возит?

– Нет, – отвечал таксист, – не возит. В нём полгорода ещё сидит. Ты что?.. какие перевозки? Поезда не ходят. Как тревогу объявили, они сразу остановились, людей высадили, турникеты убрали, вход свободный. Даже с рельсов напряжение сняли, потому что народ на пути падал. Когда тревогу объявили, знаешь, сколько людей туда понабилось? Там давка была. Говорят, на «Карла Маркса» человек сто толпа задавила.

– Ты видел? – быстро спросил его Дамир.

– Нет, один кореш рассказал сейчас на заправке – он туда людей возил.

Они уже ехали по Троллейной улице, которая изгибалась напротив кирпичного завода. Здесь дорога была более-менее свободна.

– Да и хорошо, что так вот разрядилось, – сказал таксист. – Теперь будем договариваться.

– Что, думаете, всё закончилось? – спросил Артём.

– А что, нет? Обменялись ударами – и хватит. Все говорят, что больше ничего не будет. Пар выпустили. Ведь как в последнее время нагнетали, а? А сейчас прорвало. Никто не верит, что продолжение будет. На этом и остановятся. Сейчас правительства будут договариваться.

– Военное же положение объявили, – напомнил Ильяс водителю, – мобилизация проводится.

– Ну и что? Это для вида. Кому оно надо? Наверное, и наши дуралеи уже поняли, что облапошились. Деньги-то все они держат в Америке, в Англии. А платить за них придётся нам с тобой – простому народу.

В это время они проезжали мимо армейского «уазика», на котором была глянцевая доска с надписью: «Радиационный фон 0,32мкЗв/час. Предел нормы 0,50 мкЗв/ч». Таксист сказал:

– Вон, смотри! Что, верит кто этому? Тут ядерные ракеты рвутся, а они нам … (заливают), что радиация в норме. Подняли норму в два раза и всё равно … (беззастенчиво лгут)! Подняли, чтобы … (вводить в заблуждение) проще было, чтобы цифры в норму вместить. За дураков нас держат! Там не ноль тридцать два… ноль тридцать два там написано было?.. вот, там не ноль тридцать два, а тридцать два без нуля! А может, все сто! И что это там за название придумали? Всё, чтобы население дурить. Был же всегда рентген, по нему мерили, а сейчас и не поймёшь, что у тебя отвалится, и в каком месте облысеешь…

– Это международная единица, – прервал Рахматуллин монолог таксиста своим относительно компетентным высказыванием, – «зиверт», «микрозиверт».

Но извозчик предпочёл не отягощать свои знания поступившей от пассажира информацией, и продолжил излагать желчные мысли. Ильясу, однако, интереснее было услышать, что происходило в городе в момент атаки, и он попросил рассказать об этом. И в следующие несколько минут пассажиры узнали, что таксист живёт в частном секторе, на Тульской улице. Улица так называлась не в честь города Тулы, славного пряниками, самоварами и стрелковым оружием, а потому, что рядом с ней протекает река Тула (с ударением на втором слоге).

Таксист со своей семьёй прятался в погребе собственного дома. Сигнал тревоги застал их за завтраком. Минут пять ушло на то, чтобы поверить в его «неучебность», и только успели прихватить одежду, документы, деньги… и спрятаться – как последовали взрывы. Сидели в погребе больше двух часов, потом таксист на свой страх и риск вылез. Увидел, что мимо его дома иногда проезжают машины МЧС и скорой. Никаких повреждений строения он не обнаружил. Примерно в то же время некоторые соседи стали покидать свои убежища и выходить на улицу. Вскоре люди осмелели, а от военных и спасателей узнали, что радиоактивные облака движутся в сторону от их домов, при этом радиационный фон повысился ненамного.

Таксист продолжал рассказывать подробности последних часов, но вдруг осёкся… Ильяс, Дамир и Артём тоже моментально насторожились – и было от чего.

Вой сирены! Вой сирены стал доноситься со всех сторон! Таксист сразу включил радиоприёмник. Люди услышали: «Воздушная тревога! Воздушная тревога! Радиационная опасность! Радиационная опасность! Всем укрыться в убежище! Ожидается ракетно-ядерное нападение! Покиньте открытую местность и незащищённые строения! Используйте имеющиеся в наличии средства индивидуальной защиты!» Потом голос другого диктора произнёс: «До ракетного удара остаётся примерно двенадцать минут!»

Это сообщение застигло пассажиров такси у дома номер тридцать пять по улице Титова, напротив магазина «Богатырь». Водитель сразу заметался: сначала затормозил машину, спустил стекло на своей двери, зачем-то оглянулся, высунув голову, потом мельком взглянул на пассажиров. При этом он забубнил:

– Всё, всё, надо прятаться. Всё, всё, вам надо выходить. Мне надо успеть, вам надо выйти.

– Куда выйти, шеф? Ты что? – встрепенулся Дамир.

Водила нажал на газ, крутнул руль вправо, снова стал тормозить. На миг впереди между строениями мелькнула Новосибирская телевизионная башня.

– Не-не, я дальше не поеду. Я не поеду, мне надо домой. Мне в погреб, в погреб. Я хочу укрыться. Я хочу укрыться… – продолжал скороговоркой бубнить таксист, останавливая автомобиль возле банка «Акцепт».

– Во даёт! – поразился Артём поведению извозчика, хотя и сам был явно напуган.

– Командир, езжай к метро. Вон оно, близко! – заволновался Ильяс.

– Нет! Нет, я сверну тут, на Станиславского, – упёрся тот. Он показывал рукой. – Мне туда. Туда, домой!.. домой, домой… выходи.

– Шеф, проедь дальше, там свернёшь! – убеждал его Дамир, озираясь по сторонам.

– Нет, мужики, выходите. Сейчас … (ухнет)! Вы здесь, здесь… здесь укройтесь. Мне нужно ехать.

– Что ты заладил?.. домой, домой… – повысил голос Артём, при этом нервно бросая взгляды то вперёд, то в боковые стёкла. – Довези нас до метро, там с нами укроешься! Не успеешь до дома! Ну, поехали!

– Мужики, выходите! – водила переходил на крик. – Это моя машина! Мне домой надо! Там мои! Я хочу домой!

– Какой на … (фиг) домой! – Дамир несильно кулаком ткнул таксиста в скулу. Потом попытался крутнуть руль. – Давай, едь! Ты что, кинуть нас хочешь?

Но тут таксист почти что завизжал:

– Выходи! Выходи, падла!

Внезапно он достал из-под сидения пистолет, передёрнул затвор, после чего развернувшись в кресле так, чтобы видеть всех троих пассажиров, направил оружие на Дамира…

И заверещал:

– А ну выходи, падла! Выходи, падла! Все выходи, падла! Застрелю, падла!

Лицо его было озлобленным, глаза бегали, изо рта брызгала слюна. Пассажирам не оставалось ничего иного, как скорейшим образом покинуть машину, причём Дамир выскочил первым.

Визжа резиной и ревя мотором, авто рвануло с места, распахнутые двери захлопнулись от рывка. Через несколько секунд машина была уже у кругового перекрёстка, ещё пара секунд – и она скрылась с глаз. Дамир выругался.

На улице в эти мгновения творился беспорядок. Автомобилей на дороге было немного, но они ускорились с началом тревоги. Некоторые стали разворачиваться, чтобы поехать в обратную сторону, вероятно, направляясь к станции метро. К вою сирен добавились автомобильные гудки и людская ругань. На круговом перекрёстке, где только что скрылся из виду таксист, с громким звуком столкнулись две машины, одна из них зацепила третью. Пешеходы перебегали проезжую часть, но водители не обращали на них внимания.

– Дамир, надо прятаться! – напомнил Ильяс товарищу.

– Нет, я хочу до дома добраться! – отвечал Дамир по-татарски, хотя Рахматуллин обратился к нему на русском.

Затем он вдруг громко разразился руганью, и несколько раз топнул ногой.

– Да, машину хрен остановишь! – заметил Артём, с беспокойством глядя в сторону перекрёстка, и обратился к Ильясу: – Далеко до метро-то?

– Километра полтора.

– Ну, бегом успеем. Что время терять?

А Дамир в этот момент бросился к чёрному пикапу, стоявшему перед банком, и дважды сильно дёрнул за ручку водительской двери – дверь не поддалась. Тогда он стал озираться вокруг. Кинулся в сторону, со второй попытки выдернул из земли небольшой отрезок железной трубы, к которой был подвязан саженец, вернулся к пикапу и несколько раз ударил по боковому стеклу. Стекло разбилось.

– Ты что творишь, Дамир?! – воскликнул Ильяс.

В машине сработала сигнализация. Ильяс и Артём замерли в нерешительности. Дамир встал на подножку автомобиля, просунул руку в стеклянную прореху, и открыл дверь.

– Садись! – крикнул он на татарском, усаживаясь на водительское сидение. – Пусть он остаётся здесь! Садись, поехали!

– Ты чего хочешь? – спросил его Ильяс так же по-татарски, медленно подходя к машине.

– Я не понял – что-то не так? – Артём смотрел на Ильяса. – Что он сказал?

– Сейчас, подожди, – отмахнулся Рахматуллин.

Дамир возился с замком зажигания. Своими дверными ключами он пытался сковырнуть пластик обшивки, чтобы подобраться к электропроводке замка.

– Что ты хочешь? – снова спросил его Ильяс, в этот раз на русском языке.

– Садись! – резко отвечал ему товарищ по-татарски. – Здесь место для двоих.

Он отвлёкся от неподдающейся обшивки, потянулся к противоположной двери и открыл её. Сигнализация машины по-прежнему продолжала вопить.

– Садись! – крикнул Дамир и снова вцепился в пластик.

Ильясу не понравился тон соплеменника. Он сделал шаг назад. Артём, видимо, почувствовал себя третьим-лишним:

– Мужики, если вы хотите ехать вдвоём, то так и скажите! Я не навязываюсь. Только давайте уже конкретно решим, а то сейчас … (грохнет), а мне хотелось бы где-нибудь укрыться.

– Иди, садись, – сказал ему Ильяс, полуобернувшись.

В этот момент что-то под обшивкой щелкнуло и часть её отскочила, открывая доступ к разноцветным проводам.

– Хей! – радостно воскликнул Дамир и тут же повернул голову к Ильясу. – Эй, ты зачем ему разрешил? Он не наш! Пусть сам добирается!

– Дамир, сейчас не время… – начал было говорить Ильяс, но…

Но в этот момент открылась дверь в здании банка и на улицу выбежал охранник в чёрной форме! Рослый, плотного сложения, плосколицый – он выглядел внушительно. Не говоря ни слова, мужчина вытянул правую руку в сторону Артёма, который в эту секунду подходил к пассажирской двери и был ближе всех к нему. Ильяс увидел белую вспышку и услышал хлопок.

«Ё!..» – донеслось до Рахматуллина восклицание Артёма. Рука охранника, продолжавшего молча делать быстрые шаги, отклонилась в сторону Ильяса… И снова вспышка и хлопок! Потом ещё раз! Ильясу показалось, что пуля пролетела в миллиметрах от его щеки: он вроде бы почувствовал кожей движение воздуха, словно кто-то легонько дунул ему в лицо. Мгновенно нагнулся – вторая пуля тоже пролетела мимо.

– Не стреляй! – завопил Рахматуллин. Он схватился двумя руками за свою сумку, выставил её перед собой, прикрываясь, и рванул за пикап.

Дамир соскочил с сидения на асфальт, поднял руки и, делая шаг в сторону от машины, крикнул:

– Эй, не стреляй! Я тут живу, близко! Я тут…

Ильяс услышал ещё один хлопок и увидел, как Дамир, схватившись двумя руками за голову, сгибается, падает боком на асфальт.

– Зачем, … (дрянь)?! – крикнул Ильяс с надрывом, выглядывая из-за машины. В ту же секунду снова раздался хлопок, и в нескольких метрах позади пуля ударила в дорогу, блеснув искрами.

«Бежим!» – донеслось до слуха Ильяса, кто-то сильно дёрнул его за рукав. Это был Артём. Ильяс на секунду или две просто полностью забыл о нём. Оба кинулись прочь от машины, пригибаясь: Артём побежал через дорогу, а Ильяс в ту сторону, откуда они только что приехали.

– Сюда! – крикнул Артём, заметив, что товарищ удаляется от него. Позади больше не раздавалось хлопков. Рахматуллин побежал вправо. Завизжали тормоза мчавшейся по дороге машины, наперерез которой бросился Ильяс. Через несколько секунд оба были на противоположной стороне улицы и забежали за угол тринадцатого дома по Крашенинникова.

Оглянувшись на бегу, Артём спросил:

– Где твой друг?

– Там, – ответил Ильяс через две-три секунды. – Он его застрелил.

– Да? – Артём перешёл на шаг, оттянул куртку, чтобы посмотреть за пазуху. – Сука, и меня чуть не … (уложил). Слегка зацепил, кажется.

– Убил, козёл! – говорил Ильяс, не обращая внимания на последние слова Артёма, также переходя на шаг и поправляя ремень сумки.

Оба тяжело дышали.

– Побежали дальше, Илюха. Там, за углом, будет видно то место.

***

Вой сирен с интервалом в двадцать—тридцать секунд прерывался голосом диктора: «До ракетного удара осталось примерно восемь минут». Послышалась ругань из алкогольного магазина, что находился в пяти шагах от беглецов, в подвальном помещении дома. Здесь собирались люди, некоторые с детьми, а по ступенькам быстро поднималась женщина, выговаривая кому-то в магазине:

– Уже больше двух часов прошло, а вы ни одного помещения не освободили! Вы и за двенадцать часов не освободите помещение! Людям на вашей водке сидеть?

– Куда я всё это вывезу? Кто повезёт? Все спрятались, – отвечал из магазина мужской голос с южнокавказским говором.

Ильяс и Артём дошли, спеша, до угла дома. Здесь располагался магазин сантехники. Беглецы стали осторожно ступать вперёд, выглядывая за угол. Они увидели, что к стрелявшему охраннику присоединился ещё один, и вместе они несли почти волоком Дамира. Руки у того висели плетьми, а лицо было в крови. Охранники дотащили Дамира до здания банка и скрылись за стеклянными дверями.

– Может, он ранен? – Артём повернул голову к товарищу.

– Может, – Ильяс, продолжал смотреть в сторону банка.

– Не успеем! Сука, не успеем! – скривил гримасу Артём, будто от физической боли, и обернулся в сторону двора.

Ильяс подошёл к стене дома, присел, опершись на неё спиной.

– Ты чего? – Артём глядел на него. – Да ладно тебе. Жив он. Иначе не утащили бы к себе. Хотя, конечно, сука стрелял не по делу.

Он приподнял руку, стал заглядывать за пазуху. Сирены продолжали выть. Люди выскакивали из подъездов и бежали к входам в подвал. Издалека доносился рокот вертолёта. По улице пронеслась скорая.

– Илюха, надо прятаться, – Артём осторожно опустил руку и посмотрел на небо, словно ожидал увидеть ракеты.

Ильяс оттолкнулся спиной от стены, резко встал.

– Давай здесь спрячемся, – и зашагал во двор.

– В подвале? В этом доме? – Артём оглянулся на улицу, после чего поспешил за Рахматуллиным.

– В этом, или в другом. Какая разница?

– Да. Всё равно не успеем ни до твоих, ни до моих. Теперь вообще успеть бы.

В двух десятках шагов, в доме номер тридцать по улице Титова, виднелся вход в подвал. Напарники направились туда.

Но не тут-то было…

Несколько мужчин сурового и решительного вида пропускали только своих, то есть жильцов данного дома.

– Вы с какой квартиры? – этим вопросом встретил Ильяса и Артёма детина метра под два ростом.

Он выставил руку, уперев её в грудь Рахматуллина.

– А что, по прописке, что ли, нужно прятаться? – спросил Ильяс детину.

Мужчина лет пятидесяти: лысоватый, коренастый, с широко расположенными глазами, и коротким маленьким носом, заметил:

– О! Пашка, это не наш, – он шагнул вперёд, загородив путь беглецам: – В нашем убежище мало мест. Даже на наш дом не хватает. Так что, ты поищи себе другое место. Всё, отходи!

Он освободил проход для трёх пожилых людей, двух женщин и мужчины.

– Да ты что, отец? – сказал из-за спины Рахматуллина Артём. – Мы же на тот берег добираемся. Там наши. Ты что?

– Вот и иди к себе! Их двое, видал, Рахимыч? – обратился он к другому мужчине, чуть моложе его, скуластому, с бледной желтоватой кожей.

– А вы имеете право? – спросил Ильяс. – Это общественное бомбоубежище. Нам что, тут погибать?

– Так… Не загораживай дорогу! – шагнул к нему коренастый.

Ильяса толкнули в бок. Это была женщина лет тридцати: она держала на руках девочку годов двух, рядом с ними – двое детей младшего школьного возраста и ротвейлер на поводке.

– Ну, что тут встали? – скривила она лицо, пропихиваясь, – самим места не хватает. Вон, с детьми! Не хватало нам тут ещё чужих мужиков. Вас, наверное, вообще дома повестки в военкомат ждут. А они тут с детьми и бабами прятаться решили. Да, Паша?

Паша, подзадоренный этой женщиной, схамил:

– Ну, давай! Валите … (подальше) отсюда. Что не понятно?

– Мрази, – сказал Ильяс, разворачиваясь… и спустя мгновение получил удар в затылок.

– Эй, хорош! – одновременно с этим воскликнул Артём, видевший, как детина шагнул к Ильясу.

Рахматуллин почувствовал слабость в ногах, встал на одно колено, стараясь удержать равновесие, на секунду в глазах у него потемнело. Артём тут же встал в стойку, но ответить детине за своего товарища не решился. К нему тут же шагнули остальные местные. Ильяс быстро поднялся и со злобы махнул ногой: попал детине в бедро. Местные заматерились, грозно двинулись на наших парней. В руках одного показался дробовик «Бекас» двенадцатого калибра. Он передёрнул цевье.

– Эй! Всё-всё! Уходим, уходим, – говорил Артём, отступая вместе с Ильясом к скверу, что рядом с домом.

Они ступили на опавшие листья, которыми был покрыт газон. Местные не стали их преследовать, лишь отошли к входу в домовое бомбоубежище.

– Козлы, – сказал вполголоса Артём и сплюнул. – Пошли во дворы. Может, там найдём укрытие?

«До ракетного удара осталось примерно шесть минут», – раздалось из громкоговорителей системы оповещения. Напарники ускорили шаг. Дошли до ворот в металлической ограде сквера и старых гаражей, напротив был проход между двумя домами. Свернули в проход, потому что увидели, как туда же бегут несколько человек. Во дворе оказалось много народу, около полусотни. Эти люди плотно столпились возле одного из подъездов кирпичного здания с верхней достройкой. Вероятно, там был вход в подвальные помещения. Одни скрывались за чёрными железными дверями, а во двор стекались другие. Невдалеке от входа были навалены несколько куч мусора. Скорее всего, его жители вынесли из своего подвального убежища после первой тревоги. Ильяс и Артём побежали к спасительному входу в бомбоубежище.

Здесь никто не преграждал путь, отсеивая чужаков, но у входа в подвал образовалась настоящая давка. Чем меньше оставалось времени до удара, тем яростнее люди вжимались друг в друга и толкались. Разносилась ругань, истошные женские крики, плачь и визг детей, лай и скуление собак, которых хозяева несли или тащили за собой. Возникали потасовки. У соседнего дома происходило то же самое.

Тем не менее, за две минуты до удара, если верить оповещению, Ильяс и Артём были уже в убежище. Тут была страшная духота и вонь. Через весь подвал шёл коридор в виде низких проходов в стенах. Людская очередь шла по нему, расходясь вправо и влево. Напарники также пошли по коридору, пригибаясь под шпалерами электрокабелей, перешагивая через трубы и пороги. Большинство народа шло до конца подвала, пытаясь найти помещение посвободнее и попрохладней, но везде было душно и людно. Ильяс и Артём тоже дошли до конца своеобразного тоннеля, а упёршись в стену, стали проталкиваться обратно, теперь уже более внимательно приглядываясь к боковым помещениям и людям в них.

Скандалов здесь не было, многие говорили вполголоса. По-прежнему плакали дети, издавали нервные звуки животные, а с улицы доносился вой сирен. Раскрасневшиеся влажные лица, тревожные голоса, дети, прижимаемые к груди… взгляды, взгляды, взгляды… тревожные взгляды. Душное, тёмное, пыльное подземелье, смотрящее на тебя сотнями испуганных глаз.

Некоторые передавали шёпотом друг другу: «Осталась одна минута», потом: «Осталось меньше минуты». Когда осталось меньше минуты людские голоса совсем стихли. Только снаружи, у входа, раздался единый выдох-стон, сопровождающий последний натиск. После этого разнёсся женский крик:

– Боже мой, ребёнка моего раздавите! Ну вы, мужики! Или вы не мужики?!

В крике этом был надрыв, усилие – видимо, молодая женщина упиралась в стену, пытаясь оттеснить толпу. Послышался мужской голос:

– Да не давите, вы! Все зайдём! Осталось-то человек пятнадцать!

Ильяс и Артём были уже в десяти шагах от входа.

– Давай здесь, – сказал Рахматуллин, осознав бессмысленность поисков лучшего места, и свернул налево.

– Давай, – Артём последовал за ним. – Выбирать не из чего. Хорошо, хоть блох нет.

В помещении, в которое они шагнули, все места вдоль стен были заняты. А места представляли собой ветхие стулья, табуреты, скамьи и даже дощатые ящики и мебельные тумбочки. Эта же повидавшая виды жёсткая (в основном) мебель пересекала подвальную комнату тремя рядами. Впрочем, тут были два хотя и потёртых, но мягких кресла: на них расположилась молодая пара с двумя детьми и глазастой китайской собачкой. Собачка недовольно глядела на всех и время от времени лаяла, а хозяйка поглаживала шавку по голове и шептала: «Муся, успокойся. Ну, Мусечка, ну успокойся».

В подвале становилось всё тише, и вот уже стало слышно, как на улице диктор каждые десять секунд повторяет: «До удара осталось меньше минуты». Ещё было движение в коридоре, кто-то заглядывал в помещения, но уже послышался осипший голос:

– Всё, Михалыч, закрывай дверь! Кто опоздал, пусть в другое место идёт. Всё, нет уже никого. На вот, подопри этой трубой.

Послышался скрежет и стук.

В комнату вошло ещё человек пять.

– Садитесь, садитесь сюда, ребятки, – обратилась пожилая женщина к Ильясу и Артёму; она подвинулась и взяла на колени старую матерчатую сумку, лежавшую рядом с ней на стуле.

Парни поблагодарили женщину и сели: Ильяс – на стул, Артём – возле него на тумбочку.

– Это я принесла, – говорила дама, – два стула, тумбочку и пуфик. Ещё муж покойник на лоджию поставил, жалко было выбросить, а вот дожила я… сгодилось добро. Да уж лучше не понадобилось бы. Олег Иванович со своими ребятами сюда приволокли, я их попросила.

Она наклонила голову и сказала Ильясу:

– Ты смотри, поосторожнее, сынок. Там вон, моя Маруська… кошка… вон под стулом, под тобой. Поосторожней.

Рахматуллин посмотрел вниз. Светло-серая кошка, прижавшаяся всем телом к полу, подняла на него испуганную мордочку.

– Напугана она. На руках не сидит – вниз спрыгивает, прячется.

– Я не видел, извините.

Отсчёта больше не было, сирены выли безостановочно. В подвальных помещениях воцарилось безмолвие и ощутимое напряжение. Вот-вот будет взрыв. Может быть, очень далеко, километрах в двадцати или в пятидесяти, а может взрыв уже произошёл, только не донеслись сюда его характерные эффекты. Но обязательно сокрушится и эта тишина, и весь мир. Только плач нескольких младенцев и жалостное хриплое мяуканье кошки…

Вот! Секунду нарастал гул… Нарастал секунду гул и…

Содрогновение! Под кем-то подломился деревянный ящик, загудели трубы, качнулись кабели и тусклые лампочки под потолком. Раздались испуганные крики.

Гул быстро укатился куда-то вдаль. Через три-четыре секунды стало тихо. Смолкли на улице сирены оповещения. Затем лампочки вдруг стали гореть ярче, заморгали… и погасли. Пыльная душная темнота воцарилась в убежище.

Спустя несколько секунд гул снова подкатил… Словно оживший колосс запустил гранитный шар по оргалитовой дорожке. Содрогновение… Шеренга кеглей разбита. Шар сбегает во мрак. Гул уносится…

Не успели люди сделать и трёх вдохов, как очередная судорога почвы и воздушного мрака заставила сжаться человеческую массу.

Если бы Ильяс осознавал сейчас происходящее, и если бы темнота была не такой густой, то он увидел бы, что большинство людей вокруг него зажмурились, прикрылись руками и как бы отворачивались от чего-то – так делает человек, не привыкший к громких звукам, перед выстрелом оружия или хлопушки, – но Ильяс не замечал этих деталей, поглощённый ожиданием неизвестности. Он не знал, что будет происходить дальше, но люди вокруг уже пережили первую атаку, и они знали, что это прокатились всего лишь сейсмические отголоски далёких взрывов, совершенно безобидные, но предвещавшие приход гораздо более страшного и опасного явления – ударной воздушной волны. И ударную волну люди будут пропускать через себя с открытыми от ужаса глазами.

И вот по прошествии ещё примерно дюжины секунд раздался оглушающий грохот. Грохот, от которого качнуло здание и словно сдвинуло воздух в помещениях подвала. Задрожал пол и стены, загудели трубы металлическим тембром, раздался скрежет, треск, звон, хруст. С одной стороны здания из нескольких вентиляционных отверстий вылетели матерчатые затычки, вставленные перед атакой. Звук сдавливал черепную коробку и вызывал острую головную боль. Он гасил у людей сознание.

Мощный громоподобный рокочущий звуковой вал, проносясь по обезлюдевшей земле, заставлял вибрировать всякий предмет, способный издавать долгий звук. Вал выдавливал стёкла в окнах домов и в вагонах новосибирского городского трамвая; разносил вдребезги огромные витрины офисных зданий, магазинов, ресторанов; гнул и качал уличные фонари и мачты антенн сотовой связи; крошил стёкла автомобилей, в которых была хотя бы одна трещина; изменял цвет неба и утюжил облака. Проносясь по скверам и паркам, он раздевал деревья и кусты – невиданное и впечатляющее зрелище: тысячи деревьев вздрагивали… и мириады листьев одновременно срывались с веток, и летели под углом к земле!

Теперь деревья стояли полуголые, а под ними землю покрывал жёлто-бурый листвяный ковёр!

В это время в сумраке подвала люди и животные вжимались в стены и вцеплялись друг в друга. Неосознаваемый крик сотен людей слился в продолжительный пугающий стон. Закричали женщины, закричали дети, которых матери прижали к себе. Подобно глиняному слепку, в который древнее божество вдохнуло душу, железобетонный каркас подвала обрёл внезапно полуразум – и новоявленное соборное существо подняло к воображаемому небу сотни пар расширенных от ужаса глаз и колыхнуло пыльный мрак многоголосым стоном. В эти минуты «Последний день Помпеи» Брюллова и «Крик» Мунка нашли вполне осязаемое и объёмное воплощение не только в подвале новосибирской многоэтажки, но и в тысячах и тысячах других мест большой страны – России.

После первой мощной звуко-воздушной волны пронеслась вторая, сравнимая по силе, затем был ещё грохот и сотрясения от акустических ударов… но постепенно стало тихо. Наступившая тишина ощущалась как глухота. Впрочем, от земли и стен исходил какой-то едва заметный гул, природу которого было невозможно определить, – наверное, всё-таки это был звуковой фантом, порождаемый ошеломлённой нервной системой. С улицы доносилось яростное верещание автомобильных и магазинных сигнализаций, но в сознание оно пока не проникало.

Несколько минут люди находились в некоем помутнении сознания. Плакали младенцы, но матери слабо реагировали на их крик, оставаясь почти без движения. Но вот один за другим послышались голоса матерей, успокаивающих своих детёнышей. Сначала они были тихие, едва слышным шёпотом, но постепенно становились громче, привлекали к себе внимание других людей. Тёмное пространство оживало, материализовывалось в звуках. Всё больше голосов включалось в общий шум. Человеческая речь постепенно удлинялась – от отдельного слова или просто вздоха, до молитвенных фраз, а то и шутливых высказываний. Люди делились переживаниями, и каждый в отдельности, усваивал одну общую мысль: «Я живой».

***

Ильяс от природы был крепок здоровьем, и его тело без проблем перенесло перепад давления и акустический удар, но вот его сознание… Ильяс, что называется, «поплыл». Он пережил неопределённый по длительности отрезок времени, в котором не чувствовал тела и у него не было мыслей. Было только понимание… Нет, не понимание… ощущение близости к смерти, причём без всяких эмоций. Просто факт. Потом – сквозь марево полубеспамятства возвращения в тело, в хорошо знакомый родной мир.

Ощутив обонянием, что воздух наполнен пылью, и увидев её в луче чьего-то фонарика, он медленно достал и надел респиратор. Соседи по комнате тоже доставали респираторы, лоскуты ткани и прикрывали ими лица. В ушах стоял шум, поэтому речь и прочие звуки слышались не совсем отчётливо и приглушённо. Какой-то пожилой мужчина, едва видимый Рахматуллину во мраке, поправил марлевую повязку и сказал: «Н-да-а… Громыхну-уло. Но это далеко-о рвалось. Все взрывы далеко. Так что… поживё-ём ещё».

В паре фраз Ильяс и Артём обменялись впечатлениями. Их переживания оказались схожими.

Шли минуты. Пожилая соседка, предложившая место парням, попросила Рахматуллина посветить ей фонариком, чтобы она смогла достать из сумки лекарство. Женщина продолжала говорить: рассказывала о своих ощущениях, сравнивала с теми, что пережила во время первой атаки.

– Долго в подвале прошлый раз сидели? – спросил Ильяс.

– Три часа, – отвечала та, – даже больше. Как сообщение получили, что радиоактивное облако движется далеко отсюда, не в нашу сторону, так стали выходить. Передали: покинуть убежища, готовиться к эвакуации в запасной район. А вы что же? Я вроде вижу вас первый раз. Вы из какого дома?

– Да мы вообще из другого района. Только познакомились. Меня Ильяс зовут, а его… – Рахматуллин запнулся, видимо, вспоминая имя своего новоприобретённого товарища, – Артём. Мы с Правобережья, с «Заельцовской». А вас как зовут?

– Ольга Степановна меня зовут. А вы что же, из города выбирались?

– Нет. Наоборот, в город.

Ильяс коротко рассказал историю своего путешествия за семьёй. Разговор шёл при свете нескольких фонариков. Артём тоже сказал пару слов о себе, а потом взялся снимать рубашку – встал, чтобы в тесноте и темноте не задеть руками соседей.

– Посвети сюда, – попросил он Ильяса, отдавая ему мобильник.

Рукав рубашки и бок были в крови.

– Что это? – спросил Рахматуллин.

– Говорю же тебе, зацепил меня этот козёл возле банка, – отвечал Артём, поднимая руку и заглядывая себе под мышку.

Ольга Степановна и сидевшая рядом с ней знакомая соседка тоже стали интересоваться, откуда ранение. А ранение было касательным, лёгким. Пуля прошла под рукой, пробив куртку и расчесав кожу вдоль одного из рёбер. Царапина, но Артём её потревожил, и начала сочиться кровь. Соседка дала Артёму влажные салфетки и ватный тампон. Он быстро обработал рану и вновь надел испачканную кровью рубаху.

У входа показались двое мужчин с большими фонарями в руках. Об одном из них перед налётом упоминала Ольга Степановна – Олег Иванович, второй – его добровольный помощник. Соседка пояснила: Олег Иванович – бывший военный, полковник в отставке, ныне взял на себя обязанности старшего по дому, или, как теперь стали называть, коменданта дома.

– Как у вас тут дела? – спросил комендант. – Все живы-здоровы? Помощь медицинская не требуется?

– Нет, не требуется… А что там слышно? Известно что-нибудь? Сколько здесь сидеть?

– Сколько здесь сидеть, не знаю, – отвечал отставной полковник на новую порцию вопросов, повторяемую в каждом из тех помещений, которые он проходил, – но приготовьтесь к длительному времени. В этот раз ударили сильно и где-то близко. Если ударили на востоке, по аэропорту, например, то не меньше суток, а то и двух, придётся ждать. Ветер оттуда. А там уже будем думать. Запас воды есть, хотя и небольшой, а с едой – дело чуть похуже. Но у нас и отхожее место плохо приспособлено для такого количества народа. Значит, довожу до сведения тех, кто ещё не знает: туалет в последнем помещении, в угловом, по проходу налево. Воду, если не для питья, а для гигиены, брать из спускников водопровода.

– Вон у вас спускник водопровода, – посветил фонарём в угол помощник коменданта, – а вон – с батарей отопления. Мы отопление отключили пока, чтобы не так жарко тут было; задвижки перекрыли, но вода в трубах есть. Даже ещё горячая, так что не ошпарьтесь. И экономьте каждую каплю.

– Да, отопление мы отключили, – продолжил комендант, – но температура всё равно в подвале повышается. Вот, начиная обход, проверил, уже на три градуса выросла, с тех пор как мы сюда зашли. Так что без надобности не ходите, присаживайтесь ниже, потому что у пола прохладнее и смотрите за теми, кто рядом. А то кому-нибудь станет плохо от жары, тепловой удар или сердце прихватит, а в темноте-то и не заметите, что соседу вашему помощь нужна. Значит, если тут есть врачи, то будьте готовы в любой момент исполнить свой медицинско-гражданский долг. Есть среди вас врачи?

Секунды через две-три, молодой женский голос откуда-то из полутьмы произнёс:

– Я медсестрой работала три года, до декрета.

– Ну, главное, что медицинский работник. Дыхание сделать искусственное на грудь, напоить, как-то ещё поухаживать сумеете? Укол сделать так, чтобы пациент от болевого шока не помер? Вот и хорошо. Значит, по медицинской части в этой комнате будете старшей. Как вас звать?

– Жанна.

– Это не Саркиса дочка?

– Да, Саркиса Вазгеновича.

– А, ну знаю. Я-то думал, вы совсем съехали. Уже года два его не вижу. Смотрю: жильё сдавать начали. Это что же, родители переехали, а квартиру тебе с мужем оставили?

– Да.

– Ну, хорошо. Вот Жанна, будь здесь за старшую по медицинской части. И у меня позже для медиков будет особое задание, или просьба, если хотите. В общем, ты тут старшая по медицинской части. А вы все помогите ей, если понадобится. Не забывайте про взаимовыручку. Да!.. Будьте готовы по первому сигналу использовать средства индивидуальной защиты. На всех противогазов не хватает… тем более, я вижу, много народа к нам прибилось из других домов… но наши женщины, бабули наши, тут уже кое-что приготовили, материал драповый, одеяла и полотенца на лоскуты нарезали. Через них можно несколько часов дышать. Но лоскутов надо больше. И на младенцев нет ни респираторов, ни противогазов по размеру, а малышей у нас большое количество. Так что не стесняйтесь, подходите за материалом – дадим: и для себя, и для других нарежете лоскутов. Ну и вообще все будьте готовы. Особенно к мужчинам обращаюсь. Очень может быть, что понадобится помощь. Будьте готовы по первому сигналу. И сами, если мысли умные и полезные для общества появятся, то не стесняйтесь, высказывайте или меня найдите – вместе всё взвесим, решим.

– Как там радиация? – спросил кто-то. – Выросла?

– Вряд ли, – отвечал комендант. – От нас далековато взрывы были. Хотя и ближе, чем при первом налёте. Но хорошо, что спросили: напомнили, значит. Мы сейчас положим два-три дозиметра в вентиляционные отверстия. Закрывать их нельзя, иначе задохнёмся тут, но когда дозиметры подадут сигнал… мы их настроим на нужный уровень… то сразу надо всем надеть повязки или респираторы. Я сейчас проверял, не выходя: пока уровень не опасный. Ну, если захотите закрыть вентиляционное окошко, то закрывайте, только чем дышать тогда? Поэтому будем выходить из положения и действовать без паники.

Он уже собрался уйти, но вспомнил:

– Да, чуть не забыл… Жанна, всех медиков я собираю в тринадцать ноль-ноль. Так что подходите. Это займёт минут десять – пятнадцать. У вас часы есть? Хорошо. Сейчас двенадцать двадцать две. Значит, собираемся в помещении справа от входа. Перед этим посчитайте людей. Отдельно: сколько у вас взрослых, сколько подростков и сколько детей младше десяти лет. Этих сведений пока достаточно. А всех остальных прошу, если отходите надолго или хотите перейти в другую комнату совсем, то доложите медику. Договорились? Ну, ладно. Повоюем ещё.

Старший по дому со своим помощником ушёл. Опять началось шевеление. Пыль уже осела, почти все сняли респираторы и повязки. Люди стали разговаривать, меняться местами, кто-то отходил в туалет. С улицы доносилась постепенно стихающая какофония сигнализаций.

Снова заговорила Ольга Степановна. Она рассказала, что происходило в последние пять часов с момента объявления тревоги.

Многие либо не обратили внимания на оповещение ГО, либо не поверили в серьёзность происходящего. Некоторые прибежали и стучались в двери подвала уже после того, как окрестности накрыл грохот ударных волн. Те, кто поверил, не знали, что делать и были в панике. Народ высыпал во двор, а спрятаться негде – на двери подвала навесной замок. Офис управляющей компании ещё закрыт, старшая по дому, у которой хранились дубликаты ключей от подвала и чердака, лежит в больнице. Пришлось жильцам срывать замок. Потом уже узнали, что лучше всего было в новостройках, где имелись консьержи: там и ключи под рукой, и старшие на виду, и знают что делать. Только в новых домах жильцов много, а подвалы, чтобы удешевить квадраты жилья, сделаны маленькими и совершенно не приспособленными под убежище.

Ольга Степановна, охая, вспоминала, что подвал оказался невероятно пыльным и захламлённым. Во время первой атаки американцев люди сидели и лежали на грязном полу, среди всякого сора и крысиного помёта, в адской духоте и вони, а несколько комнат были по щиколотку заполнены смрадной жижей, натёкшей из трещин чугунных канализационных труб. Это уже потом, когда прошёл сигнал отбоя и люди поднялись на поверхность, старший по дому организовал жильцов для очистки временного убежища. Вынесли мусор, подмели, откачали и вынесли вёдрами отбросы, устроили туалет.

Люди ждали и эвакуации – о ней сообщили вместе с отбоем тревоги, – только эвакуация состояла из трёх автобусов. Всего лишь три автобуса прислал штаб гражданской обороны Новосибирска на квартал в двенадцать домов от улицы Плахотного до улицы Титова! Люди должны были добраться до территорий крупных предприятий и уже там ждать отправки в безопасный район. Безопасным районом называли городок Сузун на юге области.

– Дык они, все эти мероприятия гражданской обороны, рассчитаны на то, что война начнётся через шесть часов и больше, – это сказал крупный мужчина представительного вида, сидевший напротив. – А у нас? Ведь за десять минут до первой бомбы объявили! Куда смотрела наша разведка? Что, сложно увидеть, как они готовят свои ракеты и самолёты? Если бы вовремя всё узнали, может, и не было бы ничего этого. Может быть, вообще, успели бы сами по ним ударить, чтобы не лезли. А так они свои мероприятия начали проводить как у них в бумажках написано, а план-то от жизни отстаёт минимум на шесть часов. Люди ещё и не на работе были, предприятия многие закрыты, убежища не готовы, в мэрии и в штабе ГО, наверное, только охранники были на рабочих местах.

Выяснилось, что три прибывших автобуса должны были забрать только женщин – беременных или имеющих детей до трёх лет. Машины уехали битком, после драк и склок. Ходили слухи, что пенсионеров и инвалидов если и будут увозить в безопасные районы, то в последнюю очередь. Многие покидали город на своих автомобилях, если было куда. По району ездил «уазик» военной комендатуры, через громкоговорители оповещая население о том, что делать, где собраться для эвакуации, каким категориям граждан в какой пункт прибыть.

Олег Иванович, организовав людей для уборки в подвале, сам поехал в районную комендатуру. Итогом поездки стали два ящика противогазов советского времени второго и третьего размеров, которые военные привезли примерно за полчаса до повторной атаки. Правда, кроме противогазов было привезено ещё что-то, но что именно, женщина не знала. Кто-то подсказал: привезли несколько упаковок с противорадиационными препаратами и дозиметры. Ну, и сам комендант дома возвратился не с пустыми руками: добыл новую армейскую радиостанцию.

Из коридора донёсся разговор, шум, потом скрип отпираемой двери. Артём предложил товарищу:

– Пойдём, посмотрим, что там?

– Пошли.

Предупредили Жанну, что скоро возвратятся. Как оказалось, комендант Олег Иванович только что вышел наружу – осмотреться и замерить радиационный фон. С ним вышел ещё один человек. Наших путников попросили не подходить близко к выходу, чтобы радиоактивную пыль, если таковая имеется, они не перенесли потом вглубь помещений. Пришлось некоторое время подождать.

Наконец комендант и его помощник возвратились. На обоих были полиэтиленовые дождевики и противогазы «ГП-7». Прямо у дверей они сняли амуницию.

– Ноль сорок два микрозиверта, однако. Это в два раза больше мирной нормы. Подскочил фон. Час назад ноль двадцать девять был, и то уже высокий для нашего города. Но осадков нет, и не предвидится пока, а у земли альфа-излучение не превышает норму, – объявил комендант своим товарищам и тут же обратился к нашим путникам: – А вы тут не теснитесь, ребятки. Или у вас есть дело неотложное?

– Да вот, мы хотели предложить свою помощь, – Артём кивнул на товарища. – Может, что-то надо сделать?

– Молодцы, что не отсиживаетесь как нюни. Но нужны спецы с практическим умением, с хозяйственным. Вы же не медики, не плотники или электромонтёры, верно? Вот. А через несколько минут у меня с медиками собрание. Вы подойдите через полчаса, поговорим. Если хотите в туалет, то туда идите, – он указал рукой, – если воды или перекусить, то позже.

– Мы зайдём позже, – Артём повернулся к товарищу и сказал негромко: – Давай до сортира дойдём.

Ильяс последовал за Артёмом. Сделав несколько шагов, он спросил:

– Ты что, собираешься ждать до отбоя тревоги?

– Предлагаешь сейчас уйти? – отозвался Артём с готовностью и остановился.

– Я не хочу тут двое суток сидеть. Не знаю… – Ильяс встал ближе к стене, чтобы не загораживать проход.

– Ну, давай помозгуем. Я тоже двое суток не выдержу. Но два-три часа можно подождать. Ты слышал, что он сказал? Радиационный фон повысился. Хотя я не разбираюсь в этой радиации. Надо у него спросить, опасный сейчас уровень?

– Ноль сорок два в час… ерунда. Для тех, кто работает на атомных электростанциях или на рудниках, средний уровень два целых двадцать восемь микрозивертов в час установлен нормой. Вот думай.

– А ты разбираешься?

– Немного. Я в армии с РХБЗ[40] был связан, хотя стрелок-разведчик.

– А обыкновенная норма сколько?

Ильяс помедлил, вспоминая.

– В городе у нас… примерно ноль один микрозиверта в час.

– Ноль один… – Артём прищурился в задумчивости. – Погоди. Он сказал сейчас ноль сорок два микрозивертов. А ты говоришь норма ноль целых одна десятая зиверта, так?

– Микрозиверта. Одна десятая микрозиверта.

– Да. Так это норма, значит, превышена… подожди… в четыре раза?!

– Да говорю тебе – ерунда! На самолёте, если в Москву лететь, 10 микрозивертов получаешь. В двадцать пять раз больше. Это не опасный уровень. Вот, когда осадки будут, или в зону следа попадёшь… По-любому, сутки-двое с таким фоном не опасны. Да хоть всю жизнь.

Они посторонились, пропуская мимо мужчину и женщину, подсвечивавших себе путь маленьким фонариком.

– Слушай, но в четыре раза!.. – вновь продолжил разговор Артём. – Ты уверен?

– Да на пляже или в пустыне, или в горах, четыре-пять микрозивертов – обычное дело. Просто в нашем городе и в области такой низкий фон. А повышенный фон радиации даже полезен для организма. Отбраковываются всякие дефектные клетки… ну, в которых рак может развиваться или иммунитет снижен.

– … (однако), может, отправим америкосам благодарственную телеграмму? Они же в целях профилактики по нам … (лупанули).

Рахматуллин спокойно пояснил:

– Не всё так просто. Надо знать конкретные условия в конкретном месте в конкретное время. Радиация – это не только фон. И она бывает разная: альфа, бета, гамма… Если сюда несёт облако, то в нём много радиоактивных частиц. В воздухе. Попадёт такая частица в лёгкие или в желудок, и может развиться болезнь. Вот для этого и нужен противогаз или респиратор. А сам фон… Тысяча микрозиверт – это один миллизиверт. А когда ты делаешь флюорографию, то это, по-моему, ноль три… ноль четыре миллизиверта. Годовая безопасная доза – примерно три-четыре миллизиверта. Доза – она накапливается, конечно, но если не постоянно высокий уровень, то организм восстанавливается. Есть кратковременное облучение, оно до полузиверта в час не опасно, а это… пятьсот тысяч микрозивертов. Так что сейчас – мизер. Умножь пятьсот тысяч на ноль сорок два – вот столько часов…

– Почему умножить? Разделить.

– Не важно. Где-нибудь в Анталии ноль сорок два – это вообще ниже нормы.

– Да, хрен поймёшь, – обронил Артём.

Подсвечивая путь фонариком в мобильнике, они дошли до помещения, где был устроен туалет. Здесь стояла очередь человек в двадцать, в основном пожилые люди и женщины с детьми. Из-за духоты все обмахивались чем-либо и старались сидеть, поэтому, чтобы переждать очередь в туалет, многие принесли с собой стулья и табуреты, большей частью раскладные.

– Так что, считаешь, мы можем без особого риска выйти отсюда и попробовать добраться до наших? – полушёпотом задал вопрос Артём.

– При таком фоне риска нет. Главное – чтобы облако не накрыло. В нём фон подскочит реально до опасного, и можно дозу хватануть. Даже через кожу.

– Слушай, так лучше прямо сейчас рвануть?

– А если они по центру долбанули? Мы там не пройдём. Надо дальше от эпицентра держаться. Значит, придётся делать крюк, а это лишнее время для получения повышенной дозы.

– Если по центру ударили или поблизости, то да…

– Я поэтому и не хочу спешить. Надо узнать, куда попали ракеты. Если наши будут так же в подвале сидеть сутки или двое, то нам спешить нет смысла.

– Ага. Наши сейчас тоже в каком-нибудь подвале. А может, и в нормальном убежище, в метро. Глядишь, и мобильники заработают.

– Давай подождём. У этого, старшего, есть рация. Попросим его связаться с военными или, может быть, какую-то волну он поймает, где оповещение идёт. Должны же они как-то сообщать, куда ударили, где эпицентры.

– Ну да… по идее, должны.

– Поэтому давай немного подождём, узнаем побольше, а потом – решим.

В очереди пришлось простоять примерно полчаса. За это время она приросла вдвое и в народе даже загуляла идея составлять списки или ходить в сортир по расписанию. Кто-то из пожилых женщин вообще высказал мысль, чтобы мужчины справляли нужду на улице, но молодым сидельцам подвала идея показалась возмутительно бесчеловечной. О том, что нынешний уровень не несёт серьёзной опасности, кажется, никто не знал, либо люди не хотели верить.

Туалет представлял собой такое же помещение, как и прочие, лишь завешенное на входе старым ковром. На наскоро сколоченном деревянном подиуме возвышался унитаз, его слив уходил в промывочный раструб канализационного лежака, на бачке чернела свежая надпись битумной краской: «Не опираться!». Запах здесь стоял такой, что организм сам стремился поскорее избавиться от продуктов жизнедеятельности, дабы покинуть это смрадное помещение. Запах, кстати, уже начал проникать в коридор.

Рахматуллин, поймал себя на том, что старается вдыхать реже, и подумал: «Что-же будет, когда вода останется только для питья?»

Возвратившись в комнату, Ильяс и Артём узнали от Ольги Степановны, что совещание у коменданта закончилось, медики получили антирадиационные препараты, по количеству людей на их попечении. Ещё женщина сказала, что несколько человек сейчас привезут и подключат генератор, чтобы осветить подвал. Люди беспокоились о продуктах, хранящихся в их холодильниках, говорили о повышенном радиационном фоне, о том, что кто-то сильно поранился в темноте.

Ильяс слушал эти разговоры несколько минут, глядя в полумрак, потом закрыл глаза. «Где они сейчас? – подумал он о семье. – Так же где-то сидят: в духоте, в темноте, в тесноте? Надеются на меня. Жалеют, что меня нет рядом». Затем он вспомнил о Дамире, как тот упал, а потом охранники его затаскивали в банк. Они не оставили его лежать на улице, значит, он жив? Это произошло в трёхстах метрах отсюда всего лишь час назад. Родной «форд» мчится в сторону Казани…

Усталость одолевала Ильяса, хотелось спать, потому что всю ночь он был в дороге, и только чувство голода, которое теперь проявилось особенно остро, слабо отталкивало напирающую сонливость. Однако спустя пару минут он задремал – усталость сильнее голода. Туловище подалось вперёд, голова свесилась… он бессознательно попытался сохранить равновесие – и встрепенулся.

– Спать хочешь, да? – спросила его Ольга Степановна, которую он, кажется, толкнул ненароком.

– Да так…

– Здесь не поспишь нормально. Сидя-то, как спать? Хотя бы на что-то опереться спиной, – продолжала говорить соседка.

– Илюха, разоспимся сейчас, потом будем как варёные, – сказал Артём. – Может, пойдём к старшому, узнаем что-нибудь? Да и жрать хочется.

– Пошли, – согласился Ильяс и встал.

– А я вас угощу, – Ольга Степановна вытянула откуда-то снизу жёлто-бурую бокастую сумку, положила на колени и стала доставать из неё продукты. – Вы молодые, вам есть надо. У меня колбаска имеется, сыр, хлеб белый, помидорки. Ну?

Мужчины отказались. Хотя отказывались, глотая слюну. Они направились к коменданту.

А у того было не протолкнуться. Часть народа стояла перед входом, заглядывая в помещение и перешёптываясь, другие – сгрудились внутри. Подойдя, Ильяс и Артём поинтересовались, в связи с чем собрание? Оказалось: комендант дома получает в этот момент новости по рации. И новости были крайне тревожные.

Вторая атака по Новосибирску и его окрестностям была значительно сильнее первой; средства противоракетной обороны сумели уничтожить две трети опасных объектов, но всё равно ущерб был нанесён ужасающий. В общей сложности сработало более тридцати ядерных боеголовок. Большая их часть предназначалась для уничтожения 39-ой дивизии РВСН и они были взорваны к северу от города, в позиционном районе. Военные сообщали, что всего в этой атаке было до сотни боевых, имитационных и помехогенерирующих блоков.

Эти новости люди шёпотом передавали из глубины помещения тем, кто стоял за их спинами. «Толмачёво взорвали. Аэропорт. Наземный ядерный взрыв. Ветер несёт облако на город, вышли из строя подстанция „Западная“ и подстанция „Текстильная“. Там горят трансформаторы. Это наши понижающие подстанции, поэтому у нас света нет. Электромагнитный импульс и ударная волна…»

А потом шепчущая эстафета донесла весть, от которой у Ильяса зашевелились волосы и выступил холодный пот у висков, а Артём, грубо расталкивая людей, рванулся вперёд.

– Ядерный заряд предположительно мощностью в 300 килотонн взорван в районе аэродрома «Ельцовский». Точное место взрыва не известно, но выведена из строя расположенная рядом ТЭЦ-4, горит завод химконцентратов, где вырабатывали радиоактивные вещества; пожары и разрушения – на авиационном заводе, институте имени Чаплыгина, в кварталах Богдана Хмельницкого и Авиастроителей.

Это удар уже непосредственно по городу и от поражённых кварталов до жилищ Ильяса и Артёма было вёрст пять—шесть. Очень и очень близко к тому району, где могли сейчас находиться их семьи.

Новость оглушила обоих. Артём попытался узнать больше о взрыве в районе Ельцовки и химзавода, но сразу несколько человек указали ему, что приём сообщений идёт своей чередой. Вот эта череда.

По предварительным данным, в районе Пашино – четыре ядерных взрыва: два воздушных, два наземных…

В квадрате от Колывани (где Обь делает поворот на восток) до Болотного, а далее – от Тогучина до Мочища, был нанесён самый мощный удар. Там располагаются пусковые позиции мобильных грунтовых комплексов «Тополь» и «Ярс». Более двадцати взрывов, о потерях военных и среди населения данных пока нет…

Второй удар по Новосибирской ГЭС: прорыв плотины, машинный зал и открытые распределительные устройства, видимо, разрушены полностью…

Наземные взрывы севернее водохранилища и вдоль левого берега Оби: возле населённых пунктов Ярково, Верх-Ирмень, Ордынское. Кроме того в районе Верх-Ирменя, напротив посёлка Быстровка, был подорван заряд над рекой, широко разливающейся в этом месте.

Радиосводка продолжилась прогнозом погоды. Солнечно, без осадков, ветер слабый, 3—5 метров в секунду, но направление меняется; в данный момент ветер западный, но быстро переходит в юго-западный, к вечеру вероятно изменение до южного. Наверное, именно с поправкой на смену ветра были взорваны боеголовки вдоль Оби, к юго-западу от Новосибирска – чтобы радиоактивные облака накрыли город на долгое время.

Дополнительное сообщение: при ударе по Новосибирской ГЭС, вблизи Бердска, пострадала колонна эвакуации, направлявшаяся в безопасный район, в посёлок Сузун. Сейчас срочно вносятся корректировки в выборе запасных районов, с учётом погодных условий и карты радиоактивного заражения.

Ещё одно дополнение: в ответ на вторую американскую атаку подразделения 39-ой дивизии РВСН произвели залп несколькими десятками ракет РС-2М «Тополь», а также недавно поступившими на вооружение РС-24 «Ярс».

Затем последовала сводка о состоянии радиационного фона.

В районе телецентра – ноль целых сорок шесть сотых микрозиверта; в районе аэропорта «Северный» сильный скачок уровня – четыре целых тридцать три сотых миллизиверта; возле четвёртого филиала Левобережного трамвайного депо – ноль целых тридцать семь сотых микрозиверта. В течение часа ожидается усиление радиационного фона до смертельно опасного уровня в северной и южной частях города, так как этих районов достигнут облака взрывов, произошедших вблизи аэропорта «Толмачёво» и гидростанции.

Наконец, было рекомендовано не покидать защищённых укрытий до сигнала «отбой тревоги», принять меры к изоляции своего убежища, экономить средства защиты, еду и особенно воду.

Сеансы радиопередач будут идти каждые полчаса, следующий – в четырнадцать ноль-ноль, возможны экстренные сеансы, поэтому держать радиостанции включёнными.

Всё, что говорилось после сообщения о взрывах в районе аэродрома Ельцовки, Ильяс и Артём практически не слышали. Их сознание было занято мыслями о родных семьях. Обоими завладело отчаяние. Духота подвала, спёртый воздух, мрак – все эти ощущения дискомфорта моментально уступили место тревоге за близких.

– Слышал, да? – спросил Артём.

Ильяс кивнул, отворачиваясь от товарища, прислонился к стене.

– Что делать будем? – снова задал вопрос Артём.

Рядом люди всё громче обсуждали полученные только что новости.

– Отойдём, – сказал Ильяс, делая шаг в сторону лестницы.

Поставив ногу на нижнюю ступень, Рахматулин повернулся боком к выходу, скрестив руки на груди. Товарищ встал перед ним.

Глядя в полумрак коридора, Ильяс произнёс:

– Радиация здесь пока не сильная, но скоро ветер принесёт облака, тогда… – он покачал головой.

– Так что делаем? – с ожиданием смотрел на него Артём.

Ильяс сжал губы, выпятил челюсть:

– Слушай… – он втянул ноздрями воздух, снова покачал головой. – Тут, понимаешь… Нас облако может нагнать – вот чего я боюсь.

– Нагнать? – потёр подбородок Артём.

– Отсюда выйти можно. Только радиация… «Северный» и «Ельцовка» близко от моего дома. Полчаса идти, если быстро. Четыре с лишним миллизиверта, это конечно много уже – годовая норма для города. За час годовую дозу… А отсюда мы за сколько доберёмся?

– Здесь поменьше, да? Телецентр полкилометра отсюда.

– Да здесь почти нормально. А вот когда туда приблизимся, не знаю, сколько будет.

– Ну и?..

– Может, они в большей безопасности сейчас, чем будем мы, если пойдём, – Ильяс потёр лоб. – На улице радиация может быть в миллион раз сильнее, чем в убежище, даже в подвале.

Артём шумно выдохнул. Он сел на корточки, упёршись спиной в стену, сцепил руки.

Ильяс помолчал немного, а потом сказал как бы сам себе:

– А с другой стороны… они же там сейчас про нас думают. Мы ведь им нужны.

– Нужны, – произнёс Артём, смахивая какой-то мусор на полу, едва видимый в свете фонарика, подвешенного к ржавому потолочному светильнику. Потом резко поднялся и сказал. – А будем мы нужны, когда станем лысыми импотентами?

– Байки, – ответил ему Ильяс. – Бывает, конечно, но не обязательно.

– Да я вообще имел в виду.

После этих слов молчание длилось с полминуты. Затем Артём предложил:

– Ну, давай, пойдём к старшому. Поговорим с ним – может ОЗК выпросим? Мне нужен противогаз, антидоты, что там ещё? Пошли?

– Пошли.

В комнате старшего по дому по-прежнему было людно. Несколько мужчин что-то обсуждали, рассевшись на ящиках. Ильяс и Артём встали в дверях, ожидая, когда Олег Иванович освободится. Через некоторое время тот сказал помощнику:

– Михалыч, ну что… ты иди, наверное. Возьми с собой Зыкова и Гошу, отпирай дверь и выходи. Гоша, ты останься внутри и запри за ними, потом – как договорились.

Речь шла о подаче электроэнергии в подвал. С минуты на минуту трое добровольцев, ранее вышедших наружу, должны были подтащить от гаражей генератор и топливо для него. Два помощника Андрея Михайловича заведут кабели в подвал и подключат их к линии освещения: надо срочно запитать несколько удлинителей с розетками, чтобы была возможность пользоваться чайниками, микроволновками и зарядными устройствами для рации и мобильников.

Наконец Олег Иванович, стоя возле стола с радиостанцией, обратился к Ильясу и Артёму:

– А вы, парни, что хотели?

В помещении кроме них в это время находилось ещё три человека: двое мужчин и одна женщина.

– Мы хотим идти, Олег Иванович, – сказал Ильяс.

– Куда?

– К своим.

– Вот те раз!

– Они в другом районе.

– Где это?

– Заельцовский. На границе с Железнодорожным и Центральным.

– Вот оно что…

– Где-то там. Найти их хотим.

– Это какое метро? Какая улица?

– Станция «Гагаринская» у меня, у него, – указал Рахматуллин на Артёма, – «Заельцовская».

Легонько хлопая по столу правой рукой, комендант покачал головой:

– Не советую. Не советую, ребятки, вам сейчас туда идти. Близко к тому району взорвалось несколько боеголовок… ядерных! Так что лучше обождать пока. А кто у вас там, семьи?

– Да.

Олег Иванович покивал:

– Могу понять вас. Но вы можете себя сгубить, ребятки. Они в убежище там, ваши-то?

Ильяс пожал плечами, собираясь ответить, но Артём опередил:

– Мы не знаем. Мы ехали в город, когда всё началось, а они там оставались.

– Невозможно дозвониться, – подтвердил Ильяс.

– Ну, ребятки, так вообще не дело, – комендант дома, присел на один из ящиков. – Так вы и их не найдёте, и себя сгубите. Где же искать-то?

– Они, наверное, так же в подвале дома сидят, – сказал Артём.

– Да? А если они в другом месте? У вас ведь там много предприятий: «Восток», «Швабе», «Электровакуумный»… Туда весь народ из подвалов переводили, насколько я знаю, после первой атаки. А может, ваших уже в запасной район отправили?

– Мы не знаем, – покачал головой Ильяс, – но, я думаю, они будут ждать.

– А кто у тебя там?

– Жена, дети.

– Вот видишь? Жена, женщина… Была бы она одна, так с места не сошла бы, дожидаясь тебя, будь уверен. Умирала бы, но не сошла. А она – с детьми. Она будет о здоровье детей беспокоиться и уйдёт туда, где безопаснее для них.

– Да куда уйдёшь? Бардак везде. Никто ничего не знает, где прятаться, куда ехать.

– Война, – развёл руками комендант. – Кто же мог предположить, что это случится? Ты ещё вчера мог? И все так же.

– Мы хотим идти.

Ильяс быстро переглянулся с Артёмом: тот едва заметно кивнул.

Олег Иванович помолчал, обвёл взглядом людей, находившихся в комнате. Потом сказал:

– Наружу сейчас лучше не выходить – повышенный уровень радиации. Пока не особо опасный, но он растёт. На город надвигаются радиоактивные облака. Скоро будет опасно выходить даже на минуту. Я не знаю, как мы тут переживём. Системы вентиляции и регенерации воздуха нет, уже лет двадцать как всё раскурочено и разворовано, а изолировать помещения нет никакой возможности, иначе задохнёмся. Снаружи сейчас пыль стоит столбом после ударных волн. Вы, конечно, люди взрослые, семейные, сами всё решаете, но я не советую вам сейчас никуда идти. Опасно… да и бессмысленно.

Напарники снова переглянулись. Рахматуллин бросил взгляд на зелёные армейские ящики у стены, опустил глаза, раздумывая. Спустя несколько секунд Ильяс, черты лица которого затвердели в эти мгновения, произнёс:

– Нет, нам надо идти.

Комендант, вздохнув, сказал:

– Ну, я вас предупредил. Делаете неверный шаг, ребятки. Но решать вам. Вы хотя бы подумайте ещё. Идите, подумайте. Потом придёте, скажите, что решили. Если решать будете недолго, то ситуация особо не ухудшится, но может быть, что-нибудь прояснится.

– Хорошо, подумаем, – Ильяс сделал шаг вперёд. – Вы нам можете дать ОЗК? И противогаз. У нас один респиратор. Или хотя бы запасные фильтры к нему.

Олег Иванович кивнул, протёр глаза.

– Я тут кое-что вытребовал для своего дома, в комендатуре нашей. Вот, что у нас есть, движением головы он указал на ящики, – респираторы новые, фильтры к ним и к противогазам, две коробки ещё советских противогазов больших размеров, пяток дозиметров и радиометров с запасными элементами питания, пятьдесят противорадиационных комплектов изолирующего типа, полсотни аптечек «АИ-4» майской комплектации… почти половину уже раздал нашим медикам. Но это всё для жильцов дома. А тут ещё куча народу с соседних домов, вон, из новостроек, например. Теперь ведь в новостройках нет убежищ, и подвалы у них совсем не приспособлены для таких случаев. В общем, не мне одному решать. Идите, подумайте. И мы тут подумаем, что можем вам выделить, если вы решите уйти.

Ильяс пару секунд исподлобья смотрел на коменданта, затем бросил быстрый взгляд на Артёма:

– Пойдём.

Повернулся и стал протискиваться сквозь толпу, собравшуюся у входа.

Было шумно. Из всех помещений доносились разговоры, крики или плач детей, чьи-то стоны и громкие вздохи. Духота и спёртость воздуха чувствовались буквально кожей – как липкая, тяжёлая масса. Идя за Ильясом, Артём сказал ему в спину: «Ну, и чего мы добились, что узнали?» Рахматуллин не стал отвечать.

Вдруг справа, в одной из комнат, раздался вскрик, какой-то шум. Через несколько секунд прозвучали слова:

– Эпилепсия! Припадок!

На полу тёмной комнаты – на грязном полу – под светом нескольких фонариков, весь в пыли, с пеной на губах лежал очень худой долговязый мужчина лет около сорока. Он упал набок, растянулся, ногами растолкал стулья и ящики, на которых только что сидели его соседи и с которых они вскочили в испуге. Сквозь сутолоку к нему пробрался медик, ещё кто-то подсунул под голову несчастного маленькую подушку, двое парней захватили его руки и ноги. Ильяс и Артём с минуту наблюдали, как несчастному оказывали помощь, потом молча пошли в свою комнату.

Здесь уже все обсуждали подробности радиосводки. Несколько человек перекусывали, между делом. Ольга Степановна вновь предложила свои продукты Ильясу и Артёму. Ильяс отказался, а Артём сказал:

– А что, может, поедим немного, раз угощают, а?

– Конечно, поешьте, – сразу же поддержала его женщина, доставая из сумки пакет с едой. – Я уже приготовила для вас, нарезала, только убрала, чтобы не пылилось, да запах не выходил.

– Если только вы с нами, – предложил Ильяс.

– Хорошо-хорошо, – соглашалась Ольга Степановна, подвигаясь и кладя еду рядом с собой на стул. – И я с вами поем. Вы вот угощайтесь. Вы молодые, вам надо больше есть.

Её поддержали две женщины, знакомые Ольги Степановны, поменявшиеся местами с теми людьми, что прежде сидели рядом. Оказалось, что уже многие поменялись местами внутри комнаты или переходя из одного помещения в другое. В связи с этими перемещениями ответственные медики просили всех сообщать о переходах и снова пересчитывали подопечных. Дети кучковались со знакомыми или находили новых друзей, но не шумели, не бегали.

Ильяс и Артём пока не сказали Ольге Степановне о своём намерении уйти. Ели не долго – минут пять. И всё время вокруг шло обсуждение последних новостей. Люди обменивались тем, что узнали ещё до второй тревоги из зарубежных телевизионных каналов, о чём слышали от других. Кажется, большинство уже верило сообщениям иностранных СМИ, что это Россия нанесла ядерный удар в ответ на гибель своего Президента. При этом мало кто сомневался, что самолёт сбили американцы, причём намеренно. Но больше всего негодования было по поводу неподготовленности к войне. Негодующие полагали, что независимо от того, кто начал войну, к ней надо было готовиться, выполняя требования гражданской обороны. Те, кто вчера ратовал за удешевление жилья за счёт отказа от оборудования убежищ; те, кто дербанил системы регенерации и склады с СИЗ[41], кто жёг, крушил или увозил на дачи фанеру и оргалит с инфостендов ГО; кто загаживал, захламлял или «прихватизировал» бункеры и убежища – те сейчас возмущались неподготовленностью, безалаберностью и беспечностью власти, да и вообще этого народа, занимающего чуть ли не одну шестую часть мировой суши.

Особая тревога выражалась людьми по поводу того, кто теперь находился у руководства. Американцы уничтожили мощного лидера, умного вожака. Древняя стратегия захватчиков: уничтожение лидеров с целью переподчинения себе людской массы. Зачем воевать с целым народом, если целесообразнее уничтожить или дискредитировать самостоятельного национального вожака? А затем выдвинуть подконтрольную или лояльную персону. Особенно это действенно в России, где традиционно сильно земское сопротивление. При соответствующей пропаганде народ станет не врагом, а послушным побратимом захватчика.

Покушав, Артём тоже включился в разговор, Ильяс молчал. Он думал о том, что и в самом деле, как предположил Олег Иванович, найти семью ему будет нелегко. Но Айнура наверняка оставила дома записку, где сообщила, куда она с детьми побежит. И конечно, они ждут его. Лучше не терять времени.

Рахматуллин вспомнил о том, что он пережил, вместе с другими людьми в этом подвале, во время ракетной атаки. А ведь его семья, если жену с детьми не эвакуировали, находилась во время налёта гораздо ближе к эпицентрам взрывов. В первую атаку, когда ТЭЦ-5 взорвали, это больше десяти километров, но во вторую атаку взрыв произошёл раза в два ближе к их дому. О Аллах! Что же им пришлось испытать?! О Аллах, будь милостив!

Ильяс шепнул Артёму:

– Моя жена, наверное, оставила записку, где их искать. Если перед первой тревогой не оставила, то перед второй точно должна была оставить. Может, и твоя тоже?

– По идее, да. Наверное, – ответил Артём тоже шёпотом.

– Мне надо идти. Дальше будет хуже. Радиация уменьшится через сутки или двое. Я не буду ждать. Тем более – здесь.

– Так что, пойдём?

– Если пойдёшь со мной, то пошли.

– Тогда идём.

Олега Ивановича не было в его комнате. Вместо него оставалась какая-то женщина. Он сам был в другом конце подвального коридора, где в это время подключали генератор. Мужчины пошли туда. В полутьме Ильяс, обходя какого-то человека, сидящего на корточках в коридоре, ударился головой о крепление шпалер, на которых лежали кабели.

– Мы уходим, – сказал Рахматуллин, подойдя к коменданту дома.

– Ну, ваше право.

– Да, здесь у вас и так людей слишком много. А меньше народу – больше кислороду. Так что мы вам место освободим.

– На ваше место вроде никто не претендует. И на кислород тоже. Это ваше решение.

– Да, мы лучше пойдём к своим.

– Ага, – комендант дома чуть помолчал. – А! Вы просили, чтобы мы поделились защитными средствами… Ну, мы посмотрели… ОЗК мы вам дать не можем, их мало. Можем выделить респиратор, запасной фильтр к нему. Что ещё? Аптечку дадим, одну на двоих, плюс немного препаратов подкрепляющих. И дозиметр-радиометр. Всё. Да, ещё бутылку воды можете набрать. У нас теперь с водой проблема, потому что электричество на водонапорные станции не подаётся, насосы там не работают.

– Хорошо, – Ильяс посмотрел на Артёма (тот кивнул). – Сейчас дадите? Нам быстрее надо, пока облако сюда не дошло.

– Подождите немного, я здесь закончу.

Через несколько минут Олег Иванович освободился:

– Ну, пойдём.

Уже у себя в комнате, отдав парням всё, что обещал, он сказал:

– Радиационный фон высокий, но не смертельный. Несколько часов на свежем воздухе – он невесело усмехнулся, – вам особо не повредят, но от одежды и использованных фильтров избавьтесь, когда доберётесь до своих. Вы вот что запомните: идти вам далеко, и где-то, может быть, зайдёте в след радиоактивного облака. Запомните цифру: ноль пять зиверта в час, то же, что пятьсот миллизивертов или пятьдесят тысяч миллирентген. Если забредёте в зону с таким фоном, то уносите скорее ноги. Уходите поперёк направления ветра. Обязательно наденьте респираторы сразу в этой зоне, только сначала задержите дыхание, стряхните волосы и сполосните лицо, вытритесь внутренней стороной куртки или чем-то ещё, на чём пыли нет. Ну, и перед уходом примите по таблетке цистамина, он помогает справляться с небольшими дозами радиации.

Таблетки цистамина парни приняли сразу. Потом возвратились в своё помещение, взяли вещи и попрощались с Ольгой Степановной, которая была удивлена и встревожена их уходом. Через минуту, надев респираторы, они уже поднимались по короткой каменной лестнице, перед ними отпирали дверь. Сопровождавшие их люди торопились, потому что вот-вот должна была начаться радиопередача от военных и штаба ГО.

***

Свежесть – это первое, что почувствовали Ильяс и Артём, едва они вышли наружу! Холодная свежесть. Их одежда давно была пропитана потом – своим и десятков людей: теперь она холодила кожу. Хотя после подвального полумрака день показался невероятно ярким, сощурившись, можно было рассмотреть плотную оранжевую дымку вокруг солнечного диска. Воздух был мутен, но после подвала его запах казался ароматно-чистым – даже пройдя через фильтр респиратора. Это было первое ощущение.

Второе – было тревожным. Мир вокруг изменился. Пару часов назад он был живее: деревья потеряли большую часть листвы. Казалось, наступил другой сезон. Листва ковром покрывала землю, газоны, тротуары, машины. А у самой стены дома напротив из этого ковра торчали куски деревянных рам, цветочные горшки, какая-то лёгкая утварь и украшения. Бросалось в глаза, что вынесены напрочь старые деревянные окна – современные стеклопакеты большей частью были целы. В одном из близстоящих зданий на четвёртом этаже свирепствовал пожар, который никто не тушил, и огонь уже захватывал помещения этажом выше и кровлю. Ещё один пожар был виден в другом здании, стоящем дальше, но оттуда слышались окрики и под окнами суетилось несколько человек.

Безлюдье, стены с дырами оконных проёмов, мутный воздух, поверхность земли, укрытая листвой и разным мусором, вой и скулёж собак (видимо, оставленных хозяевами в своих жилищах), карканье ворон – это то, что было хорошо видимо, слышимо, осязаемо. А ещё имелась радиация, которую невозможно было уловить человеческими чувствами, но она точно была. О ней частыми щелчками сигнализировал дозиметр, включённый ещё в подвале. Эта картина на несколько секунд лишила уверенности Ильяса и Артёма – даже Ильяса, хотя он понимал, что нынешний фон практически не опасен.

За их спинами закрылись двери подъезда. Это был миг нерешительности, когда покинутый подвал казался островом безопасности, а впереди ожидало море неизвестности и страха.

От угла дома донёсся окрик и какой-то стук – там добровольцы готовились запустить генератор. Товарищи переглянулись – и двинулись в путь.

Направились в сторону улицы Титова, тем же путём, которым шли сюда. Обойдя дом, они сквозь поредевшие кроны деревьев увидели дымы ядерных взрывов на севере и северо-востоке. Оглянулись – на западе вздымалось к небу огромное облако атомного гриба. Оно было видно хуже тех, что на северо-востоке, из-за пыли поднятой в воздух и дыма от пожаров, бушевавших в частных постройках, в большом количестве расположенных в той части города и пригородов.

Под ногами шуршала листва, с деревьев доносился тревожный крик птиц. Эти звуки были хорошо слышны, потому что отсутствовал обычный городской шум: сигнализации, какафонившие в первые минуты, уже умолкли. Да ещё раздавались щелчки дозиметра, который Ильяс нёс в руке.

– Ну что, попробуем машину угнать? – спросил Артём, поправляя респиратор.

Они уже приблизились к дому, в подвал которого их не пустили некоторое время назад. Ильяс раздумывал несколько секунд, потом ответил:

– А если патруль?

– Какой патруль? Да все в подвалах сидят!

Опять Ильяс выдержал паузу, затем сказал:

– Нет, военные не сидят. Мы так вообще не доберёмся, если попадёмся на угнанной машине. Нас задержат или просто расстреляют, как тот охранник Дамира. Дадут очередь…

Дошли до улицы Титова. Как раз здесь (в проходе между домами) они стояли, когда охранники уносили Дамира.

– Пёхом-то получится долго, – Артём указал на дозиметр. – Сколько там сейчас?

– Ноль сорок микрозивертов, – Ильяс поглядел в листок с инструкцией, где были обозначены разные уровни радиации и степень её воздействия на человека. – Ерунда. Даже меньше сейчас, чем когда комендант замерял, сразу после взрывов. Фон повышенный, конечно, но можем всю жизнь с таким уровнем жить…

– А что тогда он у тебя трещит всё время?

– Сейчас поставлю, чтобы срабатывал на опасный уровень. Он настроен на предел нормы мирного времени.

Рахматуллин что-то переключил на приборе и щелчки прекратились.

С востока донёсся гул.

Подошли ближе к проезжей части. В этот момент на круговой перекрёсток метрах в ста с лишним от путников выехал БТР. Парни инстинктивно шагнули назад, прячась за угол здания. Бронетранспортёр, быстро ехавший по улице Станиславского, через несколько секунд исчез из виду.

– Я же тебе говорил, – Ильяс не сводил глаз с перекрёстка.

– С чего ты взял, что это патруль? Может, они по своим делам едут?

– Всё равно. Заметят – и остановят. Имеют право. Смотри, никого нет, одни мы.

– Да ладно тебе! Тогда хозяин тачки заметил, а военные – что, будут гоняться за машинами, или даже менты? Мы же с тем придурочным таксистом ехали, и никто нас не останавливал, – доказывал Артём.

– Опасно это.

– Что опасного? Они пикеты поставили на выезде из города и на мостах, а так – свободно. Если увидим пикет, повернём в сторону и кинем тачку во дворах.

Ещё одна машина пронеслась через круговой перекрёсток – «скорая».

– Давай хоть немного разведаем обстановку, – предложил Ильяс. – Пойдём через дворы.

– Идём, – с нотками недовольства в голосе согласился Артём. – А то время теряем.

– Если велик увидишь, то на велик я согласен, – сказал Рахматуллин через полминуты, когда они уже шли через двор дома номер тридцать.

– Что? – не понял Артём товарища, так как респиратор заглушал и немного искажал голос.

– Велосипеды можно раздобыть. С ними проблем не будет.

– Надо в подъездах посмотреть.

– А ещё надо на тот берег перебираться, – напомнил Артём. – Вот когда проблема может быть. На мостах-то точно пикеты выставлены. Зацапают нас даже если пёхом будем идти, и отправят в казарму.

– Надо катер увести, сам же предлагал.

– Предлагал. Только где?

– У Бугринского моста. Там есть пристань. Чуть дальше, справа, если к нам ехать.

– Слушай! – воскликнул Артём. – Есть ближе! Знаешь, где стрельбище и казачья конюшня? За ними лодочная база!

– Стрёмно туда соваться. Там охраняют с собаками, я знаю это место. Мне кажется, от Бугринской рощи будет легче увести лодку.

– У метромоста пляж есть, но что-то там поблизости я не видел пристани с катерами. Хотя яхту там видел… Подожди, – Артём повернул к подъезду. – Посмотрю велик.

Так как электричество не подавалось, то домофоны не работали и можно было запросто войти в любой подъезд. Артём открыл дверь, на несколько секунд скрылся внутри, потом вышел и сказал:

– Нет тут … (ничего). Тут для «велисапета» и места-то нет. У нас места больше в подъезде, народ оставляет.

– Да, в этих старых домах не найдём. Нам их два надо, да ещё отвязать. Без троса же их не оставят.

– Это не проблема – найти бы.

Однако через три десятка шагов, казалось, их ждала удача. Напротив одного из подъездов под деревом стоял дорожный мотоцикл «Кавасаки». Артём кинулся бегом к нему.

– Эх, только бы на ходу был, – Артём осмотрел приборную панель. – Я же с седьмого класса на байках езжу. На машину пересел лет пять назад.

Ильяс огляделся по сторонам.

– Сейчас, сейчас… – приговаривал его напарник, то наклоняясь к механизмам в районе двигателя, то пытаясь сковырнуть чехол приборной панели.

– Да у него замок же стоит на диске, – сказал вдруг Ильяс, подойдя ближе. – Разве нет?

Артём резко наклонился к колесу, потом так же резко выпрямился… и пнул в сердцах шину.

– … (рвань)! Я и не заметил.

У мотоцикла сработала сигнализация.

– Да, эту … (штуку) не снимешь, – он не обращал внимания на тревожный сигнал. – Жалко. Сейчас могли пулей долететь.

– Пошли, – сказал ему Ильяс и быстро зашагал прочь.

Артём догнал товарища возле угла дома номер 12. Они обошли здание, вышли на проезжую часть. В пределах видимости военных не было. В нескольких сотнях метров слева из двух окон жилого здания вырывались языки пламени, а дальше, в десятке километров, сквозь грязный воздух были видны колоссальные, искорёженные воздушными потоками дымопылевые столбы ядерных взрывов. Этот вид вызвал некоторое тревожное волнение у обоих. Простояли, вглядываясь в далёкие исполинские дымы, около минуты.

Затем наискось перебежали улицу Станиславского, до угла пятнадцатого дома. Вошли в большой внутренний сквер и опять пошли наискось, чтобы выйти на улицу Титова. Через несколько секунд заметили невдалеке несколько полицейских машин. Послышались голоса и за зелёной изгородью мелькнули человеческие фигуры. Оказывается, здесь располагался отдел полиции. Парни пошли вдоль здания.

– Зачем мы вообще в эту сторону идём? – спросил Артём. – Если нам нужен Бугринский мост, то надо перейти Титова и идти дальше через дворы по диагонали.

– Перейдём, – буркнул Рахматуллин.

Они вышли из дворов у дома номер восемь по улице Костычева. Вдоль другой стороны улицы была ограда из металлических прутьев. Остановились.

– Ну что, переходим Титова? – Артём посмотрел вдоль улицы: справа, слева.

– Нет, – ответил Ильяс, тоже оглядевшись, – давай пойдём тут через дворы. Дойдём до площади Маркса, там начинается улица Ватутина, дальше – по ней, она выводит прямо на Бугринский мост.

– Ты этот район знаешь?

– Не весь, но дальше знаю. Это, вот, больница, пункт переливания крови, вон там – парк.

– Ну, этот парк я тоже знаю, – перебил его Артём, – был там. Парк Славы, кажется. Здесь «катюша» стоит, самолёт ещё… «Ил», что ли?

– «Як-9». Сейчас, я смотрю, все калитки закрыты – обычно они открыты. Перелезем через забор. Там есть КПП, но мы пойдём вправо, и там опять перелезем через забор. Дальше дома идут. Проходим их – будет ещё одна улица, и за ней – дома. И вот там, метров через двести – круг, трамвайное кольцо.

– Там я знаю, езжу иногда.

– Ну, тогда ты меня понял.

– Подожди. Есть шанс. Во, – Артём указал рукой, – машину видишь? Как говорится, «не проходите мимо».

Справа вдоль тротуара стояло несколько машин. Среди них вазовская «восьмёрка» с периодически срабатывающей сигнализацией. К ней и направился Артём.

– Ты постой здесь, – сказал он, обернувшись. – Я сейчас.

Сигнализация «восьмёрки» поднимала тревогу каждые полминуты с пятисекундными перерывами. Но, похоже, владельцу машины было не до неё. Артём подошёл и стал дёргать дверь. Та открылась после третьего сильного рывка. Он сел на водительское сидение и занялся замком зажигания. Ильяс, озираясь, приблизился к машине. Сквозь стёкла он видел, как его товарищ наклонился к пассажирскому сидению, – вероятно, искал отвёртку или нож в бардачке, потом склонился над рулём. Минуты через две сигнал оборвался. Артём открыл правую дверь:

– Вас подвезти?

Только Ильяс сел в машину и захлопнул за собой дверь, как с улицы Титова вывернула в их сторону полицейская машина. Оба мгновенно попытались спрятаться, нагнулись, подались в промежуток между сидениями… и ударились головами. Через несколько секунд полицейский автомобиль проехал мимо них и свернул во двор.

– Повезло, – потирая шишку над ухом, сказал Артём.

– Повезло, что головы друг другу не разбили, – ответил ему Ильяс, прикладывая руку к ушибленному лбу над бровью.

Оба рассмеялись.

Но Ильяс быстро принял серьёзный вид. Он не остановил Артёма, когда тот занялся машиной, однако ему не нравилась идея с угоном. Десять минут назад они об этом спорили, а теперь сидят в чужом автомобиле.

– Давай так, – сказал он Артёму. – Если увидишь пост – сразу сворачивай: выходим и дальше идём пешком.

– Да прекращай ты! Разберёмся. Я знаю, что делать.

И вот они выехали на улицу Титова. А уже минут через десять были у того места, где с улицы Ватутина можно заехать на Бугринскую эстакаду. По пути видели множество пожаров, спецмашины, несущиеся куда-то полицейские патрули, военные автомобили и бронетранспортёры. В какой-то момент они заметили двух человек, скрывшихся в проулке: кажется, те грабили продуктовый магазин, витрина которого была вдребезги разнесена ударной волной. Светофоры не работали, проезжая часть была усыпана мусором: листьями, полиэтиленовыми пакетами, обрывками бумаги. На одном из перекрёстков стояли три столкнувшиеся машины, одна моргала «аварийкой»… вокруг – никого!

Ильяс ещё раз проверил показания дозиметра: 0,32 мкЗв/час – то есть почти верхний предел нормы мирного времени. Скорее всего, связано это было с тем, что некоторую защиту даёт корпус машины – она более-менее герметична, и наверняка в этом старом рыдване сохранился салонный фильтр. Ильяс сразу же снял респиратор и спрятал его в сумку, то же сделал и Артём. Собственно, в респираторе не было нужды даже вне автомобиля.

Возле Бугринской эстакады военные расположили КПП у ответвления дороги ведущей на мост, чуть далее автозаправки. У Ильяса замерло сердце: по шоссе ехала только их машина. Не наблюдалось даже машин скорой, МЧС или армейских. Артём предупредил Ильяса, что как только военный регулировщик укажет на него жезлом, он сразу утопит педаль газа в пол и постарается скрыться, свернув с дороги где-нибудь впереди. Военным вряд ли удалось бы догнать их: у КПП стоял БТР-80, два грузовых «Урала» и «уазик» – для погони за легковушкой эти транспортные средства не очень-то годятся. Военные могли, правда, выстрелить вдогонку, но Артём сомневался, что они так поступят. Однако военные, облачённые в изолирующую защитную амуницию, лишь проводили их взглядом.

На скорости восемьдесят километров в час «восьмёрка» проехала мимо поста. Впереди неё, на южном горизонте, виднелись силуэты атомных «султанов», взметнувшихся в районе Обского моря. Виднелись они уже давно, и, подъезжая к блокпосту, попутчики говорили именно об этом пугающем зрелище. Увидев же военных оба замолчали, как бы оцепенев.

Машина заехала под эстакаду Бугринского моста.

Артём, глядя в боковое зеркало, сказал:

– По-моему, у них сейчас смена караула. Видел?

– Да, – согласился Рахматуллин, тоже оглядываясь на военных. – Если бы проехали через минуту, то они бы нас тормознули.

– Подфартило.

– А может, они останавливают только тех, кто едет на мост? – предположил Ильяс, присматриваясь к чему-то впереди слева.

В этот момент стал хорошо виден другой КПП – на противоположной стороне трассы, вблизи заправочной станции «Энергия». Здесь военные контролировали второй въезд на Бугринский мост. Возле дороги стоял автомобиль «Тигр», два «Урала», и два бэтээра.

– … (вот ведь), а я думал рвануть, если бы нас на том посту тормознули, – Артём кивком указал на КПП. – Тут бы нас и взяли.

– Да, – согласился Рахматуллин. – Какая скорость у «Тигра», сто сорок? Он, конечно, не очень шустро разгоняется с такой массой, но могли и пули послать нам вдогонку.

– Ага. У него как раз есть для стрельбы люк в крыше.

– Нам надо был бы вообще свернуть с Ватутина раньше, доехать до реки, а там уже идти вдоль… а мы торопимся.

Пост военных остался позади. Ильяс разглядывал карту на своём мобильнике.

– Где сворачивать? – спросил его товарищ.

– Дальше, – Ильяс на секунду оторвался от карты, чтобы посмотреть вперёд.

– Далеко ещё?

– Нет, за «Мегой. Улица Аникина, первый поворот налево.

Эстакада. Слева – сине-жёлтые павильоны «Икеи», дальше красные – «Ашана», а справа по ходу – чеченская мечеть с высоким минаретом и золотистым куполом главного молельного зала. И по всему южному горизонту – грязная дымка и громадные силуэты радиоактивных облаков.

«Восьмёрка» пересекла трамвайные пути и заехала на улицу Аникина. Ещё несколько минут, и Артём остановил машину у небольшого, но симпатичного строения, которое оказалось филиалом библиотеки имени Короленко.

– Там проезд есть, – Ильяс показал рукой. – Езжай, сколько сможешь.

Артём вновь тронул машину. Это была парковая зона, полого спускавшаяся к реке. Парни доехали почти до самого берега, остановили машину у ресторана «Семь пятниц», вышли.

Людей не видно, но поблизости лаяли собаки. Мужчины побежали к пристани. Здесь была невысокая металлическая ограда, в ней – калитка, и она распахнута. Несколько десятков шагов по полого спускавшейся дорожке и лестницам – и вот они уже бегут по дощатому настилу причала. Сзади показались две крупные собаки, явно пустившиеся в погоню за Ильясом и Артёмом.

Хотя парни очень спешили, опасаясь, что их могут остановить владельцы заведения, они не могли не обратить внимание на беспорядок вокруг: на земле валялись различные предметы – от пустых баклажек из-под воды до панелей стенной обшивки. Внизу, на застроенном причале и хаусботах видны разрушения: где-то – вздыблен край крыши, где-то – сорвана декоративная решётка, где-то – выбито окно. А за всем этим (и над всем этим) развернулось пугающе реальное и колоссальное явление – чёрная громада дымовой тучи, набирающая свою жуткую массу из полыхающих окрестностей ТЭЦ-5.

Однако сейчас важнее было завладеть лодкой и скорее отплыть. У причала стояли разные суда, в том числе и моторные лодки. Ильяс понимал, что катер или яхту не просто будет завести без ключей, потому крикнул Артёму, бежавшему впереди:

– Прыгай в эту лодку, – и указал на деревянную посудину с откидным мотором, – для других ключи нужны.

Артём без лишних разговоров схватил швартовую верёвку, потянул её на себя, спрыгнул, а Ильяс остановился у кнехта. Он смотрел, как товарищ, удерживая равновесие, ступает по дну судна к поднятому мотору. Течение было необычайно сильным, мутная вода тянула посудину прочь от причала. Артём добрался до мотора, но действовал явно неуверенно, Ильяс заметил это:

– Постой. Дай я. Держись! – он притянул лодку, спрыгнул вниз. Артём с готовностью посторонился, придерживаясь за борт и пропуская напарника. – В мотоциклах я не разбираюсь, но с катерами и лодками немного управляться умею.

Рахматуллин осмотрел поднятый над водой винт и проверил уровень топлива:

– Порядок. Дёрни за конец верёвки!

Артём дёргает, и узел развязывается, отдавая ботик течению.

Метрах в десяти от них на причале остановились собаки и, лая, подступали всё ближе. Ильяс развернул лодку носом по течению и запустил мотор. Посудина начала набирать ход.

Уже когда лодка отошла метров на двести, приблизившись вплотную к Бугринскому мосту, лицо Артёма расплылось в улыбке. Глядя в сторону причала, он крикнул, чтобы было слышно сквозь шум мотора:

– Удалось!

Рахматуллин кивнул, слабо улыбнувшись в ответ.

В этом месте длинные намытые острова разрезали русло Оби на протоки, часть островных полос, густо поросла кустарником и деревьями. На одной из отмелей стояло несколько быков Бугринского моста. Высокие бурные воды на этом участке несли лодку очень быстро, заметно снося её к левой песчаной банке: Рахматуллин усиленно орудовал рулём.

Строения теплоэлектростанции из лодки почти не просматривались сквозь растительность на берегу и островах, но было хорошо видно облако чёрного дыма. До станции – вёрст семь или восемь.

Ильяс с озабоченностью смотрел на дым. Артём тоже повернул голову на восток, где и располагалась подвергшаяся удару ТЭЦ.

– Ветер в ту сторону, – заметил Ильяс, – но на всякий случай надо замерить фон. А то близко очень.

– Что, давай я на руль сяду.

– Нет. Достань там из сумки дозиметр.

Артём вытащил прибор и протянул его Ильясу. Тот удерживая дозиметр на своём бедре что-то нажал, переключил – и стал ждать. Спустя дюжину секунд раздался сигнал.

– Здесь уже да!… – удивился Рахматуллин, беря прибор в руку. – Ноль шестьдесят четыре миллизиверта.

– Много? – встревожился Артём.

– Да. Последний раз мы замеряли – было ноль сорок микрозивертов. Сейчас в микрозивертах – шестьсот сорок. Почувствуйте разницу!

– … (ничего) себе! Это в тысячу раз, что ли?!

– В полторы… тысячи. Только ты особо не паникуй.

Артём длинно и нескладно выругался.

– Посмотри инструкцию, – посоветовал ему Ильяс. – В коробке. Там, по-моему, написано, что если в день выкуриваешь пачку сигарет, получаешь тринадцать тысяч микрозивертов. В общем, сейчас как будто пару сигарет подряд выкурил.

– Прикалываешься, что ли? – руки Артёма замерли на сумке с респиратором: секунду назад он явно готов был быстро-быстро его надеть.

– Да посмотри, тебе говорю! Это много, но пока не очень опасно. Хотя намордник одеть можно. Потом можем попасть в настоящую опасную зону, поэтому сейчас лучше дозу не набирать.

Артём надел респиратор, а Рахматуллин запустил новый цикл замера радиоактивности. В это время они уже прошли под мостом, постепенно выбираясь ближе к середине протоки. Через несколько секунд прибор сигналом оповестил о получении результата. В этот раз на экране высветилось 0,92 мЗв/час.

– Что-то не понял я, – задумчиво произнёс Рахматуллин, расстёгивая сумку с респиратором. – Лучше надеть.

Из-за шума лодочного мотора, Артём не расслышал товарища, но заметил его беспокойство.

– Что там? – Артём подался немного вперёд. – Что не так?

– Да вот… в полтора раза больше показывает теперь.

– Опа! Он, может, вообще не работает? цифры от балды пишет? Может, мы уже получили дозу?

– Нет, – Ильяс поправил ремешок респиратора на затылке. – Ты же сам видел, в подвале он показывал одинаково с комендантским. Сейчас посмотрю. Сядь на руль.

Поменялись местами, и Рахматуллин снова активировал функцию замера. В этот раз прибор показал 1,08 мЗв/час! Положенный на дно лодки, он выдал аж 13 мЗв/час! Ильяс предположил, что такой скачок связан с пылью и прочим мусором, коего было немало на днище. Он обтёр прибор об штанину на уровне щиколотки и замерил эквивалентную дозу у поверхности воды (сделать это было непросто из-за качания лодки при движении) – она оказалась вообще больше пяти миллизивертов в час! Ильяс пока не мог понять, от чего зависит разница в результатах. Переключил прибор в режим радиометра. Ничего толком не выяснил, и снова включил режим измерения доз.

Сначала он взял пробу, держа дозиметр в поднятой руке. Получил 0,86 мЗв/час. Затем два раза подряд снимал данные, положив его на днище. Зафиксировал почти одинаковый результат – в районе тринадцати миллизивертов в час. Схожие показания при схожих условиях уже намекали на то, что прибор исправен. Ильяс пробежал глазами инструкцию к устройству, после чего попросил Артёма заглушить мотор, и через несколько секунд лодка легла в дрейф.

Обь была потревожена приливной волной от взрыва в районе ГЭС и текла быстро, как при ледоходе. На середине вода была довольно чистой, но у берегов заметно помутилась. Управляемых моторок, яхт или буксиров с баржами видно не было, хотя вдалеке можно было рассмотреть пару пустых лодок, вероятно, сорванных с привязи.

Рахматуллин снова протестировал фон, держа дозиметр в поднятой руке: 0,23 мЗв/час. Замер над зеркалом воды дал число примерно в девять миллизивертов. Рахматуллин ещё раз заглянул в инструкцию и снова повторил замер у воды: 8,5 мЗв/час. Потом сполоснул руки и дважды провёл замеры у воды в режиме радиометра: в первый раз – обернув прибор носовым платком.

– Я, наверно, понял, – сказал он Артёму, который уже несколько минут глядел на товарища насупив брови. – Эта вода течёт из эпицентра, от неё сильное альфа-излучение. Я проверил. Но это излучение не очень опасно, потому что от него можно закрыться даже бумагой. Просто в этой воде пыль, сажа, листья и ещё что-то… ну, это всё попало в воду. У альфа-частиц пробег короткий, сантиметры. Если держу руку низко, то фон выше, если руку поднимаю – фон уменьшается. То же и на полу, здесь одинаковые цифры.

– Что, от воды подальше надо сидеть?

– В общем, да. Но я думаю, дальше проплывём, и там, может быть, ещё чистая вода. Хотя нет. За столько часов эта вода уже далеко ушла. Но всё равно её радиоактивность быстро падает. Вода сама защищает от радиации. Бета-радиация тоже есть, но не запредельная.

– Ну, ты разобрался теперь?

Ильяс пожал плечами, помолчал, потом сказал:

– Да, наверно. Фоновый уровень воздуха уменьшается. Наверное, это потому, что мы удаляемся от эпицентра взрыва. Ну, который на плотине был. Хотя слишком резко…

Он посмотрел по сторонам. Артём спросил:

– Ну что? Заводить?

– Заводи.

Через минуту Ильяс снова поднял для замера руку с прибором. В этот раз дозиметр выдал результат 0,07 мЗв/ч. Ильяс продолжал с некоторым интервалом мерить радиационный фон, и, судя по результатам, уровень радиации постепенно падал. Вскоре он уже опустился почти до пяти сотых миллизиверта, то есть стал в сто с лишним раз ниже, чем при первом замере на реке, хотя был в десять раз выше, чем в начале их путешествия от улицы Титова.

Приблизились к Октябрьскому мосту. Было видно, как в обе его стороны несколько раз проносились бронетранспортёры и машины скорой, один раз к правому берегу проехал автобус. Сквозь грязноватую дымку всё отчётливее вырисовывалась тёмная масса дыма в районе аэродрома «Ельцовка». На востоке тоже было видно большое тёмное облако: предположили, что оно поднимается от аэропорта «Толмачёво». По-прежнему зачернял значительную часть горизонта дым от ТЭЦ-5, но из-за особенностей рельефа этот берег с воды просматривался вдаль хуже.

И вот, едва судно прошло под Октябрьским мостом, как дозиметр показал 1,07 мЗв/ч! Метров за пятьдесят до мостовой эстакады фон уже повысился до 0,81 мЗв/ч, а до этого составлял примерно пять сотых миллизиверта. Ильяс был озадачен. Неужели так фонит конструкция моста? Но тогда уровень радиации здесь зашкаливал бы и день, и год назад – то есть ещё в мирное время?

Дальше показания прибора стали уменьшаться, как и после Бугринского моста. Ильяс продолжал делать замеры и пытался найти разгадку: почему так «скачет» уровень радиации? Причём когда достигли железнодорожного моста то повышения уровня не произошло. Опять загадка!

Примерно за полкилометра до Димитровского моста Артём прокричал:

– Может, нам сразу сюда надо было ехать?

– В смысле? – посмотрел на него Ильяс.

– Ну, дорога-то прямая – от Станиславского, по Энергетиков и до самой Заельцовской.

– Ну, нам же лодка нужна была. Я тут лодок не видел. Вон земснаряды, баржи, буксиры – а лодки где? Что, буксир угонять? Потеряли бы время на поисках моторки.

– Да не, я так…

– Так-то нам точно было известно, где можно лодку найти. А теперь, вон, тоже посмотри… не видно нигде лодок на том берегу. На нашем есть, а на том – нет. И к воде тут труднее подойти.

Возле Димитровского моста вновь был скачок фона… и умный человек Ильяс Рахматуллин догадался, в чём дело! Фонили не сами конструкции мостов, а пыль – микроскопическая, невидимая, но присутствовавшая в воздухе. Сотни автомобилей и бронетранспортёров, покидая зоны сильного радиоактивного загрязнения, вывозили миллиарды радиоактивных частиц на своих колёсах, на кузовах, на радиаторных решётках и воздухозаборных устройствах! Эта пыль во время движения сдувалась с поверхностей транспорта, с проезжей части мостов – и относилась ветром в сторону. Восточный и юго-восточный ветер развеивал её над рекой и прибрежной зоной, преимущественно по одну строну от речных путепроводных конструкций.

Они проплыли после Димитровского моста примерно версту, когда Артём прокричал:

– Топлива совсем мало осталось.

– Давай сворачивай, будем искать место, чтобы сойти, – отвечал ему Ильяс. – Течение сильное, будет трудно без мотора идти, и лучше в воду не влезать.

Артём изменил курс. Вскоре они шли уже близко к берегу. Здесь было много растительности, которая тормозила не только поток воды, но и собирала всякий мусор: иногда винт рубил какое-то тряпьё, полиэтиленовые пакеты и ветки. Удивляло огромное количество листьев: словно со всего города свезли палую листву и свалили в реку.

***

Мотор заглох недалеко от маленькой речной гавани. Но и в этом месте несколько десятков метров пришлось проталкиваться сквозь кустарник. Борясь с течением, хватая ветки и притягивая их к себе, минут через десять парни достигли твёрдого берега. Частные постройки подходили к самой воде; они сразу же оказались в чужом огороде, потому быстро его прошли и перелезли через забор: ворота и калитка были на замке.

Переулок. На одном из заборов – табличка: «1-я Лодочная улица». Остановились, чтобы сделать замер фона. Прибор зафиксировал 0,42мкЗв, то есть примерно то же, что на улице Титова, возле убежища. Впереди проулок делал поворот: путники направились к нему. Оказались на Курортной улице.

Сходу было сложно оценить, какие разрушения причинили здесь ударные волны. Причиной тому была общая ветхость прибрежного квартала (именуемого в народе Нахаловкой), в основном состоящего из деревянных построек как минимум полувековой давности. Многие из них были полузаброшены, а особо хламный вид имели хозяйственные строения, вроде курятников и сараев. Впрочем, некоторые разрушения были явно причинены недавно мощным напором воздуха – это развороченные кровли, окна без стёкол, поваленные антенны и ограды, сокрушённые теплицы огородников.

Вскоре Ильяс и Артём вышли на улочку с асфальтовым покрытием, на которой могли разъехаться два легковых автомобиля. Стали видны тут и там современные кирпичные и блочные дома с крышами из металлочерепицы.

Рахматуллин обратил внимание на листья. С одной стороны, преимущественно с восточной, оставшиеся на деревьях листья пожухли и скукожились – видимо, от испепеляющего жара двух термоядерных вспышек, которые произошли примерно в одинаковой дальности от этого места. С западной стороны деревья, кустарники и плетущиеся растения имели несколько более яркий… можно сказать, более живой вид.

Последствия двух ядерных взрывов были совершенно очевидны. Разрушения, разрушения, разрушения… Сорванные со стен пластиковые панели и клочья минерального утеплителя, вздыбленные листы металлических кровель, куски шифера… фанера, доски, упавшие деревья, оборванные провода, перекошенные тарелки спутниковых антенн, заваленные живые изгороди… Всё, всё было истерзано: каждое строение, каждое украшение сада или газона, всякое растение. И при этом над раненным миром нависло пугающее безмолвие. Не слышно лая собак, переклички птиц, голосов людей – словно не было здесь ни одного живого существа. Разве что изредка раздавался негромкий скрежет повреждённой ограды или кровли, да ещё треском и гулом обозначало себя горящее строение метрах в трёхстах к востоку.

Радиационный фон оставался на уровне ноль сорока микрозивертов. Похоже, как предполагал Ильяс, в основном это был результат общего повышения ионизации воздуха, почвы и предметов, потому что самые опасные радиационные эффекты ядерного взрыва не выходили за пределы одного – двух километров, в зависимости от высоты детонации заряда. Радиоактивных осадков, которые могут поднять уровень в миллионы раз, здесь не было.

Вышли к капитальному забору Дорожной клинической больницы. Свернули к северу и вскоре оказались на Саратовской улице, где находилось больничное КПП, но оно пустовало, а большие решётчатые ворота были открыты. Тут парни встретили человека.

Это был местный колдырь – пьяный, заспанного вида.

– О! —раскрыл он рот и развёл руки, увидев Артёма и Ильяса, вышедших ему навстречу из-за угла.

Дальше была беседа:

– Мужики. Мужики… Вы ведь мужики? – почему-то спросил пьяница.

Наверное, его смутили респираторы.

– А ты? – задал вопрос Артём, останавливаясь. – Мужик или баба?

– Мужик, – уверенно ответил колдырь… и тут же замял половую тему. – Мужики, а что случилось? Что за … (непонятно что)?

– Ты что, не проспался, что ли?

– Да нет… Нет, проснулся, а тут такое!.. Что за … (непонятно что), а? Мужики, что случилось?

– Война! Мать твою … (за ногу)! – в сердцах выкрикнул колдырю Артём.

Ильяс, успевший пройти на несколько шагов вперёд, остановился.

– Что, правда, что ли? – и внезапно на его лице нарисовалась догадка. – И-и! А я думаю, что такое?! Света нет… И вот это…

Он указал на поднимающийся от Ельцовского аэродрома дым; остальные последствия ядерных взрывов в том же направлении и на западе отсюда можно было принять за обычные облака, а туча копоти над районом теплоэлектростанции с этого места и вовсе была едва заметна.

– Я думал, может, авария какая-то… это… техногенная. А это что, ядерная бомба … (рванула)?

– Ага, ядрёная! – ответил ему Рахматуллин, и добавил еле слышно: – Как сивуха на хрене.

– Ё!.. Я смотрю – никого нет. Зашёл к Митричу, потом к Долбоносику, к Тёмке – никого! И Моренки нет… она у меня ночевала. И Ленка Микро, кажись, у меня осталась вчера. Я полночи с этими … (людями) бухал. Потом как-то резко вырубился.

– Ну ты ужрался, дядя, – хмыкнул Артём.

– Эвакуировались все ваши, наверное, – пояснил колдырю Ильяс и тут же сказал Артёму: – Пошли. Нам время нельзя терять.

– … (ой), а вы что, уходите? – расстроился нахаловский абориген, видя, как парни быстро удаляются. – Мужики я угощу – у меня ещё осталось там. Что, мне в одно рыло бухать? А? Куда пошли?

Он плёлся сзади и бухтел:

– С кем выпить-то? А погутарить? Кто, кто мне объяснит, что вообще происходит?! Кто растолкует политическую обстановку? Митрич, козёл, в телек мой пиво пролил. Что, по нам Америка … (ударила)? Что, этот ихний клоун совсем … (обнаглел)? У меня сарай завалило … (на забор). А где наши «тополя»?

Бедолага остановился, упёрся рукой в забор.

– Уходи отсюда! – крикнул ему Ильяс, обернувшись. – Радиация вокруг. Через час сдохнешь же! Голову полотенцем оберни хотя бы, мокрым… чтобы дышать. Не оставайся тут!

– Да пусть подыхает! – заметил Артём. – Пусть, наконец, подохнет. Кому нужно это быдло?

– Мужики! – шагнул к парням доходяга. – Вы куда? Я тоже… Меня подождите, мужики!

Артём словно не замечал пьяницу, а Ильяс лишь отмахнулся, продолжая шагать. Однако через пару секунд оглянулся и, оттянув вниз респиратор, крикнул:

– Ты туда, туда! – показал в сторону больницы. – За нами не ходи! За нами нельзя! Ищи ментов или военных! Иди туда!

Доходяга остановился: видимо, рахматуллинское «ищи ментов» обрушило пирамиду его жизненных приоритетов. Парни удалялись, а он так и стоял, шатаясь и оглядываясь по сторонам.

Встреча с колдырем немного ослабила нервное напряжение, которое парни испытывали из-за боязни радиации. Хотя дозиметр показывал вполне безопасный уровень, казалось: вот – через десять шагов или за следующим поворотом уровень зашкалит! Радионуклид попадёт в лёгкие, ветер принесёт смертоносную тучу… Радиофобия. Следствие фантазий и страшилок на тему атомной войны, придманных пропагандистами и паникёрами в середине прошлого века. Ильяс лучше Артёма понимал беспочвенность страха (и показания дозиметра подтверждали это), но в его подсознании пока не произошёл перелом, который означал бы привыкание к новым условиям. Да и радиоактивность – такая вещь, что одна микроскопическая частица, попавшая в важный орган тела, может долго мучить странными симптомами.

Дошли до Владимировской улицы: на другой стороне за одноэтажными кирпичными строениями проходили десятки железнодорожных путей станции «Новосибирск-Главная». Над корпусом дома номер двадцать один поднимался столб дыма, а внизу стояла пожарная машина. Пожарные были защищены непривычного вида широкообзорными противогазами, которые Ильяс видел впервые, но прочая амуниция выглядела обычно. На парней они не обратили особого внимания, занимаясь своей работой. «Давай спросим их, где могут прятаться женщины и дети», – предложил Рахматуллин, и оба направились к пожарному, стоявшему у машины и по команде своих товарищей регулировавшему подачу воды в рукава.

– Привет, дружище, – обратился к нему Ильяс (Артём тоже поздоровался). – Извини, но дело такое же серьёзное, как ваше.

Пожарный чуть склонил голову и выразительно оглядел подошедших.

– Мы тут пробиваемся к своим семьям, из-за города едем…

– Говори громче, не слышу! – прокричал пожарный, и показал на ухо.

– Мы пробиваемся к своим семьям! – повторил громко Ильяс. – Они остались в Линейном квартале и возле «Швабе». А мы были далеко, за городом. Теперь хотим их найти, если ещё не поздно, понимаешь? Можешь сказать, где там люди прячутся? Или там эвакуация? Где лучше их искать?

– Вы … (оборзели), мужики, – отвечал огнеборец. Голос его искажался противогазом и был негромок. – Здесь за сотню миллирентген! Вы, наверное, фоните уже так, что от вас самих надо в убежище прятаться.

– Ну-ну, не выдумывай, – Ильяс пристально посмотрел на пожарного, заподозрив, что тот не совсем трезв. – Не такой уж опасный фон! И в намордниках мы, вон!

– Да из ваших намордников ИГИЛ[42] может полония натрясти на пару «грязных» бомб, по одной из каждого!

– Ты можешь нам помочь? Ответить можешь?

– Как я могу ответить, когда там не наш район? Пока там не были сегодня. Слух прошёл полчаса назад, что объявлена срочная эвакуация из того района. Но будут увозить народ постепенно и по-тихому, чтобы панику не поднять. Приедет автобус или бронемашина, погрузят в них сколько могут людей, и отвезут куда-то. Потом возвратятся – и следующих. Так вот. А как будет на самом деле…

– А уже начали вывозить? – просил Артём.

Пожарный пожал плечами.

– Я не видел особого передвижения. Перед второй атакой – да, много было автобусов и бронемашин, людей собирали и увозили, а сейчас – не видно. Вон, по одной-две ездят.

Мимо, в сторону улицы Дуси Ковальчук, пронёсся на большой скорости БТР, через несколько секунд в обратную сторону – машина скорой.

– Откуда точно сейчас вывозят – это из Кировского района. Туда подошло облако от ракет, которые … (рванули) возле плотины. И ещё из посёлков возле Толмачёво – Приобский, Кудряшовский, туда тоже облако подходит. Там ещё час назад отбой воздушной тревоги поочерёдно по кварталам объявлять начали.

– А где, вообще, народ прячется? – спросил Артём. – В метро, в подвалах?

– Да везде! Некоторые, как я смотрю, не прячутся – ходят по улицам и воздух фильтруют. Я вас за мародёров принял сначала. Зря вы это. Вывезут всех, и ваших тоже. А то хватите такую дозу, что всегда у вас полшестого будет.

Так и не узнав от острослова из пожарной команды ничего полезного для себя, напарники двинулись дальше. Улицу и железнодорожные пути переходили по пешеходной эстакаде. Дозиметр подал сигнал, согласно выставленным Ильясом настройкам – фон превысил один миллизиверт. Пока шли по эстакаде уровень оставался высокий, но стоило сойти с неё и отойти вдоль путей в сторону на десяток шагов, прибор стал показывать не более сорока микрозивертов. В режиме радиометра он чётко давал направление на пешеходный переход как источник излучения. Видимо, после первой тревоги тут проходили люди из заражённой зоны.

Вышли на улицу Движенцев, а потом – на Дмитрия Шамшурина. Дальше двинулись через дворы. Подходя к универсаму «Горожанка», они увидели следующую сцену.

Из служебного входа этого магазина выбежали трое парней в респираторах, в шапочках и в зелёных полиэтиленовых дождевиках. В руках – большие пакеты и мешки, чем-то наполненные. Они кинулись к чёрной «ауди» шестой модели с наглухо тонированными стёклами. Но к ним уже приближалась полицейская «пятнашка», которая резко ускорилась и завыла сиреной – наверное, патрульные заметили выбегающих из магазина. Троица успела запрыгнуть в свою машину, однако уехать отсюда уже не могла – служебное авто затормозило перед ними, перегораживая проезжую часть.

Из «пятнашки» выскочили двое автоматчиков в обычной полицейской униформе, но лица их были закрыты армейскими респираторами. Они сразу же дали короткие очереди в воздух. Правая передняя дверь «ауди» медленно приоткрылась, из салона высунулась поднятая рука. Один автоматчик взял чёрную машину на мушку, а второй кинулся открывать двери. Через несколько секунд к ним на помощь пришёл и третий напарник, водитель. Не прошло и минуты, как на асфальте возле универсама лежали трое парней; полицейские сняли с них респираторы и шапочки, вытащили из салона и багажника наполненные каким-то добром пакеты и запечатанные коробки. В задержанных можно было узнать выходцев из Средней Азии.

Ильяс и Артём, которые проходили довольно близко, тоже были замечены полицейскими. Водитель скорым шагом направился к ним.

– Стоять! – крикнул он.

Голос его, возможно, был не очень громким и отчётливым из-за респиратора, но намерения совершенно очевидны. Путники остановились. В следующую минуту полицейский (в звании старшего сержанта) потребовал от них поставить поклажу возле ног и предъявить документы. В это время от универсама доносились крики – это вёлся допрос на месте и обыск задержанных. Там же появился ещё один человек, в гражданском, очевидно, из охраны или администрации магазина. Сержант взял документы Ильяса и Артёма, стал их просматривать.

– Кто такие, куда направляетесь, с какой целью? – спросил он между делом.

Рахматуллин в очередной раз стал объяснять цель своего путешествия, Артём поддакивал и кивал. Выслушав объяснение и посмотрев документы, полицейский задал вопрос:

– Рахматуллин кто из вас?

– Я, – отвечал Ильяс. – Ильяс Галимович.

– Я должен удостоверить вашу личность. Вдохните полной грудью, не надувая щёк, задержите дыхание и снимите респиратор.

Рахматуллин сделал, как того требовал старший сержант. Тот смотрел пару секунд на покрасневшее лицо Ильяса, его слегка взлохмаченные волосы, после чего едва слышно обронил:

– Надевайте…

Эту же процедуру удостоверения личности прошёл Артём.

– В рюкзаке что? – спросил у него полицейский.

– Всё моё.

– Предъяви.

Артём снял рюкзак, расстегнул молнию, полицейский подступил ближе, чтобы заглянуть внутрь.

– Кто это? – спросил Артём. – Мародёры?

Старший сержант между делом ответил:

– Они. Перед бегством на историческую родину решили разбогатеть… за счёт заведения.

– В этом магазине работали?

– И к гадалке не ходи, – он отступил и махнул ладонью, мол, досмотр закончен, – третий случай за последний час у меня. Одни после сигнала тревоги остаются на складе, а потом вылезают с вещичками, другие – проникают снаружи, пока все в убежище.

Ильяс уже протягивал свою сумку для досмотра, и полицейский шагнул к нему.

– Мы эту «ауди» искали. Владелец-то у нас в отделе работает. Видел, как они её вскрывали, но подойти побоялся, а по рации связался с нами и отследил.

Закончив с Рахматуллиным, он снова быстро пролистал документы.

– А что с ними будет? – поинтересовался Артём.

– Расстреляем, – ответил тот, возвращая паспорта. – Только зубы золотые выбьем у них сначала – не мародёрить же трупы.

Повернулся спиной к парням и заспешил прочь.

– Шучу я, – сказал он, сделав пару шагов, и оглянулся. – Сейчас «автозак» из дежурки приедет – в него погрузим. Собираем до полного комплекта.

Спустя несколько секунд Артём проговорил, обращаясь к Ильясу:

– А ведь время-то военное – в самом деле расстрелять могут.

У дома номер 8/1 по Железнодорожной улице путешественники встретили пожилую женщину: небольшого роста, худую, с растрёпанными седыми волосами, в одном лишь ветхом грязном халате и в домашних тапочках. Она кинулась к мужчинам с криком: «Дождались? Дождались страшного суда, нечистые?! И под масками узнает вас Господь. Уз-на-ет! Не спрячетесь! Узнает и накажет вас. Бросит вас Господь в геенну огненную! Вон, она уже видна, за домом! Идёте, а не знаете, что на погибель свою идёте!» Последнее слово она прокричала с надрывом, почти по слогам.

Внешний вид и речь сумасшедшей производили сильное впечатление. Мужчины попытались обойти её стороной, но та увязалась за ними. Сжимая кулаки и брызгая слюной, она делала хотя и нестойкие, но широкие шаги, открывая взору ноги с дряблой кожей, в чёрных пятнах синяков и с выпирающими варикозными змейками вен. Вся она была крайне бледна, и возможно, причиной был кровавый след, что тянулся за ней. Кровь текла из ладоней. Когда мужчины обошли её и стали удаляться, она подняла с земли длинный кривой осколок стекла и бросила его вслед путникам. Стекло упало в нескольких шагах от несчастной, а Ильяс и Артём… Ильяс и Артём догадались, почему из её ладоней капает жидкая старческая кровь.

Им было больно и стыдно смотреть на сумасшедшую. Они то и дело оглядывались, удаляясь от неё. А та продолжала кричать, грозить небесной карой.

– Недолго ей осталось, – покачал головой Артём.

Ильяс сделал несколько шагов, а потом остановился.

– Надо хотя бы полицейским сообщить. Нельзя её так оставлять.

– Да ты чего, Илюха! – удивился Артём, тоже останавливаясь. – На неё только время тратить. Да и не будут они ей заниматься.

– Пусть это будет на их совести, – отвечал Рахматуллин. – Я сделаю, что должен.

Он развернулся и побежал в обратном направлении. Побежал, делая крюк вокруг обезумевшей женщины, чтобы не раздражать лишний раз, чтобы она не нанесла себе нового увечья. А обескураженный Артём остался на месте, и только когда Ильяс удалился шагов на пятьдесят, и женщина снова обратила внимание на Артёма, он стал медленно отходить, стараясь не глядеть на сумасшедшую.

Ильяс бежал легко. Он чувствовал, что делает правильно, а правота придаёт силу – и в драке, и в труде, и в поступке. Эта женщина – чья-то мать, когда-то чья-то дочь, когда-то чья-то любимая. Ведь делала же она не раз в жизни что-то хорошее, доброе. Теперь он платит ей за то неизвестное ему добро. Больше некому. Всевышний видит его поступок. Может, Аллах и ему пошлёт такого же человека на пути, когда в том будет нужда. Нет, пускай он приблизит такого человека к его Айнуре, к Ильгису и Гулечке.

Мародёры всё ещё лежали на асфальте лицом вниз, а полицейские находились рядом и беседовали с какими-то двумя мужчинами в гражданской одежде. Задержанные просили разрешения надеть респираторы, но им отказывали. Ильяс подошёл к полицейским и рассказал о женщине. Те не торопились что-либо предпринимать, а один сказал, что сейчас никто сумасшедшей заниматься не будет.

– Ну, вы хотя бы свяжитесь со скорой, – настаивал Ильяс. – У вас же рация есть!

Старший наряда, помедлив, с явным нежеланием связался с кем-то и сообщил о несчастной женщине. Сразу после этого он демонстративно вступил в разговор со своими напарниками, более не замечая Рахматуллина. Однако один из штатских сказал Рахматуллину, указывая рукой на соседнее здание:

– Вот поликлиника. Может, там есть дежурный врач? Туда отведи её.

Ильяс направился к поликлинике. Но она оказалось закрыта. На стук в двери и окна никто не отвечал, внутри движения не было. Поняв, что теряет время, он пошёл обратно. Что ещё делать? Куда её отвести? Самому пытаться обездвижить её и перевязать руки? А что дальше? Без медицинской помощи она погибнет. Вызвать медиков нет возможности. Если кто-то приедет за ней после сообщения полицейского, то хорошо. Собственно, он сделал то, что мог. Он татарин, а она – русская. Скорее всего, русская. И Артём, который тоже русский, и эти полицейские не проявили сочувствия к соплеменнице. Он хоть что-то сделал. Что, ему всё за них делать? Его семья ждёт, родная кровь.

Артём ждал его, задрав голову, и несколько раз нетерпеливо помахал рукой подзывая.

– Смотри, – указал он вверх, когда между ними оставалось не более десяти шагов. – Видишь?

– Что? – Ильяс попытался разглядеть в небе какие-то едва заметные детали, вроде самолёта или квадракоптера.

– Облака, – Артём коснулся рукой Ильяса. – Облака образуются!

И внимание Рахматуллина с поиска малозаметных объектов переключилось на действительно очевидное явление. В небе прямо на глазах образовывались облака! Сначала появлялись маленькие полупрозрачные пятна, потом пятна увеличивались и превращались в размытые линзоподобные объекты, эти «линзы» неравномерно сгущались… и вскоре становились обычными облаками.

Ильяс наблюдал это явление минуты две, то и дело отвлекаясь на сумасшедшую женщину. Она теперь сидела на земле. Руки её были расставлены, одна нога подвёрнута, вторая вытянута, а туловище всё более клонилось к коленям.

– Что с ней? – спросил Ильяс.

– Что-что… Помирает. Крови потеряла много.

Рахматуллин направился к безумной.

Её голова была склонена, и когда Ильяс подошёл, она сделала попытку поднять голову, но обессилившее тело не повиновалось. Он вынул из сумки аптечку, достал из неё бинт, перекись водорода и зелёнку. Пока распаковывал бинт, женщина опрокинулась на спину. Глаза её были открыты, но зрачки закатились. Сумасшедшая еле слышно повторяла: «Конец света… Все погибнем… Никого не пощадит…» Когда Ильяс начал обрабатывать её руки перекисью, она пыталась отдёрнуть их, однако быстро утихомирилась. Подошёл Артём и стал помогать: оторвал кусок ваты, подмочил его немного зелёнкой, отдал Ильясу.

Закончили с перевязкой и отошли от, казалось, уснувшей женщины. Рахматуллин посмотрел вверх: примерно половина небосвода была закрыта облаками; новые уже не образовывались, но существующие росли, набирали плотность, клубились.

– Как бы дождь не пошёл, – сказал Артём, тоже окидывая взглядом небо.

– Из таких облаков не должен, – Ильяс включил дозиметр.

– Не должен… Высотные. Дождевые не такие высотные, но я вот что-то не уверен, что через полчаса не … (ливанёт) из них радиоактивный дождик.

Рахматуллин ждал, когда прибор выдаст результат замера. Сигнал.

– Ноль тридцать восемь микрозивертов. Немного меньше стало.

– Меньше? Хорошо. Значит, понемногу уменьшается радиация?

– Наверное. А может, просто в этом месте. Но вообще радиоактивность начинает уменьшаться сразу после взрыва.

Ильяс убрал в карман дозиметр и смотрел на перевязанную им женщину, не решаясь уходить. Артём подошёл к ней ближе, наклонился, заглядывая в глаза.

– Скоро кончится. Ты сказал ментам?

– Сказал.

– А они что?

Ильяс пожал плечами.

Это было впервые в его жизни, когда вот так, рядом с ним умирал человек. Было жалко эту женщину. Бинтовая повязка на правой руке уже стала бурой от крови – очевидно, кровотечение не останавливалось.

Артём тронул Ильяса за руку:

– Пойдём. Мы больше ничего не можем сделать. Подберут, раз ты ментам сказал.

Они успели сделать шагов тридцать, когда с разных сторон донёсся звук, напоминающий звук горна: два продолжительных гудка, второй – ниже по тональности. Это был сигнал, означающий отбой воздушной тревоги, и доносился он из громкоговорителей, установленных по всему городу. Прозвучал трижды, после чего раздался голос диктора:

– Внимание! Внимание! Граждане! Отбой воздушной тревоги! Отбой воздушной тревоги!

Это было повторено два раза. Затем шло обращение к населению:

– Внимание! Внимание! Говорит штаб ГОЧС по городу Новосибирску. Граждане! Прослушайте объявление штаба гражданской обороны по городу Новосибирску.

Всем внимание! Штаб гражданской обороны и городские органы власти призывают всех соблюдать спокойствие и проявлять стойкость.

Несмотря на усилия подразделений противоракетной и противовоздушной обороны врагу удалось нанести удар ядерным оружием по объектам на территории города и в его окрестностях. Есть жертвы. В данное время в районах в наибольшей степени подвергшихся поражению радиацией, световой вспышкой и ударной волной сложилось тяжёлое положение с обеспечением медицинской помощью и эвакуацией. При этом в остальной части города сохраняется хотя и повышенный радиационный фон, но не несущий опасности для жизни и здоровья при условии соблюдения элементарных правил защиты от последствий применения оружия массового поражения.

Граждане, прослушивайте объявления штабов гражданской обороны, транслируемых средствами подвижного громкоговорительного оповещения, находящихся непосредственно в районе вашего местопребывания. Уточняю: граждане, обратите особое внимание на рекомендации и требования местных (районных) штабов гражданской обороны и уполномоченных лиц. В отдельных районах возможно введение особых режимов и комплексов мероприятий гражданской обороны.

Внимание! В районах, подвергшихся наибольшему поражению, вводится особый порядок эвакуации и мер защиты. Особый порядок вводится в следующих районах: Дзержинский, Калининский, Советский. Дальнейшие инструкции относятся непосредственно к лицам, находящимся в районах с особым порядком эвакуации и мер защиты: Дзержинского, Калининского, Советского. Жителям этих районов Штаб гражданской обороны рекомендует покинуть свои убежища самостоятельно и незамедлительно в том случае, если у вас нет связи с представителями службы гражданской обороны, а также если ваше убежище, не оборудовано воздухоочистными установками или его изоляция не возможна. Штаб гражданской обороны обращает внимание, что гражданам, находящимся на станциях метро, в том числе в Калининском и Дзержинском районе, желательно не покидать этих убежищ – они будут эвакуированы в обычном порядке, транспорт для эвакуации в настоящее время уже выдвигается в район.

Внимание! Внимание! Перед тем как покинуть убежище, необходимо принять радиозащитное средство №1 из аптечки АИ-2 и использовать средства индивидуальной защиты: противогазы, респираторы, ватно-марлевые повязки, тканевые маски и общезащитную амуницию. Меры защиты также должны быть применены и к домашним животным. Средства защиты и верхнюю одежду следует дезактивировать или сдать для утилизации на специальных пунктах при входе в чистую зону.

Внимание гражданам покидающим районы с особым порядком: Дзержинский, Калининский, Советский! Используйте по возможности личный транспорт, но берите максимально допустимое количество пассажиров, и помните, что большое количество автомобилей продлит ваше пребывание в поражённой зоне до прохождения дезактивационных процедур. Перед посадкой в транспорт отряхните волосы, одежду, обувь. С особой тщательность очистите подошву. При передвижении в автомобилях следите за герметичностью салона.

Внимание! Для районов с особым порядком эвакуации сообщение Штаба гражданской обороны закончено. Ожидайте следующих сообщений.

Внимание! В настоящий момент проводится эвакуация из районов города…

Сообщение продолжалось, но мужчины переглянулись, Ильяс сделал головой знак: «Пошли» – и они двинулись дальше.

Проходя по дворам, напарники видели как люди тут и там с опаской покидают подвалы. В первую очередь выходил человек с дозиметром в противогазе или респираторе, а затем уже выходили остальные. Несмотря на то, что уровень радиационного фона был безопасный, все боялись невидимого врага.

– Илюха, – сказал Артём, – ну а что, может, пойдём по улице уже нормально? Тревоге дали отбой, что по дворам шариться? Сейчас народ вылезет, и что, патруль будет выцапывать мужиков?

– Да, наверное. Хотя если в пяти минутах от дома меня в солдаты постригут, будет обидно. Просто, я думаю лучше идти подальше от дороги. Ты же сам видишь, как взлетает фон. Люди наследили, когда выходили из опасной зоны. Машины, люди… Близко к дороге – опасно.

***

Подходя к площади Трубникова, где установлен один из трёх главных верстовых столбов России, путники услышали нарастающий рокот. Спустя дюжину секунд над домами показались один за другим четыре армейских вертолёта МИ-8. Летели они в сторону аэродрома «Северный».

На пересечении улицы Железнодорожной с площадью, в противоположных сторонах развязки, стояли два бронетранспортёра. Рядом с ними – солдаты в защитных костюмах и в чёрных армейских противогазах. Мимо них пронеслась скорая. Из-под железнодорожного переезда вынырнули три «камаза» с тентовыми полуприцепами.

Ильяс и Артём остановились у края проезжей части, чтобы пропустить «камазы». Сзади тенты были подняты, и напарники увидели, что фургоны полны людьми. Десятки людей в полумраке прицепов сидели и стояли, некоторые в противогазах, а многие с полотенцами, пуховыми шалями и марлевыми повязками на лицах… в накидках, плащах, укрывшиеся пледами.

Артём выругался, глядя вслед «камазам», а Рахматуллин, не говоря ни слова, но представляя, что в этой колонне могла ехать его семья, поспешил на другую сторону улицы.

До Ильясова дома оставалось совсем немного, несколько сотен метров. Чуть правее – Нарымский сквер (между прочим, с памятником жертвам радиационных поражений), слева – железнодорожные пути, а за ними – квартал Линейный, где и живёт Ильяс. Эти дворы и улицы хорошо знакомы ему.

Путники прошли наискось два квартала и вышли к пересечению Советской и Железнодорожной улиц. Теперь тут и там они замечали людей. Радиационный фон оставался примерно на одном уровне, в то же время разрушений стало больше. С восточной стороны зданий целых стёкол в окнах и витринах почти не было. Сохранились в основном пластиковые стеклопакеты небольшого размера, хотя некоторые вылетели целиком. Электричество отсутствовало – не светились вывески, не работали светофоры. Под ногами хрустело битое стекло, и земля была усыпана ветками деревьев, листьями, всевозможными осколками и ошмётками – бумаги, пластика, кровельного железа, домашней декоративной утвари, тряпья.

Во дворах было множество кошек, которые сбивались в стаи, вели себя настороженно – вероятно, эти животные обитали в подвалах, но сейчас оттуда их вытеснили люди. Слышался и вой собак – он доносился из окон покинутых квартир. В общую картину добавляло мрачности солнце в дымке грязновато-оранжевого цвета, часто закрываемое облаками. А километрах в двух-трёх к северо-востоку горизонт был в чёрном дыму пожаров – наверное, результат теплового излучения вспышки. Всю широту огненной катастрофы не позволяли увидеть близстоящие здания, но с северо-востока доносился гул – скорее всего его порождало море огня.

Совсем мало остаётся Ильясу до дома: вот кабачок «Фенимор Купер», вот современное здание Делового Центра… Теперь надо лишь перейти железнодорожные пути. Ильяса всё больше охватывает тревога: где искать семью, каким образом? Все мысли только об этом.

Когда переходили дорогу в самом начале улицы Писарева, встретились с группой людей человек в двадцать. Ильяс поинтересовался, кто они? Оказалось, жители дома 187 по улице Дуси Ковальчук, то есть почти соседи Артёма, потому что его дом расположен буквально в трёхстах шагах от названного. Артём сразу спросил, не слышали ли они фамилию Семибратова, это его жена с ребёнком:

– Семибратова Татьяна и Костик. Может, когда списки составляли или перекличку вели, называлась эта фамилия?

Однако беженцы, которые спешили удалиться из опасного района, не слышали эту фамилию.

Пересекли железнодорожные пути там, где заканчивается ограждение станции «Гагаринская», прошли между «Теннисной академией» и гаражами. Снова встретились с группой беженцев – восемь человек, все женщины. Сказали, что идут от улицы Голущака. Они тоже не слышали о Семибратовых.

Дошли до дома тридцать семь по Линейной улице.

– Вон мой дом, – показал рукой Рахматуллин, – высокий, коричневый с белым.

– Пришёл ты почти, значит?

– Да. Теперь надо ходить, искать. Сейчас в квартиру поднимусь.

– Может, они там?

Ильяс не ответил, но через секунду предложил:

– Пошли со мной, поднимешься ко мне.

– Да мне же надо дальше, – неуверенно отвечал Артём.

– Ну и что? Потом пойдёшь. Может, жена мне записку оставила, где её искать? Ты пойдёшь дальше, а я – за своими. Тебе вон возле моего дома свернуть направо, а там – Красный проспект: по нему прямоходом до «Заельцовской».

– Да я уже понял, что Красный тут рядом.

– Не был здесь?

– Здесь, во дворах? Почему? Лазил когда-то тут…

Опять послышался гул приближающихся вертолётов. Секунд через двадцать стали видны две винтокрылые машины, они пролетели низко в полукилометре к востоку. Громкоговорители ГО в это время передавали сводку о состоянии радиационного фона в районах города, назывались улицы и площади.

Впереди стоял корейский паркетник с аэрографией на бортах и в него загружали сумки два человека преклонного возраста – мужчина и женщина. На них были непромокаемые комбинезоны и хорошие противогазы с двумя фильтрами. Ильясу машина показалась знакомой, он решил подойти. Поздоровавшись, спросил:

– А где все прятались, когда тревога была? Я людей ищу.

– Ой, да кто где, – после некоторой заминки ответила женщина: её голос передавался мембраной противогаза в тембре, схожем с тембром граммофонной пластинки.

– Да, – подтвердил её спутник.

– Мы в первую тревогу в метро побежали, только там столько людей набралось! Несколько человек задавили… Так они и пролежали на улице, пока отбой не дали. А сейчас – вон, в нашем подвале отсиделись. Там прибрались немного.

– А не слышали фамилию Рахматуллина Айнура? Это моя жена, я ищу её. Мы в девяносто шесть дробь один живём.

– Нет, не слышали.

– Ну, может, когда списки какие-то составляли?

– Нет.

А дом уже вот, в нескольких шагах. Обошли парапет перед зданием. Здесь всё было усыпано стеклом. Несколько машин, стоявших близко у стен строения, превратились в горки стеклянного крошева. Причём справа от здания осколков было меньше – видимо, с этой стороны ударная волна внесла стёкла в помещения. Сверху то и дело падали осколки, сдуваемые сквозняками.

Опасаясь падающих остатков фасада, быстро забежали внутрь. Здесь было темно, лифты не работали, стоял неприятный запах, будто из прорванной канализации, слышались откуда-то голоса. Артём тронул Ильяса за плечо.

– Илюха, подожди. Ты в какой квартире живёшь?

Рахматуллин назвал цифры.

– Слушай, я же теряю время, – продолжал Артём. – Ты уже дошёл, а мне ещё добираться. Давай так: я найду своих и, возвращаясь, зайду к тебе. Если ты ещё будешь тут, то мы можем вместе выбираться, а нет… Ты мне записку оставь в дверях. Договорились? Ну, давай. Удачи тебе!

Артём протянул руку товарищу, потом приобнял его. Ильяс тоже сделал слабую попытку обнять Артёма: он несколько растерялся от столь резкого поворота событий.

Ещё раз пожелав Ильясу удачи, Артём вышел из подъезда и зашагал прочь. Рахматуллин глядел ему вслед несколько секунд. Познакомились всего несколько часов назад, а словно полжизни знали друг друга. Но нет, не зайдёт Артём к нему на обратном пути из города, если найдёт свою семью. Разошлись их пути-дорожки.

Подниматься надо на тринадцатый этаж: там квартира Рахматуллина. Он направился к двери, ведущей на лестницу.

Уже между вторым и третьим этажами встретил парня и девушку, которые с сумками и пакетами спускались вниз, оба были в чёрных армейских противогазах.. Ильяс их не знал и, возможно, видел впервые. Он посторонился, чтобы пропустить пару, поздоровался:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, – отвечали те.

– Скажите, а где, вообще, народ из нашего дома укрывается?

Не останавливаясь, парень ответил:

– Да кто где! Мы второй раз тут в подвале были, – и, пройдя ещё несколько ступеней, добавил чуть громче. – Там и сейчас народ сидит.

Ильяс мало кого знал в доме – переехал сюда с семьёй недавно. Был знаком лишь с членами правления ТСЖ и несколькими соседями. Многие квартиры пустовали или сдавались внаём. Первые этажи занимали хостел, кафе и ещё несколько организаций. Он не мог бы сейчас поручиться, что встреченная им только что пара не несла чужие вещи из обворованной квартиры.

Жилище Ильяса было закрыто ключом, никаких записок не было. Открывая дверь, почувствовал сильный сквозняк и заметил, что замок сработал с натяжкой, будто полотно сместилось относительно рамы и ригели теперь трутся о проушины.

Вошёл. Часть окон выбита полностью и всюду осколки. Сквозняк раскачивал люстры, шуршал шторами, носил по полу листки с художествами малышей. В детской комнате на кровати Ильгиса была накидана куча одежды: видимо, Айнура пыталась прихватить самое необходимое. В спальне тоже лежали какие-то вещи на кровати и был не до конца задвинут ящик тумбочки, в котором хранились деньги. Оконно-дверной блок между комнатой и лоджией остался целым, а одинарное остекление самой лоджии разнесло вчистую. Ильяс вышел туда. Страшное зрелище открылось ему.

На востоке огромный, широкий, клубящийся столб дыма поднимался к облачному небу. Столб состоял из чёрных и серых завихрений, но чем выше, тем светлее он выглядел. Горели северо-восточные кварталы города. Ильяс вспомнил, что дарил сыну недорогой детский бинокль семикратного увеличения. Он быстро направился в детскую и сразу же увидел его на одной из полок, где тот обычно и занимал место. Возвратился на лоджию и поднёс бинокль к глазам. Прибор был всё же игрушкой и, даже если имел заявленное семикратное увеличение, видимость давал неясную и затемнённую.

На самом краю дымового столба, примерно вёрстах в трёх, можно было разглядеть вырывающиеся из окон языки пламени. Дальше была сплошная чёрная муть. От границы горящего пространства до этой непроницаемой мути были видны полыхающие крыши, наверное, вспыхнувшие от теплового излучения ядерного взрыва. От плоских крыш старых многоэтажек поднимался беспросветно чёрный дым, от скатных кровель новых и частных построек – более светлый. То тут, то там возникали вспышки оранжевого и красного пламени. Приглядевшись, Ильяс понял, что это взрываются колёса и бензобаки горящих автомобилей.

Граница круга сплошных пожаров проходила примерно между улицами Ипподромской и Трикотажной: большая часть сектора частных домов, в просторечье называемого «Шанхай», была скрыта за стеной пламени и дыма. Более-менее просматривающееся пространство представляло собой хаос разрушения и огня. Многие крыши построек снесло, кое-где взрывался газ и до Рахматуллина звук этих взрывов доносился спустя несколько секунд.

Севернее виднелась жилая башня у парка «Эдемский сад»: её верхние этажи были объяты огнём. Чуть дальше бросала в мутный воздух клубы чёрной копоти крыша Ледового дворца. Южнее горели ангары и цеха промышленных кварталов Дзержинского района. Оттуда так же доносились приглушённые раскаты взрывов и тёмная пелена время от времени прорывалась всполохами красного пламени.

Стоял гул. Тот самый, что слышен был ещё в районе станции (и даже от нахаловок) – гул огромного пожара, в который слились шум языков пламени, грохот рушащихся строений, треск раскалённого железа, хлопки рвущихся шин и прочие звуки, сопровождающие горение и разрушение. Ветер дул с запада и юго-запада, то есть примерно с того направления, откуда Ильяс смотрел на огненное море, но и здесь ощущался запах гари.

В воздухе, на краю огненного круга, очерченного ядерным пламенем, были видны с десяток вертолётов. Время от времени некоторые из них совершали посадку, в течение нескольких минут находились на земле, а затем взлетали и удалялись в северо-западном направлении. «Подбирают людей», – предположил Ильяс. По периметру огня он разглядел пожарные и медицинские машины с проблесковыми маячками. В дымной пелене хуже прочего транспорта были заметны окрашенные в защитный цвет армейские грузовики и бэтээры, но их было много. Кроме того можно было рассмотреть большое количество людей. По Ипподромской улице, по Красному проспекту струился буквально людской поток. У Рахматуллина защемило сердце: скоро и ему предстояло влиться в этот поток, стать его каплей.

Ильяс хотел уже возвратиться в комнату, но в этот момент взвыли сирены сигналом «Внимание всем». Короткое завывание, после чего из десятков репродукторов зазвучали речь: «Внимание! Внимание! Граждане! Говорит оперативный дежурный штаба гражданской обороны по городу Новосибирску. Слушать всем! Начинается прямая трансляция из Москвы! Граждане, прослушайте обращение Председателя правительства Российской Федерации и исполняющего обязанности Верховного Главнокомандующего…» Примерно через минуту началась трансляция. Ильяс застыл и слушал.

Наконец было разъяснено, что произошло. Уже не со слов таксистов, солдат и полицейских, а от самой власти. Из Москвы. Значит, стоит Москва! Значит, американцам не удалось сокрушить Россию даже двумя атаками. Но они убили вожака – умного, сильного, харизматичного вожака, который и восстановил страну до такого уровня, что она могла сопротивляться наглому ковбою, страдающему манией величия. Они убили вожака и начали атаку, надеясь на заминку Москвы, на растерянность российской власти, на неосведомлённость людей.

Рахматуллин дослушал обращение Председателя правительства, после чего отнёс в детскую бинокль, положил его на место. Прошёл в кухню. Сразу увидел записку жены, прижатую магнитом к дверце холодильника. «Или, мы в подвале. Ждём тебя», – русским языком гласила записка, синим фломастером на листе рисовального альбома. Ильяс тотчас кинулся вон из квартиры.

– Рахматуллины где? – спросил он у кого-то, заходя в подвал, и не дожидаясь ответа, двинулся вглубь тёмного пространства.

– Рахматуллины! Айнура!

Он что-то задел ногой.

– Ну вы! Осторожнее! – огрызнулась из полумрака женщина, сидящая на бауле в проходе, и добавила уже еле слышно. – Ошалел совсем.

– Айнура! – выкрикнул Ильяс, сделав ещё несколько шагов. – Ильгис! Вы где?

И откуда-то слева донеслось:

– Папа!

И через мгновение:

– Или! Здесь! Мы здесь.

…

– Ты нас нашёл, – полушёпотом произносила плачущая Айнура. – Я знала. И детям говорила, что ты нас найдёшь.

– Папа, а почему ты так долго не приходил? – вопрошала маленькая Гулечка. – Ты на машине так долго ехал?

– Пап, ты слышал, как взорвалась бомба? – задавал вопрос, похоже, не очень напуганный происходящим Ильгис, и тут же поправился. – Взрывались бомбы… А ты видел ядерные грибы?

А Ильяс молча обнимал жену, дочь, сына. Он хотел ответить, сказать слова успокоения, но боялся, что голос выдаст его чувства, от которых подступили слёзы и сбилось дыхание.

Но вот он сжал волю в кулак, произнёс тихим, но достаточно низким и твёрдым голосом слова успокоения. Сказал нужные слова… жене, дочери, сыну.

Какая-то пожилая женщина спросила Айнуру:

– Что, Анечка, нашёлся твой муж?

– Да. Он нас нашёл, – отвечала та.

– Хороший он у тебя, – женщина вздохнула, помолчала несколько секунд. – Может и за мной приедет дочка, забрать меня? Ведь потеряю я её совсем.

Айнура не отвечала, поглощённая радостью встречи с супругом. Потом Ильяс сказал:

– Всё, пошли. Надо уходить отсюда. У вас есть респираторы?

– Есть! – опережая мать, выкрикнул Ильгис. – Вот такой есть!

Он схватил какой-то полиэтиленовый пакет и достал из него респиратор.

– И у меня! Там мой тоже есть. Мой! – Гулечка запустила руку в пакет.

– Нам дали солдаты. Приехала машина, и солдаты раздали всем вот это, – объяснила Айнура.

– А почему в пакете? Надо при себе носить.

– Один уже потеряли они где-то. Нам другой соседка дала. Я их поэтому положила туда.

– Ну, хорошо. Радиация совсем слабая, но от пыли лучше их надеть, – Ильяс чуть посторонился пропуская к выходу семейную пару с детьми. – Надевайте их и пойдём. Здесь нельзя оставаться. А где старший по дому? Где правление?

– Здесь они. Вот тут, за углом. А ты что хотел?

– А у них тоже респираторы? Или они себе противогазы нашли? Они вообще организовали как-то защиту людей? Что они делали?

– Ничего не делали. Тоже тут были.

– А что они могут? – подал голос какой-то мужчина из полутьмы. – У них какие-то полномочия особые?

– Я был в другом доме, там тоже люди прятались в подвале, но там комендант дома сам поехал в военкомат и достал противогазы, ОЗК, аптечки, дозиметры. Там генератор подключили и в подвале есть свет, а не как здесь – фонари. Туалет сделали, воду запасали, врачей организовали. Здесь сделали так?

После некоторой паузы завязался разговор. Кто-то сказал, что всё зависит от конкретного человека, другой говорил, что надо вообще уходить отсюда, пробираться в запасной район, подальше от города, третий рассуждал, что если сам о себе не позаботишься, то останешься ни с чем… Ильяс же сказал Айнуре: «Я сейчас», – и направился туда, где вроде бы находились старшие по дому и подъездам.

Из числа членов правления тут были двое, ещё один самостоятельно «эвакуировался» незадолго до второго налёта. У этих двоих Ильяс пытался узнать, как будет происходить эвакуация жильцов дома, каким образом будет производиться охрана жилья, что с водопроводом, электричеством и канализацией? Уже сейчас в подъезде запах канализации. Но старшие ничего толком не могли ответить. У них де нет никакой власти, а всё происходящее так неожиданно…

Ильяс махнул рукой и возвратился к семье.

– Всё, уходим, – сказал он Айнуре. – Вещи где наши?

Она указала на две сумки и два пакета. Ильяс поднял на руку Гулечку, выбрал сумку потяжелее.

– Пошли! – и повёл семью к выходу.

Они были не единственными, кто покидал подвальное убежище. Ещё одна семья из пяти человек уходила перед ними, и кто-то уходил за Рахматуллиными. Айнура сказала, что уже многие ушли, и когда по громкой связи было объявлено об особом режиме эвакуации в соседних районах, то народ под шумок решил присоединиться к этому режиму.

В холле, у открытой двери неработающего грузового лифта, Ильяс выразил сомнение супруге, стоит ли подниматься наверх всем, чтобы забрать ещё какие-то вещи? Но решили идти всей семьёй. На четвёртом этаже встретили молодую пару с ребёнком. Айнура с ними была знакома: сейчас они забрали некоторые пожитки и отправлялись к родителям в деревню. Когда Айнурины знакомые спустились этажом ниже, Ильяс объявил жене, что тоже собирается отправить её с детьми к своим родителям. В любом случае из города он их вывезет.

Поднимались на пять минут, но задержались значительно дольше. Со времени второй атаки Айнура с детьми ещё не была в своём жилье. Теперь её поразил и огорчил урон, нанесённый квартире. Дети тоже были поражены, и, не обращая внимания на предостережение матери быть осторожнее из-за осколков стекла, немедленно кинулись к выбитому окну в комнате, а затем на лоджию, чтобы посмотреть на облако взрыва и пожары. Как и следовало ожидать, через несколько секунд малышка громко заплакала и сорвала с лица респиратор – порезала пальчик! После этого Ильяс уже строго запретил детям прикасаться к стеклу и выходить на лоджию, а потом и вовсе отправил их в свою комнату, где и окна были целы, и не было сквозняка.

Рахматуллин достал дозиметр и замерил уровень радиации. Здесь он составлял почти 0,37 мкЗв/час. Да, постепенно уровень снижался, но, как предположил Ильяс, сразу после взрыва в квартире было две – три единицы. Отсюда до эпицентра возле аэродрома не более восьми вёрст. На обоях чётко видно тёмное пятно проекции окна, выходящего на восток: похоже, взрыв произошёл на небольшой высоте. Другое окно было частично занавешено и гардины полиняли в тех местах, которые попали пол лучи термоядерной вспышки.

Решили навести хоть какой-то порядок. Женщина подмела пол, убрала в кухне воду, просочившуюся из оттаивающего холодильника. Это была почти единственная вода в квартире. Ещё была вода в унитазном бачке, и именно оттуда пришлось её брать, чтобы промыть рану у Гулечки. В туалете, в ванной и в меньшей степени на кухне воняло. Как выяснил Ильяс, запах был из-за того, что в гидрозатворах ванны и унитаза, которые не позволяют воздуху из канализационных труб проникнуть в помещения, не было воды: вероятно, её выдавило во время прохождения ударной волны. Унитазом члены семьи воспользовались по назначению, чтобы повысить уровень жидкости в затворе, отверстие в ванне закрыли тряпкой и скотчем, над раковиной умывальника – мыли руки и Гулечкин пальчик, а на кухне – хозяйка выжимала половую тряпку.

Рахматуллин вытащил из хозяйственного шкафа аккумуляторный шуруповёрт, саморезы, отрезки ламината и вагонки, оставшиеся от обустройства лоджии – он хотел закрыть разбитые окна. Посоветовавшись с супругой, взял для этой цели небольшую ковровую дорожку в прихожей. Айнура принесла ему старый плед, одеяло, скатерти. Шуруповёртом, однако, не удалось нормально попользоваться, потому что аккумуляторы были сильно разряжены, а подзарядить их теперь не было возможности.

Вновь активировалась громкая связь. Все прислушались. Женщина-диктор оповещала о том, что в городе организуется эвакуация населения. Формируются транспортные колонны для вывоза людей в безопасные районы области. В первую очередь будут эвакуированы женщины с детьми до четырнадцати лет и беременные. Также предлагалось выходить из города пешим порядком или на личном транспорте, но так, чтобы все пассажирские места были заняты. Штаб гражданской обороны предупреждал при этом, что доставка топлива в город затруднена, а в области растут очереди за бензоколонках. К работникам оборонных и научно-исследовательских предприятий, медицинских, аварийных, правоохранительных организаций штаб ГО обращался с просьбой повременить с эвакуацией и приготовиться к вывозу части оборудования и материальных ценностей. Всё это не касалось районов с особым режимом эвакуации.

Текст, читаемый диктором, был длинным и повторялся раз за разом, поэтому супруги, послушав сообщение несколько минут, снова взялись за дела. С хозяйством управились около пяти часов вечера, Айнура успела ещё и покормить детей. Большую часть продуктов, хранившихся в холодильнике, пришлось выбрасывать, в том числе и несколько килограммов мяса – просто не было способа его приготовить (плита – электрическая). Что-то взяли с собой, в основном для малышей: фрукты, творожки, выпечку. Вещей набралось: две сумки, уже прежде собранные Айнурой, а теперь слегка дополненные, чемодан на колёсиках, два пакета с едой и мелочью первой необходимости.

Перед уходом вышли на лоджию. Движение на улицах усилилось. Теперь кроме машин спасательных служб и военных можно было видеть много фур и автобусов. Иногда даже на ходу, только притормаживая или останавливаясь на перекрёстках, они подбирали людей. Ильяс, поглядев немного в бинокль, отдал его сыну, а сам задумался о том, не попытаться ли выехать из города на машине? Возможно, в этой суматохе можно безо всяких документов выбраться хотя бы на окраину. В потоке машин было немало и легковых. С детьми, с поклажей, да ещё и в преддверии сумерек, пожалуй, имело смысл рискнуть. Ещё надо где-то раздобыть воду, о чём уже пару раз напомнила Айнура.

Ильгис обратил внимание родителей на два автобуса и фуру, подъехавшие к восемьдесят седьмому дому по Кропоткинской. Двигаться дальше они не могли, так как улица тут сужалась, но там находилась небольшая площадка, возле трансформаторной будки и мусорки, где транспорт и стал разворачиваться.

– Смотри, Или, – обратилась Айнура к мужу. – Мы же можем на этих автобусах ехать? Они же людей увозят?

Ильяс отбросил мысли об угоне автомобиля.

– Да! Пошли быстрее!

В эти небольшие автобусы люди спешили попасть в первую очередь, поэтому они были уже наполнены, когда Рахматуллины прибежали к месту погрузки. Пришлось размещаться в тентовом полуприцепе «Вольво». Ильяс примерно в середине кузова просто сел на пол, а Айнура с детьми расположилась на своей поклаже. Были среди беженцев и такие, которые захватили с собой стулья и табуреты, раскладывающиеся и обычные. Посадку контролировало отделение солдат, сопровождавшее транспорт на «тигре». Они же раздавали респираторы тем, у кого их не было. Правда, многие прятали свои респираторы, чтобы взять новые, и поэтому те быстро разошлись по рукам. Так же моментально и ещё до того, как Рахматуллины прибежали к месту эвакуации, разошлись несколько упаковок воды в полулитровых бутылках. Люди буквально рвали их из рук солдат, пытаясь опередить друг друга.

***

В путь тронулись в семнадцать тридцать. Однако, едва выехав на Красный проспект, остановились. Через минуту стало известно, что движение будет продолжено в составе колонны не менее чем из десяти транспортов. Ильяс, предупредив супругу, прошёл в заднюю часть прицепа, чтобы поглазеть на происходящее снаружи, а также послушать людей. Пассажиры расположились ближе к бортам, оставив посредине проход; позади, у откинутого брезентового клапана, стали постепенно собираться мужчины.

Подошли двое военных, предупредили: кузов желательно держать закрытым и рекомендовали не снимать респираторов и противогазов, потому что на проезжей части, в отличие от дворовой территории, довольно высокий уровень радиации и возможно попадание в организм радиоактивной пыли. Ильяс успел украдкой измерить фон: в кузове он был около полутора микрозиверта в час. Кузов не был герметичен, а потому бороться в нём с пылью было бессмысленно – проще было защитить органы дыхания личными средствами.

Громкоговорители с небольшими перерывами транслировали сообщение о порядке эвакуации и передавали сводку о состоянии радиационного фона в разных районах. На пересечении улицы Кропоткина и Красного проспекта инспектора ДПС и военные разруливали транспорт. Они останавливали машины, проверяли, есть ли свободные места, и, находя таковые, подсаживали пеших беженцев, всё более и более заполнявших улицы. Рахматуллин вместе со всеми наблюдал, как они тормознули «туарег» с непростым номером, который вела молодая дамочка.

Она ехала с сыном, мальчиком лет десяти, а несколько сумок положила не в багажник, а на задние сидения машины. Один из инспекторов чуть ли не под угрозой применения оружия заставил её взять с собой ещё троих пассажиров. Он помог разместить в багажнике их поклажу, а также сумки и пакеты дамочки, к которым она не позволяла притронуться, после чего громко напутствовал новых пассажиров словами:

– Если попробует вас высадить, сообщите любому патрулю её номер. Мы по закону о военном положении имеем право вообще забрать у неё внедорожник и пересадить вон в фуру. Только из-за того, что с ребёнком, мы этого сейчас не делаем, – он обратился к дамочке. – Слышите, гражданка? Только из-за ребёнка!

Двое солдат к этому времени содрали тёмную тонировочную плёнку со стёкол передних дверей. Дамочка, психуя, рванула машину с места, но метрах в тридцати перед ней другой инспектор, сделав несколько быстрых шагов к автомобилю, показательно дал короткую очередь в воздух из автомата: дамочка сразу снизила скорость, остановила машину. Инспектор подошёл ней, что-то сказал, делая резкие жесты, и халда продолжила путь уже не дёргаясь.

К прицепу подошёл мужчина с коробкой. Спросил, есть ли тут дети. Ему ответили, что имеется десятка полтора детей и подростков. «Вот, раздайте там», – сказал гражданин, протягивая коробку. Как выяснилось, это был владелец расположенной рядом кондитерской: он раздавал пирожные, торты и прочую выпечку, потому что его товар начинал портиться без электричества, да и не находил теперь покупателей. Мужчины передали гостинец вглубь кузова, и там он разошёлся по детским ручкам свёртками и маленькими коробочками с надписью «Лакомый кусочек». Женщины поторапливали детей, чтобы те, скорее съев сладости, вновь надели респираторы и марлевые повязки. Началось движение и шебуршение – это мамочки доставали салфетки и бутылки с водой для омовения испачканных рук и мордашек.

Подошли военные, попросили потесниться, подсадили двух женщин. Перед этим солдаты обыкновенными вениками обмахнули их одежду и обувь. В задней части прицепа теперь были почти только одни мужчины, а женщины передвинулись вглубь. Через четверть часа колонна состояла уже из десяти машин, но не трогалась. Говорили, что движение ограничивают, чтобы не превысить допустимую нагрузку на мосты, по которым проходят колонны.

Водитель пришёл посмотреть, что творится в прицепе его машины. Он был без респиратора, курил. Тот час ещё несколько человек сняли респираторы и закурили. «В сигаретах фильтр лучше, чем в респираторе», – шутил кто-то. Спросили у водителя, куда пойдёт колонна. Он точно не знал, но слышал, что после ударов в районе Обского моря, эвакуационные колонны стали направлять на запад: в Чулым, в Кочки. Ещё он слышал, будто могут направить колонну и в промежуточный лагерь для беженцев невдалеке от города, где уже распределят по другим колоннам и отправят каждого в зависимости от возраста, пола, специальности, а может, и от прежнего места жительства; де после бардака первых часов, власти стали приходить в себя и занялись тем, что уже давно в бумажных инструкциях расписано и ещё в Великую Отечественную дедами делалось.

Какой-то немолодой мужчина маленького роста, сухощавый, тёмный лицом, громко проговорил, подняв на лоб респиратор:

– Надо из города нам скорее выбираться. Американцы по ночам бомбят. Они по ночам бомбить любят. У них вся война ночью начинается. И в Югославии, и в Ираке, и в Сирии… везде! Вот сейчас стемнеет, и они опять ка-ак шарахнут!

Народ загудел, в основном поддерживая такую точку зрения. Из глубины прицепа донеслись женские оханья и слова: «В самом деле, чего стоим-то?» Женская тревога заставила и мужчин активизироваться. Двое парней возраста Ильяса, державшиеся вместе, спрыгнули на землю и направились в начало колонны, водитель тоже поспешил к себе в кабину.

Между тем колонна пополнялась новыми автомобилями и пассажирами и, как сообщили возвратившиеся вскоре парни, уже состояла из двенадцати машин: шести фур, четырёх автобусов и двух газелей. Кроме того они рассказали, что на выезде из города отдельный личный транспорт военные тоже организуют в колонны.

Через пару минут у борта прицепа появился майор МЧС. Он был в полевой форме, в бушлате. Опустив респиратор на подбородок, представился: старший эвакуационной колонны майор Ремизов. Объявил, что колонна практически составлена, ей присвоен артикль по названию района и номер: К-022. Спросил, выбран ли тут старший по салону. Народ молчал. Тогда майор поинтересовался, есть ли здесь такие, кто занимался организационной работой на производстве, в партии или ещё где-то. Вызвался мужчина лет тридцати пяти, аккуратно стриженый, светлый, с широко расставленными глазами.

– Я, – отвечал он. – Я в местных выборах участвовал, от «Единой России». В ячейке работал партийной.

Майор посмотрел на него… улыбнулся. Затем спросил у людей:

– Значит, из коммунистов или жириновцев нет никого? Те посамостоятельнее, поэнергичнее. Из «Народного фронта» тоже, понятно, никого нет.

После этого он попросил подойти ближе активиста, дал ему папку с несколькими листами бумаги и ручку, минуты две объяснял, что надо делать.

А надо было составить списки по категориям: женщин с детьми младше четырнадцати лет; школьников старше четырнадцати и студентов; технических специалистов с точным указанием специальности и разряда, а также занимаемые за всё время должности; людей возраста старше шестидесяти; прочих, с указанием пола, возраста, образования, рода занятий, состояния здоровья, воинской обязанности. На разграфлённых листах имелся перечень сведений, которые надо внести в документ, но майор дважды повторил инструкцию. Мужчина выслушал его, а затем высказал сомнение в том, что успеет всех опросить до прибытия, к тому же в кузове становится темно.

– Попросите кого-нибудь помочь вам, – посоветовал ему офицер. – Двух-трёх человек. Сами решите кого, и попросите. Люди не откажут. Чем писать найдётся? Вот вам ещё три ручки. Да… и ещё один общий список. Себя не забудьте записать. Кстати, как ваше имя-отчество-фамилия?

Доброволец назвался, и эмчеэсовец внёс его в собственный список.

– Граждане! – обратился майор ко всем. – Назначаю вот этого товарища, Кузьмичёва Глеба Сергеевича старшим по салону. Прошу вас всех не отказывать ему ни в чём, а наоборот, помогать. Здесь надо составить списки, в которые обязательно запишитесь, чтобы получить место для проживания, продуктовый набор, работу, ну, и прочее. Помогите товарищу, поучаствуйте.

Народ, однако, сразу насел на майора – кто с просьбой, кто с претензией, кто с требованием. Тот замахал рукой, объясняя, что его полномочия распространяются лишь на время следования в колонне и только в её пределах. Он сообщил, что на данный момент радиационный фон лишь слегка превышен и продолжает падать. Но, вероятно, на окраинах города придётся проезжать через облако взрыва, то есть через зону сильного заражения, поэтому следует всем подготовиться. Если у кого-то нет противогаза или респиратора – заблаговременно сообщить об этом старшему по салону, а уж он постарается обеспечить всех защитными средствами. В меру возможностей, конечно. Пока следует самостоятельно делать повязки из подручного материала. Пообещал, что машины тронутся через несколько минут, и быстро исчез.

Водитель принёс походный фонарь, который сразу же подвесили к потолочной перекладине кузовного каркаса. Через час-полтора, когда наступят сумерки, без него не обойтись.

В восемнадцать двадцать прозвучала команда: «По машинам!» – и колонна К-022 тронулась с места. Вечернее солнце, проглядывая сквозь разрывы в тучах, густым кровавым тоном подсвечивало дымы пожаров. При этом облака на севере и западе налились коричневой краской, а участки чистого неба – оливковой. Мрачное освещение нагнетало тревогу, ожидание беды.

Ильяс постарался укрыться от взгляда старшего по салону, когда тот обратился к спутникам с просьбой помочь ему заполнить листы. Ему не хотелось что-либо писать и вообще заниматься каким-либо делом именно теперь. Вызвались помочь пожилой мужчина, сразу надевший очки, и две женщины.

Рахматуллин заметил мужчину лет шестидесяти в лыжной шапочке и с высокими бровями. Он определил в нём соплеменника. Сделал несколько шагов, придерживаясь за перекладины кузова, поздоровался по-татарски. Тот так же ответил по-татарски, разговорились. Оказалось, нового знакомого зовут Рифат, живёт на улице Кропоткина, покидает город с невесткой и двумя внуками. Сын его работает в охране оборонного предприятия и был на службе, когда всё началось – прислал через товарища записку, в которой просил отца отвезти жену с детьми в Бугульму, в деревню, где в основном и живут их родственники. Сам Рифат тоже оттуда и там у него ещё два сына и две дочери; недавно похоронил жену, а в Новосибирске гостил у сына.

Они вместе прошли вглубь прицепа, где Рифат познакомил Ильяса со своей невесткой, Альбиной. Рахматуллин показал свою семью, расположившуюся метрах в трёх у другого борта. Айнура, оказывается, тоже нашла татарскую семью – семейную пару с детьми и их родственницу, также с ребёнком. Вскоре татарская община салона собралась в одном месте и это собрание придало её членам некоторой уверенности, какая бывает у родственного круга.

Колонна двигалась медленно – пятнадцать-двадцать километров в час, не больше – и с продолжительными остановками. Её обгоняли машины со спецсигналами и военные. Перед Димитровским мостом движение совсем застопорилось. Здесь скопилось много колонн, а на мост пропускали партиями, в зависимости от загруженности машин. Было много и пешеходов, в большинстве своём – мужчины. Женщин с детьми военные и полиция старались рассаживать в машины, но, как правило, они не разлучались с мужьями или детьми, если для тех не было места в транспорте. Впрочем, пешеходов было меньше, чем тех, кто покидал город на автомобилях.

Солнце спускалось за горизонт, небо почти полностью заволокло облаками. Ветер во время заката стих, но было заметно, что облака движутся, и движутся с юго-запада. На северо-востоке ярко алело зарево городского пожара. Сейчас были хорошо видны и последствия взрывов вдали от города: где находились пусковые площадки мобильных ракетных комплексов. В том районе горели леса и посёлки, и облака были освещены так, что казалось, будто восходит солнце.

Пахло гарью и пылью. Людей одолевали угнетённость и страх.

Быстро холодало, ноги мёрзли на тонких досках пола. Отопления в кузове не было, в то же время никто не решался опустить задний клапан тента, потому что с улицы доходили хоть какие-то вести, слухи, отдельные фразы, которые мигом обрастали подробностями и немного разряжали тяжёлое настроение. Впрочем, не всегда.

Во время одной из остановок несколько человек слышали, как какой-то военный рассказывал товарищу, что толпа в панике прорвала оцепление у Октябрьского моста. Там кто-то распустил слух, а может, просто высказался, что громадное радиоактивное облако, движущееся от водохранилища, через несколько минут накроет их, а радиация в облаке от нескольких взрывов такова, что убивает за четверть часа, а уж лучевой болезни никак не избежать. Люди, обуянные страхом, кинулись прочь, к ним присоединялись паникёры, не понявшие в чём дело, но выпрыгивающие из транспорта, идущего в колоннах… Кого-то затоптали насмерть, кто-то упал в реку, многие получили ранения. Даже взвод одной из рот оцепления поддался панике и побежал, бросив оружие… Три автомата так и не нашли.

Слухи, слухи полнили тревожную атмосферу. Про обращение Председателя правительства теперь говорили, что оно шло в записи, а сам он сидит в секретном бункере далеко от Москвы. В том, что Москва сохранилась хотя бы частично, на окраинах, народ тоже начал сомневаться. Впрочем, некоторые настаивали, что Москва защищена хорошо и наверняка стоит целёхонька под невидимым колпаком противоракетной обороны, мол, только москвичи из всей России сейчас в безопасности, а остальной народ гибнет и спасается бегством. Не было никаких вестей о других областях страны, о происходящем в мире.

Ильяс, посидев немного с семьёй и новыми знакомыми, вновь пробрался в заднюю часть кузова. После тоннеля под железнодорожными путями, в поросших кустарником и деревьями окрестностях Владимировской улицы и дальше, у Оби, людям была предоставлена возможность справить естественную нужду. Правда, возможность эта была дана детям, а взрослых просили потерпеть до того момента, когда колонна выедет за пределы жилой зоны. До этого родители на свой страх и риск покидали с детьми транспорт во время многочисленных остановок, чтобы те могли опорожниться. Пользовались остановками и взрослые, когда им было совсем невмоготу.

Мост проехали, стали двигаться шустрее. Пошёл девятый час вечера, было уже сумеречно. Теперь зарево пожаров стало видным и в районе Толмачёво, а также на юго-западе, в стороне гидроэлектростанции.

Громко заговорил, обращаясь будто бы ко всем, седой мужчина – высокий, складный, с длинными руками и пальцами. Ильяс прислушался.

– Всё не так делается, как предписано, всё наперекосяк. Я ведь занимался составлением плана эвакуации в своё время, в конце девяностых, ещё при Виталии Петровиче Мухе[43]. Он и подписывал план, который мы с коллегами составили. У нас три города с особым статусом гражданской обороны: Новосибирск, Бердск, Искитим[44]. Я не знаю, что у них творится, но, думаю, дела там не лучше, чем у нас в Новосибирске.

Ведь вот, наша колонна движется, а кто в ней? Да всех нас, считай, на улице подобрали. Приехали машины, погрузились, повезли. А как должно быть? Первым пунктом второго параграфа Плана эвакуации значится, что эвакуационные мероприятия осуществляются по территориально-производственному принципу, а уже остальное население вывозит в безопасные районы муниципалитет. То есть костяк должен быть производственный. Люди должны работать, оставаться на своих должностях, у своих станков… Жильё опять же там, где и предприятие. Зарплата, поликлиника, детсад… Производственный процесс должен продолжаться на новом месте. А у нас? Я вообще не слышал, чтобы у нас производство вывозили.

Потом… Транспортом в первую очередь должны вывозиться медицинские учреждения, за ними, соответственно, те, кто не может долго идти пешком, пациенты этих самых учреждений, беременные женщины, женщины с маленькими детьми, инвалиды, пожилые. Затем уже сотрудники органов управления, важнейшие научно-исследовательские организации… А я пришёл к нам в управу после отбоя первой тревоги – и никого там не нашёл! Это куда годится? Хотел предложить свою помощь, ведь я же как раз занимался много лет организацией экстренной эвакуации, а они все разбежались. Связи никакой нет, а то бы я связался с кем-то из знакомых, кто ещё на должности.

Такого безобразия мы и предположить не могли. И паники-то вроде нет. Особой паники нет, и это удивительно! А организовать работу по эвакуации некому. Единственное, что мы в то время, когда составляли план эвакуации, недостаточно рассмотрели, то это количество личного автотранспорта – и грузового, и легкового. Автомобилей стало очень много, и вопрос эвакуации можно было бы рассмотреть чуть иначе.

Он замолчал. После секундной паузы разговор продолжил другой мужчина: лет под сорок, с хорошим современным респиратором, свободно висящим на шее.

– Я был возле Приборостроительного завода, там вообще-то организуют людей. Хотя убежище там маленькое совсем и за ним не следили. Но так… народ организуют, и семьи работников вывозят в определённое место, и оборудование к погрузке готовят. Что-то делается.

– Ну, это капля хотя бы какого-то порядка в море безобразия, которое творится вокруг нас, – ответил ему седой.

После этого говорили ещё другие, ругая власти и рассказывая о том, что сами видели или слышали, но разговоры прервала остановка колонны.

Через минуту стало известно: достигли района, куда ветер принёс радиоактивные облака взрывов, произошедших у водохранилища. Началась раздача антирадиационного препарата. Каждый получил по одной таблетке и должен был её немедленно принять. Когда раздача закончилась, последовала команда: «Радиационная опасность! Респираторы надеть!» Брезентовый клапан тента закрыли, люди в кузове плотнее прижимали респираторы, проверяли прилегание противогазов, кутались в накидки, матери рукам удерживали дыхательные маски на лицах детей.

Колонна начала движение.

Ильяс, чтобы не привлекать внимание посторонних, попросил Айнуру прикрыть его, и достал дозиметр. Выключил звук и активировал режим замера: анализ не показал значительного увеличения радиации. Второй замер, минут через пять, показал скачок в два раза, но всё равно это был мизер. По прошествии ещё нескольких минут Ильяс снова сделал замер, но в этот раз приподнял край пледа на полу и положил прибор на щель между досками: почти две тысячи миллизивертов! Теперь – да, уровень серьёзный. Это больше двухсот рентген за бортом. Пребывание в зоне с таким уровнем радиации допустимо для здорового человека в течение нескольких часов – не больше.

Ильяс не стал никому ничего говорить: меры защиты и так приняты, чего же теперь? В салоне могли быть малахольные, которые запаниковали бы… зачем же сообщать лишнее? Щели в полу были большей частью прикрыты, но воздух снаружи свободно проникал от бортов: а как их закрыть? Когда Ильгис (сын знал, что у отца есть дозиметр и видел, как тот включает прибор) спросил, сколько он там показывает, Ильяс ответил: «Батарейки сели. И холодно. Не показывает ничего». Однако тут же проверил, хорошо ли прикрыты пледами его дети и жена, плотно ли у них сидят респираторы.

Понять, по какой дороге идёт движение, было невозможно. Только один раз послышался звук железнодорожного состава, проходящего совсем рядом на небольшой скорости. Рахматуллин рассудил, что они выезжают из города в том самом месте, где утром он входил в него, то есть там, где соединяются Хилокская улица с Толмачёвским шоссе, и, скорее всего, колонна пойдёт по Ордынскому шоссе. Ещё через несколько минут транспорты взяли вправо. «К Красноглинному свернули», – подумал Ильяс, воспроизводя в памяти карту, которую смотрел утром с Дамиром. Примерно через полчаса грузовик сделал крутой поворот налево. Дорога ухудшилась, и в прицепе это ухудшение было весьма заметно.

Однако минут через пятнадцать-двадцать фура замедлила ход, потом стала поворачивать: передняя часть кузова ушла вниз, до крика пугая людей и заставляя их хвататься за всё и вся, пол накренился влево (секунда ужаса!) … и машина снова более-менее выровнялась. Похоже, колонна пошла по грунтовой дороге – изменился звук колёс, скорость упала совсем, а людей в кузове бросало из стороны в сторону и вверх. Кто-то рискнул выглянуть наружу, раздвинув клапанную нахлёстку тента, и тут же подтвердил догадку многих пассажиров, что колонна движется по просёлку:

– Справа деревья и кусты, слева – поле. И темно вокруг.

В свете фонаря, болтавшегося под потолком, стала заметна клубящаяся пыль. Фонарь выключили и сняли, потому что он бился о металлические перекладины и своим мельканием действовал всем на нервы.

Езда по пересечённой местности продолжалась недолго. Автомобильный караван остановился, прозвучала команда: «Колонна К-022, плановая остановка!» Потом тот же голос, усиленный громкоговорителем объявил:

– Граждане эвакуируемые! Машины не покидать до особого распоряжения. Можно открыть кузова для проветривания. Продолжать использовать средства защиты дыхания и кожи. Старшим по салонам через три минуты прибыть для получения инструкций в середину нашей колонны, автомобиль «MAN» с надписью «Магнит». Внимание! Повторяю: всем остальным пока оставаться на местах.

Не успел старший по салону спрыгнуть на землю, как у заднего борта появились два солдата. Они помогли пассажирам скорее вынуть ремни тентового клапана из прорамок.

Солдатам стали задавать вопросы. Оказалось, что колонны останавливаются здесь перед прохождением дезактивации. Впереди, ближе к посёлку Речник, расположен ПуСО – пункт специальной обработки. Там люди выйдут и будут подвергнуты санитарной процедуре; у них изымут использованные респираторы и фильтры к противогазам, а взамен выдадут новые. Если возникнет необходимость, то придётся расстаться с накидками и одеждой. Кроме того, скоро можно будет справить естественную нужду.

Через несколько минут вернулся Кузьмичёв, встал возле заднего борта.

– Сейчас подадут команду, – объяснял он, – сразу берём с собой вещи и выходим. Чтобы ничего в кузове не оставалось – его будут мыть из брандспойтов. Выходим и, не разбредаясь, идём всей нашей группой к месту частичной санитарной обработки. Как только наша машина пройдёт процедуру, мы снова сядем в неё.

Так в дальнейшем и происходило. Прозвучала команда: «На выход с вещами! Покинуть машины, держать вещи при себе». Как только кузов опустел, Кузьмичёв забрался в него, осмотрел, взял свою сумку и присоединился к попутчикам. Потом народ двинулся влево от автомобильной колонны и наезженной дороги по коридорам, обозначенным флажками и лентами на колышках. Дошли до пункта санобработки и дезактивации.

Здесь сначала чистили верхнюю одежду и волосы – по инструкции военных, на специальной площадке, спиной к ветру. Затем умывались, вытирались и, надев респираторы, заходили в кабины с двумя воздушными насосами, один из которых сверху обдувал людей, а другой снизу всасывал воздух. После этого – обработка обуви. Труднее всего приходилось родителям с маленькими детьми. Проще было тем, кто облачился по тревоге в длинные прорезиненные плащи с капюшоном, или хотя бы полиэтиленовые дождевики и сапоги.

Санобработка заканчивалась командой «Отбой радиационной опасности». Теперь можно было справить естественную нужду. Женщины шли направо: среди расчищенных зарослей, имелись ограждения из брезента и маскировочных сеток, за которыми военные оборудовали полевые туалеты, представлявшие собой ямы, а поверх них – деревянные настилы с рабочими отверстиями. Такие же туалеты находились и слева на распаханном и засеянном поле – туда вскоре отправились мужчины. Рядом с туалетами – умывальники. Освещения на открытом пространстве не хватало: соблюдалось правило светомаскировки.

В это же время невдалеке процедуру дезактивации проходили машины. Водители присоединились к пассажирам, а за рулём их временно подменили военные. Автомобильный пункт обработки представлял собой участок в поле возле небольшого пруда и грунтовой дамбы, обнесённый временным ограждением. По периметру участка, примерно каждые десять метров, виднелись знаки «Осторожно! Радиация!». На площадке было вырыто несколько неглубоких канав, поперёк которых были положены понтонные платформы или что-то очень похожее на них. На платформы один за другим заезжали грузовики и солдаты в специальной амуниции поливали их растворами и водой; грязные потоки по канавам уходили в речку за плотиной. Сразу за платформами военные раскидывали гравий, однако вода, стекая с больших тяжёлых грузовиков, разжижала почву и они всё чаще пробуксовывали и вязли в свежей грязи. Подъезжали самосвалы с гравием, но дезактивация и движение колонн продолжалось, а канавы удлинялись, чтобы перекинуть через них ещё несколько платформ.

Автомашины прошли процедуру обработки быстрее людей и ожидали теперь своих пассажиров на стоянке в числе других колонн, выстроившись в шеренгу. Последовала команда: «По машинам!» Кузов после дезактивации внутри был совершенно мокрым. Но пришлось с этим обстоятельством смириться, и народ снова стал устраивать себе сидячие места.

Потом на несколько минут собрали старших по салонам, а когда те возвратились к своим бортам, было объявлено: владельцам «айфонов», «айпадов» и других аппаратов компании «Apple» надо немедленно сдать свои аппараты – эти изделия представляют угрозу общей безопасности. Желающие могли оставить карты памяти и «симки», если имелась возможность их изъятия. Хотя и было много недовольных голосов, вроде: «Лучше бы связь наладили, родным дозвониться не можем» – люди выполнили то, что от них требовалось. По ходу выяснилось, что ни один из аппаратов названной марки не пригоден для использования! Если корейские или китайские смартфоны (и даже американскую от рождения «моторолу») при отсутствии связи можно было использовать, запуская разные приложения, – например, игры или просмотр фотоальбомов, то аппараты со знаком надкусанного яблока лишь едва заметно светили своими дисплеями и не реагировали даже на нажатие кнопки «Включение/Отключение». Высказывалось вроде бы логичное сомнение: могут ли американцы получать данные с этих приборов, если сотовая связь отсутствует полностью? – но военные на это разумно замечали, что информация может сниматься и без налаженной связи оператора, а для отслеживания передвижений и скоплений этих аппаратов, сотовые мобильные сети вовсе не нужны.

Пока шло обсуждение этого подозрительного и грустного (для некоторых) открытия, колонна успела проехать совсем немного и снова остановилась. Дальше так и двигались: с короткими переездами и довольно продолжительными стоянками.

Близилась полночь. Брезентовый клапан тента был откинут, взрослые и дети подходили к борту, чтобы взглянуть на небо. Сквозь прорехи в облачном слое можно было увидеть слабое свечение зелёного, а местами – красного оттенка. По мнению тех, кто видел северное сияние, это свечение сильно на него походило. Ильяс некоторое время с Ильгисом и Гулечкой тоже смотрел на необычное зрелище, но сутолока здесь начала раздражать, и они вернулись на своё место в середине салона.

Постепенно хождения прекратились, люди заняли своим места, и только курильщики иногда проходили к заднему борту, надолго там задерживаясь. Колонна немного продвигалась, и снова останавливалась. Ильяс воспринимал всё это как многократно повторяемый сон. Сейчас опять колонна остановится, снаружи зазвучат голоса, команды… Его сознанием завладело чувство нереальности, словно он смотрит на происходящее со стороны, как зритель, просматривающий фильм в кинозале. Сказывалась усталость. Он больше суток практически не спал, а ведь столько всего навалилось.

Но вот колонна начала ползти без остановок. Снова неровности полевой дороги, вслед за этим – тёмные улицы маленького посёлка (наверное, Речника), выезд на узкий асфальтированный путь – сплошь в ямах и трещинах. Ильяс оставался с семьёй, тихо разговаривая с Айнурой и детьми, а когда минут через двадцать колонна встала, он прошёл в конец кузова и примостился у борта, где несколько мужчин что-то тихо между собой обсуждали.

В этот раз остановка понадобилась для заправки. Десятки топливовозов, военных и гражданских, выстроились вдоль дороги. Несколько офицеров направляли их к машинам, в зависимости от топлива, потребляемого моторами. Спросили у солдат: где находится эта местность? Оказалось, между посёлками Чистополье и Речник.

Ильяса немного мутило. Слабые позывы тошноты поднимались от солнечного сплетения. Но он почему-то был уверен, что это не следствие радиационного заражения, а просто от усталости: такое с ним случалось и прежде. Ему хотелось покинуть кузов, отойти в сторону, в поле – и лечь на холодную землю. Хотелось вытянуться телом, выпрямить лёжа ноги.

Покидать транспорт во время этой остановки было запрещено, но Рахматуллин, попросив подвинуться одного из мужчин, спрыгнул на землю. Старший по салону, находившийся здесь же, у борта, напомнил о запрете. Сразу же подошёл солдат из оцепления, стоявший в нескольких шагах от машины.

– Нельзя!

– Тошнит, тошнит меня. Надо отойти. Там у меня семья осталась, не убегу, – грустно усмехнулся Ильяс, показывая большим пальцем на прицеп.

Солдат отступил.

– Только чтобы офицеры не видели. И быстрее. Заправка быстро закончится.

Рахматуллин сделал несколько шагов в сторону от машин, сбежал вниз по обочине и отошёл от дороги шагов на двадцать. Огляделся. Подняв взгляд, он увидел в небе слабое багровое свечение и туманные точки редких звёзд. Вереди и слева, за колонной, растеклось красное зарево – до него было, возможно, чуть более десятка километров. Снова поднял взгляд к небу. Пустота и холод. Надо возвращаться.

Транспорты заправились и колонна двинулась дальше. В кузове обсуждали новости, которые удалось узнать на стоянке от военных и водителей бензовозов. По всей видимости, ехать предстояло до одного из посёлков на западе области: Чулым, Каргат, Кочки, Довольное. Там разворачивались временные эвакопункты и лагеря, а может быть, и постоянные. У Каргата, рассказали солдаты, военнообязанных мужчин снимают с машин и определяют на сборный пункт, что расположен возле бывших военных складов. Железнодорожное сообщение прервано возле аэропорта Толмачёво, где до сих пор горит топливный терминал и имеется сильное радиационное заражение. Колонна выйдет на трассу Р-254 через Прокудское, в десятке вёрст от уничтоженного аэропорта. Возможно также, что колонна пойдёт до железнодорожной станции в Коченёво, откуда людей отправят на поездах в западном направлении. Слухов было много, только стоило ли им верить?

Салон вновь был освещён: на потолочные шпангоуты повесили два фонаря. Усталый Ильяс сел рядом с Айнурой, ему освободили место, чтобы он мог вытянуть ноги. Рядом с ним татарские женщины выкладывали свои съестные припасы, чтобы накормить мужчин, детей и подкрепиться самим. Он посадил Гулечку себе на ноги, взял огурчик, разломил его надвое и отдал половину дочке. Жена протянула ему кусок хлеба и блюдце с ломтиками нарезанной бастурмы. Выбрав ломтик покрупнее, он тут же дал его сыну.

Запах еды, распространённый татарской общиной, раздразнил аппетит у остальных беженцев: по всему салону зашуршали обёртки, зазвучали слова приглашений к трапезе… Ильяс ел молча, лишь иногда отвечая на малозначимые вопросы или замечания близких. Тошнота прошла, в желудке зародилось приятное насыщающее тепло и стало расходиться по всему телу. Когда наелся, очень захотелось крепко заваренного горячего чая с молоком, который ему всегда подносила жена после еды. Но где теперь взять кипяток? Айнура, зная, что муж захочет пить, уже протягивала ему пакет топлёного молока.

Ильяс неспешно пил, ожидая, когда закончат принимать пищу Рифат и ещё один их новый знакомый – Керим. Потом мужчины отсели в сторону, чтобы женщины могли спокойно поесть. Ильгис подвинулся ближе к отцу, спросил о чём-то. Рахматуллин улыбнулся, обнял сына.

Вскоре колонна двигалась уже по Омскому тракту. В кузове воцарилось молчание и дремота. Айнура прижалась к мужу, склонила голову на его плечо. Ильяс погружался в сонный колодец. Перед ним проплывали лица: Дамира, Артёма, коменданта Олега Ивановича из подвального убежища, сумасшедшей женщины с изрезанными руками, колдыря из нахаловок, ироничного хмельного пожарного, Ольги Степановны, что угощала обедом… Он припомнил всполохи атомного пламени, виденные ранним утром с заправки; огромные радиоактивные «протуберанцы» на полнеба; листву и мусор, усыпавшие городские улицы и встревоженную речную зыбь; снопы огня, вырывающиеся из окон покинутых квартир; башню его дома в разодранной стеклянной рубашке…

Война пришла. Пришла совсем не так смертоносно и враз, как этого ожидали люди. Внезапно, ещё внезапнее, чем думалось, но совсем не так всеубийственно. В такой войне, пожалуй, есть шанс выжить. А может быть, и закончилось она уже? Может, не будет больше воздушных тревог и обменов ракетными ударами? Одумались, может, уже там, наверху? Огляделись, взвесили всё – и решили прекратить взаимоуничтожение? Хорошо бы…

Ильяс Рахматуллин погрузился в сон. Было неудобно и немного холодно, однако он очень устал. Он много пережил в эти первые сутки войны, но и многое прошло мимо него. Где-то совсем рядом (прямо в эти мгновения) опломбированные фуры-рефрижераторы везли запечённое в одежде человеческое мясо – это спасатели, не успевшие укрыться во время второго налёта, люди из эвакуационных колонн, попавшие под удар возле Новосибирского водохранилища, несчастные – оглохшие и ослепшие во время первой атаки и убитые второй. Они будут закопаны вдали от поселений в больших ямах, без имён и с одной датой на всех… Место их захоронения будет огорожено, а посещать его будут по расписанию люди с дозиметрами. Выезжали из города автобусы с покалеченными и обожжёнными гражданами. Тысячи людей под обломками строений звали на помощь.

Ильяс ещё увидит это, ещё будет переживать минуты ужаса и потерь. Но сейчас он спал. А рядом с ним были его жена, сын, дочь. Возможно, через пару часов их разлучат… Возможно. Но сейчас они рядом. Он их нашёл. Потерял – и нашёл. А дальше… Дальше, как и прежде – на всё воля Аллаха!

Приближение к истине

***

Денис Калинин получил образование в престижном московском институте по специализации «Математическое обеспечение и администрирование информационных систем». Отучившись два года, взял академический отпуск и пошёл служить в армию. Там и решилась его карьерная судьба. Бойцом, перешедшим по собственной воле из студентов в солдаты, заинтересовался начальник особого отдела: человек бывалый, выполнявший свою работу без привязки к зарплате. Некоторое время особист присматривался к юноше, беседовал с ним на отвлечённые темы, удивлял осведомлённостью о жизни подопечного, а потом, с повышением в должности и в звании, Калинина перевели в новое подразделение при штабе бригады, где он занялся помощью офицерам в освоении тогда ещё мало распространённых информационных технологий.

Отслужив, Денис возвратился в институт продолжать учёбу. Окончил с отличием и был приглашён на работу в научно-исследовательский институт оборонного назначения. Молодых специалистов в те годы было очень мало на производстве и лабораториях, а Калинин ещё и выделялся старательностью, отличным знанием своего дела, общим кругозором, поэтому привлёк к себе внимание начальников. Вскоре по направлению администрации учреждения он снова взялся за учёбу – по специальности «Информационная безопасность автоматизированных систем». По окончании вернулся в НИИ. Отработал несколько лет и был уже в должности заместителя начальника отдела, когда получил предложение участвовать в особо секретном проекте. Не долго думая, согласился.

Пройдя ряд серьёзных проверок, растянувшихся на полгода, Калинин был зачислен в инженерную группу, создающую систему мониторинга и дублирования коммуникаций стратегического уровня. Эта работа заняла два года. Когда система была создана и обкатана на тестовом участке, а затем доработана по результатам апробации, её смонтировали и запустили на объекте. Новое оборудование требовало присутствия инженеров-разработчиков, поэтому управляли ею на начальном этапе те, кто создавал. Так Денис Михайлович Калинин, стал служащим (уже в звании подполковника) на одном из сверхсекретных объектов, расположенном невдалеке от столицы, глубоко под землёй.

***

Мониторы в виде сигнальных диаграмм, схем и таблиц отображали данные о прохождении байтовых пакетов по каналам связи МЧС, Генштаба, РВСН, ВКС, стратегической авиации, ВМФ, штабов и отдельных подразделений специальных служб. В это дежурство к обычному перечню абонентов добавилась ещё и оперативная группа по обеспечению безопасности Президента: глава государства глубокой ночью возвращался из Южной Америки в Москву.

В обычном режиме основным занятием подполковника Калинина было реагирование на сбои в системе передачи данных или попытки неавторизованного доступа в сеть. В случае возникновения неполадок он обеспечивал связь между подразделениями в автоматическом, а иногда – в ручном режиме. При обнаружении неавторизованного доступа, следовало сообщить в отдел безопасности.

Большая часть сведений была в зашифрованном виде, и если происходил сбой при передаче или получении, то система сигнализировала об этом дежурному – текст таблицы и части схем окрашивалась жёлтым, оранжевым, красным цветом или начинала мигать, и каждое такое событие сопровождалось сигналом определённой тональности.

Часть каналов была открытотекстовой – для неё имелся свой набор сигналов. Абоненты имели возможность обратиться напрямую к админ-диспетчеру, то есть к подполковнику Калинину или одному из его сменщиков, с помощью специального кода вызова или по выделенному для этой цели телефону. Обращения чаще всего случались по причине физического обрыва линий или ошибочных действий операторов, реже – из-за атак вирусов.

На посту находилось два человека – дежурные администраторы локальной сети. Люди в парах менялись, но Калинин всегда был старшим. Сегодня, как и последние три смены, вместе с Калининым нёс дежурство майор Роман Мацкевич: краснощёкий, широкий, быстрый, характером – отзывчивый. Отношения с ним у подполковника были нейтральные, спокойные, но в глубине души он Мацкевича недолюбливал. Ему казалось, что майор слишком любопытен по части проходящей через их пост информации. Там, где подполковник не стал бы вдаваться в подробности сообщений, Мацкевич старался вникать, задавая вопросы, уточняя, делал предположения – подавал реплики, в общем. Калинину такое поведение казалось подозрительным. Впрочем, Мацкевич был вполне компетентным, никогда не просил помощи, хотя часто предлагал свою, легко включался в работу при необходимости.

Дежурное помещение располагалось на преднижнем этаже. Большую часть площади занимали серверы, а пост назывался «С», «серверный» или просто «эска». Ниже размещался технический уровень с основными системами функционирования объекта. Ещё три диспетчерских поста (от Министерства обороны, от МЧС и сводный – от разведывательных служб) находились на других подземных этажах. Самый большой был от МО. Он включал в себя посты от РВСН, ВКС, Морского флота, Сухопутных войск и, конечно, ПВО. Все они назывались по номерам. Один этаж был оборудован под зал отдыха, санитарный комплекс, а также блок резервных помещений, который должно занять командование объекта в случае объявления всеобщей тревоги. Столовая и административный комплекс были на поверхности, в нескольких неприметных зданиях за высоким забором.

***

Московское время: 2:18.

Первый тревожный сигнал пришёл из района Атлантического океана. Радиолокационная станция воздушного борта №1 Российской Федерации обнаружила объект прямо по курсу на поверхности воды. На радарах было несколько целей, пеленгуемых как на воде, так и в воздухе, но все они находились дальше только что обнаруженного. Новая цель возникла внезапно в уже отсканированном квадрате и имела размер яхты или рубки подводной лодки. Объект с такими габаритами, конкретно с этими координатами, электроника должна была бы обнаружить раньше, если он всё время пребывал в этой точке и на поверхности. Российские военные корабли и самолёты дальней воздушной разведки находились далеко. Опознание объекта с ближайшего спутника-монитора исключалось – орбита аппарата располагалась в стороне и на текущем витке не было возможности получить нужную картинку.

Оператор РЛС тревогу не поднял, но, согласно инструкции, объявил повышение внимание и доложил командиру корабля о неопознанной цели. Ситуация штатная. Такое случается, если объект, например, яхта, обнаруживается радаром с опозданием: случается из-за отдельного плотного облака или когда морское судно меняет курс, разворачиваясь к РЛС бортом, то есть резко увеличивая площадь отражения радиосигнала. Маршрут лайнера оговаривается заранее со службами воздушного слежения и прочими структурами различных государств, поэтому подобная ситуация – не повод для объявления тревоги.

Калинин не мог видеть показаний РЛС борта №1, не мог слышать переговоров экипажа – он лишь видел на экране одного из мониторов, что ретранслятором самолёта передаются данные телеметрии и с постоянным интервалом на специальные приёмники посылает сигнал комплекс аппаратуры, частью которого был президентский «ядерный чемоданчик». По всплескам диаграмм нагрузки можно было отслеживать переговоры экипажа с диспетчерами аэронавигационных пунктов, и особая диаграмма показывала связь экипажа со службой авиационного контроля Министерства обороны. Именно она после сигнала о повышенной опасности сменила цвет с зелёного на оранжевый. И вот, в следующие несколько десятков секунд происходит следующее…

***

Из района над Сирией самолёт А-50 комплекса дальнего радиолокационного обнаружения передаёт сообщение: в течение последних минут наблюдается активность в радиодиапазоне военной связи. В кабине пилотов борта №1 и на пульте операторов его РЛС вспыхивает табло: «Внимание! Опасность ракетной атаки!». От старшего смены операторов поступает доклад командиру экипажа: аппаратура фиксирует сигналы, характерные для средств поражения при удержании цели, но приближения скоростных высотных объектов не наблюдается. Командир отдаёт приказ штурману связаться с дежурным центра военной связи и разведки.

Через мгновение радиосвязь с президентским лайнером обрывается.

***

Московское время: 2:19.

Подполковник Калинин видит, как пункты авиационного наблюдения один за другим сигнализируют: борт №1 пропал из эфира. Возможно, какие-то радары в районе показывали присутствие в воздушном пространстве летательного аппарата, но в радиоэфире он себя не проявлял.

За перемещением борта №1 следил специальный пост, и он поднял тревогу. Сразу в несколько точек от него полетел сигнал особого внимания, подскочил трафик, поднятый потоком сообщений и запросов. В автоматическом режиме подал тревожный сигнал наземный пункт спутниковой системы, связанной с «ядерными чемоданчиками», – один из них перестал существовать для отслеживающей аппаратуры.

Оперативный дежурный Генштаба объявляет полную боевую готовность для морских судов в Средиземном море и прилегающей к нему акватории Атлантики, приказывает командующему флотилии немедленно отправить в заданный квадрат поисково-спасательную корабельную группу. Воздушно-космические силы России также получают приказ организовать поисковые мероприятия в районе вероятной авиакатастрофы. Самолётам дальнего обнаружения даётся команда подняться в воздух. Сразу три мощные наземных РЛС начали сосредотачивать локацию на обозначенном квадрате.

Закрутились винтики тревожной боевой машины, но у военных ещё не было понимания сути разворачивающихся событий.

Московское время: 2:20.

Подполковник за пультом был один – Мацкевич в соседнем помещении менял картриджи динамической памяти (КДП) на нескольких рабочих станциях. Это одна из рутинных обязанностей дежурных администраторов. Таких картриджей было несколько сотен и время от времени они выходили из строя. Операция не сложная, занимала пять-шесть минут.

Не сводя глаз с мониторов пульта управления, Калинин подошёл к двери в серверный зал, открыл её и крикнул:

– Роман, ты долго ещё?

Сквозь тягучий гул десятков рабочих станций, как сквозь вату, послышался голос Мацкевича:

– А что? Ещё два картриджа надо поменять. Отойти хотите?

– Да какой там… – Калинин оглянулся на пульт, – отойти…

– А? Не слышу!

– Тут что-то серьёзное заваривается! Слышишь меня?

– Да! Что серьёзное?

– Заканчивай там скорее – и сюда!

– Хорошо!

Скорым шагом, не сводя взгляда с мониторов, Калинин возвратился к пульту.

Следующие тревожные вести поступили от Службы мониторинга околоземного пространства: пропала связь с одним спутником, потом – с другим. Оба в этот момент находились над районом Атлантики, близко к побережью Америки. А следом, примерно через минуту, исчезли из сигнального эфира сразу два спутника над Тихим океаном. Станции космической связи фиксировали многочисленные изменения орбит американских спутников. Эти события сопровождались мощным всплеском в микроволновом диапазоне и его отголосками на более длинных волнах.

Наконец поступил сигнал о резком скачке плотности радиоэфира в системе военной связи НАТО. Пока не было ясности: активизировались западные «партнёры» в связи с тем, что зашевелились российские силы или они также зафиксировали всплески излучения (а то и иные события, ещё не замеченные российской стороной) – и забеспокоились? А возможно, активизация является частью происходящего и следующим этапом их плана?

Московское время: 2:24.

От премьер-министра Российской Федерации поступает приказ о полной боевой готовности вооружённых сил – видимо, после разговора с Министром обороны.

Московское время: 2:25.

По всем каналам связи, в том числе и открытым текстом, пошло сообщение: «В США объявлена „атомная тревога“», и сразу – «В государствах НАТО объявлена „атомная тревога“». В этих странах всем гражданским воздушным бортам отдан приказ немедленно идти на посадку.

Московское время: 2:27.

Система предупреждения о ракетном нападении и средства дальнего обнаружения начали фиксировать запуски ракет со стартовых площадок в Соединённых Штатах, массированный подъём в воздух авиации, изменение маршрутов воздушных и морских судов. Подполковник с ужасом наблюдал, как мониторы наполняются красными строчками тревожных сообщений и мигающими символами объектов, с которыми потеряна связь. Казалось, спутниковая группировка Российской Федерации доживает свои последние минуты.

Помещение наполнилось какофонией тревожных сигналов.

Калинин кинулся к серверному залу.

– Роман! Роман, бросай там всё, бегом сюда! Бегом!

Приказ о повышении боевой готовности привёл в движение армию и некоторые гражданские службы Российской Федерации. Из боксов выезжали огромные тягачи с баллистическими ракетами, вводились или активировались полётные программы. Сотни расчётов войск противоракетной обороны готовили к использованию боевые комплексы, тысячи людей наносили метки на карты, занимались прокладкой маршрутов, нацеливали оружейные системы. Офицеры свободных смен получали вызовы из своих подразделений.

Вероятно, в эти мгновения Премьер-министр связывался с руководством США, то же делали дипломаты и военные, пытаясь остановить надвигающуюся беду и убеждая «партнёров» в том, что у России нет намерения наносить ракетный удар по Штатам, по Европе. Разве можно ещё чем-то объяснить промедление с принятием ответных мер? От момента обнаружения признаков атаки на Россию до команды «принять меры к защите от нападения и начать атаку средствами первого контрудара» прошло несколько минут, а с начала атаки на самолёт президента Российской федерации и до объявления всеобщей тревоги минуло почти десять минут!

Московское время: 2:28.

Вот он – сигнал «Воздушная тревога». На стене вспыхнул плафон с этой надписью, красными буквами на матовом пластике. Те же слова замигали на всех мониторах, в верхней части экрана на фоне красной узкой полосы. Под потолком динамик зашёлся прерывистым сигналом зуммера, а монотонный женский голос повторял два слова: «Воздушная тревога. Воздушная тревога. Воздушная тревога»…

Мацкевич, только что прибежавший на пост, раскрыл рот от изумления и растерянности.

– Учебная?.. нет?.. не учебная?.. что это? – однотонно, слабым голосом спрашивал он и водил рассеянным взглядом по мониторам.

Команду «Воздушная тревога» и вой сирен слышали сейчас люди по всей России: в воинских частях, в заводских цехах, на палубах речных теплоходов… на вокзалах и в вагонах поездов, в холлах гостиниц и в больничных палатах, в родильных домах и в полицейских участках, в торговых центрах и на животноводческих фермах. С началом тревоги были повёрнуты ключи на пультах пусковых установок, начали открываться крышки ракетных шахт. Из них вот-вот должны взлететь огромные огнедышащие цилиндры, чтобы сжечь землю коварного врага…

Но инициатива была упущена. Столкнулись два самых обычных и извечных обстоятельства: как всегда, враг оказался коварен, а Россия – не готова к нападению, не веря в возможность такого вероломства.

Калинин катнул кресло к монитору, показывающему сообщения телетайпа. Это своеобразный месенджер сисадминов и дежурных операторов сотен коммуникационных пунктов, раскинутых по всей России и на зарубежных базах. Сообщения в нём были общедоступными, отправитель всегда обозначался постоянным индексом. Подполковник прочёл фразу: «На запрос не отвечает. Очевидно, было применено средство лучевого или волнового поражения. Ракетных пусков не зафиксировано, как наблюдением с самих бортов, так и другими мониторами». Калинин подумал, что речь идёт о президентском самолёте.

Продолжали поступать сообщения о потерях в орбитальной группировке: сразу несколько спутников на низкой орбите в заполярной области вышли из строя; вслед за этим прекратили передачу данных телеметрии и наблюдений полдюжины аппаратов над Тихим океаном вблизи территорий Японии и Китая. Прошло сообщение о потере связи с двумя дежурными стратегическими бомбардировщиками в нескольких сотнях километров от Аляски, ещё два исчезли недалеко от Исландии.

– Денис Михайлович, они что, напали на нас? – нащупывал грани реальности Мацкевич.

Он не моргая водил глазами по мониторам, челюсть его отвисла, рука застыла над мышью.

– Что, сам не видишь? – огрызаясь, Калинин отмахнулся, слегка зацепив руку Мацкевича.

Между тем пошли к целям российские межконтинентальные баллистические ракеты наземного базирования. Стартовали снаряды первой очереди из пусковых шахт Красноярской и Оренбургской дивизий. Большей частью это были доживающие свой век, но по-прежнему грозные, с мощными термоядерными зарядами, ракеты Р-36М2 «Воевода». Оставили подземные стартовые позиции в Саратовской и Калужской областях УР-100НУ. И эти ракеты тоже доживали свои последние дни, но внезапно дождались звёздного часа – до шести боевых блоков, и каждый нёс плазменно-радиоактивный эквивалент миллиона тонн толовой взрывчатки. Покинули навсегда родную – ивановскую, свердловскую, тверскую и опять же саратовскую – землю реактивные агрегаты РТ-2ПМ «Тополь», моноблочные, пятисотпятидесятикилотонные… последние несколько десятков которых вот-вот должны были сменить на боевом посту современные «Ярсы».

Но не все шахтные ракеты первой очереди отправлялись на голову врагу. Некоторые летели навстречу боевым блокам американских «минитменов». Так как те же «воеводы» способны нести одиночный заряд мощностью в 25 мегатонн, то некоторые из этих ракет должны были закончить свой путь в термосфере на пути вражеских боеголовок. Примерные траектории боевых блоков шахтных «минитменов» были вычислены давно, но теорию о возможности их нейтрализации ядерным взрывом предстояло проверить только теперь. Кроме того, некоторые «воеводы» должны были поразить орбитальные военные аппараты противника.

В первой очереди ушли и находившиеся в эти часы на дежурстве ракеты грунтовых подвижных комплексов РТ-2ПМ2 «Тополь-М» и их шахтные модификации, с одним боевым блоком в пятьсот пятьдесят килотонн и десятком ложных, а также новейшие РС-24 «Ярс» с раздельными маневрирующими боевыми частями мощностью в триста килотонн. Из Баренцева моря отправила горячий привет врагу подводная лодка «Дмитрий Донской». Прошло ещё несколько десятков секунд, и вот кто-то постит в ленту армейского телетайпа о пуске двух крылатых ракет дежурным стратегическим бомбардировщиком.

Шли и шли рапорты о пусках, но один за другим поступали сообщения и о вражеских атаках. Первый мощный удар был нанесён по спутникам ГЛОНАСС. Через несколько минут после начала глобальной атаки почти всё северное полушарие (Северная Америка, Северная Атлантика, Европа, Северный Тихоокеанский регион) было выведено из-под контроля российских средств космического наблюдения, управления и позиционирования. РВСН остались без орбитального сегмента нацеливания и курсового сопровождения маневрирующих блоков и крылатых ракет «Калибр».

Многие коммуникационные комплексы устроены так, что при потере связи, например, с российским аппаратом, наземные приёмники переходят на получение данных с другого, и это может быть иностранный космический аппарат. Так вот, с самого начала пошли сообщения о потере связи не только с российскими спутниками, но и с зарубежными. Китайские, индийские, бразильские, японские… Орбитальные объекты исчезали из эфира один за другим. Сигналы большинства спутников стран НАТО перестали дешифровываться.

Подверглись атакам подводные и надводные корабли: некоторые сумели отбиться, другие сообщали о серьёзных потерях, а какие-то, вероятно, и вовсе не успели ничего сообщить. После российской контратаки начали поступать данные о поражениях боеголовок и разгонных блоков у восточной и западной границ страны.

***

За спинами Калинина и Мацкевича пропиликал электронный замок и открылась дверь. В помещение поста вошёл начальник режима полковник Краницкий и дежурный по объекту майор Величко. Величко, с которым Калинин в это дежурство пока не виделся, подошёл поздороваться, а Краницкий быстро двинулся к столу с тремя мониторами и одной клавиатурой – это был запасной пост дежурного по объекту, – сел в кресло и активировал приборы. Основной дежурный пост управления находился на поверхности, но для боевой обстановки был оборудован ещё один тут, на глубине.

Краницкий развернулся вместе с креслом:

– Что, Денис Михайлович, началось?

– Да, свершилось, – сжимая губы, глухо обронил Калинин, мельком посмотрев на начальника режима исподлобья.

Краницкий – светловолосый, с высокими залысинами, с цепким взглядом зелёных глаз и с набитыми костяшками кулаков – качал головой.

– Да это что, в самом деле?! – продолжал ловить ускользающую мирную реальность Мацкевич. Он корпусом отдался чуть назад, раскинул руки на краю стола ладонями вверх и водил взглядом по лицам.

– К этому всё шло, – Краницкий постучал ладонями по подлокотникам. – Я ещё года полтора назад перестал сомневаться, что нападут.

Он обвёл всех взглядом и проговорил в полголоса:

– А всё равно неожиданно.

Резко повернулся к столу, ввёл пароль, выключил в помещении сигнал тревоги и стал переключать изображения на мониторах. Величко сел рядом с ним.

– Твои-то где, дома? – тыкая одним пальцем клавиатуру, задал вопрос Краницкий.

Калинин не сразу понял, к кому тот обращается.

– Мои? – спросил он.

– Да.

– Дома, в Ясенево.

– Хреново… что в городе. Но хотя бы рядом. А у меня… – он шумно вздохнул. – Нда!

– А что с вашими?

– Жена в Казахстан уехала – тесть мой умер. Я с детьми дома остался. Дети-то учатся.

– Вы звонили им сверху?

– Да, звонил, еле разбудил. Они и тревоги не слышали. Мы недавно окна новые поставили, через них звук почти не проходит. Послал их к соседям, и с соседом поговорил… если это можно так назвать… чтобы за моими присмотрел. Денис Михайлович, ты если хочешь кому-то из своих позвонить, то давай, с «чёрного» телефона. Мацкевич, ты тоже.

Сотовые телефоны и прочие мобильные электронные устройства, вплоть до часов, служащие объекта оставляли на поверхности, в специальной камере, перед заступанием на дежурство.

С аппарата, на который указал Краницкий, можно было звонить на любые номера без выдачи своих координат: кабель тянулся в спецкоммутатор где-то на поверхности. На столе дежурного было два телефона: «красный» и «чёрный», называемых так по их цвету. Красный – для связи с несколькими головными подразделениями армии, специальных служб и министерств, с Федеральным информационным центром МЧС, с несколькими десятками пунктов управления стратегического назначения, чёрный – резерв старшего дежурного персонала объекта. Между постами общались по селектору.

Калинин скользнул взглядом по мониторам, потом встал и подошёл к посту начальника режима.

– Только кратко, Денис Михайлович. Могу дать минуту, уложишься? – произнёс Краницкий и подвинулся вместе с креслом. – Вот, бери трубку, набирай номер. Город могут бомбить, ты скажи своим, где потом будете разыскивать друг друга.

Подполковник набрал номер супруги. Она ответила на вызов почти сразу – видимо, ждала. Но секунды две-три слышались гудки машин, крики, вой сирен, неразборчивая речь диктора системы ГО.

– Верунчик!

– Денис?! Наконец-то! Денис, ты как? Денис, мы не знаем, что делать! Что происходит?

– Вера! Вера, постой, дай сказать. Война, Вера, это война! На нас напали! На нас уже запущены ракеты. Бери детей и бегите к метро! Если не знаешь, где бомбоубежище, то бегите в метро! Лучше – на машине. Скорее!

– Ой, ой… господи, значит, и вправду?..

– Верунчик, ищите безопасное место! На машине или бегом, но в здании не оставайтесь. Только в подвале! В подвале дома только!

– Ой, да мы уже на улице! Тут на машине не проедешь. Народ бросает машины! Здесь все бегут! Денис, ты нам нужен здесь! Мне страшно. Тут паника!

– Вера! Вера, слушай меня. У меня времени только минута. Бегите к метро. Через пятнадцать минут будет поздно! Вы должны успеть! Беги, милая. И везде оставляй для меня записки, с адресом, где вас найти. Скоро, наверно, телефонной связи не будет. Где будете, там ищи дежурного, или коменданта, или ещё кого-то старшего и оставляй записку, где вас искать. Я буду делать то же.

– Денис! Денис, мы бежим в метро. Мамочки, там давка, наверное! Здесь страшно что творится!

– Дай трубку Мишке. Я ему хочу сказать что-то, дай Мишке трубку!

Краницкий посмотрел на часы, поднял глаза на Калинина. Тот предпочёл не замечать этого взгляда, отвернулся.

– Пап! – услышал Калинин через три секунды голос сына, а где-то рядом с ним слышен был плач дочурки и просьбы младшего сына, Артёмки, дать и ему поговорить с отцом. – Пап, мы тут, мы с мамой.

– Мишка! Миша… Мишаня, ты помоги маме. Смотри за младшими, держитесь вместе. Помогай и будьте вместе, понял?

– Понял, пап.

– Миша, ты старший, смотри за маленькими, помогай маме. Я, как только смогу, приеду к вам. Держитесь вместе. Всё! Будь мужиком, Мишка! Теперь передай трубку маме.

– Да, Денис, я слушаю, – через секунду вновь звучал голос супруги в трубке.

– Милая, держитесь там. И попробуй позже уехать к нам на дачу или к кому-то из наших, в деревню. Слышишь? Уезжайте из города.

– Артём! Артём, держись за меня! Миша, держи лучше брата и за меня держись! – был слышен нервный крик жены на фоне выкриков других людей. – Ой, Денис, так плохо, что ты не с нами!

– Ты слышала? Ты слышала меня? На дачу или в деревню уезжайте!

– Да! Да, слышала. Денис, мне надо держать детей, я не могу говорить. Здесь столько людей! И все толкаются. Денис, я целую тебя, Динька. Мы любим тебя. Поскорее возвращайся! Всё… ой! Мамочки! Артёмка, тебя ударили?

– Вера!

– Денис, ой… Денис, всё. Тяжело бежать! До метро уже недалеко. Мы будем ждать…

Голос в трубке отдалился.

– Вера!

Пошёл длинный гудок. Калинин медленно положил трубку на аппарат.

– Три минуты, Денис Михайлович, – заметил Краницкий. – Я, конечно, всё понимаю…

– Извините.

Калинин, растерянно глядя перед собой, сделал два шага назад, затем нерешительно двинулся к своему рабочему месту. Он всё никак не мог отвлечься от того, что сейчас слышал: голоса напуганной жены, едва не сорвавшейся в плач, людских криков, ругани, гудков машин, воя сирен…

Мацкевич, не сводивший глаз с Калинина, пока тот говорил по телефону, кинулся к посту Краницкого. Калинин же думал о том, что надо бы позвонить и родителям. И сестре. Они живут севернее Москвы. Но теперь уже поздно.

Между тем требовалось участие дежурных админов. Поступили данные об отказе по России протокола TCP/IP на верхнем уровне стека. Фактически продолжал работать лишь низший, канальный уровень, или, говоря проще, связи между компьютерами и серверами больше не было. Привычный Интернет в стране перестал существовать, произошёл сбой на программном уровне. IP-телефония, IP-телевидение и радио, спутники, обслуживающие цифровые сети, системы интернет- и клиент-банкинга – всё, что работало на принципах Интернета, превратилось в бесполезное железо и пластик. И сработало здесь, видимо, сразу несколько факторов: потеря спутников-ретрансляторов, блокирование потоков идущих на Россию и из неё, сбои в работе серверных терминалов, связанные с деятельностью вредоносных программ, а также сбой в работе европейского регионального интернет-провайдера.

Кроме того началась атака на закрытые сети. Включились закладки «судного дня» и компьютерные черви. У военных в основном отечественные операционные системы, но, как правило, сети связаны с внешними машинами, работающими на базе иностранных программ и процессоров – с них и пошли атаки. Часто это выглядело просто как обмен данными с определённым компьютером, а на самом деле отдавалась команда активации вируса, загруженного агентом. Обнаруживался в эти минуты и взлом отечественных систем.

Мацкевичу дозвониться до своих близких не удалось: сотовая связь «упала», а вызов на домашний проводной телефон остался без ответа. Он возвратился на своё рабочее место подавленный, вместо обычного румянца на его побледневших щёках проступили синевато-коричневые пятна.

***

Московское время: 2:55.

Боевые блоки американских межконтинентальных ракет начали достигать целей на территории Российской Федерации. Снаряды с подводных лодок подлетали примерно в одно время с шахтными, потому что лодкам требовалось время для выхода на глубину пусков и выполнения подготовительных действий. В перечне целей: позиционные районы РВСН, аэродромы, постоянно развёрнутые комплексы и склады противовоздушной обороны, крупные радиолокационные станции, две портовые базы подводного флота, космодром «Плесецк», особо значимые объекты энергетики, в том числе плотины и предприятия для хранения и переработки радиоактивных материалов.

Сказать, что американская атака шахтными ракетами была сверхмощной, нельзя. Российский контрудар представлялся в несколько раз сильнее, если исходить из расчёта суммарной мощности зарядов. Ведь старые ракеты – например, «Воевода» – несут до шести боевых блоков по одной мегатонне каждый, а моноблочный вариант этого изделия имеет мощность в восемь мегатонн, что в пятьсот раз мощнее бомбы, уничтожившей Хиросиму! Американские ракеты шахтного базирования «Минитмен» третьей модификации имеют от одного до трёх блоков мощностью в триста и триста пятьдесят килотонн. Однако вслед за старыми шахтными «минитменами» американцы произвели несколько десятков пусков ракет «Трайдент» с подводных лодок, а засечь их старты… особенно в условиях фатальных потерь в спутниковой группировке… отследить нисходящую часть траектории и принять меры средствами противоракетной обороны – было почти невозможно.

Тем не менее, российские силы ПВО действовали. Ещё до того как первые боевые блоки вражеских ракет снизились до высоты детонации их зарядов, ночное небо в западной части России (и утреннее – в восточной) осветилось, засияло яркими шарами и кольцами ионизированного газа, видимыми за тысячи километров! Это были высотные подрывы мощных атомных боеприпасов, с целью выведения из строя электроники американских межконтинентальных снарядов и космических спутников жёстким излучением. Затем небо пронзили иглы противоракет, вытягивая за собой белые нити дымов, и где-то в тёмной, местами в заоблачной, высоте вспыхнули искрами на пути термоядерных метеоров.

А потом наступил Апокалипсис под кодовым названием «Эпсилон».

Энергия, заключённая в сплюснутых плутониевых и литий-дейтериевых цилиндрах, погружённых в бериллиевые сферы с пластитной взрывчаткой, вырвалась над древней землёй, разглаженной сползающими к экватору ледниками, топтаной мамонтами, обожжённой тунгусским метеоритом, пропитанной кровью миллионов её защитников и захватчиков. Гигантские капли плазменного дождя обрушились на Россию. Для отдалённого наблюдателя в полной тишине вспыхивали небеса, затем подкатывал рокочущий гул и – происходил удар колоссального акустического молота.

В несколько минут тысячи деревень и маленьких посёлков, располагавшихся у важных стратегических объектов, были испепелены вместе с их жителями. Тысячи офицеров сгорели в автобусах и в личных автомобилях, добираясь по тревоге до расположения своих подразделений. Десятки городов опалились радиоактивным пламенем и за сотни вёрст обнаруживали своё местоположение чёрным дымом и заревом.

Но если кто-то мог бы объять всю картину атомного апокалипсиса, разразившегося на одной седьмой части земной суши, то не вид ослепительного и сжигающего пламени поразил бы его, не воздушные волны, рушащие постройки, не оглушающий грохот – а безумный людской крик! Тысячи, тысячи и тысячи людей одновременно закричали, заскулили, застонали. Это был не рёв многомиллионной толпы, а крик боли и страха большой раненой страны.

При первых вспышках, при нарастающем гуле воздушной массы и сотрясении почвы люди начинали кричать, хватать что-либо, прижиматься друг к другу, пригибаться и падать на пол… и кричали, кричали, кричали. Разрозненный в быту народ, иваны не помнящие родства, нация, забывшая об общем достоинстве, братстве и соборности, объединилась в страшном крике.

***

Место действия: окрестности Барнаула.

Самолёт рейса 217, подлетавший с некоторым опозданием к Барнаулу, готовился к посадке. Большинство пассажиров дремало. На борту находилась молодая пара, возвращавшаяся из своего первого путешествия в тёплые края: Андрей и Жанна.

Она заметила бледное встревоженное лицо одной из бортпроводниц. Потом с таким же выражением лица через салон быстро пробежала другая.

– Дрюня, что-то случилось, кажется, – Жанна двумя пальчиками потрепала мужа за рукав.

– Падаем, – констатировал тот, не отрываясь от игрульки в смартфоне.

– Что, дурак? Я серьёзно говорю. Смотри, они что-то забегали. Одна вообще бледная.

Мужчина отвлёкся от детской забавы. Чуть приподнялся, чтобы видеть начало салона, где перешёптывались три стюардессы.

– Угу, бледная. Ничего такая, да?

– Блин, ну чего тормозишь!? Я тебе говорю: что-то случилось!

Но Андрей уже был в игре.

В следующий момент слева по борту, на некотором отдалении и позади, вспыхнуло солнце.

Это был трёхсоткилотонный блок ракеты «Минитмен» третьей модели. Он отклонился от заданной траектории и разорвался не над позиционным районом триста седьмого полка РВСН, а западнее, ближе к посёлку Зудилово, в момент, когда самолёт разворачивался над заболоченными долами в окрестностях протоки Старая Обь. Блок можно было видеть в течение нескольких секунд до детонации радиоактивной начинки: он яркой оранжевой искрой полоснул ночное небо.

Никакого грохота, никакого нового звука. Внезапно из черноты иллюминаторов внутрь салона ударил поток света, как вода под напором. Свет не растёкся сразу, а плотными сияющими лучами прошил салон, упираясь во внутреннюю обшивку, в кресла, в людей. Обшивка корёжилась и дырявилась, материя вспыхивала, человеческая кожа краснела и покрывалась пузырящейся коркой. Пространство салона мгновенно заполнилось белым, будто светящимся, дымом.

Потом исчезли внешние звуки, но люди стали слышать гулкий шум своих тел. Через долю секунды по воздушному судну ударила стена ослепительной бездны. Разогретый взрывом воздух моментально расширился, образовав гигантскую воздушную яму, в которой плоскостям планера не хватало опоры – яма сразу схлопнулась, но развёрнутый ударной волной самолёт уже вошёл в смертельное пике.

Жанна потеряла сознание на несколько секунд. Первым, что она ощутила, придя в себя, была невероятная лёгкость и какое-то движение вокруг, словно она оказалась в водовороте и всякие предметы касаются её в своём спиральном движении, и она обо что-то едва опирается.

Вокруг – коричневая мгла, которая просматривалась не больше чем на три-четыре метра, Немного дальше виднелись очаги багрового огня. Смердело жжёной тканью и пластиком. Дышать трудно, почти невозможно. Жанна почувствовала резь и першение в горле, сильную боль в правом плече и в колене. Попыталась опереться на какую-то изогнутую поверхность, вдоль которой скользила – это был потолок салона, – но только оттолкнулась и поплыла по воздуху.

Девушка ударилась обо что-то упругое… и это упругое ухватило её за кофту на уровне живота. Ухватило, царапая Жанну, прищипнув кожу – и так теперь держало. Она повернула голову, и ужас… безумный леденящий ужас охватил её – Жанну держал человек! Левая часть его лица была чёрной, глаз топорщился красноватыми ошмётками, волосы спеклись в корку, костюм на плече тлел и дымился. Глаза Жанны от испуга расширились, она глотнула жгучего воздуха. Боясь коснуться человека, попыталась за что-либо взяться – чтобы оттолкнуться, удалиться, разорвать хватку. Повернула голову…

С дюжину тел увидела Жанна. Некоторые ожесточённо извивались, дрыгали руками и ногами, хватали и отталкивали друг друга. В одном из тел она узнала Андрея. Он видел её и обращался к ней, только беззвучно. Жанна крикнула: «Андрей!»… и не услышала себя… попыталась приблизиться к нему – и не смогла.

И тогда Жанна закричала от бессилия. Глаза её наполнились слезами. Но ещё до того как слёзы окончательно размыли мглу салона, наступила тьма. Тьма смерти.

Место действия: Ивановская область.

Аслан Кутарба и Гоча Сартания по прозвищу «Гелик» воровали на пару. При этом у них обычно были сообщники, которые помогали состряпать дело, но в квартиры и дома сами не забирались.

Сегодня наколка была на три миллиона рублей минимум плюс некоторое количество ювелирных изделий. Куш ждал закавказких братков в загородном особняке Ивановского чинуши, по должности занимавшегося земельно-кадастровыми вопросами. Наводку получили от надёжного человека, который побывал на застолье у хозяина дома недели три назад. Сейчас чинуша спускал бабло в Таиланде.

Особняк располагался в посёлке клубного типа в нескольких километрах от городской черты. Въезд по специальным пропускам или по приглашению; на КПП со шлагбаумом четыре вооружённых охранника день и ночь. Чтобы сюда попасть, пришлось провернуть афёру с приглашением. Выкрасть пропуск и сделать с него исправленную копию было бы проще, но в посёлке – пятьдесят поместий, и охранники всех хозяев знали в лицо. Владелец поселения, понятное дело, абы кому строения не сдавал, и пришлось подключать ещё одного человека, имеющего солидную репутацию, чтобы тот сыграл роль приценщика к одному из домов – Аслан и Гоча выступили в роли его доверенных лиц.

Когда они приехали сюда в первый раз, то Аслан в сопровождении молоденькой девушки-менеджера стал ходить по свободным хоромам, стараясь делать умный вид. Он заглядывал в кухонные шкафы и унитазы, опускал и поднимал шторы, включал освещение и кондиционеры; интересовался: как часто вывозят мусор, есть ли в доме потайные ниши, проветривается ли чердак и сколько набегает на счётчике? Гелик, получивший погоняло в первую отсидку за неизменную любовь к внедорожникам серии «Гелендваген», тем временем искал вход-выход в ограде этой закрытой от остальной России зоне. Искал – да и нашёл: через другой участок с незаселённым домом. Кроме того, он выяснил, что есть возможность обойти систему видеонаблюдения.

К миллионным суммам вор допускается не сразу. Для этого карму надо отработать и попасть в определённый круг. Аслан воровскую карму начал отрабатывать с тринадцати лет, когда угнал мотоцикл в селе близ Сухуми. Успел погонять на нём два месяца – причём неделю «отстаивал» в деревянном сарае, лишь протирая угнанного моторного коня, покручивая ручку газа и заводя на несколько секунд. Как-то утречком он подошёл к сараю и увидел, что замок сорван. У вора украли ворованный мотоцикл. В тех местностях данное явление встречается чаще близорукости и косоглазия.

Когда ему только исполнилось восемнадцать, попался на краже автомобиля. Отсидел полгода. В тюрьме сошёлся с домушниками и, наслушавшись от них профильных историй (зачастую наполовину выдуманных), перешёл в воровское ремесло, связанное с недвижимым имуществом. Очень скоро был взят с поличным: не хватило опыта. Просидел бы три года, но привалила амнистия по какому-то патриотическому случаю. Однако успел набраться теории бесхозяйственного домоуправления.

Вдругорядь Аслана уже взяли по причинам мало от него зависящим, и произошло это в России, в городе… где отливал железные чушки Демидов, играл в волейбол Ельцин, слагал сказы Бажов, ветром голову надуло Чичериной, учился разговаривать матом Сигарёв, боролся с наркоторговцами Ройзман… короче – в Екатеринбурге. В этот раз он задержался в зоне больше чем на три года, обзавёлся новыми знакомыми. Один из них, довольно авторитетный, предложил Аслану податься по окончании срока к нему в Москву.

В Москве Аслан стал регулярно получать наводки. Куш постепенно становился всё крупнее, а задания всё сложнее. Так Аслан набирался опыта в организации и подготовке краж. Попался, налетев на хитрую сигнализацию, но в этот раз у него был известный адвокат в защитниках, а судья был должным образом простимулирован для того, чтобы вынести приговор помягче.

И вот уже Аслан снова на свободе, снова в своём кругу. Наводки он получает не только в Москве, но и в других городах; учится пользоваться новейшими техническими приспособлениями в своём ремесле. Он – один из полутора десятков человек организованной группы. У них своё легальное прикрытие в виде торговой фирмы, налаженные связи с теми, кто занимается фальшивыми автономерами и документами, общая касса на случай ареста, имеются деловые знакомства с адвокатами, службистами и чинушами. Костяк банды состоит из абхазов и грузинов лазской и картвельской народностей. Это в политике у грузинов и абхазов есть тёрки, а в преступной среде они объединены общей целью: обворовыванием российских обывателей.

Нынешний предполагаемый куш был не самым большим в карьере этих воров, но всё же крупным. Большая часть суммы пойдёт лично Аслану и Гелику, а остальное – в общак. Рискуя и скидывая деньги в воровскую кассу, они знали, что если попадутся, и дело всё же дойдёт до суда, то в тюрьме у них будет и хорошая еда, и травка, и свидания, и многие другие вещи, которые недоступны большинству зеков.

Охраняемая территория посёлка представляла собой полуостров с узким насыпным перешейком, по которому шла дорога. Рядом с въездом – общая пристань, а возле каждого поместья – мостики для купания и рыбной ловли. С одной стороны перешейка было заболоченное пространство, примыкающее к лесополосе, за ним – загородная двухполоска и дачное поселение. В одном месте от лесопосадки до охраняемой зоны было всего метров пятьдесят. Оно хотя и было болотистым, но большие кочки успели порасти кустарником и берёзками.

Кутарба и Гелик пробрались в посёлок именно по этому узкому промежутку полусуши. Пробирались в высоких рыбацких сапогах, а дойдя до ограды пустующей усадьбы, скинули их и переобулись: в больших чёрных сумках кроме воровского инструмента у них имелась лёгкая обувь. Дальше они перелезли через забор и дошли до противоположной ограды.

Перебежали улицу под лай соседских собак и через минуту оказались у сетчатой ограды нужного им особняка. Преодолели и её. В доме была весьма простая сигнализация, срабатывавшая лишь по открывании входной двери, а на окнах не было решёток – видимо, хозяева больше полагались на труднодоступность их посёлка. Кутарба быстро нашёл место, через которое можно незаметно для возможного видеонаблюдения проникнуть в дом. Скоро мафиозные воры приступили непосредственно к изъятию материальных средств у вора государственного.

Они и не знали, что в эти минуты начались события бесповоротные и чудовищные. Аслан и Гелик были достаточно опытными, чтобы не брать с собой мобильники на дело, поэтому они не могли получить сигнала всеобщего оповещения. В машине те и другие радио включали крайне редко, предпочитая слушать песни на родном языке с флешки или общаться без лишнего шума. В посёлке громкоговорители ГО МЧС отсутствовали, а до других объектов с системой оповещения было далеко. Минут через десять, когда воры только-только вскрыли сейф, все в посёлке уже были на ногах, в домах горел свет, многие перекрикивались с соседями. В особняке, где орудовали Кутарба и Сартания, окна были закрыты и шум с улицы почти не доносился.

Обнаружили неладное, когда выбирались из дома – до них донёсся лай собак и голоса людей. Первой мыслью воров была, конечно, – что их накрыли. Помешкав с минуту, они решили: одному идти к ограде и выглянуть на улицу. Пошёл Гелик. Через некоторое время он возвратился и сказал, что на улице никого нет. Воры, пару минут назад помышлявшие улепётывать налегке, взяли сумки с добычей и инструментом и побежали к забору. Вскоре они, переобувшись в болотные сапоги, двигались от кочки к кочке за пределами охраняемой зоны. Тогда и обратили внимание на отдалённый вой сирены, прерываемой на то время, когда голос диктора произносил слова, распознать которые, впрочем, было невозможно.

Затем они увидели вдалеке удлинённые жёлтые искры, которые быстро исчезали в слое туч. Их слух уловил раскаты напоминающие рёв реактивного истребителя, но в более низком тембре. Понаблюдав за этим зрелищем с минуту, воры продолжили путь.

Добрались до машины, оставленной за лесополосой у дороги. В ямке прикопали палой листвой воровской инструмент – его позже заберут сообщники, – а деньги и драгоценности переложили в термосумку и положили её в багажник; сменили одежду и обувь.

Слышанный ими далёкий звук сирены, освещённые окна в домах элитного посёлка, исчезающие в тучах огненные мотыли – это отошло у них на второй план, потому что они взяли серьёзный куш – и ушли. Ввиду такого замечательного исхода воровского дела, раскурили на двоих косячок, включили музыку и повели неспешный разговор. Ехали по пустующей дороге, не нарушая скоростной режим.

Правда, Сартанию неприятно удивило то, что не работал навигатор на его полугодовалом «Гелендвагене»: карты загружались, но координаты не определялись и маршрут не строился. Он даже остановил автомобиль, чтобы разобраться с устройством и взглянуть в документацию. Однако и это недоразумение не сильно расстроило сообщников. Оба знали: километрах в десяти или двадцати отсюда расположена ракетная дивизия – списали неполадку на ракетчиков, ведь скорее всего их работу недавно они и наблюдали.

Поехали дальше, и их внимание привлекли яркие искры, устремляющиеся в небо. Они освещали облака, погружались в них, оставляли след в виде светящегося пятна, которое постепенно затухало. Потом за облаками что-то стало вспыхивать и они подсветились сверху так, что тёмная пасмурная ночь на какое-то время превратилась в вечерний сумрак.

Во время одной из самых ярких вспышек автомобиль дёрнулся и погасла индикация в салоне, замолк проигрыватель, отключился навигатор. Машина на пару секунд заглохла, всё ещё двигаясь по инерции, но только Гелик чуть нажал на педаль тормоза, как двигатель завёлся, издав хлопок. Фары лишь мигнули в момент остановки двигателя.

– Что это? – Аслан коснулся приборной панели.

– Не знаю, – Гелик потыкал на руле кнопки, понажимал рычажки. – Может, сгорел предохранитель? Фары горят, поворотники… Дворники не работают. Да, наверно, предохранитель какой-то сгорел.

Занятые неполадками с автомобилем, они не заметили, что впереди в те же мгновения погрузился во тьму населённый пункт, а сзади погасли огни бензоколонки. Далеко справа, куда уходили мачты высоковольтной линии электропередач, что-то вспыхнуло, воздух вокруг проводов на секунду засветился голубоватым светом, и кое-где брызнули снопы искр. Гелик, проклиная русских военных, пару раз легонько стукнул по приборной панели, несколько секунд прислушивался к работе двигателя, а затем повернул руль к обочине и стал тормозить автомобиль.

Машина не успела остановиться. Подобие метеора скользнуло от низких туч к земле – и сразу же наступил яркий солнечный полдень! Только это был необычный полдень: солнце находилось не в зените, а под облаками, в соприкосновении с землёй. Блок американской межконтинентальной ракеты мощностью в триста килотонн, ушедший в сторону от цели на три десятка вёрст, взорвался у самой земли.

Взрыв пластита сжал две части первичного плутониевого заряда в сверхкритическую массу. Цепная реакция ядерного распада подняла температуру и породила излучение, которое инициировало срабатывание основного заряда в нижней части блока. Основной заряд состоял из четырёх плутониевых сфер с начинкой из дейтерида лития. В них произошла реакция синтеза гелия из тяжёлых изотопов водорода с выделением колоссальной энергии.

Плазменный шар, имевший мощнейшее электромагнитное поле и температуру в миллионы градусов – в объёме которого, собственно, и происходила термоядерная реакция – имел диаметр в несколько десятков метров и просуществовал микросекунды. Однако за это время он не только расплавил на сотню метров вокруг грунт, но и испарил его значительную часть. Загорелся воздух – образовалась полусфера вторичной плазмы диаметром около километра и с температурой выше, чем на видимой поверхности солнца.

Хотя большая часть полусферы оказалась над поверхностью земли, она своей световой энергией испепеляла окрестности весьма короткое время, секунды две-три – её скрыла стена из тысяч кубометров взметнувшегося к небесам расплавленного грунта и клубы наэлектризованной пыли. В дождевых тучах образовалась дыра и стала шириться с великой быстротой. Выше показался слой других облаков – через секунду и в нём тоже образовалась дыра, увеличивавшаяся ещё быстрее, чем нижняя. Где-то в самой высоте, на фоне чёрного неба, показался третий облачный слой: полупрозрачный, легковесный, с белыми сгущениями, похожими на перья, – и он начал быстро исчезать.

Аслан и Гелик не успели понять, что происходит. Вспышка была слишком короткой, чтобы раскалить или сжечь всё на поверхности земли в радиусе нескольких километров – сжечь вместе с тормозящим автомобилем и двумя ворами в нём, но она была достаточно близко, чтобы под воздействием излучения их глаза меньше чем за секунду превратились в белые пухлые мешочки, кожа стала красновато-лиловой даже под одеждой, в той части тела, которая не была прикрыта от вспышки металлическим корпусом автомобиля, причём верхний её слой сейчас же стал отделяться от основной массы, белея и надуваясь влажными пузырями. Через секунду в машине находились два усыхающих тела, чьи мышцы ещё мелко содрогались, но в них уже не было личностей Аслана Кутарбы и Гочи Сартании.

Ещё мгновение… и чёрный «Гелендваген» подскочил над рвущимся дорожным полотном: его подбросила дыбящаяся пылью и камнями твёрдая волна. Уже в воздухе по автомобилю ударила невидимая бита, дробя стёкла и пластик, сминая железо. Сработали подушки безопасности, но из-за громадного давления вокруг они раздулись до размеров небольших воздушных шаров и не лопались. Машина пролетела с полдюжины метров, упала на землю, обратная воздушная волна несколько раз её перевернула… из чрева автомобиля выпали два тела… Два тела, какие-то вещи, и среди них – термосумка.

В двух с половиной километрах от искорёженного автомобиля в ночное небо поднимались из горячего кратера километровые языки пламени, ревели взбешённые атмосферные массы и гудела потревоженная земля. А спустя несколько секунд новая вспышка осветила землю и выросший над ней багрово тлеющий гриб… За ней последовала другая, третья, четвёртая…

Место действия: Красноярский край.

В клинической больнице Н-ска объявление воздушной тревоги вызвало такой же переполох, как и в тысячах других лечебных учреждениях Российской федерации. По всему городу завыли сирены: так называемый сигнал «Внимание всем». Динамики всеобщего оповещения были установлены и на двух зданиях больницы. Когда сирены замолкли, зазвучало объявление: «Внимание! Внимание! Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Радиационная опасность!» Потом пошла краткая инструкция для населения, опять сирены – и по-новому.

Чётких инструкций в медучреждении для такого случая не предусматривалось. Собственно, не было и плана мероприятий при угрозе ракетно-ядерного удара. На случай пожара – пожалуйста, вот инструкция, а на случай внезапных боевых действий с применением ядерного оружия – нет. Только в рамках городских и областных мероприятий ГО, рассчитанных на исполнение в течение нескольких часов и суток.

В тот момент, когда зазвучал сигнал тревоги, большинство медперсонала кинулись изучать план эвакуации этажа и инструкции по действиям при чрезвычайной ситуации. Было бы неверно предполагать, что эти планы и инструкции не изучались прежде – изучались и даже отрабатывались в учебной практике, особенно старшим поколением работников – но сейчас многое вдруг улетучилось из памяти. И слишком важное место в мыслях занимал вопрос: «Это по-настоящему?»

Бомбоубежища у больницы не было, и данный факт ставил ответственных лиц в тупик. Пожар, землетрясение – это понятно, а как быть с воздушной тревогой и радиационной опасностью? Просто вывести всех пациентов на больничный двор или перевести в другой блок – не решение для такой беды. А в подвале… как знали все… по колено вонючей нечистотной воды, рои насекомых и темнота; зданию семьдесят лет, после Великой отечественной войны строилось. Только часть подвала осушена, очищена и приспособлена завхозом под склад инвентаря и материалов типа мётел, извёстки, стекла, да ещё под последний приют списанной медтехники и железных коек.

Положение усугублялось тем, что большинство персонала – женского пола: мамы, жёны, бабушки. В наступившие тревожные минуты их, конечно, заботило будущее пациентов, но, пожалуй, в большей степени они были озабочены судьбой своих близких, особенно детей. Перекрикиваясь, требуя инструкций от дежурного врача, огрызаясь на встревоженных пациентов, они умудрялись ещё и беспрестанно звонить своим родным. А когда пропала сотовая связь, началась просто истерика и паника в самом отвратительном её виде. Пациенты и медперсонал окружили дежурные посты, на которых имелись телефонные аппараты стационарной связи и буквально рвали друг у друга трубку!

Кто-то пытался выполнять свои обязанности в меру знаний и возможностей, но паника в разной степени присутствовала на всех этажах, отделениях и блоках. В суматохе сбежали несколько медсестёр, да и некоторые из пациентов решили самостоятельно спасать остатки своего здоровья. Но не все пациенты могли свободно передвигаться – имелись и такие, что без посторонней помощи были не способны принять даже пищу. Многим послеоперационным больным категорически нельзя было самостоятельно передвигаться.

Неприкаянный народ прильнул к окнам, а там… Грозные всполохи в небе: высотные подрывы заградительных ядерных устройств. Видно: как озарились облачные небеса, как нестерпимо яркие вспышки на дальности в несколько сотен километров осветили строения вокруг больницы, деревья и опавшую листву в сквере. Резко вспыхивала новая звезда, в одну секунду разгоралась до яркости полной луны, потом – быстро гасла. Вокруг того места, где остывало искусственное светило, расплывалось едва видимое мерцающее пятно тумана. Глухой рокот высотных взрывов тонул в вое сирен.

А минуты через три всё кончилось.

Ночное небо перестало быть видимым, лёгкие кучевые облака испарились. Примерно в шести километрах от больницы, на высоте две тысячи двести метров возник шар плазмы. Он был настолько жарким и столь наэлектризованным, что вокруг него молекулы атмосферного водяного пара распадались на составляющие их атомы водорода и кислорода, а молекулярный азот превращался в атомарный – между этими элементами шла цепь химических превращений с выделением энергии, вследствие чего за две-три секунды вокруг плазменного ядра образовалась шарообразная огненная масса диаметром почти в километр.

Но вот проходит пятая секунда взрыва – свечение плазменного шара быстро уменьшается, температура внутри него падает до нескольких тысяч градусов по шкале Цельсия, и воздух перестаёт гореть. Азот первым выходит из череды реакций, возвращаясь к своему обычному молекулярному состоянию; в небольшом количестве остаются в атмосфере аммиак, гидразин и оксиды, образовавшиеся в первые секунды взрыва под воздействием жара и давления – в окрестностях они ещё некоторое время будут обнаруживать себя специфическими запахами.

Даже спустя десяток секунд после катастрофического выделения энергии температура в эпицентре остаётся высокой. Но холодный воздух давит на огненный шар со всех сторон, конвекция толкает его вверх – к небу устремляется в росте колоссальный дымопылевой гриб! Если приглядеться, то можно заметить, что над ним образуется конусообразный зонтик – это шляпка радиоактивного гриба уплотняет высотную разрежённость, и атмосферная влага сгущается до состояния пара. А ниже шляпки обтекает ножку гриба паровая «юбка» – это уже конденсат с радиоактивной пылью.

Вот горение взрывных масс прекратилось… но теперь горит всё в ближайшей округе.

Люди, собравшиеся возле окон и глядевшие на салютообразное свечение заградительного огня, воспринимали это так, словно всё происходит во сне или на экране гигантского кинозала. Ощущение реальности давал лишь долетающий из-за больничной ограды шум: вой сирен, монотонный голос из громкоговорителей системы гражданского оповещения, автомобильные гудки, крики людей; какая-то суета и беготня на улицах. Но всё происходило вдалеке. А вот трёхсотпятидесятикилотонный термоядерный взрыв стал для больничных наблюдателей безоговорочно реальным с первой же миллисекунды зарождения.

Те, кто стоял у окон с противоположной к взрыву стороны здания, успели увидеть, как пейзаж засветился, словно ксеноновая фара автомобиля – будто люди и всё, что их окружает, весь мир, и был излучающей поверхностью этой фары… пространство светящихся силуэтов. Но те, кто оказался лицом к воздушному взрыву, увидели лишь белый свет без малейшего намёка на геометрические формы и расстояния. Когда инстинктивно они зажмурились и прикрылись руками, то ничего не изменилось – сетчатка глаз была поражена мощным световым ударом, и требовалось время чтобы возбуждение в зрительной зонах головного мозга спало.

Проходит секунда и люди чувствуют, как что-то мягкое касается их лица, шеи, рук. Это первая реакция на поток излучения и расширяющегося от разогрева воздуха. К исходу второй секунды они чувствуют жгучую боль там, куда попадают прямые лучи от вспышки. Люди пытаются спрятаться от яростного света. Все бросаются в сторону от окон; многие открывают глаза, чтобы видеть, куда двигаться, но вокруг всё то же белое пространство без ориентиров.

На исходе четвёртой секунды в окна бьёт воздушная ударная волна. Она приносит с собой подземный гул, яростный свист и давящий грохот. Окна старые, с деревянной рамой: они влетают в помещение почти полностью. По людям бьёт шрапнель из стекла и щепок. Мало кто успел отбежать от окон – кому-то было физически трудно двигаться быстро, другие – натыкались на стоявших позади. Теперь воздушный поток всех толкает вглубь помещения, на пол, на стены, друг на друга. Давление в помещении резко вырастает до такой степени, что у людей лопаются барабанные перепонки, вваливаются глаза, раздуваются лёгкие и желудки, останавливаются сердца. Ещё мгновение – трескаются и вылетают стёкла из окон с противоположной стороны здания. Давление падает.

Оглушительный грохот ударной волны укатывается дальше, но остаются свист и вой – они раздаются из всех щелей и небольших отверстий, будь то пространство между дверным полотном и полом, вентиляционные решётки или сливное отверстие в раковине. Эти звуки сопровождают обратное движение воздушной массы после прохождения ударной волны.

Спустя несколько секунд: гул почти сошёл на нет, свист и вой прекратился, в коридорах и палатах – пыльная темень.

Пыль повсюду и за пределами больничных зданий; из-за неё не видно неба. Со строений больницы полностью или частично сорваны кровли. Стены почти все целы, а вот окна, хотя и разбитые, но всё же сохранились только с той стороны, которая оказалась тыльной к эпицентру взрыва. Впрочем, видны несколько уцелевших стеклопакетов в двух блоках, которые прошли недавно капитальный ремонт.

Пыльная мгла больничных коридоров постепенно наполняется звуками – люди приходят в себя. Крики, стоны и кашель. Даже те, кого не ослепило вспышкой, в эти мгновения вынуждены воспринимать окружающее пространство и себя на ощупь. Большинство людей живы, но многие ранены – с переломами, с ожогами. Стоит пошевелиться или натолкнуться на кого-то – и раздаётся крик боли.

А между тем приближается невидимый враг. Ветер несёт сюда радиоактивное облако!

Место действия: Московская область.

Андрей спросонья удивился этому непривычному звуку: сирена – да не одна, а множество. И сирены были не из тех, к которым он привык как современный городской житель, – полицейские, скорой помощи, пожарных – а завывающие… из какой-то прошлой жизни.

Анюта продолжала спать. Андрей осторожно поднялся с кровати, подошёл к окну и закрыл его. В спальне стало тихо… но звук-то не прекратился. Нервирующий звук. «Уж не война ли?» – подумал Андрей. Однако эта мысль о войне была не серьёзной, саркастической. Может, у кого-то в особняке установлена такая экстравагантная сигнализация?.. для психической атаки на воров. Забавно. Но кому такое в голову придёт? Элитный посёлок на Рублёво-Успенском шоссе, закрытый, серьёзные люди живут здесь…

Андрей был богат. Недавно он с женой Анной и детьми возвратился из месячной поездки по Европе вдоль средиземноморского побережья: Мурсия, Портофино, Кассис, Сан-Тропе, Канны, Монако… Останавливались в разных городах на два-три дня, загорали на пляжах, сидели до полуночи в ресторанчиках на набережных, вдыхая освежающий бриз, прогуливались по каменным узким улочкам, взбирались на утёсы; чтобы уединиться, выходили на яхте в море. Одну неделю провели в Ницце, где у них был собственный особняк, но обычно он использовался для проживания в зимнее время – с середины декабря до конца февраля. Именно в этом особняке, под присмотром старших родственников и нянек, оставались их дети – две девочки, Любаша и Верик. В Ницце же, где заканчивали отдых, отпраздновали день рождения Анюты, которая, кстати, была сильно моложе Андрея. Было около пятидесяти взрослых гостей, многие с детьми; пришлось снимать номера в отелях для части приглашённых друзей – особняк больше четырёхсот квадратных метров, но гостей ведь как в общаге не расселишь.

Здесь, на Рублёвке, дом тоже приличный: 300 квадратов площади, проект известного архитектора-дизайнера, три этажа, участок в полгектара с садом и цветником. Этаж супругов – третий, дети – на втором, там же гувернантка; на первом этаже столовая, гостиная и ещё несколько помещений. В пристройке к дому с отдельным входом остаются постоянно проживающие работники – семейная пара, Рахмон и Ольга. Рома, как обычно называли Рахмона, занимается садом и мелким текущим ремонтом, она – порядком в доме и готовкой; раз в неделю приходят уборщицы, в тёплый период – ещё и флористы.

Андрей накинул халат и взял со стола свой «айфон». Тот никак не реагировал на касание и нажатие кнопок; экран едва заметно светился. Оставив аппарат он спустился к детям на второй этаж. Девочки спали. Однако в постели старшенькой, Любаши, на одеяле лежал телефон и безостановочно вызванивал. Звук был настроен на малую громкость, поэтому ребёнка он совершенно не тревожил.

Андрей с Анной в ночной период переводили свои мобильники в режим недоступности. Супруги рано отходили ко сну и довольно рано вставали (в шесть утра). «Айфон» Андрея был настроен в ночное время принимать вызовы только от управляющего и матери, которая жила в Ницце. У Анюты была другая марка, и включался режим недоступности. Так у них повелось, по причине некоторых тревожных событий, происходивших ещё во время первой беременности Анюты.

Он зажёг малый свет и подошёл к кровати Любаши. Взял телефон, чтобы отключить его, и увидел, что вызов идёт от оператора, и есть ещё два непрочитанных сообщения от МЧС. Выбрал пункт «Принять вызов», поднёс трубку к уху… предупреждение о воздушной тревоге.

Сирены за окном и сообщения от телефонного оператора не сразу сложились в одну картину в голове Андрея. Он предположил, что на Любашином телефоне запущена какая-то недетская игра, а звук за окном сам по себе. Но сообщения от МЧС были совершенно недвусмысленны. Андрей почувствовал холодок между лопаток.

Скорым шагом он прошёл в соседнюю комнату с телевизором, включил его. Надпись: «Внимание! Воздушная тревога!» и звуковой сигнал. Ещё мелькнула мысль: «Кино, наверное, как уже в Англии было и ещё где-то в Европе», но сомнения быстро рассеялись. Этот телевизор был настроен на детские каналы, на большинстве из них мигало предупреждение, в том числе на английских и американских. Китайский и корейский каналы транслировали мультфильмы, а один из японских прямо на глазах Андрея прервал детскую передачу, появилась встревоженная женщина-диктор на фоне надписей с восклицательными знаками, выкрикнула несколько фраз, считывая их с монитора-подсказчика, – и бросилась вон из кадра!

Андрей сразу же выключил телевизор и ринулся к окну. Открыл. Секунду назад сирена заглохли и сейчас из динамика на крыше поселкового правления доносилось: «Внимание! Внимание! Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога! Возьмите средства индивидуальной защиты, документы, запас продуктов. Отключите свет, воду, газ. Укройтесь в убежище, подвале…»

Ночь была тёмной, моросил дождь. Послышался звук реактивного военного самолёта, но на большом отдалении, вёрстах в десяти или того более. Слышались голоса из соседских усадьб.

Он кинулся к детям, чтобы разбудить их. Сейчас пришлась бы весьма кстати помощь гувернантки, но она приедет только завтра вечером: отпросилась по семейным обстоятельствам. Дети не хотели просыпаться, и Андрей тормошил их, приказывал вставать немедленно.

С первого этажа или с лестницы до его слуха донёсся голос: его звали. Андрей выбежал из детской. У подножия лестницы стоял Рахмон, вид у него был сильно встревоженный. Сглотнув, он произнёс, указывая на дверь за спиной:

– Андрей Матвеевич, война!

– Да, Рахмон, знаю, – хозяин дома бросил взгляд наверх, на площадку третьего этажа. – Рахмон, нам всем надо спуститься в гараж. Ты отнеси туда пару баклажек питьевой воды. И попроси прийти сюда Ольгу. Пусть она поможет нам собрать детей. Я пойду разбужу Анну Артёмовну.

Работник кивнул и исчез за входной дверью. Андрей поспешил к жене.

Анюта уже проснулась от голосов в доме и звуков, долетавших с улицы, но пока не понимала, что происходит.

– Одевайся, Анютка! – бросил Андрей жене, едва войдя в их спальню и направляясь к столику, на котором лежали телефоны. – Вставай, одевай детей. Скорее!.. и в подвал.

Анюта вроде бы быстро поднялась с постели, прикрываясь покрывалом, но потом движения её замедлились. Держа в руке халат, она спросила:

– А что случилось? Что, опять да?

– Нет, – отвечал ей супруг. – Война, Анюта.

Он взял со столика телефон жены, подошёл к ней и протянул трубку:

– Вот, включи и прочитай сообщения. И скорее одевайся! Я попросил Ольгу помочь одеть детей. Ты не стой, не стой! Торопись!

Через полминуты на Анютин телефон стали приходить сообщения и вызовы. Она уже накинула халат, одной рукой пыталась завязать пояс, а другой держала трубку. Вернулся из гардеробной комнаты Андрей.

– Ты не халат надевай, не халат! – сказал он нервно, затягивая ремень на брюках. – Надень что-то нормальное и потеплее.

– А что, что делать? – лицо Анюты в этот момент было очень испуганным. – Ой! Мама звонит.

– Анна, скажи, что у нас всё нормально, одевайся и беги к детям, – твёрдо и размеренно произнёс муж.

– А потом? Куда мы, Андрей?

– В гараже пока спрячемся, – обронил супруг, возвращаясь в гардероб.

Но Анюта пока не стала одеваться, а как есть, в халате, поспешила к детям.

Пока Анна с домработницей одевали детей и собирали их вещи, Андрей надел рубашку и куртку, достал из шкафа небольшую сумку и направился в спальню. Он тихо закрыл за собой дверь на замок. Достал из кармана ключи, выбрал один из них. За гардиной у окна имелся встроенный в стену небольшой сейф, в нём – драгоценности и деньги: браслеты, цепочки, перстни, серьги, а также несколько пачек евро, долларов и рублей пятитысячными купюрами. Запас из разряда «чтобы под рукой». Мужчина всё это богатство переместил в сумку.

В доме часть подвального помещения занимал гараж, именно в нём и намеревался Андрей укрыться с семьёй. Кроме тёплого гаража на две машины, в цокольном уровне имелся тренажёрный зал, душевая с туалетом и техническая комната с электрогенератором, над которой на первом этаже располагался отопительный узел. Для стоянки машин подземный гараж обычно использовался в зимнее время, поэтому сейчас две личных машины хозяев находились в наземном ангаре, а внизу стоял семейный минивэн – им пользовались не часто.

Андрей решил забрать из сейфа всё содержимое, предполагая возможность пожара и даже разрушения дома. Если ракеты долетят да Москвы… страшно подумать. Ищи потом свои сбережения в радиоактивных развалинах. Сами деньги и Анютины серёжки там станут радиоактивными. Это конечно малая часть сбережений, заначка своего рода, но завтра она может оказаться единственной возможностью купить такой батон хлеба, на который не трещит дозиметр. Банки теперь вряд ли выдадут хоть копейку. Да и будут ли завтра частные банки?

За дверью раздался голос Рахмона:

– Андрей Матвеевич, здесь вы?

Помешкав, Андрей ответил:

– Да, я сейчас!

Он немного разозлился: не вовремя работник его отвлекает, да ещё поднявшись на третий этаж, куда в прежнее время ему позволялось приходить лишь с разрешения или по поручению хозяев.

– Воду я отнёс, может, ещё что-то надо сделать?

– Спускайтесь пока все туда! Я сейчас приду!

– Телефоны не работают… нет сети. Звонки не идут.

– Да? Ну, я сейчас. Ты иди!

Рахмон ушёл. Андрей глянул в окно, пытаясь что-то рассмотреть в небе, но там была сплошная чернота и отражение полуосвещённой комнаты в стекле. Помявшись немного у окна, он прошёл к двери и открыл её.

– Андрей, ну ты где?» – это уже голос жены.

– Сейчас! – с раздражением ответил Андрей.

Он и сам спешил в подвал, страх гнал его туда в эту секунду, но не хотелось, чтобы чужие люди узнали о содержимом сумки.

С лестницы увидел жену с детьми. Рядом с ними – Ольга.

– Ты ещё не оделась? – на лице его было недовольство. – Иди оденься получше, а Ольга пусть спускается с детьми в гараж. Лучше в тренажёрку. Я тоже сейчас иду.

– Папа, я боюсь, – захныкала младшая дочка Вера и попыталась сразу же сесть на пол.

– Не бойся, миленькая, – успокаивал он дочку. – Я сейчас к вам спущусь. Идите с Олей. Ольга, ведите детей, не ждите нас. Идите сразу в тренажёрку.

Анюта сказала что-то детям и стала подниматься по лестнице.

Двинувшись к комнате, Андрей обернулся:

– Да, Ольга! Скажите Роме, пусть он отнесёт в подвал пару матрасов, а лучше три. Может взять ваш и в гостевых комнатах. Мы сейчас бельё постельное возьмём. Присмотрите пока за детьми.

Домработница повела детей в подвал.

Когда Анюта поднялась, Андрей протянул ей сумку:

– На. Держи при себе.

– Ты всё взял?

– Да. Не знаю, может, сунуть её в другую сумку, под вещи?

– Иди, я сама.

Они на секунду прильнули друг к другу в коротком поцелуе.

С порога Андрей сказал:

– Ты ничего здесь не оставляй, спрячь может что-то под одеждой. Я пойду ещё оружие возьму.

Правую от входа стену в спальной комнате занимал шкаф-купе, в одном из его отделов находился оружейный сейф. Андрей достал помповое ружьё «Мосберг» и пистолет АПС, оформленный как наградной через известную государственную организацию, к которой Андрей когда-то имел непосредственное отношение. Патроны хранились в специальном маленьком ящичке для боеприпасов. Мужчина набрал код на этом ящичке, вынул одну коробку с пистолетными патронами и положил в карман куртки. Потом зарядил дробовик. Закрыл ящичек: он возьмёт его с собой.

Андрей спустился в подвал последним, и сразу попросил Рахмона принести что-нибудь нескоропортящееся из кухни, потому что никакой еды они не захватили. Нельзя сказать, что работник проявил в этот раз обычную для него расторопность: он пытался возражать… Впрочем, в настоящих обстоятельствах его, наверное, можно было понять. Вернулся с провизией Рахмон быстро, но Андрей успел спрятать ружьё с патронами в минивэне, оставив при себе лишь пистолет.

Все четверо взрослых и двое детей расположились в тренажёрном зале. Зал – одно название, на самом деле – комната шесть метров на четыре. Здесь были два кресла, к ним подтащили скамьи. Тренажёры и спортивные снаряды сдвинули в угол. Хотели принести сюда и стол, но решили с этим делом повременить. Женщины сразу же сделали из махровых полотенец лоскуты, повязали их на лица себе и детям, мужчины сочли, что пока нет смысла в таких предосторожностях.

А с каждой минутой становилось всё страшнее. Люди пригибались и жмурились при любом громком звуке, будь то хлопнувшая дверь или уроненный на пол возвратившимся Рахмоном шмат сыра. Казалось вот-вот пойдут взрывы. Но прошёл уже час, а ничего особенного не происходило. Издалека доносились какие-то слабые раскаты наподобие грозовых. Андрей решил выглянуть наружу.

Из подвала через подъёмные ворота вёл пологий выезд для машины, и лестница – до двери. Хозяин дома на секунду остановился на выходе, прислушался. Сирен и дикторского голоса больше не слышно, но доносился гул – вероятно, звук самолётов. Он отворил дверь и вышел.

Темнота и морось; не сильный, но прохладный северо-западный ветер. Андрей стоял под полупрозрачным арочным козырьком. Протянул руку к выключателю и погасил свет, чтобы лучше видеть вдали. Сделал несколько шагов вперёд. Темень пасмурной ночи. Лай собак, но он как бы чередуется: одна умолкает – начинает лаять другая. Слышен звук самолётов, какой обычно издают реактивные двигатели истребителей; он доносится с разных направлений и создаёт объёмный несколько устрашающий гул. Похоже, высоко в небе кружат несколько машин.

Поправил заткнутый за пояс пистолет – неудобно так носить оружие, особенно неудобно садиться. Но теперь надо держать его при себе.

Андрей возвратился в подвал, в тренажёрку.

– Что там? – спросила Анюта.

– Ничего такого.

Он улыбнулся, ласково касаясь указательным пальцем носика Любаши, бугорком выступающим под зеленоватой повязкой. Верик, притихшая, сидела на коленях матери, иногда всхлипывала.

– Может уже всё закончилось?

– Может, – Андрей присел на скамью напротив жены.

– Нет, отбой не давали, – вклинился в разговор хозяев Рахмон, сидевший на другой скамейке.

– Да, отбоя тревоги не было, – согласился Андрей.

Он чуть повернул голову назад, чтобы увидеть Ольгу: та с телефоном встала под окошком, наверное, надеясь найти сеть.

Посидев тут несколько минут, хозяин дома решил проверить работоспособность генератора, установленного в соседнем помещении. Отправился туда с Рахмоном. Запустили: работает. Выхлопные газы уходили наружу по гофрированной трубе, а воздух внутрь подавался с улицы от другой стены по вентиляционному коробу. Выключили агрегат и возвратились к женщинам.

Телефонной связи по-прежнему не было, а «айфон» невозможно было даже выключить или перезапустить. Андрей догадался, что, скорее всего, американцы каким-то всеобщим сигналом или секретной закладкой отключили свои гаджеты за пределами Соединённых Штатов, чтобы создать дополнительные трудности врагам.

Некоторое время сидели, разговаривали; дети расположились поперёк одного из матрасов и уже спали. Для них это приключение… хотя и немного страшное – и оно обязательно закончится счастливо.

Потом Андрей вспомнил: ведь в машине есть радио! Он направился в гараж. Рахмон вроде бы тоже пошёл вслед за ним, но отстал от хозяина, чтобы сходить в туалет. И только Андрей потянулся к ручке водительской двери автомобиля, как…

В подвале вдруг стало значительно светлее. Два небольших оконца превратились в ослепляющие прожектора. Один из лучей попадал на заднее колесо минивэна и часть крыла, и там, куда вонзился луч, резина задымилась и стала вспухать. Это продолжалось не более двух секунд, а потом…

Потом словно огромный одноглазый великан из древних мифов взял в руки гигантский молот, размахнулся… и ударил им по дому!

Пол, стены и потолок как будто одновременно двинулись к общему центру. Послышался сотрясающий грохот, но уже в следующее мгновение он в помутившемся сознании людей стал тихим, как звук далёкого морского прибоя. Оконца влетели в подвал. Пластиковые гаражные ворота подобно занавеске, которую мечет сильный сквозняк, взметнулись в проёме.

Когда вспыхнул жгучий свет, Андрей попытался открыть дверь авто, чтобы спрятаться в салоне, но взмахом ворот его снесло в сторону. Он впал в забытьё.

Рахмон, только что вошедший в туалетную кабину, оставался в сознании: только уши заложило. Он, разумеется, не видел вспышки, но услышал, как загудела и завибрировала закрытая им дверь – это воздух, выгибая дверное полотно, с шумом проникал в кабину через зазоры. Прямо на глазах Рахмона вода ушла из воронки унитаза. Погас свет.

Через дюжину секунд, когда Рахмон перестал ощущать дрожь стен, он нащупал дверную ручку и с усилием открыл дверь – мешал какой-то мусор на полу. Темнота; чувствуется запах пыли и горелого пластика. Со слухом плохо: он почти не слышит. В кромешной тьме Рахмон делает шаг, затем следующий, и следующий. Дышать тяжело, в горле першит и он кашляет. Дотрагиваясь до стен, подходит к двери тренажёрного зала, открывает её. Тут воздух чище, можно дышать почти свободно. Зовёт жену. Удивительно, но он еле расслышал собственный голос. Если даже Ольга отозвалась, он мог не расслышать.

Видны какие-то огоньки, довольно высоко. Это снаружи, в оконцах. Он осторожно ступает. Вот матрасы на полу, вот скамья. Женщин и детей здесь нет. Он продолжает движение, выставляя в стороны руки. Наконец! Это хозяйка с детьми. Они прижались к стене, сидят на корточках. Не смотря на повязку, прикрывающую лицо Анны Артёмовны, заметно, что-то она обращается к нему. Нет, слов не разобрать. Но её можно рассмотреть. Она прикрывает руками детей. А вон – Ольга. Она тоже вжалась в стену. Рахмон делает два шага к жене, останавливается, касается её ладонью.

Проходит несколько минут. Слух к Рахмону постепенно возвращается. Уже можно расслышать человеческую речь: голоса пока нельзя различить, но слова можно. Хозяйка спрашивает о муже – Рахмон о нём ничего не знает.

Однако надо включить хотя бы освещение. Он вспоминает о мобильнике. Достаёт его из кармана и, освещая путь, направляется в комнату с электрогенератором. Ставит переключатель питания в положение «от генератора» и заводит агрегат. Поднимает ручку рубильника – и под потолком вспыхивает матовый плафон.

В воздухе много пыли и дыма, даже в этом помещении, которое было закрыто. Всё-таки надо было обвязать лицо влажным полотенцем, как рекомендовалось в инструкции, присланной после объявления тревоги.

Он возвращается в тренажёрный зал. Хозяйка просит его поскорее найти Андрея Матвеевича, но Рахмон не спешит. Он говорит, что хозяин никуда не денется, он где-то в гараже, да и вообще в любую секунду удар может повториться. Ольга поддерживает его. У неё, кстати, видна маленькая полоска крови, вытекшая из уха и впитавшаяся в повязку. Вообще, все говорят громко, потому что ни у кого слух полностью ещё не восстановился.

Девочки плачут, прижавшись к матери, просят прийти папу. Но их почти не слышно. Анюта прилаживает махровую повязку на лице и плотно обвязывается красивым русским платком. Потом проверяет, хорошо ли защищены дети, гладит их, и видно, как на её глазах выступают слёзы.

Ольга протягивает Рахмону длинный полотенечный лоскут. Она делает движения глазами, показывая на хозяйку. Он понимает Ольгу. Некоторое время назад она нашептала ему о драгоценностях, что хозяйка держала при себе. Но как воспользоваться случаем? У хозяина есть оружие. Где он его спрятал? В машине? А где сам хозяин?

Сделав повязку, Рахмон идёт в гараж. Плотно закрывает за собой дверь, потому что в тренажёрке не так пыльно.

Андрей лежит рядом с машиной. Он весь в пыли, тёмная струйка крови течёт по щеке и шее – у него разбита голова. Но в облике хозяина Рахмона настораживает другое: его нога. В середине голени она повёрнута почти под прямым углом. Андрей смотрит на свою изувеченную ногу, а под ней уже натекла изрядная лужица крови. Он замечает Рахмона.

– Рома, как там остальные? Что с моими? – спрашивает Андрей Матвеевич слабым голосом.

– Нормально, – работник судорожно сглатывает. – Ничего не случилось с ними.

– В машине есть аптечка, – Андрей поднимает одну руку и тут же его лицо кривится от боли. – Вон ключ… кажется, возле колеса. Он? Я не могу дотянуться. Кнопка справа внизу… Нажми. Увидишь слева пазуху с красным крестом.

Рахмон поднимает с пола ключ, нажимает кнопку с диагональной чертой. Задняя дверь минивэна поднимается.

Андрей застонал.

– Кажется, у меня ещё ключица сломана, – произносит он полушёпотом, с болезненной гримасой.

Рахмон сразу видит в борту пазуху с красным крестом, но тянет руку к охапке белья и одежды. Находит под ними дробовик и ящичек с патронами. Он берёт в руки ружьё. Чуть отодвигает затвор – становится видна красная гильза. Заряжено!

Андрей Матвеевич чувствует неладное. Что-то медлит работник – шагнул назад, повернулся и глядит на него. У Андрея круги перед глазами, всё плывёт и тонет в сумерках, ему дурно. И он помнит, что положил ружьё в салон.

– Ну что, Рома, не нашёл? Она там, за фальшпанелью со стороны водителя…

Андрей пытается нащупать пистолет вблизи себя. Он выпал из-за пояса во время этих кувырков. Где же он? Но как же трудно даются движения. Болит разбитая голова, острая боль в плече, в груди, в ноге… И уходят силы. Он на грани потери сознания.

– Андрей Матвеевич… – на последнем звуке Рахмон судорожно сглатывает. – Где деньги?

Спрашивает довольно громко, но Андрей едва слышит.

Рахмон подступает ближе и движением пальца снимает оружие с предохранителя.

Андрей видит, что Рахмон с ружьём и приближается.

– Деньги? – и в это мгновение пальцы Андрея натыкаются на знакомое железо. – Ты о чём это, Рома? Разве я тебя когда-нибудь обижал?

Рахмон замечает, что хозяин водит рукой рядом с собой по полу… нашаривает что-то или пытается подняться – сквозь пыль и среди сора, усеявшего пол, не всё можно различить.

– Не надо, Андрей, – в голосе работника зазвучали нотки требовательности. И уже с повышением тона: – Не надо!

Это предупреждение заставляет замереть Андрея лишь на мгновение. Затем медленно… его пальцы чуть поворачивают оружие, обхватывают рукоять…

– Рома, мне плохо. Пожалуйста, помоги мне. Помоги, я буду тебе благодарен.

Он нащупывает предохранитель.

Работник теперь видит, что у хозяина в руке! Но тот находится в неудобном положении, рукой с пистолетом фактически опираясь на пол.

Рахмон выставляет чуть от себя оружие…

В ту же секунду Андрей снимает пистолет с предохранителя…

С предохранителя снял, но пистолет не был заряжен. И передёрнуть затвор Андрей Матвеевич не успел. Раздался выстрел – и в его тело влепился заряд картечи.

Попадание пришлось в правый бок и руку. Мужчину перевернуло через спину, сломанная часть ноги описала дугу и ударилась об пол, пистолет отлетел к стене.

Хозяин не владеет полностью телом, но ещё жив – пытается поднять голову, двигает рукой. Рахмон делает несколько быстрых шагов и поднимает с пола пистолет. Ставит на предохранитель, прячет в карман брюк. После этого спешит в тренажёрный зал. Оглядывается: хозяин дома чуть слышно простонал, раненая рука приподнята и мелко трясётся, вторая – придавлена туловищем. Рахмон резко открывает дверь в тренажёрный зал.

Прямо перед ним Ольга, она вскрикивает от неожиданности. Но спустя мгновение узнаёт мужа, видит в его руках ружьё и на её лбу разглаживаются две вертикальные морщинки. Она делает навстречу шаг, но Рахмон отстраняет жену и вступает в помещение.

От дальней стены три пары испуганных глаз смотрят на него, на ружьё, которое он держит наперевес. «Где Андрей?» – спрашивает Анюта, нервно стягивая повязку на самый подбородок; голос у неё в эту секунду подсевший, с хрипотцой. Обе девочки смотрят со страхом, в глазах Верика слёзы.

– Отдайте деньги, – Рахмон делает движение ружьём.

Он смотрит исподлобья.

Ольга берёт его за локоть. В её глазах тревога. Видимо, она боится, что сейчас в её присутствии разыграется страшная сцена.

– Ты убил моего мужа? – спрашивает Анюта.

Она смотрит пристально, не моргая, губы крепко сжаты.

– Пока ранил. Не отдадите сами – убью. Всех.

Женщина медлит две-три секунды, затем медленно, не отводя глаз, поворачивает голову чуть в сторону:

– В той сумке, в бордовой.

Рахмон кивает Ольге:

– Забери.

Та кидается к сумке, вытряхивает её содержимое. Среди прочего на матрас падает другая сумка, небольшая, кожаная – падает тяжело. Ольга поднимет её, тянет молнию… кивает мужу. Глаза её блестят.

Он делает шаг к выходу:

– Пошли.

Пропустив Ольгу у дверей, говорит хозяйке:

– Не надо кричать, никого позвать. Не надо выходить.

Анюта обнимает плачущих детей и смотрит на него, не моргая, влажными глазами.

Рахмон закрывает за собой дверь. Ольга обходит машину, бросив лишь короткий взгляд туда, где у стены лежит хозяин дома. У проёма гаражных ворот с вывернутым гармошчатым полотном останавливается.

– Я боюсь, – говорит она, обернувшись к мужу. – Там радиация.

– Какая радица? – раздражается тот, имея мало понятия о последствиях ядерного взрыва. – Давай иди!

Он подталкивает Ольгу и оба выходят наружу.

Дождя нет, но вокруг смешение дыма и тумана. Под ногами множество различных обломков, от кровельной черепицы до покорёженных металлических листов дворовых оград. Тут и там сквозь дымку проглядывают огоньки пламени. Но более всего внимание привлекает кровавое зарево, освещающее влажную воздушную муть. Видимо, оно в эпицентре взрыва. Там бушует обширный пожар, слышен его гул, даже сквозь звук нескольких самолётов и шум работающего генератора. Зарево, подсвечивая облака, придаёт глубокой осенней ночи вид рассветных туманных сумерек – только близкий неестественный красный свет переполняет эту картину необычайной мрачностью.

Слышен гул приближающегося вертолёта. Где-то невдалеке старушичий голос монотонно выкрикивает женское имя. В особняке выбиты стёкла и сорвана часть крыши. Пристройка, в которой жили Рахмон и Ольга, тоже сильно пострадала.

– Иди, забери вещи, – Рахмон указывает на их жилище.

– Зачем? У нас есть это, – она показывает сумку с драгоценным содержимым. – Сколько здесь?

– Документы, фотки, ещё что-то. Чтобы нас не нашли.

– Документы только… может, и есть что-то.

– Давай, забери. Я за машиной пошёл.

Ольга идёт в пристройку, по пути заглядывает в сумку. Они с мужем лишь предполагали, что может быть в ней. О сейфе в супружеской спальне знали, как и том, что у хозяйки есть свадебная тиара за сто двадцать тысяч долларов. Да и прочих украшений у Анюты, по подсчётам работников, имелось на сумму вдвое большую. Кроме того, из подслушанных разговоров им было известно, что хозяева держали и большую сумму наличными – пару миллионов, не меньше. Теперь с этими деньгами можно ехать к Рахмону на родину королём и королевой. А можно и в Москве зажить припеваючи. Но война…

Рахмон проходит десяток метров… позади раздаётся приглушённый вопль. Это Анюта. «Андрей! Андрей!» – выкрикивает она. Возгласы сменяется воем, потом – рыданиями. Через секунду слышен громкий детский крик и плач.

Из туманной мглы доносится голос Ольги:

– Рахмон, ты слышишь?

– Иди, куда шла! Я всё сделаю, – резко отвечает ей Рахмон полушёпотом.

Он возвращается в подвал. Анюта на коленях возле мужа, дети в шаге от неё, позади. Она замечает Рахмона, быстро сбегающего по пандусу – поворачиваясь, садится и пытается отползти. Вытягивает одну руку, как бы защищая дочерей. «Не надо! Только не де…» – успевает выкрикнуть она. Выстрел! Анюта опрокидывается на спину.

Верик пытается уползти на коленях. Девочка громко визжит, спешит добраться до минивэна и спрятаться под ним. Передёрнут затвор «мосберга». Выстрел! Вера… Её звали Верой, но родители свою младшенькую называли ласково Вериком – ждали мальчика.

Любаша. Она не убегает далеко. Видя, как мамино тело падает навзничь, она просто отпрыгивает в сторону. Там стена. Она садится, буквально вжимаясь в стену. У её ножек образуется маленькая лужица. Любаша жмурится, и не видит как кровью её младшей сестрёнки окрашивается борт их семейного авто. Снова передёрнут затвор дробовика. Девочка закрывает голову ладонями, как бы говоря: «Я в домике». Выстрел! Мажет дядя Рахмон. Не выдерживает напряжения – знает подонок, что его ордынская душа пробивает дно ада. Картечь разрывает Любашины коленки в клочья. Она заваливается набок, отводит ручки в стороны. Но Рахмон видит, что ребёнок только ранен – тяжело, смертельно для нынешних обстоятельств. Он передёргивает цевьё дробовика и стреляет. Любаша мертва.

Но Анютина рука вдруг слегка приподнялась. На безымянном пальце обручальное кольцо. Обычное золотое колечко, какие носят миллионы людей: мужчин и женщин. Рахмон направляет боеготовое ружьё в грудь женщины, и стреляет. Рука падает.

На лице Рахмона маска злобы! Он опять досылает патрон в ствол и делает последний выстрел – в Андрея Матвеевича.

Выходя из подвала, видит Ольгу метрах в пяти от ворот. Та прижимает одну руку к груди, другой – держит сумку с драгоценностями.

– Ты что, их всех?.. и детей?! – в её глазах испуг.

– Ты посмотрела документы? – спрашивает он, проходя мимо и направляясь к пристройке.

– Я хотела, – оправдывается она и спешит за мужем, – но они кричали. Зачем ты их тоже?

– Там свет горит?

Обнаружилось, что света в пристройке нет.

– В телефоне фонарь включи, – говорит Рахмон. – Я приду сейчас, смотри пока.

Он выходит наружу. Совсем рядом низко над землёй пролетает вертолёт, светит мощным прожектором и сверкает сигнальными огнями. Его хорошо видно – воздух постепенно проясняется. Рахмон спешит. На въезде в усадьбу есть гараж, где стоит его машина, старый китайский пикап. Там же хранится двадцатилитровая канистра с бензином.

Через минуту он возвращается к пристройке с этой канистрой. Ольга уже собирается уходить.

– Вот, фотографии забрала. Документы у меня были. И симки вот эти твои. Ты говорил, они тебе нужны.

– Дай мне, – Рахмон забирает сим-карты. – Пойдём в подвал. Помочь надо. Это здесь оставь.

– Я боюсь. Нет! Я не хочу туда!

– Пойдём! Надо.

Он выхватывает из её рук сумку и пакет, бросает их на стол.

Она всё же следует за ним. «Что ты хочешь? Зачем? Зачем я там?» – просит ответить Ольга, но муж, обернувшись, бросает на неё злобный взгляд. Она идёт медленно, отстаёт. В нескольких шагах от ворот замирает: отсюда видно освещённое пространство подвала и человеческие тела на полу.

– Я не могу. Мне как-то… Нет, я не могу!

Рахмон смотрит на неё несколько секунд, потом предлагает:

– Я выключу свет. Иди сразу налево, за машиной. Ты их не увидишь.

Он сразу поворачивается к ней спиной и сбегает в подвал.

– Что ты там хочешь? – чуть не плачет жена.

Гаснет свет. Из подвального гаража раздаётся голос Рахмона:

– Иди! Давай иди!

Ольга робко ступает по пандусу. Снова останавливается:

– Скажи, что ты хочешь? Зачем мне туда?

А в ответ из подвальной черноты:

– … (задолбала)! – и грохает выстрел.

Женщина падает навзничь. Рахмон берёт её за ноги, тащит вниз, где в лужах крови лежат тела хозяев. Оставляет тело.

После этого Рахмон сходил в пристройку, взял оставленные там личные вещи и сумку с драгоценностями, отнёс их в машину. Возвратился, открутил крышку канистры. Бензин он разлил в пристройке, в подвале особняка и немного на первом этаже. Потом, отступая к въездным воротам, пролил остатки бензина на мостовую. Поджог. По горючему следу пламя стремительно побежало к строениям. Раздался один глухой взрыв – это вспыхнули бензиновые пары в доме, потом второй – воспламенилась пристройка.

Всё. На Родину! К себе на родину тайными тропами. Откупаясь от продажных ментов и эфэсбешников, если надо – отстреливаясь. Прочь! Прочь из этой гибнущей страны. Прочь из России!

***

Крылатые ракеты с ядерными блоками американцы начали запускать примерно в одно время с баллистическими – некоторые из них поразили важные объекты раньше межконтинентальных снарядов.

Одной из первых целей врага стал 43-й узел связи ВМФ на территории Беларуси. Противник пробил к нему «коридор безопасности» в две сотни вёрст шириной буквально за считанные минуты. Использовались противорадарные ракеты, дальнобойная артиллерия и ракеты малой дальности с тактическими атомными боеприпасами. Часть этих средств была ещё в воздухе, а американцы уже ударили по узлу связи из района польско-белоруской границы двумя крылатыми ракетами, снаряжёнными термоядерными блоками. Пуск производился с дежурных самолётов, базировавшихся на авиабазе в Германии.

Потом наступила очередь объектов на сухопутной территории Российской Федерации. В Генштаб и штабы округов начали поступать доклады об ударах по западноевропейской и дальневосточной частям страны: электростанции, аэродромы, железнодорожные узлы, морские порты. Первые сообщения говорили о том, что атомные заряды на крылатых ракетах пока применялось ограниченно. С территорий прибалтийских государств шёл обстрел самых западных и северо-западных областей России – до которых полётное время крылатых ракет, вместе с подготовкой, не превышало получаса. Боезаряды применялись обычные, и лишь изредка – нейтронные: по объектам противовоздушной обороны и подразделениям ракетных войск.

По тому, насколько быстро в бой были введены несколько сотен крылатых ракет, можно было предположить, что они запускались по одной общей команде в заданном направлении, а индивидуальные полётные программы загружались в их вычислительные блоки уже в пути. Для этой цели были задействованы специальные самолёты, низкоорбитальные спутники и наземные подвижные комплексы. Крылатые ракеты противника шли массово; пространство на границах страны заполнилось свистом и гулом, и этот звук постепенно двигался вглубь России, обрываясь на секунды грохотом, сопровождаемым ослепительным огнём, дымом и пылью.

На Дальнем Востоке война начиналась по-другому. Здесь активней применялись самолёты-невидимки, дроны и баллистические ракеты. Обстрел российской территории вёлся океанскими флотилиями Соединённых Штатов и авиацией, поднятой с аэродромов Японии и Гуама. За одну минуту в самых восточных землях Российской Федерации были разрушены две плотины, выведены из строя шесть электростанций. В ту же минуту был уничтожен критически значимый спутник связи, обслуживавший Дальний Восток.

Что касается ответных действий, то для российских ударных сил оказалась труднопреодолимой защита третьего позиционного района, однако она была пробита, и несколько десятков ракет и боеголовок ударили по целям в Восточной Европе. Проще всего было поразить объекты НАТО в Прибалтике: российские войска били по портам, железнодорожным узлам, аэродромам, электростанциям этого пояса враждебных государств, чтобы затруднить переброску через них основных сил НАТО.

Сотни мощных зарядов ещё только летели к Американскому континенту, а уже начала гореть земля в западной России. Противоракеты не справлялись. Как можно было понять из сообщений с мест, враг применил секретную новинку. Это было неожиданно, и военные специалисты не могли определить, что именно использовалось. Было известно, что РЛС «слепли». На них обрушивался продолжительный вал широкополосных помех из множества источников. Судя по показаниям тех станций, которые успевали получить и передать данные о приближающихся к границам Российской Федерации целях, возбудителями помех являлись крылатые ракеты – в основном, но не только. Потому что и ряд баллистических целей ослепляли спутники, воздушные, наземные и морские РЛС при приближении к ним, хотя и с меньшей интенсивностью, чем низколетящие аппараты.

Похоже, противник применял генератор какого-то излучения или поля, который возбуждал помехи в электротехнических устройствах и цепях. Для противоракетных комплексов объекты расплывались во всю ширину диапазона радиолокации. Дальнее пространство превращалось в туман помех и цели определялись лишь при большом сближении с радаром, вследствие чего не хватало времени на их уничтожение. Аппаратура наведения по тепловым меткам, работающая на небольшом расстоянии от цели, обманывалась ложными излучающими объектами, а средства визуального контроля ослеплялись защитой американских ракет. Конечно, расчётам ПРО удавалось засекать и уничтожать американские реактивные снаряды, но чаще их действия были безуспешными.

Под прикрытием крылатых ракет с генераторами помех летели ракеты с боевыми поражающими блоками – многие с атомными зарядами. Генераторы периодически отключались на несколько секунд, видимо, чтобы электроника произвела проверку курса и скорректировала траекторию по необходимости. Российские противоракеты доставали один за другим вражеские аппараты – с генераторами и с боевыми зарядами, – но их было очень много и подлетали они с разных направлений. В общем, оборона России оказалась не готова к сюрпризу американских военных инженеров.

Но был ещё один очень важный момент – тактика. Тактика ракетных обстрелов, которой прежде у американцев не наблюдалось. Она заключалась в том, что крылатые ракеты летели к целям не очередью, а массивом. В прежних войнах: в Ираке, в Югославии, в Ливии, в Сирии – один и тот же условный квадрат «томагавки» пересекали поочерёдно, с некоторым интервалом – то есть в той же последовательности, в какой они покидали пусковые установки. А новая тактика атаки заключалась в том, что очередь ракет входила в районы, контролируемые средствами противовоздушной обороны, практически одновременно, двигаясь плотным роем. То бишь первая в очереди ракета делала после запуска крюк в несколько десятков вёрст, чтобы последний снаряд очереди мог её нагнать на определённом участке пути, и весь залповый набор прорывался к цели единой группой. «Томагавки», запускаемые с самолётов, тоже программировались так, чтобы атака происходила массивом. При этом крылатые снаряды были отдалены друг от друга достаточно, чтобы противоракеты не могли поразить сразу несколько целей.

Элементы массивов маневрировали, что приводило к зацикливанию режима поиска в блоках самонаведения российских противоракет и неэффективной детонации. Носители с генераторами помех, летящие позади или впереди массивов, а то и внутри них, усугубляли проблемы противовоздушных расчётов. Зачастую массив было легче обнаружить, чем очередь одиночных ракет, но поражать группы из десяти-двадцати «томагавков» оказалось сложнее. Хвалёные С-300 и С-400 не справлялись, их расчёты то и дело допускали ошибки в определении количества атакующих объектов, а нередко и вовсе не могли правильно классифицировать низколетящие цели.

Волны атак примерно за час продвинулись с запада и с востока до пятисот километров вглубь России. Огромная часть страны погрузилась во мрак, так как удары наносились по электростанциям, узлам распределения высоковольтного напряжения, топливным складам.

Из военной инфраструктуры первым делом выбивались объекты ПВО, базы межконтинентальных баллистических ракет, базы морских носителей атомного оружия, крупные аэродромы. Очень сильные потери с первых же минут понёс Тихоокеанский флот. Многие надводные корабли и подлодки были под контролем средств наблюдения противника, и они сразу подверглись нападению. Надводные корабли обстреливались (как с воздуха, так и с воды) или окружались судами врага – экипажам предлагалось сдаться.

Удар межконтинентальными ракетами по столице был не очень сильным – не более двух десятков баллистических блоков. Они были сравнительно легко обезврежены мощнейшими оборонительными редутами. Однако коридоры, пробиваемые крылатыми и обычными авиационными ракетами, постепенно подходили к Москве. Когда они вплотную приблизились к столице, средства ПРО некоторое время справлялись. Эшелонированная оборона позволила бы отразить и значительно более массированное нападение низколетящими объектами, поэтому даже применение секретных генераторов помех не помогло врагу на начальном этапе. Однако вскоре сказались потери в спутниковой группировке, потери РЛС дальнего обнаружения и нарушение связи между объектами военной инфраструктуры.

***

То, что оборона Москвы прорвана, люди в пункте управления поняли, когда освещение перешло на экономный режим. Это означало, что подача энергии с внешней сети прекратилась и задействован собственный источник питания. Дизельная электростанция была оборудована глубоко под землёй, а цистерны с топливом находились ближе к поверхности, в стороне. Включению автономного питания предшествовали восемь надстратосферных взрывов мощностью в несколько мегатонн каждый.

Минуло около минуты – и происходит критический прорыв сквозь редеющую оборону столицы. К западу от города, возле посёлка Николина Гора, на небольшой высоте вспыхнуло смертоносное солнце мощностью 150 килотонн, разорвавшее плотную массу туч и поднявшее над влажной землёй громадное облако пара и дыма. Когда помещение вздрогнуло, все четыре человека, находившиеся в дежурке, подняли глаза к потолку, потом переглянулись. Вновь включился сигнал тревоги.

– Так, – произнёс Краницкий, – кажется, Москву рвануло.

Величко переключал камеры видеонаблюдения, надеясь увидеть облако взрыва:

– Или рядом с Москвой.

– Близко, – обернулся к ним Мацкевич. – Как там наши в городе?

На пульт дежурного по объекту поступил вызов из караульного помещения. Краницкий надел наушники. Последовало несколько реплик, затем начальник режима резко снял наушники и откинул их к монитору.

– Начинается! – стукнул он кончиками выпрямленных пальцев по краю стола. – Я так и думал. Свободная смена прибывает. С пополнением…

Он встал и шагнул к выходу.

– Костя, я наверх, разбираться. По пути к техникам зайду.

– Да, хорошо, – кивнул Величко.

– Что там случилось? – спросил Калинин, но Краницкий только отмахнулся.

В подземном бомбоубежище, расположенном у поверхности, оставались два взвода караульной роты: тридцать с лишним человек. У них было отдельное помещение с постом наблюдения, откуда охрана объекта велась дистанционно, через видеокамеры и датчики движения. Остальные помещения занимали полтора десятка человек персонала и служащие свободных смен, постепенно прибывающие после объявления тревоги.

Начальник режима ушёл. Величко переговаривался с кем-то по внутренней связи, отдавал распоряжения и смотрел на мониторы, показывающие обстановку на территории объекта и вблизи него. Служащие свободных смен, согласно служебному предписанию, прибывали на пропускной пункт. Таких насчиталось человек двадцать пять – в три раза меньше ожидаемого. Но дело было в том, что несколько мужчин привели на объект своих жён и детей. Караульные тех не пропускали и назревал скандал. Именно поэтому начальник режима поспешил наверх.

Тех, кто привёл на секретный объект своих родных, понять было можно: это самое безопасное место на данный час. А в городе, похоже, была паника и неразбериха.

Подполковник Калинин уже почти не обращал внимания на сообщения телетайпа. Один за другим абоненты теряли связь между собой – их надо было коммутировать по другим каналам. А возможностей для манёвра становилось всё меньше и меньше. Мацкевич, чья бледность и подавленность постепенно прошли, выполнял свою часть работы.

Однако в следующие минуты нагрузка на админ-диспетчеров резко пошла на убыль: из общей военной коммуникационной структуры выпадали большие куски ранее контролируемого пространства. Военные объекты связи либо физически уничтожались, либо «падали» из-за диверсий в программном обеспечении, либо обесточивались… либо в панике покидались обслуживающим персоналом.

Ещё один ядерный взрыв поблизости со столицей. Снова подземное строение немного тряхнуло. Затем в течение минуты сразу три взрыва, если судить по сообщениям телетайпа, но ни один из них не ощущался. Тем не менее, люди в «эске» испытывали теперь нешуточный страх.

Мацкевич достал из кармана пачку сигарет, пальцы его заметно дрожали. Калинин заметил это, но хотя его собственные пальцы вроде бы не подрагивали, он потерял сосредоточенность. Помещение поста – с толстыми стенами, скрытое на большой глубине – прежде представлялось ему самым надёжным в мире, недосягаемым ни для каких катаклизмов, но сейчас он бы многое отдал, чтобы оказаться вне этого киберсаркофага… где-нибудь далеко-далеко, где-то в лесах, в сотнях вёрст от человеческого жилья.

– Я курить хочу, – сказал Мацкевич.

– Иди, – не глядя на него, ответил Калинин. – Поспрашивай там у пэвэошников, что-как.

Тот кивнул. Поднялся и, сутулясь, направился к входной двери.

Когда он ушёл, подполковник спросил Величко.

– Наверху что-нибудь заметно?

Дежурный по объекту записывал что-то в служебный журнал. Закончив, через пару секунд, сказал:

– Впустил Георгич людей. В убежище размещаются.

Георгиевич – отчество полковника Краницкого.

– А снаружи что?

– В небе светлее стало от вспышки. Секунд пять. Освещение-то отключено у нас в целях маскировки.

– В городе отключено освещение?

– По идее, должны были выключить сразу, но фонари за оградой светили. Вот когда мы на дизель перешли – и они погасли. Наверное, ТЭЦ нашу накрыло.

– А может как раз и отключили свет для маскировки?

Величко, посматривая на один из мониторов, нажал несколько кнопок подряд.

– А?.. Нет, мы не от линии уличного освещения питались. Ты что, Михалыч? У нас отдельный кабель от ТПС[45]. А питание перестало поступать и к нам, и на улицу одновременно. Это ТЭЦ накрыли, точно. Или высоковольтную линию. Не суть важно.

На несколько секунд повисло молчание, потом Калинин спросил майора:

– Твои где?

– Родня? В Белгороде. Я же в разводе три года. И сейчас жалею об этом меньше… – он запнулся на мгновение, – чем раньше. Белгород не тронут. Что там есть?

– Ничего нет?

– У нас в области сельское хозяйство в основном, а производство при Ельцине разбомбили сами. Хотя его особо и не было, – он помолчал, потом утвердительно сказал. – Нет, Белгород не тронут. Не будут американцы зря свои ракеты расходовать на нас.

Разговор прервался. Калинин занимался рабочими обязанностями, то и дело возвращаясь мыслями к своей семье. Внутреннее напряжение не отпускало. Он ждал с нетерпением возвращения Мацкевича, но тот отсутствовал дольше, чем обычно. Краницкий возвратился прежде.

– Сотовую связь вырубили начисто, – сообщил начальник режима с порога. – Вообще тишина, как будто в телефоне симки нет. Даже службу спасения не вызовешь. Хорошо хоть сообщения о воздушной тревоге успели дать. В городе мрак. Только сигнализация машин работает – орёт и габаритами моргает. Я свою выключил совсем, она на улице стоит. Кто хочет, может подняться и выключить свои. Твой «рейнджровер» в подземке, Михалыч, уже замолчал, но свет включает время от времени. А Мацкевич где?

Калинин хотел ответить, но Краницкий тут же продолжил свой рассказ.

– Да, мужики, … (долбануло) мощно! Вы тоже наверное слышали? Здесь тряхнуло? Я на КПП был. Земля подпрыгивает, всё трещит, трясётся! Стёкла не выбило. Я думал стёкла вылетят. И грохот! Похоже на гром, когда в километрах в пяти … (бабахает). И это далеко. Говорят, километров сорок до нас, не ближе. Бабы с детьми как ломанутся через турникеты! Разве остановишь людей в такой момент? Крик, плач. Я сам чуть не … (испугался).

– Что, пустили людей?

– Пустил, конечно! – Краницкий махнул рукой, садясь за пульт. – Они сами забежали на территорию. Да я что? Гнать их? Мужики говорят – если не пустите, мы уйдём. А этих арестовывать мне, что ли? Пустил, отдал распоряжение караулу. Не американские же шпионы, … (итить). Пусть в убежище сидят. Хотя… если все так своих будут приводить… не знаю, где размещать. У нас жратвы припасено на две недели из расчёта по штату. Вода-то из скважины, хорошо хоть додумались так сделать.

– Эвакуировать должны людей же, – сказал полувопросительно Калинин.

– Должны…

Краницкий был непривычно возбуждён, скор в речи, выражался матом. Таким его Калинин видел впервые. В прежней повседневности начальник режима казался основательным, степенным, выбирающим выражения. Старался держать дистанцию с людьми и, очевидно, хотел отличаться от других. Теперь он выглядел немного не в своей тарелке. Он был службистом, работал всю жизнь в режиме, в чёткой иерархии. А иерархия в эти минуты вроде как перестала существовать, ощущение тыла исчезло – и Краницкий немного растерялся.

Величко, перекинувшись несколькими фразами с Краницким, стал вносить записи в журнал дежурства, а начальник режима взялся отчитывать по селектору кого-то из техников за то, что тот укрылся в убежище, не выполнив требований служебной инструкции. Калинин продолжил заниматься своей работой.

Возвратился Мацкевич.

– Ну, что там говорят? – спросил подполковник, едва тот вошёл.

– Да-а… – протянул помощник, подходя к своему месту. – Плохи дела, говорят.

– А конкретней можешь? – Калинин немного развернулся в кресле к нему.

Мацкевич сел, покивал головой и, посмотрев на Дениса Михайловича, произнёс:

– Могу.

И действительно, он в курилке словно опрос провёл. За двадцать минут выкурил четыре сигареты, завёл новые знакомства, обменялся сведениями, узнав от более информированных собеседников подробности часа Х.

Тремя коридорами с запада пробивались в глубину российских просторов американские крылатые ракеты и авиация. Удары исходили из района Средиземного моря, польско-прибалтийского направления и с севера Скандинавии. Со средиземноморья, через Турцию и Украину в качестве носителей ракет, действовала в основном авиация и надводные корабли. От Польши, Румынии, юга Прибалтики нападение велось средствами дальней и средней авиации, базирующейся в Германии, Италии, Бельгии, а также ракетами. С северо-запада велись пуски крылатых ракет подводными лодками США и авиацией с английских аэродромов. Крылатых ракет воздушного базирования и их носителей у США оказалось неожиданно много и, как уже давно указывалось российскими военными, пусковыми установками послужили комплексы противоракетной обороны третьего позиционного района.

В самых западных областях – например, в Белгородской, Смоленской, Курской, Ленинградской, Мурманской – уже менее чем через час после начала атаки подверглись удару почти все крупные объекты промышленности – электростанции, металлургические заводы, склады и распределительные пункты продуктопроводов. По объектам в городах американцы били ядерными боеприпасами малой мощности. Скажем, предприятие «Смоленский завод радиодеталей» был поражён зарядом в две килотонны, взорванным на высоте не более ста метров. Завод «Точлит» в Пскове уничтожался пятью килотоннами, а два главных предприятия Воронежа, авиационное и металлургическое, – трёхкилотонными зарядами. Мощность зарядов определялась на основании таблиц параметров вооружений НАТО и докладов с мест, и имела характер предположений.

Такая тактика уничтожения важнейших производств явно предполагала малые разрушения, но распространение паники. Также в приграничных областях и в Калининградской области враг активно применял нейтронные боеприпасы по объектам противоракетной и противовоздушной обороны. Связь с большинством поражённых таким способом объектов была полностью прервана.

Неожиданно выяснилось, что по Москве практически и не было ударов. Хотя бреши в обороне города были пробиты, но не особо массированные атаки скорее выглядели прощупыванием защитных редутов. Вокруг столицы расположены самые мощные позиции противоракетной и противовоздушной обороны – фактически четверть всего оборонительного потенциала, – но выходило так, что эта мощь почти не использовалась. По крайней мере, в защите страны целиком она как бы и не участвовала. А если учитывать, с какой скоростью из общего информационного и оборонительного поля выпадали большие куски государства, то роль московской защитной группировки в общей обороне быстро теряла своё значение.

По городам американцы ударили в той части России, что удалена от океанов, а также от западных и восточных рубежей: Поволжье, Урал, Сибирь. Удар по этим землям крылатыми ракетами был бы неэффективным, поэтому враг использовал межконтинентальные баллистические ракеты. Соответственно, срединная Россия была поражена через полчаса после начала атаки, когда армия не успела в значительной мере использовать средства защиты от воздушного нападения, а население толком ещё не понимало, что происходит. Новосибирск, Иркутск, Екатеринбург, Нижний Тагил, Челябинск, Самара, Владимир… десятки городов подверглись ракетно-ядерному удару.

Были и случаи, когда враг явно целился в объекты военного значения, а боевые блоки уничтожали населённые пункты. Например, американцы ударили по Тейковской стратегической дивизии ракетами Трайдент-2 с подводной лодки из Баренцева моря. Удар был нанесён по постоянному расположению частей, по разведанным позиционным площадкам и по возможным путям движения мобильных ракетных комплексов. Подрывы были как воздушные, на высотах до двух с половиной километров, так и наземные, несколькими боевыми блоками W88 мощностью в 475 килотонн и стокилотонными W76. Непосредственно на город атомные снаряды не упали, но один из них подорвался над соседней деревней – возможно, он просто отклонился от намеченной траектории к военной цели, – а последствия других взрывов, в виде радиоактивных облаков, сносились к Иванову воздушным фронтом из северной Атлантики.

Вообще, число явных промахов было велико. Во многих случаях это было связано не с работой противоракетной обороны, а исключительно с техническими неполадками в системах ориентирования американских ракет. Боеголовки иногда прилетали в районы, где не было никаких военных или важных гражданских объектов.

Среди многочисленных промахов один выделялся особенно. Службы воздушно-космического мониторинга, метеонаблюдения и МЧС зафиксировали мощный взрыв в Якутии, в пятистах вёрстах южнее порта Тикси. Ракета, пролетевшая более шести с половиной тысяч километров, упала в безлюдном районе. Но взрыв был очень сильный. Это была ракета шахтного базирования «Минитмен» третьей модификации. Предположительно, её разделяющаяся боеголовка Mk12a несла в себе три боевые части W78 по триста пятьдесят килотонн каждая. Вероятно, в механизмах ракеты произошло сразу несколько сбоев: обтекатель не раскрылся, ракета не самоликвидировалась, боевые части не разлетелись – и сдетонировали при ударе о землю. Но сила взрыва явно превысила простую математическую сумму трёх термоядерных зарядов заключённых в боеголовке. Превысила многократно. На берегу океана, в Тикси, звук был такой, словно в трёх-четырёх вёрстах от этого места ударила молния. Так проявляются последствия взрывов мощностью в десять и более мегатонн. Наверное, в колоссальном выбросе энергии участвовало больше вещества, чем рассчитывали задействовать военные инженеры.

Из числа городов, удалённых от границ Российской Федерации, сильно пострадали те, в которых располагались важные военные и гражданские производства: заводы авиационные, танковые, моторные, военной электроники, металлургические, химические. Американцы в первом ударе могли достать их только межконтинентальными ракетами, и они их применили. Применили массово, прекрасно зная, что убьют сотни тысяч гражданских лиц всех возрастов и обоих полов.

Подверглись мощному удару межконтинентальными ракетами двадцать первый, двадцать седьмой, двадцать девятый арсеналы РВСН, расположенные в Удмуртии, в Нижегородской и Свердловской областях.

Дальний Восток в первый час атаки расстреливался баллистическими ракетами не столь массированно, как срединная Россия. Этим типом оружия удар был нанесён по нескольким крупнейшим объектам энергетики, по базам Тихоокеанского флота и объектам противовоздушной обороны. А ближе к исходу первого часа войны уже прилетели крылатые ракеты. Ими уничтожались электростанции, узлы передачи энергии, склады вооружения и топлива. Некоторые заряды «томагавков» были маломощными атомными, а большинство – обычные. Но как и на западе страны, тут американцы наносили много ударов нейтронными боеприпасами, чаще всего по объектам ПВО, а также узлам связи и пунктам радиоэлектронного противодействия. Нейтронное излучение не только убивало людей на этих объектах и вблизи них, но и вызывало наведённую радиацию, что ставило под вопрос возможность дальнейшего пребывание персонала на этих объектах и функционирование их аппаратной части.

Имелся примечательный момент. Довольно скоро обнаружилось, что американцы не наносят ударов по двум районам: по Татарии и Башкирии, а также по Северному Кавказу. И ладно Кавказ, но Татария – самый промышленно развитый регион России! И ведь не только гражданским производством он напичкан, но и двойного назначения, и несколько заводов – чисто военного профиля. Однако, по всей видимости, пять взрывов, что произошли на землях этих республик, были результатом отклонения баллистических ракет, направленных на цели в других районах.

В Башкирии было три взрыва: один – возле границы с Челябинской областью, два – вблизи Оренбуржья. Жертвы были, были и разрушения, но боевые блоки всё же сработали далеко не в самых населённых и развитых районах. Схожая ситуация и с Татарией. Там было два взрыва по триста пятьдесят килотонн, что само по себе грандиозная катастрофа, но оба – не по крупным населённым пунктам и не по важным производствам. Один взрыв на границе с Удмуртией, другой – на границе с Ульяновской и Самарской областями. На республики надвигались облака радиоактивных осадков из соседних регионов, но разрушений, как в тех, не было.

Примерно тем же образом обстоятельства складывались и с Кавказом. Вообще, на юге европейской части России не было такой мощной бомбёжки, как в её северной и центральной частях. Уже от Ростовской и Астраханской областей, Калмыкии и далее, южнее, не было поражений межконтинентальными баллистическими ракетами. Правда, на втором часу атаки и позже приходили сообщения об ударах крылатыми ракетами, в том числе и не менее двух подрывов нейтронных боеприпасов на объектах ПВО. Но эти удары были в самых северных районах региона, а по республикам Кавказа не было произведено ни одного выстрела.

***

Подполковнику Калинину поступил вызов от офицера отдела общей связи Генерального штаба. Тот потребовал объяснения, почему отсутствует связь бункера Генштаба со штабами ряда крупных подразделений, вплоть до целой армии. Калинин объяснил, что, скорее всего, причина в обрывах кабелей или выходе из строя аппаратуры непосредственно на диспетчерских пунктах связи. Сказал, что он может что-либо исправить в том случае, если кабели в сохранности, а аппаратура абонентов работоспособна. У него всё под контролем, а разбираться надо непосредственно на тех объектах, связь с которыми прервана. Офицера, видимо, такое объяснение не удовлетворило, он огрызнулся: «Зачем вы тогда вообще нужны?» – и прервал связь.

Через минуту, однако, по красному телефону позвонил оперативный дежурный Генерального штаба. Он громким резким басом представился (генерал-лейтенант Коршунов) и в грубых выражениях потребовал от Калинина объяснить всё ту же проблему отсутствия связи с подразделениями. Подполковник занервничал от такого обращения к нему, стал несколько сбивчиво объясняться. Генерал прервал его и перешёл уж вовсе на повышенный тон, требуя, чтобы Калинин говорил внятно и громко, как подобает военному человеку. Калинин и рад был бы отрапортовать, как полагается, только военным он был номинальным, и стал с трудом подбирать слова, хотя ещё пару минуту назад в пределах рабочей компетенции картина ему была совершенна ясна. В конце концов, генерал заорал: «От ответственности увиливаете? На других сваливаете?! Под трибунал у меня пойдёте! Расстреляем за саботаж, по закону военного времени!»

Пошли короткие гудки.

– Получил втык от генерала, Денис Михайлович? – взглянув на Калинина, спросил с серьёзным видом Краницкий.

Инженер-подполковник, совершенно растерянный, молча прошёл к своему рабочему месту и сел.

– Они, наверное, сейчас звонят всем подряд и орут, и требуют. А что ещё остаётся? … (Прочухали) страну. Дали себя за нос провести.

– Ну а мы тут при чём? – вступился за Калинина Мацкевич. – У нас всё нормально, работаем. Если к нам сигнал не идёт, что мы можем сделать? Пусть звонят по обычной связи, может, дадим совет. А если мы не знаем где, что и как, чем мы им можем помочь? Что толку чинить у себя дома телевизор, если Останкино горит?! Понимать же надо!

Он постучал себя по лбу ладонью.

Калинин словно не обратил внимания на слова Мацкевича, однако спустя дюжину секунд он сказал:

– Да, так нельзя – сидеть сложа руки. Роман. Роман, ты знаешь что сделай… Ты составь по-быстрому список наших абонентов, которые потеряли связь со штабом и с нашими серверами. Хотя бы десять-пятнадцать адресов. Сядь на «чёрный» и начинай их обзванивать. Если дозваниваешься, то узнаёшь причину отсутствия связи – смотрим, можем ли мы помочь. Ну, хотя бы причину потери связи узнать. Пока ты начнёшь обзвон, я ещё добавлю абонентов. Ладно?

– Ладно, – ответил ему Мацкевич и принялся выполнять поручение.

А поручение своему помощнику подполковник отдал, когда его мысль ещё не приняла завершённую форму. Просто он действовал интуитивно… и как учили – сначала собрать информацию. Но на втором плане рассудка виднелась уже следующая ступень. Возможно, дело не в обрыве кабеля или в том, что из пункта связи сбежали все служащие. Может быть, действует один и тот же троян, загодя запущенный в сеть и до сих пор не замеченный? Или волновые эффекты атомного взрыва действуют в большинстве случаев на один и тот же элемент в тысячах электронно-вычислительных устройств. Возможно… Возможно удастся найти закономерность, оповестить о ней сотни людей, которые в эти минуты независимо друг от друга пытаются найти пробой в схемах.

В чём-то генерал прав: каждый должен сейчас думать и работать не только за себя, но и за того неизвестного парня.

Когда Мацкевич занялся составлением списка, подал голос Краницкий:

– Подполковник, только не занимайте линию постоянно. Сюда ведь тоже могут звонить. Давайте так – после каждого вашего звонка полминуты телефон свободен. Договорились?

– Да, конечно, – ответил Калинин. – Разумеется. Роман, вешай трубку на полминуты после каждого звонка.

– Да слышал…

Абоненты имели разряды приоритета и доступности. Скажем, существовал разряд коммутатора воинского соединения – армии. Или разряд диспетчерского пункта фельдъегерской службы. Или штаба дивизии РВСН. С ними была возможность связаться напрямую или через специальный коммутатор. А имелись и вовсе анонимные абоненты, деятельность которых отображалась на экранах перед Калининым в виде строчки со счётчиком передаваемых байтов и двумя индексами вместо наименования: получателя и отправителя зашифрованных сообщений. И таких анонимных абонентов было большинство. За ними мог скрываться, например, разведчик, передающий важные сведения через устройство с утилитой, кодирующей текст, звук или изображения. Это мог быть и канал связи со специальным космическим аппаратом. Всё, что угодно.

Разумеется, линия телефонной связи имелась с весьма ограниченным кругом абонентов, и даже если была, то далеко не у всех абонентов в профайл был внесён номер. Искать номера приходилось вручную в отдельных списках. Мацкевич почти сразу обратил на это внимание. «Да, надо добавить возможность вывода номеров в отдельной колонке в наших таблицах», – согласился подполковник с замечанием коллеги. Это была одна из тех мелочей, необходимость в которой не возникала до настоящего момента.

***

Прошло более четырёх часов от начала событий. Уже было известно, что сначала Казахстан, а затем Армения, Беларусь… в общем, все члены ОДКБ и номинальные союзники России объявили о своём выходе из договора о коллективной безопасности и приняли положения нейтралитета. Они словно соревновались, спеша раньше остальных отказаться от союзных обязательств к России. Мало того, Армения, Узбекистан, Киргизия, Таджикистан выступили с осуждением агрессии России против всего человечества и начали блокирование её военных баз и объектов на своих территориях. Беларусь, на территории которой наносились удары по российским военным объектам, не стала самостоятельно чинить препятствия солдатам «братского» народа и, вместе с осуждением ударов по белорусской земле, официально разрешила иностранному ограниченному контингенту нейтрализовать российские форпосты.

Оборону Москвы враг фактически обошёл стороной. Ситуация, схожая с событиями почти восьмидесятилетней давности в Европе, когда немцы не стали штурмовать французскую оборонительную линию Мажино в лоб, а просто обошли её. Атаковали германцы тогда отдельные позиции пехотными батальонами. Так же и американцы, направив остриё своих ракетных атак мимо российской столицы, обогнули её противоракетное оборонительное кольцо и продолжали налёты на объекты по всей остальной территории. Возможности Москвы в оперативном управлении сокращались с каждой минутой.

И всё же по столице враг бил. Бил крылатыми ракетами с обычными и реже – с нейтронными боеприпасами. В первые два часа атаки, когда пробивались коридоры в противовоздушной обороне, по всей длине этих коридоров шли удары и термоядерными боеприпасами, но потом они прекратились.

Удары наносились по важным точкам Московской области и окрестностям мегаполиса. Основной целью стали объекты противоракетной обороны, электростанции и узлы трансформации энергии, топливные хранилища и нефтеперегонные заводы. Теперь авиация противника пускала крылатые ракеты с дистанции Смоленска и даже Вязьмы. Использовались для этой цели американские «Лансеры» (B1b) – чрезвычайно успешное сверхзвуковое творение заокеанских инженеров, способное атаковать у самой земли: равнинный рельеф Беларуси и западной России только способствовал их разрушительным налётам. С больших высот производили ракетные пуски и бомбометание самолёты-невидимки B2. Причём имелись данные, что два из них были сбиты – под Витебском и под Новгородом Великим. Ещё были уничтожены примерно два десятка боевых беспилотников.

Залетали теперь на территорию России и многоцелевые истребители F-16, F-22, F-35. В основном они работали по объектам ПВО и кораблям. Например, против Черноморского флота России действовали именно F-16 и F-35. Здесь американцы в первые часы потеряли семь самолётов шестнадцатой модели и два – тридцать пятой. Над Каспием были замечены F-22, но ушли все, хотя и не нанеся серьёзных потерь. На северо-западе страны были сбиты три штатовских стратегических бомбардировщика B-52.

На Дальнем Востоке авиация применялась ещё многочисленнее. Здесь отдельные американские аппараты, как пилотируемые, так и беспилотные, залетали далеко за Якутск и реку Лену. Российских истребителей в небе было недостаточно, потому что американский удар по основным аэродромам застиг многие из них на земле. Однако потери тут у врага были серьёзные. Около десятка B-52 они потеряли над Камчаткой, на подлёте к материку, в основном в результате работы ракетчиков ПВО. Тем не менее, вскоре была потеряна связь ещё с несколькими оперативными районами на востоке страны.

В космосе дела обстояли совершенно катастрофически. К началу пятого часа военных действий американцы вывели из строя все значимые спутники не только на низких орбитах, но и на средних: уничтожили или взяли под собственный контроль. Расстреливались военные орбитальные аппараты, а под контроль брались коммуникационные, ретрансляционные и двойного назначения. Теперь почти все данные космического мониторинга поступали с дальних спутников и иностранных (государств не входящих в НАТО). Работала и часть системы ГЛОНАСС, но определять координаты с её помощью было невозможно. Наземные объекты космической связи продолжали функционировать в Московской области, а тех, что располагались в других районах страны и с которым сохранилась связь, можно было сосчитать на пальцах одной руки.

***

В шесть тридцать Краницкий был вызван к генерал-майору Бликову (командир части, начальник объекта). От него получил приказ, который по возвращении довёл до общего сведения: «Объект никому из служащих не покидать до особого распоряжения. Организовать круглосуточное дежурство силами присутствующего штата. Рабочее время личной смены считать условным и принимать участие в работе других смен по первому требованию вышестоящего начальства или при очевидной необходимости; проявлять инициативу и взаимопомощь. Для служащих объекта тарифная ставка, начиная с восьми часов утра, увеличивается на пятьдесят процентов, согласно пункту трудового договора о военном времени».

Обзвон абонентов дал положительные результаты. Во-первых, была восстановлена связь с некоторыми из них, и когда вновь подал сигнал красный телефон, то подполковнику было о чём рапортовать. Во-вторых, набралась некоторая масса данных, из которой Калинин и Мацкевич начали извлекать определённые закономерности. Также началась координация по выявлению атак активированных вирусов и пресечению работы шпионских программ.

Насчёт вирусов… В системе ОКСИОН Министерства по чрезвычайным ситуациям была выявлена диверсия. Эта система состоит из телеэкранов в людных местах, аудиосистем оповещения, камер наблюдения, датчиков радиационного и химического контроля. Когда один из операторов Федерального информационного центра запустил команду вывода объявления о тревоге на экраны системы по всей стране, то активировалась вирусная закладка, установленная кем-то в корневые файлы операционной системы. Объявление было выведено на экраны, но вскоре доступ к системе стал блокироваться, экраны гасли один за другим, громкоговорители умолкали, а перед операторами на всех уровнях системы всплывало окно с объявлением: «Введите пароль доступа, полученный от военного коменданта округа».

Дежурные офицеры МЧС понимали абсурдность ситуации, но практически все они стали пытаться выйти на связь с военными. В итоге – только конфликты и паника. Многократно обыгранный в тренировках сценарий вдруг изменился в критический момент реальности. Сисадмины и привлечённые программисты начали разбираться. Подвергли ревизии содержимое Active Directory, подняли логи… и вскоре нашли следы вируса. Вероятно, червь и его хозяин отработали в два этапа. На первом – были созданы резервные процедуры в каталогах, после чего подчищены следы этой операции; на втором, когда дежурный запустил план тревожных мероприятий, – червь сбросил все пароли в иерархии ОКСИОН и активировал ранее прописанные им процедуры. Сделав это, он внёс изменения в реестр, чтобы скрыть своё присутствие. Возможно, работали сразу два вируса, каждый на своём этапе, а само инфицирование системы произошло недавно. Последняя тренировка и тестовый прогон тревожного сценария проводился примерно месяц назад, и если бы тогда вирусы уже сидели в системе, то они наверняка были бы обнаружены вследствие их активации. Как зараза была внесена в систему, да ещё на уровне Федерального информационного центра, предстояло разбираться службе собственной безопасности методами военного времени.

Мацкевич, зачастивший в курилку за новостями и, похоже, успевший познакомиться почти со всеми её посетителями, сообщил в числе прочего, что с первых минут боевых действий появились проблемы у диспетчеров гражданской авиации. Дело в том, что навигационная аппаратура, связанная с американской системой глобального позиционирования GPS, перестала выдавать координаты и высоту, а на диспетчерских навигационных пунктах, использовавших отечественные приборы локации, наблюдалась другая картина: вычисляемые координаты объектов не совпадали с их истинным местоположением и время от времени произвольно менялись. На экранах локаторов это выглядело так, что, исчезнув в одном месте, они появлялись в другом. Пилотам приходилось полагаться только на собственное зрение, однако в западных регионах России, где было облачно в эти часы, случилось много крушений. Разумеется, аппаратная мощь гражданской авиации теперь не способна была помочь военным.

И всё же, среди общей картины неразберихи, промахов и паники, можно было найти и маленькие победы. Возобновлялась работа некоторых объектов, оживали законсервированные резервные посты, восстанавливались линии связи. Это прибавило работы Калинину и Мацкевичу.

Однако вскоре началась новая атака межконтинентальными баллистическими ракетами. Сначала её обнаружил высокоорбитальный спутник последнего поколения, а с опозданием в семь минут засекла и станция дальнего обнаружения – одна из тех двух-трёх ещё сохранивших свою работоспособность, и с которой имелась связь. Опять на объекте зазвучал сигнал тревоги. Калинин стал поглядывать на телетайпную ленту.

Атака была ограниченной. Из района Северного Ледовитого океана ударили несколько подводных лодок типа «Огайо». Через несколько минут выяснилось: цели стратегических ракет «Трайдент» находятся за пределами Российской Федерации. Стрельба велась двумя подлодками, выпустившими весь боезапас общим числом в сорок восемь ракет за семь минут. Примерно в то же время были обнаружены и около десятка баллистических объектов в космическом пространстве над Россией, устремлённых также к целям за пределами страны или на самых южных её рубежах. Это были боевые блоки ракет, запущенных из шахтных или мобильных установок на территории США. Уничтожить их в данный момент российские военные не могли.

Из сообщений телетайпа вскоре выяснилось: траектории шахтных ракет были таковы, что разводящие блоки достигали сто десятого меридиана над Сибирью, где включали корректирующие двигатели, чтобы отклониться к целям восточнее. В итоге, эти снаряды долетали до северных районов Китая, чуть ли не до сороковой параллели. А «трайденты», запущенные с подводных лодок, и вовсе покрывали всю территории КНР – и без каких-либо хитрых манёвров. Не было никаких сомнений, что американцы таким образом имитировали атаку России на Китай. В условиях, когда были сведены почти к нулю возможности спутникового мониторинга, а структура китайских средств воздушно-космического наблюдения изначально ориентировалась на прикрытие с востока и северо-востока, можно было предположить, что китайцы примут этот ракетно-ядерный удар за нападение России. Явная провокация.

– Не хватало ещё, чтобы нас китайцы начали утюжить, – произнёс Краницкий, когда узнал об ударе по Китаю. – Но у нашего штаба есть же связь с ними? Предупредят, а?.. подполковник.

Калинин, закончив вводить директиву, через несколько секунд ответил:

– Если судить по тем данным, что доступны мне, то связи нет. Был канал спутниковой связи. Этот спутник вообще для экстренной связи служил в тихоокеанском регионе… для правительственной, для МЧС, для ВМФ… в общем, хакнули его уже давно.

– Ну … (ничего себе)! Тогда … (всё пропало)!

– Есть, может, и другие способы, – Мацкевич обернулся к начальнику режима. – Военные могут, теоретически, напрямую предупредить их.

– Что-то мне с трудом верится, что в этом бардаке кто-то там на месте предупреждениями китайцев будет заниматься, – сказал Краницкий, добавил ещё несколько ругательств и занялся своей работой.

Мацкевич отвернувшись от него, как бы раздумывая, произнёс:

– Трансатлантические кабели нам в Европе отключили, но мы всё-равно можем ими пользоваться. До Китая ветка идёт. Если её не перерубили, то по ней можно спокойно с китайцами общаться.

***

А примерно через полчаса после атаки по Китаю американцы запустили вторую волну баллистических ракет по России. Она была не столь массированной, как первая, и изменилась её нацеленность. Теперь враг нанёс ощутимый удар по важным объектам в городах. В первую очередь это касалось объектов в центральных частях страны. Промышленные предприятия, гражданские аэродромы и военные части, расположенные в городской черте или в непосредственной близости, уничтожались боеприпасами, мощность которых измерялась не единицами килотонн, а сотнями.

Военные также засекли цели, предположительно выстрелянные с французских и английских подводных лодок. Отличить от американских атак их можно по акватории пусков, количеству выстрелов в залпе, скорости стрельбы, времени работы ступеней ракеты, параметрам разгона, количеству боевых блоков и ещё по нескольким моментам. Отличить англичан от американцев сложнее, так как Великобритания практически полностью сидит на американских разработках. Но, как бы ни была ослаблена обороноспособность Российской Федерации, всё же на определённых направлениях и дистанциях имелась возможность получать довольно подробную информацию.

Удар, который противоракетчики записали на счёт английских и французских стратегических ядерных сил, был сопоставим по силе с американским. Около четырёхсот боевых блоков. Полный залп двух французских подводных лодок с ракетами последних модификаций – это уже более ста восьмидесяти баллистических снарядов, большей частью – боевых. Удар был нанесён преимущественно по Москве. До двух десятков термоядерных блоков шли к Санкт-Петербургу, а остальные – к другим целям, расположенным вплоть до Новосибирска.

В этом случае российские оборонительные силы отработали довольно хорошо. Возможно потому, что в отличие от американских атак, в англо-французской генераторы помех не применялись, а основное направление атаки приходилось на самую защищённую область —Москву.

Около ста блоков нацеливались европейцами на Московский регион – практически все они были нейтрализованы. Практически, да не все. Полыхнули Южное Бутово, Бирюлёво Западное, Кунцево… Одинцово, Королёв, Жуковский, Обнинск, Дубна…

Процент преодоления обороны Санкт-Петербурга был выше. Пять стокилотонных взрывов в окрестностях северной столицы разорвали пелену пасмурного неба, вздули грохочущие воздушные пузыри, наполнили вмиг прогретое пространство тяжёлым удушливым паром. Кронштадт, Стрельна, Пулково, Металлострой, Колпино. По историческим жилым кварталам европейцы либо пока не били, либо их снаряды были уничтожены.

Среди прочих целей англо-французской атаки числились базы Северного флота и хранилище стратегических ракет на губе Окольной. Около двадцати сработавших термоядерных зарядов мощностью от ста до пятисот килотонн изменили облик местности площадью примерно в тысячу квадратных километров, от Мурманска до Североморска. В первой волне ракетной атаки американцы уже обстреляли хранилище семидесятью снарядами, из которых сработали двадцать три. После этого они атаковали крылатыми ракетами с подводной лодки залпом в шестнадцать ракет, из которых семь достигли квадрата стратегической базы. Сочетание воздушных и наземных взрывов превратило местный пейзаж в подобие вулканических лавовых полей. Тлеющие останки цивилизации, дым, пыль, хлопья пепла; чёрная земля, на которой полностью сожжена и без того бывшая скудной растительность северного низкогорья; в почве – чёткие конусообразные воронки и углубления в виде мелкого блюдца, с блестящей стеклоподобной поверхностью. Здесь больше нечего оберегать находящимся где-то вдалеке расчётам противовоздушной обороны. Если в каком-то подвале, вдавленном в землю ударной волной и железобетонной массой разрушенных этажей, слышен ещё стон, то это ненадолго, скоро он затихнет. Всё опалено адским огнём и пронизано умертвляющими потоками субатомных частиц. Вода в припортовой зоне мутная, в ней плавают всякие обломки, оглушённая или мёртвая рыба, человеческие тела. На пирсовом парапете лежат несколько катеров и шлюпок, которые выбросило сюда волнами, рождёнными надводными ядерными взрывами. Памятник Алёше[46] опрокинут, голова статуи лежит в стороне, метрах в пятидесяти от одиноко высящегося постамента, смотрит куда-то на север, где океан, где, может быть, остался кто-то, способный отомстить за разрушение и смерть, постигшие эту землю.

Прочие боевые блоки понеслись к целям в областях центральной России, Уральской возвышенности, Восточной Сибири. Ярославль, Иваново, Кострома, Нижний Новгород, Самара, Саратов и прочие старинные области русской земли приняли удар западно-европейской цивилизации. Ракетные базы, крупные заводы, электростанции… И вновь были обойдены республики Северного Кавказа, Татария и Башкирия.

Вторая атака американцев также накрыла Оренбург, Пермь, Челябинск, Екатеринбург… Новосибирск, Томск, Красноярск… Но чем дальше были цели для ракет, тем больше их уничтожалось. Расчёты противоракетной и противовоздушной обороны сейчас действовали решительнее и точнее. Американцы к тому же во втором баллистическом ударе практически не применили генераторов помех. То ли сочли их эффективность незначительной в сравнении с применением в атаках крылатыми ракетами, то ли их было недостаточно.

Целями американцев во второй атаке кроме России стали ещё и другие страны. Например, они ударили по Ирану. Помимо объектов обороны и гражданской инфраструктуры, здесь целями стали нефтяные промыслы. Позже появились сведения, что в нападении на Иран принимают участие Израиль и Саудовская Аравия.

По Северной Корее также был нанесён удар. Генштабу было известно по крайней мере об одном ядерном взрыве, но в основном, по его данным, США били по Северной Корее крылатыми ракетами с обычным взрывчатым веществом. Впрочем, в эти часы никто достоверно не поручился бы, какие боеприпасы применяются с обеих сторон и в каких именно районах земного шара, потому что возможности разведки, визуального мониторинга и телеметрии резко уменьшились. Каналы информации терялись один за другим.

***

Калинин и все, находившиеся в подземном объекте, вторую ракетную волну пережили с ужасом. Из всех взрывов в Москве и Московской области два произошли в непосредственной близости, в нескольких километрах от объекта. Пол ушёл из под ног… Просто провалился, может быть на целый метр, в одно мгновение… а потом ударил снизу и в три-четыре толчка возвратился на прежний уровень. Воздух стал плотным, осязаемо густым; он стиснул человеческие тела, вызывая боль в груди и в ушах. В «эске» попадали некоторые мониторы, расплескался кофе, часы сорвались со стены, что-то лопнуло в подвесном потолке и из него выпал встроенный светильник и две квадратные металлические плитки. Наружные стены в течение дюжины секунд гудели.

Этажом выше «эски» замкнулось несколько кабелей, помещения наполнились запахом сгоревшей проводки. В самой серверной, часть подвесного металлического потолка, сорвавшись с креплений в бетонном своде, рухнула и повредила несколько вычислительных машин и систему охлаждения. Но хуже всего было то, что поднялась пыль.

Величко досадовал: два видеокамеры на поверхности вышли из строя. Изображение с одной из них представляло собой расплывчатое пятно, а вторую развернуло к стене и её положение невозможно было скорректировать. Вообще, почти все наружные камеры изменили своё положение.

Краницкий и Величко сразу ушли – в нескольких местах требовалось их непосредственное присутствие. Калинин дал задание Мацкевичу навести порядок в серверной комнате, а сам сел за пульт управления.

Выполнив несколько запросов, глянул в ленту телетайпа. Уже поступали данные по Московскому региону. Среди поражённых районов он заметил тот, который находился в нескольких километрах от его дома. Едва дыша, Калинин стал пробегать глазами сообщения, пытаясь отыскать ещё какую-то информацию. Но никаких подробностей не было, да и вызовы поста требовали его участия, и он рассеянно (то и дело возвращались мыслями к семье) принялся отвечать на поступающие запросы.

Вскоре, прибыло подкрепление – инженеры следующей смены, которых Краницкий выпустил на работу чуть раньше времени: Костя Рудаков и Артур Габриелян. Они уже давно ожидали распоряжений в бомбоубежище, и Габриелян там находился с женой и двумя детьми, коих, ни секунды не раздумывая, после объявления тревоги привёз на объект. Калинин и Мацкевич засыпали товарищей вопросами и с жадностью слушали рассказы о том, что им довелось увидеть в городе.

Рудаков жил с подружкой в Печатниках[47]. Их разбудили громкоговорители, расположенные на крышах домов. Сначала завыли сирены, затем они смолкли и голос женщины-диктора стал повторять: «Внимание! Воздушная тревога. Воздушная тревога. Внимание! Радиационная опасность!» Пришло сообщение о воздушной тревоге и на мобильник Рудакова, а через полминуты – инструкция о том, как действовать. Он ещё успел позвонить родителям, но вскоре сотовая связь стала давать сбои, а с номерами других мобильных операторов и вовсе невозможно было связаться. Уже когда он ехал к месту работы, на дисплее сотового телефона появилась надпись «Нет сети». На мобильник подруги также приходили сообщения и инструкции, но им связь была потеряна ещё раньше – у неё был другой сотовый оператор.

Константин рассказал, как они за две-три минуты собрали документы, деньги, кое-что из одежды и кинулись во двор. Оказалось, что в подвал имелось два входа и оба были закрыты: там были железные двери с навесными замками. Возле входов начали собираться люди. Потом пришла старшая по дому (пожилая женщина), у которой и оказались ключи – двери открыли.

Рудаков спешил завести свою подружку в подвал, чтобы оставить её там, а самому отправиться на объект. Уже через минуту, после того как толпа, работая локтями и переругиваясь, хлынула в полуосвещённое временное убежище, случилась опасная неприятность. Молодая мамаша несла на руках ребёнка, в спешке не заметила над головой торчащего спускного крана с ржавым патрубком, и её ребёнок ударился об него головой. Кровь, крик женщины и ребёнка, полутьма, толчея… В общем, Константин всю дорогу до объекта больше думал о своей сожительнице, о родичах, нежели о том, что атомная бомбардировка может застать его вне укрытия.

Габриелян и не думал оставлять жену и детей в подвале дома или на ближайшей станции метро. Он был уверен, что надёжнее бомбоубежища, чем на его работе, не сыскать. И, опять же, семья будет рядом. Не сомневался он и в том, что женщину с детьми пустят на объект, не оставят снаружи. «Айфон» Артура, как выяснилось, заблокировался и не реагировал на манипуляции с ним. Жена дозванивалась со своей «соньки» родственникам и кое с кем успела пообщаться до того, как связь исчезла. Сев в машину, Габриелян обнаружил, что GPS-навигатор не отображает координаты автомобиля и маршрут. Прибор у него включался автоматически, а ехать было совсем недалеко до работы, обычно не более пятнадцати минут. Однако сейчас на дороге творилось чёрте-что, люди перебегали дорогу где попало и сломя голову, водители психовали, машины то и дело бились (Габриелян даже видел сбитых людей), на сигналы светофоров никто не обращал внимания, на проезжей части там и сям валялись обронённые вещи.

Габриелян и Рудаков рассказали также и том, что происходило в убежище во время второй атаки, когда здесь, на глубине, возникли аварийные ситуации – там повреждений никаких не было, но ощущения у людей оказались схожими. Время в убежище тянулось медленно, в тяжёлых, почти панических ожиданиях. Привыкшие к своим гаджетам, к беспрерывному поступлению информации, люди не находили чем заняться. О всяких играх на мобильных устройствах даже никто не помышлял: стыдно, неуместно, нет настроения – разве что дети, если не спали, игрались. Кстати, подзарядить устройства было сложно, так как несколько розеток, имевшихся в убежище, использовались в основном караулом для подзарядки своих приборов. Люди вытаскивали мобильники, смотрели время – и снова убирали их. Поэтому, пробыв в такой обстановке едва более часа, Рудаков и Габриелян стали проситься на пост и очень обрадовались, когда их допустили к рабочему месту.

***

В восемь часов утра закончилась рабочая смена подполковника Калинина, но он вместе с Мацкевичем до одиннадцати тридцати задержался в «эске». В двенадцать часов ожидалось обращение к согражданам Председателя правительства, теперь исполняющего обязанности Президента и Главнокомандующего. К этому времени надо было восстановить утраченные каналы связи, чтобы трансляция могла происходить везде, где была установлена соответствующая аппаратура. Для «эски» это не было проблемой, так как её мощности, даже без учёта недавно вышедшего из строя оборудования, хватало на все доступные линии. Основная нагрузка в обеспечении трансляции сейчас лежала на эмчеэсовцах, и нужно было им помогать.

Ещё ночью Величко принёс для всех сухпайки и тогда же немного перекусили. Одна коробка была рассчитана на три приёма пищи. Сейчас слегка позавтракали, тут же, в пультовом помещении.

Поднялись наверх, на уровень бомбоубежища. Мацкевич отправился в «гардероб», как называли хранилище, где служащие оставляли телефоны и прочие личные вещи. Чтобы туда попасть требовалось разрешение начальника караула и надо было получить общезащитный комплект с противогазом. Калинин отдал коллеге электронную карту, чтобы тот забрал из шкафа подполковника мобильник и планшет. На планшете были установлены приложения для создания программ и вёрстки сайтов.

На подземной стоянке у Калинина оставалась машина, но он решил сходить туда позже, отдохнув – пару часов назад Краницкий, заглянувший туда, сказал, что машина целёхонька. У самого начальника режима автомобиль сгорел, как и у Величко, – они были припаркованы на наружной стоянке. Собственно, сгорели все шестнадцать машин, стоявшие на площадке у КПП, а кроме того в военном гараже повредились оконным остеклением и сорванными с петель воротами два грузовых «урала», автобус и «уазик» караульной роты.

В бомбоубежище подполковника встретил дежурный по помещению. Калинин представился, а также назвал своё подразделение, сколько личного состава находится в его подчинении и сколько в наличии. Всё это дежурный записал в специальный журнал и повёл Дениса Михайловича к свободным местам. Калинин занял две койки с тумбочками: для себя и Мацкевича. Здесь его заметили несколько знакомых сослуживцев и подошли пообщаться. Они засыпали подполковника вопросами, хотя многое уже было известно и здесь, так как служащие из других подразделений и смен поднялись в убежище раньше. А те, кто прибыл на объект после объявления тревоги, делились впечатлениями о происходившем в городе.

К тому моменту, кстати, когда Калинин покинул своё рабочее место, уже стало известно, что Китай хотя и пообещал дать ответ на «атомную агрессию», но прямо никакое государство не обвинил. Видимо, китайцам пока не хватало сведений, чтобы однозначно судить о том, кто совершил нападение. А последствия провокационного американского удара были, похоже, очень серьёзные. Китай – крупное государство, но основные людские и производственные резервы сконцентрированы в нескольких районах. Американцы, в основном, по ним и ударили. Конечно, они накрыли и места хранения ядерного оружия, но самые страшные последствия были в районах сосредоточения производств и населения. Кадры катастрофических потерь моментально были распространены американскими и европейскими телевизионными каналами с текстовым сопровождением: «Россия нанесла удар по Китаю. Десятки миллионов жертв среди мирного населения. Все соседи взбесившегося медведя в опасности».

По сообщениям тех же иностранных каналов, американский президент нашёл способ передать китайскому руководству послание. В нём он пообещал всяческую помощь и предложил КНР присоединиться к коалиции против России. Американец обещал в любом случае отомстить России за боль, причинённую китайскому народу, и сообщил, что США уже нанесли удар по русским, как только обнаружили признаки их ракетной атаки.

Новостей о том, что происходило в районах, по которым работали российские стратегические силы, было очень мало. На объекте размещались мощные антенны космической связи и имелась возможность получать с них картинки иностранного спутникового телевидения и радио, но эти мощности использовались сейчас почти целиком для получения и обмена военной информацией. Да и мало у кого находилось время посмотреть между делом новости. Хотя по убежищу бродили отрывочные сведения о происходящем на территориях других государств.

Было известно, что в США, Канаде, Великобритании и в некоторых других странах россиянам рекомендовалось сообщать о своём присутствии любому представителю местной власти, а после отбоя тревоги немедленно явиться в ближайший полицейский участок. Такие объявления передавались в числе прочих на телевидении и по радио. Кое-где уже отмечались случаи самосуда над выходцами из России. Так, то ли в Мюнхене, то ли в Цюрихе местные не пустили в убежище русского, давно живущего там, а потом и вовсе сильно избили, оставили его лежать на тротуаре. В Манчестере вышвырнули из подвала дома русскую семейную пару с двумя детьми, мужчину забили до смерти, женщину тоже били и раздели почти донага, досталось и одному их ребёнку, а второй – убежал от разъярённой толпы. Это происходило ещё до второго обмена ударами, а Западную Европу Россия атаковала лишь во второй контратаке: в первой целями были только США и ряд объектов в Польше, Румынии и Прибалтике.

Восточная и южная Европа получила незапланированные удары: часть ракет, летящих к западным окраинам материка и Германии, потеряли управление из-за электромагнитных помех и механических повреждений, нанесённых средствами обороны, и их боезаряды сработали над государствами, не входящими в список целей. Даже север Европы был поражён отклонившимися баллистическими снарядами: два атомных взрыва потрясли Скандинавский полуостров.

Сообщалось, что американская авиация начала использовать аэродромы других государств, расположенных близко к российским границам. Азербайджан, Грузия, Туркмения, Таджикистан, Украина, Финляндия – не выдвигая условий, предоставили американцам такую возможность. Всё больше стран выступали с осуждением «российской агрессии против цивилизации» и присоединялись к антироссийскому альянсу, возглавляемому Соединёнными Штатами.

У Калинина люди на полном серьёзе спрашивали: «А точно, что не мы начали войну?» Когда он в возмущении от вопроса отвечал «нет», они допытывались, почему он так уверен?.. достоверны ли его сведения?.. он своими глазами видел развитие?.. не мог ли это быть заговор против президента, а вся виденная подполковником телеметрия – всего лишь инсценировка?

Для Калинина эти допытывания казались бредом. Он сказал, что устал, прилёг на кровать, но внутри него всё клокотало. Это чудовищно! Это невероятно! Здесь люди, получая обрывочные сведения от чужих источников новостей, при полном молчании собственного правительства и российских средств массовой информации, не верили даже ему!.. ему – свидетелю истинной реальности! Что же говорить о населении других государств? Да найдётся ли там теперь хотя бы один человек, сомневающийся в том, что войну начала Россия?

Поэтому государства, даже ближайшие соседи и союзники по Договору о безопасности, отказываются от России и переходят в коалицию с США. Хотя эти вроде бы должны были получить информацию по военным и правительственным каналам об американской атаке. Неужели не прошли сигналы? Или не верят нам? Или это просто подлость?

Подполковник присел на кровати, резко потряс головой, как бы отрешаясь от тяжёлых мыслей, провёл ладонями по лицу. Через несколько минут будет выступление председателя правительства – может быть, оно что-то прояснит.

Мысли снова возвратились к семье. Как там жена и дети? А родители? А сестра? Близкие люди… родные. Может быть, кого-то из них уже нет в живых? Вера, Мишка, Артёмка – всего в нескольких километрах от их дома взорвалась термоядерная бомба. Английская или французская… Какая разница? Это сотни килотонн. Десять-пятнадцать «хиросим». Дети сейчас вцепились в мать и всех их трясёт от страха… Вокруг пыль, дым и темень. Крики, стон и плач. А что, если их убежище разрушено? Продукты атомного распада оседают в лёгких, разрушают клетки крови… сушат организм.

Из-за таких мыслей он не хотел подниматься сюда, в убежище. Внизу работа отвлекала. Тягостно здесь. А ещё эти люди рядом, которые сомневаются в том, что он видел собственными глазами. Они чуточку на стороне врага.

Пришёл Мацкевич. Как обычно с новостями. Оказывается, для караульной роты военный автомобиль доставил какой-то груз, и он, присоединившись к солдатам, вышел из здания. Сильных пожаров там не наблюдалось, но кое-где пламя виднелось. Больше было дыма и тления. Небо пасмурное, но тучи не были низкими и дождя не сулили. Земля сплошь забросана ветками, листьями, кусками бумаги, пластика, стекла. Всякий столб или ограда, если не упавшие, то покосившиеся или погнутые.

Административное трёхэтажное здание на территории объекта стояло без окон, крыша частично сорвана. Почти полностью снесена ударными волнами декоративная защита антенн космической связи, прикрывавшая их от чужих глаз; несколько человек освобождали элементы антенн от обломков. Автомобили со стоянки отброшены к стене здания, все они сгорели.

Пол турникетного зала усыпан стеклянным крошевом. Помещение «гардероба» почти не пострадало (оно не имеет окон), а вот большую металлическую дверь подклинило и её с трудом открыли – об этом Мацкевичу рассказал сопровождавший его сержант караульной роты.

Снаружи портативный дозиметр показывал 42 мкЗв/ч. У входа в административное здание висело табло, показывавшее температуру, время и уровень радиации, и Калинин припомнил, что самый высокий показатель, который он на нём видел, это 0,26 мкЗв/ч. Максимальная эффективная доза для мирного времени – 0,3 мкЗв/ч, а несколько часов назад её повысили до 0,5 мкЗв/ч, то есть была введена норма военного времени. Значит, на поверхности фон превышен больше чем в восемьдесят раз по новой общегражданской норме.

Комбинезон, обувь и противогаз Мацкевич оставил в специальном помещении убежища, где хранились средства защиты после использования. Он также принёс свой мобильник: никаких пропущенных звонков и сообщений не было. Дело в том, что в «гардеробе» специальная аппаратура подавляла радиоволны в диапазонах мобильной связи.

Рассказ Мацкевича прервало обращение премьер-министра.

В каждом из жилых помещений бомбоубежища находилось по одному экрану и по паре громкоговорителей системы ОКСИОН. Всё время на экранах транслировались правила поведения в условиях радиационной опасности, технологических бедствий, эпидемической обстановки, приёмы оказания медицинской помощи и прочее. Когда подразделения ПВО обнаруживали вражеские цели, то подавался сигнал воздушной тревоги. С момента объявления тревоги и до сей минуты в Московском регионе не было команды отбоя.

Ещё за четверть часа до начала обращения премьера люди уже начали занимать места поближе к информационным экранам. Ровно в двенадцать часов зазвучал голос исполняющего обязанности Президента. Голос как бы придавленный, неровный, слабый. Не хватало в нём, явно, гранитной тяжести и твёрдости. Говоривший сидел за высоким массивным столом, на фоне карты России. Одет он был в тёмно-синий костюм и чёрную рубашку. Лицо казалось тёмным, глаза суетливо бегали между телесуфлёром и объективом камеры.

«Соотечественники, товарищи. Против нас совершается чудовищное преступление. Оно совершается и в эти минуты, для кого-то из нас – в последние. В третьем часу ночи по московскому времени Соединённые Штаты Америки, а может, кто-то из их вассалов (точно мы не знаем, но обязательно узнаем), но можно не сомневаться – с ведома руководства США, был уничтожен самолёт, на котором наш Президент возвращался из Южной Америки. Теперь у нас есть основания полагать, что это было намеренное преступление против нашей страны и отвлекающий манёвр. Тогда, в первые минуты, мы ничего не знали. Уже через две минуты, как только Министерство обороны доложило о потере связи с самолётом Президента, мы пытались связаться с руководством Соединённых Штатов, Великобритании, Франции, Германии и других стран НАТО, чтобы предотвратить возможный глобальный инцидент. Мы связывались и по прямой линии, и через посольства – тщетно. В то время, когда мы пытались выйти с ними на связь, они атаковали нашу спутниковую группировку и почти одновременно начали ракетно-ядерную атаку на нашу страну. Увы, своим коварством и внезапностью враг добился временного преимущества над нами. Мы ответили, но с опозданием…»

В убежище царила полная тишина. Даже несколько маленьких детей, находившихся тут, не издавали в эти секунды ни звука. В большей части России обращение передавалось через громкоговорители, однако здесь была возможность получать и видеосигнал. Ещё до начала трансляции прошёл слух, что её будут вести с Останкинской телевизионной башни, куда фельдъегеря доставили запись. Нескольких работников, обеспечивших выход сигнала в эфир нашли в убежище возле башни. Электроснабжение телевизионного комплекса прерывалось с началом ракетной атаки, но на нём имелись и автономные мощности, кои и были задействованы.

Обращение премьера изменило настрой людей. Подъёма решимости и воодушевления не было, конечно, но у общей массы появилась уверенность в собственной правоте. Теперь те же люди, что недавно сомневались даже в утверждениях Калинина, возмущались подлостью американцев и европейцев, одновременно сетуя на то, что Россия промедлила с ответом, дав возможность врагу принять оборонительные меры.

Начались пересуды, временами довольно бурные. Вмешался старший по помещению, потребовал разговаривать тише, учитывая присутствие людей, которым через несколько часов заступать на дежурство. Подполковнику Калинину действительно предстояло скоро вновь идти на пост. Людей не хватало, шла перетасовка штата. Правда, многие сами хотели работать с меньшим интервалом для отдыха, и причина была той же, из-за которой Калинин не хотел уходить с поста, а теперь желал, передохнув, скорее на него возвратиться.

Явился один из напарников Калинина и Мацкевича – Малонов, принёс для них чаю и печенье. Разговаривали минут пятнадцать-двадцать, потом он сказал: «Ладно, отдыхайте. Не буду мешать», – и ушёл. За пару минут до этого подходил Краницкий. Справился, как устроились, и сообщил, что ориентировочно подполковнику заступать на дежурство через восемь часов. Пока из штата «эски» на объекте присутствовали только пять человек из восемнадцати. В остальных подразделениях ситуация с явкой служащих складывалась примерно такая же. Начальник режима ввёл на объекте двенадцатичасовой рабочий график, а старшие в подразделениях должны были распределить подчинённых по сменам. То есть Калинину следовало расписать на две смены четверых подчинённых и себя, пока не прибудут другие, если вообще прибудут.

***

Мацкевич отправился поговорить к знакомым, а подполковник лёг на койку и включил планшетник. Около часа он занимался недописанным компьютерным приложением, затем, поддавшись подступающей дремоте, отложил гаджет и закрыл глаза. Спал тяжело, часто просыпаясь от звуков и тревожных обрывочных сновидений. Окончательно отошёл от сна примерно в шесть вечера: до выхода на смену оставалось два часа.

Помещение слабо освещалось дежурным светильником над входом. Мацкевич лежал на соседней койке, спал. Калинин осмотрелся. Рядом ещё кто-то занял место: раньше оно пустовало, сейчас на тумбочке возле кровати стояли ходики и бутылка воды «Черноголовская». Надпись на экране оповещения гласила: «Режим „Воздушная тревога“ сохраняется». Несколько человек полушёпотом разговаривали сидя на трёх койках в углу комнаты напротив входа – все мужчины. Доносились голоса из соседних помещений.

Подполковник сходил в санитарный блок, умылся. Проходя через помещения убежища заметил: женщины и маленькие дети теперь поселились в отдельной комнате – раньше мужчины и женщины занимали места вперемешку. А у места, занятого подполковником, его ждал ещё один сослуживец.

– Здравия желаю, Денис Михайлович, – обратился тот к Калинину, застенчиво улыбаясь. – А я вот, вышел на работу, можно сказать.

– Егор? – удивился и обрадовался Калинин. – Ты давно здесь?

– Здесь? На службе?

– Ну.

– Да больше часа уже.

Оба говорили вполголоса.

– Так ты, значит, оттуда, – Калинин указал большим пальцем в потолок, – сверху? Из дома, что ли?

– Да… – неопределённо повёл рукой сослуживец и присел на койку, возле которой стояла тумбочка с ходиками и водой. – И дома тоже был.

– Вот как… – протянул Калинин, присаживаясь на табурет.

Это был ещё один сослуживец и напарник Калинина, Егор Севолин. Инженер, молодой мужчина, закончивший с отличием университет по специальности программиста всего лишь пару лет назад. В паре с ним Калинин дежурил много раз, по начальственному да и просто по человечески испытывал к Егору симпатию.

– А я, как пришёл, Малонова увидел. Он и сказал, что здесь вы и Ромка Мацкевич. Ну, я к вам присоседился, чтобы не потеряться из виду. Жена и ребёнок тоже здесь – на женской половине.

– Ага. Ну расскажи, расскажи как добирался, что там происходит? Я же здесь безвылазно с ночи. А мои все, семья, там остались. Что там?

– Да вы тут больше знаете, что происходит, я смотрю. Я пришёл – тут новостей море. Там вообще никто ничего не знает. Только если где-то электричество есть и тарелка спутниковая с телевизором. И там только говорят, что Россия напала.

– А люди что? На улице там, наверху? Где ты был, как добрался сюда?

– Да… – Егор покачал головой.

Помолчав несколько секунд, продолжил:

– Там, конечно, мрак. Люди в панике, особенно если бабахнет. Даже если совсем далеко и еле слышно, сразу бабы начинают плакать, кричать… – он вздохнул, сделал паузу. – В общем, жесть конкретная. Даже мужики ломаются. Реально видел, как они в истерику впадают. Вроде нормальный мужик, не дистрофик какой-то, а воет и под стол лезет, куда-то в угол, как дворняга. Реально говорю. Жесть вообще, как я посмотрел.

– А где, где ты был, когда тревогу объявили?

– Да спал! Дома был. Где же ещё? Не понял не фига поначалу. Типа, думал, учебная тревога. Разозлился, думаю – почему не объявляли заранее, что учения будут? Ну, как месяц назад было, помните? Или два? Не важно. Что… потом уже вижу – нет. Реально тревога воздушная… сирены, эсэмэски. Моя в интернет лезет, посмотреть, а там вообще ничего нет, пустые окна и сообщения о недоступе. Я телек врубил, ну, типа узнать, что происходит. А там сигнал и надпись: «Воздушная тревога»! У меня волосы дыбом встали. Реально, вот на руках, на голове. Чувствую, как что-то ползает по коже, а это волосы поднимаются так… Короче, мы ноги в руки… Взяли документы, денег немного, что там у моей было… малую – в охапку… и бегом! Блин, а куда бежать, даже не знаем. Мне-то на службу надо, а их куда? Не могу же их бросить, понимаете, да? Думаю, устрою их где-то в подвале или в метро… А потом ломанусь сюда. А там уже объявлять начали, что ожидается налёт через пятнадцать минут… и отсчёт пошёл каждую минуту. Но так до конца, кажется, и не досчитали. Что-то потом прервалось.

– А малой твоей полгода да, по-моему, недавно исполнилось? – Калинин открыл бутылку с водой.

– Две недели назад. Что, мне их оставлять? А на улице, ё-моё!.. Там людей знаете сколько? Блин, вы наверно столько не видели.

– Ну дык, все сразу выбежали!

– Да! Там во дворе, как на стадионе. Визг, писк, драки, машины бьются, что-то с окон бросают. Народу вообще!.. толпа! Здоровенная толпень! Там даже стрельбу открыл один. Ему проехать не давали на джипе, он из пистолета бам!.. бам!..

– В воздух?

– Какой!.. в воздух… В людей стрелял! Потом в воздух тоже. Да я особо не смотрел! Мы сразу кинулись в гараж. Тесть подарил же нам – рядом, почти под домом. Дома на спуске стоят, на холме – и гаражи в цоколях. Только дорого. У нас бокс на две машины. Я подумал, лучше туда бежать. Метро у нас лёгкое, да и народ весь туда ломанулся. В подвал дома тоже стрёмно лезть – а вдруг обрушится? Потом не вылезешь. Ну, мы и ломанулись в гараж. Тоже много людей было. Половина соседей туда повлезали. И с других домов ещё народ набежал. Короче, кучипыжи полные. А у меня сейф стоит там… Вернее, не сейф, а стеллаж во всю заднюю стену с дверками. Там всякие причиндалы, и для рыбалки, и охоты… тоже кое-что есть. В общем, у меня там лежал ОЗК, противогазы, ну и всякая такая хламида. Мы же там сидели сколько часов? Отбоя тревоги нет – то там бабахнет, то там. Первое время даже глаза закрывали. Знаем же, что вспышка сильная —вот закрывали и сидели. Сидим, только думаем – когда нас накроет? Но всё далеко, кроме одного раза. Это второй налёт был. Как раз вот тут близко рванула. Вас, говорят, тоже тряхнуло мама не горюй, да?

Мацкевич, лежавший спиной к Севолину и подполковнику, полуразвернулся, потёр глаза.

– О, проснулся, – Егор легонько похлопал Мацкевича по ноге. – Рома, вставай, войну проспишь.

– Джордж, ты… – Мацкевич, щурясь и моргая, посмотрел на Севолина.

– Что, разбудил я тебя?

– Да не… Всё нормально. – Он присел и протянул руку Егору, здороваясь. – Ну ты как?

– Жив, как видишь. Вот, товарищу подполковнику рассказываю, что видел.

– Наверху? Что там? Какие новости? – спросил Роман, протерев заспанное лицо.

– Да, – Калинин поставил бутылку на тумбочку. – Рассказывай.

– Ну, новости… Хорошо, у охраны была спутниковая тарелка и телевизор. Хотя… как хорошо? Там были сначала пара наших каналов, но без новостей и в записи трансляция шла, научные передачи, кино. Главных каналов вообще не было. «Первый», «россия 24», «твц» – ничего не было, просто синий экран или написано «нет сигнала». А ихние все есть… ну, американские, английские, немецкие. И то, сначала почти все без дикторов были, только лента новостей шла и картинки. Потом дикторы в каких-то маленьких комнатах с людьми стали транслироваться… просто стена или материал какой-то, тряпка сзади… люди там ходят, разговаривают, и он читает. Это такие новости они стали показывать. А уже потом нормально из студий стали идти, только откуда-то из Австралии, Новой Зеландии, Канады. А остальные, ну… индийские, китайские, арабские там… бразильские, они вообще всё время из студий шли. Как из Австралии стали все ихние «бибиси» и «сиэнэн» трансляции вести, мы сразу поняли – наши накрыли их.

– А что… показывали, что у них там происходит? – Калинин сел удобнее.

– У-у… Реально жесть. Апокалипсис. С вертолётов съёмки, с беспилотников, даже со спутников. Там жесть адская! Блин, там такие муки у людей!.. Кто обгорел с одеждой наполовину, кого столбом или машиной зажало, стенами завалило. Там дом один показали такой, невысокий. Вот он стоит, да, почти весь из железа… железные балки и стёкла, окна такие большие. И вот боеголовка рванула, и вот эти железные балки стоят, а с одной стороны на земле – гора стекла, и в ней люди. То есть такая насыпь образовалась из стекла и людей. Там всех с этажей сдуло, и все вот вниз попадали… там кровь, мясо… И там много других ещё репортажей. Но потом свет вырубили, и вообще мрак стал. У вас, говорят, ещё раньше вырубили? Пока свет был, в туалете была вода, а потом смотрим… как свет погас… вода всё меньше так, всё меньше. Напор исчез. В общем, уже хреново стало совсем.

К рассказу Севолина прислушивались расположившиеся по соседству люди. Пришёл и Малонов, сел на табурет у кровати Егора.

– Ну а потом… Уже сколько можно сидеть без света, без еды? Дети все плачут. Все выбегали же, ничего не взяли. Ну, там может одежду тёплую, документы, деньги. А теперь детям и есть хочется, и пить, и памперсы поменять надо. Мы-то, взрослые, потерпеть можем, а дети? И хорошо опять, там у нас машины были, хоть как-то там с удобством устроиться можно было, а были люди же вообще посторонние, им и сесть не на что было. Мы, конечно, сами… ну, у кого там были машины… давали им места. А!.. что ещё… задолбались. Там несколько машин были, а хозяев не было. Наверное, в другом месте прятались. И сигнализация срабатывала у них. Тоже мраки. А потом уже надоело мне сидеть, хотелось знать, что происходит? Отбоя тревоги нет. Я ОЗК надеваю, противогаз, бахилы… и иду. А, да!.. Вот тут же близко взрывы были, это уже рассвело. А мы не знаем, какая радиация? Может, нам кранты будут через пару часов. А у меня дома есть радиометр. За двадцать пять тысяч покупал год назад. Я думаю, может, хоть его возьму – буду знать обстановку. Одел ОЗК, пошёл домой. Иду – никого нет. Там, где-то за домами, за деревьями вижу только дым… ну, грибы ядерные. Но это так… там просто дым уже, даже облака… А взрывы иногда слышно, но далеко.

– А часто взрывы? – спросил Мацкевич.

– Не знаю, где-то каждые пятнадцать-двадцать минут. Иногда сразу по два, двойные. Но далеко. Только гул слышен. И я, значит, сходил домой, взял радиометр, для малой кое-что взял, что жена просила. Тоже не хотела пускать меня сначала. Лифты не работают, в коридоре темно, тишина. В общем, засунул батарейки в радиометр, включаю… смотрю – выше нормы, но не опасно. Семьдесят микрорентген. Хотя потом, когда из дома вышел, на улице сто двадцать было. Я инструкцию ещё просмотрел… там таблица опасных уровней есть… вижу, сколько часов и суток можно в такой радиации быть – не особо опасно. Но всё равно страшно. Да… я, короче, вспомнил, что недалеко магазин есть, где продаются ОЗК, противогазы, аптечки с антидотами. Думаю, надо взять для своей. Всё, что из дома взял, принёс своей в гараж и сажусь в машину, еду к тому магазину. Минут пять, наверное, езды, даже меньше. Там небольшой такой торговый центр двухэтажный, а магазин на втором этаже. Подъехал – дверь закрыта. Но дверь такая, со стёклами. Я её монтировкой раздолбал. Света же нет, сигнализация не работает, и даже если работает, кто приедет? Пока ехал, два-три человека всего видел на улице. В общем, раздолбал я монтировкой дверь, влез внутрь. Никого нет, пустота. А внутри, в сам магазин дверь железная… я бы её и монтировкой за полдня не вскрыл… а витрина обычная, стеклянная, большая такая. Я витрину хакнул – вошёл. В общем, нашёл, что мне надо. Отвёз в гараж. Пару ОЗК спрятал в багажнике – своей только сказал. Не, а там знаете… там такая ситуация, что убить могут за противогаз или ОЗК. У людей крыша едет от страха. Это хорошо я с радиометром приехал, мужикам показываю, мол, не опасно, фон не такой уж смертельный, а до этого и сам думал, что уже лучевой болезнью заразился и скоро трындец мне и всем нам. На самом деле не так.

– Да американцы, – прервал Егора Мацкевич, – в пятидесятых-шестидесятых годах целые полки солдат прогоняли через эпицентры ядерных взрывов. Это чтобы не было у солдат боязни радиации. Взрывают небольшой боеприпас, и ещё этот гриб ветром не разнесло, он ещё поднимается, а солдат уже в нескольких километрах поднимают из окопов и ведут через эпицентр. В обычной одежде – только противогаз на голове. И ничего. Они так тысячи людей обкатали. А страх нагнали во время холодной войны, когда пугали нападением Советского Союза.

– Да? А чего же тогда из Чернобыля людей выселили и до сих пор обратно не пускают? – задал вопрос Мацкевичу Калинин.

– Ну, там другое дело, – отвечал Роман. – Там другие ядерные материалы использовались, в реакторе. Да и материала полураспавшегося было много. В бомбе большая часть испаряется.

– Ладно, – махнул рукой подполковник и обратился к Егору: – Ну, что там дальше? Как сюда добрался?

– Ну что?.. Подумал: что сидеть? Решил на разведку съездить сюда. В машину сел и поехал, Севолин усмехнулся. – Просто хотел узнать, разбомбили или нет?

– А дым не было видно?.. грибы ядерные? – спросил Мацкевич.

– Да там видимость плохая сейчас. Типа туман. Дымка такая. Ну, и зданиями всё загорожено, деревьями. Нет, так, выезжая на проспект какой-нибудь, можно далеко видеть за домами, но дымка… Я уже ближе сюда подъезжал, увидел дым. Мне-то ехать не долго, минут тридцать, если без пробок, на скорости. Патруль нацгвардии дважды останавливал, СОБР. Я им удостоверение показываю – меня отпускают. Один сказал, что там как раз взрыв был. И да, видно, подъезжаю… окон кое-где нет, рекламные щиты на земле, остановки разбиты, везде всякие ветки и бумаги валяются. А когда уже совсем сюда подъезжал, то тогда пожары видны стали, и дым. Радиометр верещать начал конкретно. Больше восьми тысяч микрорентген в час показывал пару раз, если его из машины высунуть. А в машине – нормально, фильтры защищают. Но всё равно уже конкретно страшно стало. Я хотел обратно рвануть. Да, реально… это не смешно.

– Да мы не смеёмся, – сказал подполковник. – Ты чего? Продолжай.

– Я выключил звук у него, а то совсем… Поглядываю так… А ещё что… Люди! Мужики, Денис Михайлович… Вот это уже реально страшно. Блин, когда людей видишь… Это уже здесь, когда совсем близко подъехал, народу стало много. Уже скорые, автобусы разные, даже фуры, все с людьми. Раненные, обожённые, блин, это хуже всего, одежда порвана на всех, грязные, ну, типа в пыли, в саже. Так вообще их машины подбирали и скорые, но некоторые сами шли. Хотя, сколько я скорых видел? Три штуки, по-моему.

– А куда люди шли? – спросил Мацкевич.

– Просто шли! С той стороны, где ракеты взорвались, оттуда шли в другую сторону. Просто так шли… и всё. Некоторые прямо по середине улицы, подъезжаешь, они тебя не видят типа, прямо на тебя идут. Как зомби. Остановишь машину, они обходят. Ну, это старики. Кто помоложе, даже если раненые, всё равно нормально держатся. А эти… не знаю, может оглушены?

– Да, оглушены наверное, – согласился с Егором Мацкевич.

– Доехал, короче. Здесь как раз солдаты крутились из нашей караулки. У меня отлегло сразу. А!.. сюда вообще тяжело подъехать. Обломки разные валяются, рулём всё время приходилось работать. Хотя сюда уже машина приезжала, «урал», и солдаты почистили дорогу. В общем, подъехал сюда, подошёл к начальнику караула. Он мне говорит – заходи, там люди работают, но отсюда я тебя уже не выпущу. Но, он так сказал… говорит, там некоторые с жёнами, с детьми пришли. Я и думаю: «Неее… если такое дело, то не буду заходить. Лучше съезжу, свою привезу с малой вместе». Ну, и ушёл. Поехал обратно, забрал своих. Там ещё остановились – продуктов, воды, памперсов набрали. Вернее, моя в машине с малой сидела, а я пошёл в «Пятёрочку»… её сильно так порушило, окна выбило, там народ уже шарился. Темно, холодильники все не работают, стёкла… Короче, набрал я кое-что… вот, приехали. Ну а здесь уже вас ждал. Вы спали после смены, я знаю, не стал будить.

– Понятно, – проговорил Калинин, потирая ладонями колени.

– А ваши-то что? – спросил его Севолин. – Связывались с ними?

– Связывался, – ответил подполковник, хмурясь. – Когда всё началось только, была возможность. Где они теперь – не знаю.

– Плохо. Вас тоже отсюда не выпускают, да? Хотя, где их искать… вы же не знаете? Вообще, большинство народа прячется в подвалах у себя в доме, как я понял. Я ни одного бомбоубежища не знаю. Говорили, что в больнице убежище есть, в соседней, но там, наверное, народу как сельди в банке. У меня ещё лёгкий случай – и гараж подземный, и машина рядом, и ОЗК.

– Нда, надо нам позавтракать, – Калинин, взглянул на часы. – Нет, поужинать.

– И умыться, – вспомнил Мацкевич. – Сейчас приду, ещё поговорим.

– Я тоже сейчас подойду, – сказал подполковник, поднимаясь со стула.

Он прошёл в другое помещение, где находился дежурный. Собственно, дежурный был ему не особо нужен, разве что поинтересоваться о режиме приёма пищи. Просто, он хотел немного подумать, прежде чем решить, кому заступать на дежурство.

Теперь их было шестеро: работников «эски». При двенадцатичасовом графике каждой паре приходилось бы прозябать в убежище в течение суток. Это не вольная жизнь в мирное время в городе. Здесь приложить некуда ни руку, ни ум. Не валяться же целые сутки фактически взаперти на койке. Если начальство не организует наряды на работы, скажем, по уборке территории, ремонту наружного оборудования, технического обслуживания объекта, то вскоре возникнут проблемы совершенно типичные для человеческих коллективов, ограниченных замкнутым пространством. Калинин был уверен, что восьмичасовой график для шести человек был бы предпочтительней. А может быть и четырёхчасовой. Хотя, выдвини Калинин такое предложение Краницкому, тот мог бы предложить и своё решение – например, отдать двух человек в какой-нибудь другой отдел, где людей сильно не хватает.

Был ещё один момент, о котором Калинину хотелось подумать. Пока Севолин рассказывал о своих приключениях, у него появилась мысль: а не попробовать ли найти семью? Отпроситься у Краницкого на несколько часов, поставить на дежурство Севолина и Малонова, как новоприбывших, назначить Мацкевича старшим, а самому отправиться на поиски. Пусть даже фактически в ночь, если идти сейчас. Но лучше сейчас, пока есть возможность их найти… выкрикивая имена на переполненных людьми станциях метро и в затхлом мраке подвалов, выспрашивая о них у старших по временным убежищам, объясняя военному патрулю свою нужду… Лучше пойти, ибо потом может случиться так, что придётся сожалеть о своей нерешительности.

Не успел Калинин задать дежурному вопрос, как тот вытащил из аккуратной стопки бумаг, лежащей на его столике, один лист и протянул ему:

– Товарищ подполковник, наряд вашего подразделения.

Наряд на работы. Завтра с двенадцати тридцати до шестнадцати тридцати два человека из его подразделения должны принять участие в хозяйственных работах на поверхности. Подполковник едва отошёл от дежурного, посматривая в листок, как услышал за спиной оклик. К нему приближались генерал-майор Бликов – начальник объекта, Ладужин – непосредственный начальник Калинина (он и окликнул), два руководители каких-то служб или отделов, Краницкий и дежурный по объекту майор Прицепин, сменивший на посту Величко. Дежурными по объекту назначались лица из числа начальников отделов и служб, а также их заместители.

Поздоровались. Бликов задал несколько вопросов. Подполковник на все ответил, после чего Бликов объявил, что ждёт его в девятнадцать часов на совещании в подземном командном блоке.

Калинин, забыв об ужине, сразу кинулся к себе на пост, чтобы было о чём докладывать начальству. У лифта, который перевозил людей в подземную рабочую зону, его остановил караульный. Подполковник назвался и приложил свой карт-ключ к пропускному терминалу. Караульный пробежал глазами какой-то список, нашёл инициалы подполковника и, пропуская Калинина к лифту, сказал: «Проходите, пожалуйста».

Видимо, начальник режима составил список лиц, которые могли в любое время входить в рабочую зону. Обычно рядовые служащие имели право войти туда лишь с началом дежурства и покинуть её по окончании смены, за редким исключением. Подполковник имел вторую форму допуска к секретной информации и второй разрешительный уровень при перемещении по объекту – так называемый «2—2». Второй разрешительный уровень позволял ему с помощью личного электронного ключа входить в ограниченное число помещений на объекте, по сути – только в несколько комнат серверного этажа. С первым разрешительным уровнем (такой был у генерала Бликова, у полковника Краницкого и ещё ряда служащих) можно было свободно перемещаться по объекту. Большинство персонала имело форму «2—3», позволявшую входить лишь в конкретное служебное помещение и в ограниченное дежурством время. Перемещение людей фиксировалось через карт-ключ датчиками в электрозамках, поэтому каждый служащий, находясь в рабочей зоне, должен был постоянно иметь при себе карт-ключ.

***

– Ну, как тут у вас дела, господа? – обратился подполковник к своим сменщикам.

Габриелян сидел перед мониторами, а Рудаков, стоя на стуле, что-то чинил в подвесном потолке.

– У нас на посту без происшествий, товарищ подполковник, а там, – Габриелян указал на мониторы, – обмен ударами продолжается, хотя и с меньшей интенсивностью.

– Что ты делаешь, Костя? – поинтересовался Калинин у Рудакова.

– Да дребезжит вентилятор вытяжки, зараза. На нервы действует, понимаешь ли.

– Смена уже к концу подходит, а тебя только сейчас проняло? – замети Калинин, подкатывая к пульту кресло дежурного по объекту. – Крепкие у тебя нервы.

– У меня-то крепкие. Это генерал сюда заходил, вот у кого они слабые. Шибко раздражительный товарищ. «Это что там у вас над головой гремит? Исправить некому? Вам самим на нервы не действует?», – передразнил Рудаков, видимо, генерала Бликова.

– Ну, докладывай, Артур, – произнёс подполковник, пристально вглядываясь в ближайший к нему монитор.

– Слетевшие машины отключили, три – те, что ещё при вас обнаружили, и одну – потом. В принципе, сбоев по нашей вине нет.

– А та, которую вы нашли, на ней что висело?

– Контур лаборатории и, вот, – он протянул руку и коснулся пальцем экрана, – часть данных они потеряли, семнадцать процентов. Сохранение мы перекинули на резервную машину. Сейчас скажу… на шестьдесят вторую.

– Хорошо. Звонил кто-то из штаба?

– Один раз. Оперативный дежурный. Спрашивал, можем ли мы авторизоваться в имейле на каком-то бельгийском домене. Агент, наверное, там: ищут запасной канал связи.

– Ну и?

– Я сказал, что у нас нет теперь такой возможности, после того, как они атаку профукали.

– Ты бы субординацию соблюдал со штабными, а то знаешь… по закону военного времени тебя… и меня заодно.

– Да я вежливо. Намекнул только, – улыбнулся Артур.

Подполковник слушал доклад Габриеляна ещё минут пять, потом сходил в серверный зал, где снова был порядок – машины, вышедшие из строя из-за падения потолка – отключены, упавший потолок – на месте, проведена влажная уборка. Возле двери стоял большой пылесос.

Возвратившись к пульту, Калинин произнёс:

– Сейчас совещание будет в командном блоке.

– В курсе, – сказал Артур. – Краницкий просил отнести туда пару кресел.

– А там что? – подполковник указал на мониторы. – Что происходит? Какие новости?

– Стреляют. В Москве, то есть вокруг Москвы и в ней самой, больше половины электростанций уничтожены – что-то частично, что-то полностью. Они конкретно бьют по электростанциям, железнодорожным узлам, по топливным складам, по газопроводным станциям…

– По аэродромам, – вставил Рудаков.

– По водохранилищам, – продолжал Габриелян.

– По водохранилищам? – переспросил подполковник.

– Да, по водозаборным водохранилищам. Так что с водой проблемы будут.

– Со всем проблемы будут. А что наши – отвечают?

– Отвечают. У них там тоже плохо. Они теперь ещё Китая боятся.

– А… узнали, значит, китайцы, кто их накрыл?

– Нет. Вон, Костик в курилку ходит, он больше расскажет.

– Они теперь решают, кто теперь сверхдержава, мировой гегемон, – продолжил Рудаков мыль Габриеляна. Он стоял сбоку от пульта и пытался распутать клубок каких-то кабелей с разъёмами. – Амеры ведь уже много ракет по нам выпустили, Англия и Франция тоже не слабо отстрелялись, и мы свои закрома подчистили… а Китай-то ещё не начинал даже! Вот они теперь и боятся, что у китайцев будет больше ядерных зарядов и ракет, чем у Америки.

– Странные люди, да? – ухмыльнулся Габриелян. – Тысячи гибнут сейчас, а может, и миллионы, а некоторые выясняют, кто теперь на земном шаре главный.

– Ага, – Рудаков поднёс ближе к глазам один штекер, рассматривая. – Они теперь Китай к себе тянут. Вице-президент штатовский туда полетел на переговоры. А там же ещё Индия и Пакистан с ядерными ракетами. Но с нами всё равно никого нет почти.

– Почти? – спросил Калинин.

– Венесуэла, Куба… ещё кто?

– Сирия, Никарагуа, – помог Артур.

– Да. Эти заявили, что не верят, что Россия первой начала, что это провокация американцев.

– А Сербия? – задал вопрос подполковник.

Габриелян и Рудаков одновременно пожали плечами.

– Не слышно, – сказал Константин. – Но у них же как? Люди думают одно, а правительство делает другое.

– Нет, – возразил ему Габриелян. – Сербы хитрые, я их знаю. Они всегда говорят и делают, как им выгодно. Им выгодно показывать России дружбу, а их правительство по-тихому ползёт к Америке и Евросоюзу. Они же сами такое правительство выбрали. Знают, как цену себе набить – тут и там.

– Но атак мощных, как две первые, уже не было, да? – Калинин попробовал отвести Габриеляна от темы славянских «братушек».

– Нет, – ответил Артур. – Сейчас с самолётов бомбят и крылатыми ракетами, но ближе к границам. И по Москве и области бьют, одна-две ракеты в час.

– А ещё по ихним каналам выступали наши диссиденты. Ходор и этот, шахматист… ну, ваш этот, Артур, армянин.

– Слушай, я тебе уже сказал, что у него только мать армянка. Он еврей, и у него все друзья и родственники евреи. И посмотри, с кем он спит, кто все его жёны по национальности? Что ты, когда про него говоришь, сразу армянином называешь? Мы все тут при чём?

– Ну ладно, не кипятись. В общем, Ходор выступал и этот… евреин…

– Ара, хватит да! – Габриелян резко махнул рукой и чуть откатился в кресле.

– Я понял, – пресекая задирательства подчинённых, сказал Калинин, – дальше…

– Что дальше? Ходор где-то на курорте был, у него журналистка интервью брала, а этот, шахматист, из студии агитировал. Типа, у России есть шанс сбросить с себя тиранию и диктатуру, Америка вынуждена ответить, только поэтому есть жертвы, чтобы не было жертв, надо выдать всех подручных мёртвого тирана. Ну и… не подчиняться преступным приказам власти, брать в руки вилы, призывать военных не поднимать оружия, чтобы не было жертв среди мирного населения, Штаты и Европа готовы немедленно прекратить атаки и начать восстановление России, если прекратится агрессия с её стороны… Ну, обычная шарманка. И оба готовы возглавить переходное правительство прямо сейчас, пока не подготовят следующие выборы – на демократической основе, конечно.

– Да, оксюморон, – произнёс подполковник, постучав пальцами по столу. – Ходарика я ещё мог бы представить президентом, пока он на Украине не отметился, а этого шахматюжника бакинского я бы в Россию вообще не пускал. У него же на морде написано «презираю русских».

– Да он придурок! – Габриелян вскинул руки. Потом подвинулся ближе к столу, облокотился на него. – Думает, если в шахматах чемпион, то умнее всех. Как будто он знает больше всех нас. Хотя шахматист он супер был.

Также Рудаков рассказал: промелькнули сообщения, якобы все американские дипломаты и дипломаты союзных со Штатами государств взяты русскими в заложники, и их в качестве живых щитов распределяют по объектам, которые могут быть целями натовских ударов. Все сочли это за выдумку, но тамошние журналисты и политики уже требовали, чтобы со всеми россиянами в странах проамериканской коалиции поступили бы также. Поэтому можно было предположить, что дезинформация была распространена для того, чтобы самим и первыми совершить те действия, о которых в России даже не додумались.

– Да нам этих иностранцев беречь надо лучше, чем самих себя, – внезапно горячо отреагировал Калинин на то, что сообщил Рудаков. – Они же здесь видели, что американцы первыми нанесли удар. Как они вообще думают это скрыть?!

– Может, они и хотят, чтобы в России клюнули на эту идею? Их же заложники на военных объектах не остановят, – заметил ему Габриелян.

– А интересно, – сказал Рудаков, – где в самом деле сейчас все эти дипломаты, американские, английские?

– А где им быть? Где-нибудь в убежище прячутся, как и все, – предположил Калинин. – Если бы днём нападение было, то на рабочих местах были бы и на территории посольств сейчас сидели бы, а так… кто в гостинице, кто в посольском городке, кто на съёмной квартире.

– Думаете, американский посол был не в курсе?

– Нет, конечно. Там, я думаю, об этом знало всего несколько человек. Уж дипломатам в Москве точно никто ничего не говорил. Это, считай, нам напрямую рассказать о планах. У них же военные разрабатывали планы ограниченного глобального удара – вот они один и активировали.

Узнал подполковник от Рудакова и о том, что репортажи из США и стран НАТО стали трагичнее в последние часы. Видимо, российское оружие нанесло значительный урон. Хотя в их сообщениях упор делался на жертвы среди мирного населения, было очевидно, что у российских военных цели были такие же, как у американских: стартовые позиции стратегических ракет, главные авиабазы и места складирования атомного оружия, порты, форпосты ПВО, станции радиоразведки, электростанции, промышленные конгломерации, отдельные крупные заводы военного и двойного назначения. Не наносились Россией удары по водохранилищам, но в списках её целей были гигантские нефтяные резервуары и объединённые флотские группировки в дальней океанской зоне. Во второй контратаке был учтён и космический сектор, поэтому ряд ударов был нанесён по станциям космической связи и космодромам. Позже крылатой ракетой, выпущенной с подводной лодки, был уничтожен французский близэкваториальный космодром, но сама лодка вскоре после своей атаки была потоплена американской авиацией, о чём с помпой раструбили всякие «бибиси», вещающие теперь из Австралии.

На последний час было доподлинно известно об уничтожении двух авианосцев: один из них ушёл ко дну, а второй находился в полузатопленном состоянии. Ещё два были серьёзно повреждены и не могли выполнять боевые задачи. Уже в первой российской контратаке были уничтожены американские военные верфи, на которых строились или могли ремонтироваться авианосцы, например, в Нью-Порте, но появились сообщения, будто Япония предложила американцам свои судово-промышленные мощности в Йокосуке. И вот, когда в Токио был уже поздний вечер, министр иностранных дел Японии выступил со специальным сообщением, в котором объявил, что японцы никаких таких предложений не делали, в складывающихся обстоятельствах ни о чём подобном даже не думают заикаться, и вообще, несмотря на то, что поддерживают США, призывают обе непосредственных стороны конфликта держать свои военные силы подальше от её берегов. Заявление министра транслировали все азиатские каналы. Со слов Рудакова и как о том судачили в курилке, у японца был хотя и встревоженный вид, но воинственный тон – видимо, он живо представил, какие могут быть последствия, если американский авианосец зайдёт в японский порт. Западные телеканалы об этом выступлении пока не обмолвились. Наверняка американцы своим фейком хотели запустить череду приглашений для их флота среди союзников и подхалимов, но те, скорее всего, предпочтут в нынешних условиях быть подальше от больших плавучих мишеней для российских крылатых ракет с термоядерными боезарядами.

Вскоре подполковник Калинин отправился на совещание, захватив пару стульев. Собралось больше двадцати человек. Совещание длилось почти два часа. Калинин немного нервничал, так как в двадцать часов закончилось время дежурства Габриеляна и Рудакова, а он не назначил им смену. В основном решались вопросы внутреннего распорядка. Кстати, было решено обратно перейти на восьмичасовой график работы с восьми часов утра следующего дня.

Как только совещание закончилось, Калинин подошёл к своему непосредственному руководителю полковнику Ладужину – отпроситься в город. Ладужин явно не ожидал такой просьбы и отвечал: «Я, в общем-то, был бы не против, но ты же слышал – служащим покидать объект вплоть до особого распоряжения нельзя». Калинин настаивал, говорил, что всего лишь на несколько часов… он обещает… и всё равно скоро людей придётся отпускать домой. Ладужин тогда предложил обратиться к генералу Бликову, так как в любом случае требуется его согласие.

Подошли к генералу: Ладужин передал просьбу Калинина. Краницкий в этот момент был рядом с ними – всё слышал. Первый вопрос, обращённый к Калинину, был о семье: «Ну а почему ты думаешь, что они потеряются?» Дальше он начал про режим, мол, если одному позволить, то завтра все захотят повидаться с близкими, да ещё их сюда приведут, а объект секретный, между прочим. По ходу речения генерал обратился и к Краницкому, видимо, за подтверждением своих слов. Однако Краницкий неожиданно сказал:

– Денис Михайлович – у нас один из лучших специалистов. По своей части я его знаю хорошо, он у меня вызывает доверие. И этот отдел, эта аппаратура работает в большой степени его трудами. Другое дело, что уходить сейчас, в ночь, опасно. Опасно в первую очередь для него самого. И насколько я понимаю, его семья может найти прибежище где-то за городом, где безопаснее, чем в городе и даже у нас. Мы ведь тоже цель для врага.

Генерал выслушал с каменным лицом своего зама по режиму. Потом сказал Калинину:

– Вот видишь? Мы беспокоимся в первую очередь о твоей безопасности, ну и всех служащих. Так что… Ну куда ты в ночь пойдёшь, в самом деле? А если новая атака? Американцы же по ночам воюют всегда. Вот с утра иди. Но не больше, чем на восемь часов! Как договорились. Ты понял меня? Найдёшь-не найдёшь ты там своих, но должен вовремя возвратиться. Найдёшь – отправишь их за город, сюда возвратишься один. Понял? Так что начальник режима подготовит тебе увольнительную, и если ничего экстренного не произойдёт до утра, с восьми часов утра и до двадцати занимайся личными делами.

Выйдя от генерала, Краницкий поинтересовался у Калинина, когда тот дежурит, и пообещал сделать увольнительную через пару часов. Так как с отлучкой вопрос был улажен, то подполковник решил заступить на дежурство сейчас, в паре с Егором Севолиным. Мацкевич, как самый опытный, останется днём за старшего и выйдет на дежурство с Малоновым.

***

Работники объекта постепенно прибывали, некоторые приводили жён с детьми. Никто из высшего руководящего состава не привёл с собой семью: этим отличались рядовые служащие. Администрация во главе с генералом теперь обосновалась в подземных помещениях. И всё же пока руководящего состава было чуть более половины от штатной численности.

Калинин не сразу отпустил Габриеляна и Рудакова: те проработали в «эске» до одиннадцати часов вечера. Они налаживали компьютерную сеть в обживаемом управленцами командном блоке. Часть аппаратуры тут была установлена, а недостающие приборы приносили из других секторов. Группа людей работала и в повреждённом наземном административном корпусе. Генерал распорядился принести оттуда электронные устройства, бумажную документацию и складировать их на ярусе убежища.

Переносимую из админкорпуса аппаратуру продували воздухом с помощью компрессорной установки, чтобы не занести во внутренние помещения радиоактивную пыль, если она была. Вообще всю электронику снаружи перетаскивали в подземные ярусы для дальнейшего использования. На прошедшем совещании этот вопрос рассматривался, и большинство его участников считало, что даже если конфликт закончится прямо сейчас и бедствия ограничатся уже понесённым уроном, то всё равно ещё долго люди не смогут делать сложную технику. Поэтому и решено было собрать по территории объекта всякую электронику: системные блоки, мониторы, мыши, принтеры, роутеры, источники бесперебойного питания… в любом состоянии… даже использованные картриджи для принтеров надо было доставлять на временный склад.

Кроме выполнения обязанностей на своём посту, Калинину и его напарнику то и дело приходилось отвлекаться на сторонние задачи по обустройству командного блока. Работа стала более-менее упорядоченной лишь в районе полуночи, когда на всех постах объекта остались только дежурные смены. Краницкий наконец-то дал себе возможность передохнуть и с этой целью разместился на койке в караульном помещении, где при необходимости его можно было поднять на ноги незамедлительно.

С наступлением ночи боевые действия стали более интенсивными. Происходили также политические изменения. Основным источником новостей из других подразделений стал дежурный по объекту майор Прицепин. А ещё кто-то из военных додумался вывести в отдельную линию спутниковые каналы, захватываемые основной антенной. Время от времени они пропадали или сами собой переключались, но тоже позволяли черпать информацию.

В одиннадцать часов вечера через средства массовой информации руководство США и стран-членов НАТО обратилось к российскому руководству с требованием прекратить… далее по пунктам: прекратить применение ядерного оружия; прекратить работу средств ПВО и ПРО; возвратить в казармы личный состав воинских формирований и перевести их во временное подчинение гражданским структурам и МЧС для оказания помощи пострадавшему гражданскому населению; открыть границы России международным организациям, в том числе и структурам военно-политического плана, чтобы они могли в полной мере помочь местному населению преодолеть последствия неспровоцированного военного конфликта, развязанного Россией, – и так далее. По сути, это был ультиматум. Его поддержали и около ста шестидесяти государств: их решение было запротоколировано на специальном экстренном заседании ООН, прошедшем в укороченном режиме и в необычных условиях, так как, хотя непосредственно городские кварталы Нью-Йорка не подверглись ракетно-ядерному удару, но в его окрестностях были уничтожены две промышленные агломерации, а сам город находился в критическом положении, и не было никаких гарантий от поражения его хотя бы даже отклонившимся от намеченной траектории снарядом.

Удары натовской коалиции, число которых увеличилось с двадцати одного часа, не прекращались. Основным средством поражения оставались крылатые ракеты. В подавляющем большинстве случаев они запускались с самолётов. Из Норвежского, Баренцева и Северного морей пуски шли с подводных лодок и надводных кораблей. Также морские суда вели стрельбу из акватории Тихого океана.

По-прежнему не подвергались ядерным ударам Татария, Башкирия, Кавказ и, как выяснилось недавно, Якутия и Крым. Однако был взорван Крымский мост украинской диверсантами, чтобы (по заявлению боевиков) – «не дать уйти крымскому пророссийскому активу». Кроме того, на этих территориях были нанесены сверхточные неядерные удары по взлётным полосам аэродромов. При этом…

При этом ряд телестанций: турецкие, арабские, американские, украинские – вещающие через спутниковые ретрансляторы, начали вести передачи на татарском, башкирском, якутском, чеченском, аварском, даргинском, карачаево-балкарском, ногайском, кабардино-черкесском, кумыкском языках. Представители этих национальностей теперь не сходили с экранов нескольких весьма популярных каналов, и на родном, а порой и на русском, языке вещали о том, что история даёт шанс свободолюбивым народам скинуть с себя ярмо русского империализма. Говорили, что надо восстать против московской вертикали, брать в свои чистые национальные руки власть на местах, отстранять от участия в управлении агентов русского влияния, искоренять чуждые традиции, условности и устремления.

Говорилось прямо, что Соединённые Штаты и их европейские друзья надеются на национальные кадры и обещают, в случае их лояльности, защиту от русского этнического имперского элемента, и, собственно, с ожиданием лояльности связано то, что наиболее развитые в культурном и экономическом плане регионы России ни разу не подверглись ракетным атакам. Мало того, весь мир, во главе с Соединёнными Штатами и их европейскими друзьями, намерен строить с этими субъектами (в том числе и с Крымом) отношения как с самостоятельными национально-государственными образованиями.

Можно было предположить, что на местах уже пошёл процесс брожения. Ведь большинство населения там могло пользоваться электричеством и даже спутниковым телевидением, а в областях, подвергшихся ударам, люди мало знали о происходящем в ста метрах от их убежища и думали они сейчас более всего о сохранности собственной жизни и своих близких.

Было известно, что удары по Ирану осуществляются в основном силами Соединённых Штатов. Видимо, Израиль и Саудия были не в курсе американского внезапно реализованного плана глобального удара, и они не успели подготовить все свои силы, мобилизовать резервы.

Почти не было новостей по Китаю, но стало известно, что вице-президент США, вроде как стартовавший в поднебесную для переговоров, до Китая так и не долетел. Будто бы военные развернули его самолёт на полпути к цели из-за опасности уничтожения. Это было странно, ведь российские средства поражения высотных воздушных целей никогда не замечались в близэкваториальных районах Тихого океана. Поэтому у Калинина, когда он услышал эту весть, появилась мысль, что американцы и не собирались отдавать в руки китайцев такой ценный источник сведений, как вице-президент Соединённых Штатов. По разумению Калинина, те просто инсценировали готовность к визиту второго лица своего государства, потому что китайцы, если у них возникли подозрения, могли бы поступить с дипломатом совсем не по-дипломатически, чтобы добыть истину.

Подверглась удару и группировка российских военных в Сирии. С центральной базой и другими подразделениями в этой стране связи не было, но о том, что они атакованы, стало известно из сообщений иностранных телеканалов. Те сообщали, что в течение трёх часов противовоздушная оборона русских была полностью подавлена, а самолётная авиация лишена возможности летать. Вертолёты практически все были уничтожены или повреждены. Морская группировка РФ в Средиземном море была также обезврежена. Наземными подразделениями России американцы и их ближневосточные союзники пока плотно не занимались, но им было предложено сложить оружие. Сообщалось, что турецкие войска выдвигаются к местам дислокации российских военных, чтобы принять капитуляцию.

У армии России обозначились проблемы с носителями средней и меньшей дальности. Европа и северная часть Аравийского полуострова были в зоне поражения крылатых ракет системы «Калибр», но американцы, теперь полностью доминировавшие в воздухе и в ближнем космосе, моментально фиксировали большинство пусков. Натовцы успевали рассчитать примерный район поражения и уничтожить многие реактивные снаряды с помощью авиации и средств ПВО наземного и морского базирования. Что ещё очень важно: крылатые ракеты при уничтоженной системе глобального позиционирования (ГЛОНАСС) сильно теряли в точности. Ну и сказалось преимущество НАТО в обладании авианосцами – с их помощью были созданы противовоздушные заслоны на ракетоопасных направлениях.

Куда более эффективными оказались «искандеры», особенно их квазибаллистический вариант, то есть «Искандер-М». Даже применяя обычные заряды российская армия наносила серьёзный урон врагу, а когда с середины уходящих суток были предприняты усилия для обеспечения этих ракет термоядерными и нейтронными блоками, в обороне врага стали появляться ощутимые бреши.

С помощью «искандеров» были нейтрализованы американские позиции противоракетной обороны в Гренландии и Норвегии. Дополнительно были подвергнуты атаке стратегическими ракетами с термоядерными блоками позиции ПРО на Аляске, в Калифорнии, а также недавно размещённые объекты на территории Канады и вдоль западного побережья Северо-Американского континента. Несколько мощнейших зарядов было подорвано в околоземном пространстве, чтобы уничтожить или, по крайней мере, создать помехи работе всё ещё весьма мощной американской спутниковой группировки. По телетайпу сразу пошли сообщения о видимых даже днём вспышках в небе, огромных шарах и свечении. Ряд гражданских спутников-ретрансляторов после этого вышли из строя или стали работать с перебоями.

А уже после объявления ультиматума, в первом часу ночи, был нанесён мощный удар по группировкам натовский кораблей в северной Атлантике и приполярных водах. Ввиду того, что американцы с союзниками в последние часы потеряли ряд значимых спутников, они были вынуждены более интенсивно прибегать к радиосвязи в сообщениях непосредственно между собой. Эта активность в радиоэфире была использована российскими военными для обнаружения и определения местоположения тех натовских морских группировок, что вели обстрел европейской части России. Более десятка многоблочных ракет и «искандеров» ударили по морским позициям врага и ударили удачно, уничтожив вражескую флотилию почти полностью.

На увеличение плотности радиоэфира обратил внимание и Калинин. Он объяснял Севолину:

– Вот за счёт скрытности в радиоэфире американцы и смогли нас перехитрить. Раньше, много лет назад, когда связь в войсках была только через радиостанции, любые движение армий моментально обнаруживались, даже за тысячи километров. К тому же она обычно и не кодировалась. Теперь другое дело. Целый полк может сообщаться через кабели или маломощным передатчиком на спутник. Интенсивность можно варьировать цифровым балластом. За год, за два целая армия может нарастить трафик в пять раз и при этом ничего не делать. А когда наступит время «ч», то часть балласта можно заменить на полезную нагрузку, на реальный обмен данными между пользователями. Спутник можно переподчинить, и он будет передавать вчерашнюю мирную картинку. Много хитростей придумано.

***

Ближе к двум часам ночи, после того как российские ракетчики накрыли позиции натовской флотилии в северных водах, сообщения о многочисленных точечных ударах обычными боезарядами пошли на убыль. Но последовало несколько пусков стратегических ракет с территории Соединённых Штатов и несколько атак крылатыми ракетами с ядерными блоками из района Тихого океана.

Вообще, судя по сообщениям телетайпа, российская армия постепенно вовлекалась в какие-то действия: передвижения, смена позиций, восстановление повреждённых объектов, развёртывание вооружения и технических средств. Кроме того, многие подразделения были задействованы в помощи гражданским лицам в тех местах, где произошли ядерные взрывы. В связи с этим, кстати, высказывалось много недовольства. Потому что национальная гвардия в России многочисленна, но толку от неё мало. Сидеть возле какого-то гипермаркета они могли – приехать на пяти больших машинах, жрать сухпайки и ныкать в свои баулы всякую дармовую снедь, подаренную администратором торгового павильона, а на радиоактивных развалинах вытаскивали людей из-под обломков солдаты-срочники, военные контрактники и армейские офицеры. При этом часто не хватало специальной техники и мощных машин. Здоровые амбалы из нацгвардии, в новёхонькой спецэкипировке, тёрлись возле административных зданий и торговых точек, в то время как тысячи людей решали общую проблему своими силами. Так что у военных в эти первые часы войны было некоторое недовольство, а о гражданских и говорить нечего.

В два часа ночи пришёл на пост Ладужин. Он принёс конверт с обычным листом, сложенным вдвое, на котором был записан ряд буквенно-цифровых символов пароля, и флешкой со специальным электронным сертификатом. Небольшая программа на этой флешке позволяла работать лишь в ограниченном объёме локальной сети, рабочей станции или даже компьютерного приложения.

Начальник пояснил: наши специалисты пытаются подчинить себе спутник «Экспресс-АМ44», воспользовавшись тем, что недавние ядерные взрывы в околоземном пространстве на некоторое время вывели из строя часть его аппаратуры. Дело в том, что этот спутник, выведенный на орбиту в 2009 году, предназначался для телерадиовещания, подвижной телефонии и передачи данных. Создавали его российская компания «Прикладная механика» и одна итало-французская фирма. Довольно внушительная часть приборов и программных продуктов делалась во Франции. Спутник вышел из-под контроля российских операторов в первые минуты глобального конфликта. Сначала контроль над ним пытались возвратить гражданские специалисты, а потом подключились военные. Наконец, после космического пятнадцатимегатонного термоядерного взрыва в нескольких тысячах километров от этого спутника, с него была получена отрывочная информация. Стали разбираться и быстро выяснилось, что доступ к его функциональным возможностям был заблокирован посторонним субъектом, скорее всего – французскими военными.

– В общем, – сказал Ладужин, обращаясь к Калинину. – Готовится трансляция правительственного сообщения на весь мир. Надо войти в запороленное приложение на этой флешке и попытаться возвратить спутник под наш контроль. Несколько человек уже в процессе, надо скооперироваться с ними через сеть… и все вместе… Мозговой штурм. Кто займётся от нас?

– Мацкевич свободен…

– Давай, – быстро произнёс Ладужин, – вызывай его сюда, и пусть работает.

– Есть.

Начальник, оставив флешку и пароль, тут же ушёл. Калинин вызвал Мацкевича.

Посмотрел на часы: истекли первые сутки войны.

Подполковник вспомнил о фантастических романах на тему ядерного апокалипсиса и пост-апокалипсиса, коих прочитал с два десятка ещё в студенческие годы. Какая блажь! Герои тех произведений вступают в борьбу с ордами выродков, у них под рукой пропитание, вода, одежда, оружие и всё-всё-всё. У них нет времени заниматься мелочами. Волей романтичных, но далёких от реальности авторов, персонажи находятся вне будничных обстоятельств и социальных связей, занимаясь лишь геройством и поражая читателей своим здоровьем, находчивостью и везучестью, и при этом вокруг одна тупость и злоба… ну, ещё в виде исключения, рядом симпатичная и надёжная со-героиня. А тут, в настоящем апокалипсисе, приходится усилием воли отодвигать мысли о родных, думать о графике дежурств, вносить в таблицы данные о времени работ, произведённых подчинёнными в условиях повышенной радиации… и много всего прочего. Война не закончилась одним ударом и, очевидно, будет продолжаться много дней… или месяцев… или лет.

Примечания

1

[1] ГКП – главный командный пункт на подводных лодках и некоторых надводных кораблях, также может называться Центральным. Из ГКП ведётся управление кораблём и координация действий экипажа, здесь несёт вахту командир или замещающий его офицер.

2

[2] БЧ – боевая часть, основное организационное подразделение экипажей кораблей Военно-морского флота. Номер обозначает специализацию: 1 – штурманская, 2 – ракетно-артиллерийская, 3 – минно-торпедная, 4 – связи, 5 – электромеханическая, 6 – авиационная, 7 – радиотехническая.

3

[3] ПДА – персональный дыхательный аппарат.

4

[4] БИУС – боевая информационная управляющая система корабля.

5

[5] Гайот – подводная гора с плоской вершиной.

6

[6] Зюйд – юг.

7

[7] «Молибден» – комплекс управления общекорабельными системами подводной лодки.

8

[8] ГАР – гидроакустическая разведка.

9

[9] Самолёты ДРЛО – самолёты дальнего радиолокационного обнаружения.

10

[10] Сложный кильватер – строй кораблей.

11

[11] «Бериллий» – самоходный многоцелевой автоматический прибор гидроакустического противодействия калибра 533 мм; модификации прибора имеют буквенные индексы в наименовании.

12

[12] Жидкий грунт – слой водной толщи, плотность которой выше, чем прилегающих слоёв. Позволяет дифферентованной лодке длительное время находиться в равновесном и неподвижном (относительно слоя) состоянии. Снижает возможность обнаружения.

13

[13] БИП – боевой информационный пост; одна из задач операторов поста – ввод в БИУС данных об обнаруженных целях.

14

[14] ГАС – гидроакустическая система.

15

[15] ВИПС\ДУК – пусковая установка ВИПС предназначена для постановки средств оповещения и гидроакустического противодействия; ДУК – схожее с ВИПС устройство, но более широкого применения.

16

[16] Прибор ГПД – прибор гидроакустического противодействия.

17

[17] Название государства автором умалчивается из моральных и политических соображений.

18

[18] БП – боевой пост; в данном случае, пост одной из групп БЧ-4.

19

[19] «Командир счастливой „Щуки“» – советский художественный фильм, основанный на реальных событиях.

20

[20] Заимка – расположенное вдалеке от основных населённых пунктов, отдельное дворовое хозяйство, обычно охотничье, рыбацкое, фермерское.

21

[21] Распадок – узкая долина между двух конических гор или (чаще) хребтов, ложбина.

22

[22] Стартовая позиция – небольшой участок местности подготовленный для развёртывания ракетных систем. Может включать в себя капониры, блиндажи, а также окопы и наблюдательные посты для противодействия диверсионным группам противника.

23

[23] Ник Ут – фотограф, фотокорреспондент; вьетнамец по происхождению, но эмигрировал в США, там работал и прожил большую часть жизни. Известность ему принесла фотография вьетнамской девочки, спасающейся от напалмовой бомбардировки проамериканской авиации.

24

[24] Зелёный – микрорайон Иркутска; в нём расположена военная часть и жилые дома для военнослужащих.

25

[25] Мыс Большой Кадильный – расположен в нескольких километрах и к западу от Ушканьей пади.

26

[26] «Игла» – переносной зенитно-ракетный комплекс

27

[27] BBG – Совет управляющих по вопросам вещания, консультативный (пропагандистский) орган, вырабатывающий общие правила подачи новостных и аналитических материалов.

28

[28] Столица США – город Вашингтон, округ Колумбия, близ атлантического побережья страны.

29

[29] Бугульдейка – посёлок на берегу Байкала, в устье одноимённой реки.

30

[30] Куликовка – обиходное название гибкой антенны, названной так по фамилии её конструктора.

31

[31] Стёклышко, стекло – жаргонное название фотообъектива.

32

[32] Ильяс – в еврейской традиции одна из трактовок звучит как «приходящий на помощь», в мусульманской традиции – «могущество Аллаха».

33

[33] Дуа – мольба, молитва; в отличие от обязательной молитвы (намаза) произносится на любом языке, любыми словами и не сопровождается ритуальными действиями.

34

[34] Пятнашка – автомобиль ВАЗ-2115 (LADA Samara)

35

[35] ТЭЦ – станция, генерирующая электрическую и тепловую энергию.

36

[36] КПП – контрольно-пропускной пункт.

37

[37] Имеется в виду другой берег реки Оби: Новосибирск разделён ею на две части. Ильяс живёт на той стороне.

38

[38] ОЗК-Ф – общевойсковой защитный комплект одежды фильтрующего типа.

39

[39] Обь – населённый пункт западнее Новосибирска, на северо-западе граничит с территорией аэропорта «Толмачёво», на юге – с селом Красноглинное.

40

[40] РХБЗ – радиационно-химическо-биологическая защита

41

[41] СИЗ – здесь средства индивидуальной защиты.

42

[42] ИГИЛ – Исламское государство Ирака и Леванта, квазигосударственное образование, созданное радикальной религиозной организацией, запрещённой в России.

43

[43] В. П. Муха – губернатор Новосибирской области в 90-х годах ХХ века.

44

[44] Бердск, Искитим – города губернского значения в Новосибирской области.

45

[45] ТПС – трансформаторная подстанция.

46

[46] Памятник героям-североморцам имеет официальное название «Матрос», но в народе известен ещё и как «Памятник Алёше» или «Алёша».

47

[47] Печатники – микрорайон в Юго-Восточном административном округе Москвы.

Content

WW III
Операция «Эпсилон»
Игорь Азерин

Книга первая цикла WW#3

Подводная третья мировая

На берегу Байкала

Приходящий на помощь

Приближение к истине

Примечания