Собраніе сочиненій В. Г. Тана

Томъ восьмой

На родинѣ

(Разсказы.)

Клавдія Гюнихъ

Разсказъ

Изучалъ ея красоты,

И долины и высоты…

Пѣвица пѣла визгливымъ механическимъ голосомъ, похожимъ на граммофонъ. Черные румыны въ расшитыхъ бѣлыхъ курткахъ пилили на деревянныхъ скрипкахъ, и лица у нихъ были такія же деревянныя, и мелодія катилась впередъ быстро и однообразно, какъ карусель на ярмаркѣ.

Кафе-шантанъ былъ полонъ. Въ лѣтнемъ саду подъ каждымъ деревомъ, за каждымъ столикомъ сидѣли люди. Лакеи метались во всѣ стороны, натыкались другъ на друга, несли бутылки за бутылками, но никакъ не могли напоить жестокую волжскую жажду. Публика была пестрая, всѣхъ классовъ и всѣхъ націй, персы въ черныхъ сюртукахъ европейскаго покроя и въ огромныхъ папахахъ, татары въ тюбетейкахъ, самарскіе мукомолы, бѣлые и сытые, и степенные арендаторы съ сожженными лицами. Въ городѣ было много дѣлъ, и торговцы пріѣзжали сюда изъ средней Азіи и даже изъ Индіи. По дорогѣ на ярмарку въ Нижній здѣсь былъ первый этапъ.

Найти свободное мѣсто было довольно трудно. Но за однимъ столикомъ далеко отъ сцены я увидѣлъ знакомыхъ. Это были сибиряки проѣздомъ изъ Иркутска, Промзинъ и его команда. Промзинъ Михайло Михайловичъ торговалъ соболями. Онъ былъ старичекъ тихій, тщедушный и зябкій. Даже въ лѣтнее время онъ носилъ теплые сапоги съ суконнымъ подбоемъ. А въ карманѣ носилъ браунингъ съ полной обоймой зарядовъ. Два года тому назадъ на якутскомъ тракту самъ другъ съ товарищемъ они отбились отъ нападенія ссыльныхъ черкесовъ.

Былъ онъ человѣкъ малограмотный и лѣвый. Своимъ тихимъ голосомъ онъ иногда изрекалъ такія крѣпкія вещи, что стѣны трещали и слушатели оглядывались по сторонамъ. Впрочемъ, въ эту минуту Михайло Михайловичъ Промзинъ былъ занятъ другимъ дѣломъ. Онъ чинно сидѣлъ у стола и скромно пилъ коньякъ, стаканъ за стаканомъ. Можно было подумать, что онъ пьетъ сельтерскую воду.

Въ командѣ Промзина было два человѣка. Одинъ былъ Алферовъ, забайкальскій казакъ, огромный и нескладный. Особенно ноги были неслыханныя. Сапоги у него были высокіе, съ подкованными каблуками. Голенища были, какъ ведра. И когда онъ всталъ и ступилъ впередъ, чтобы пожать мнѣ руку, на пескѣ остался слѣдъ, какъ будто отъ конскаго копыта. Онъ былъ золотоискатель. Карманы его были набиты самородками, естественными и также искусственными, сдѣланными по его заказу, — для русскихъ покупателей. Онъ продавалъ паи и участки мѣтилъ не только на русскихъ, но и на иностранцевъ. Послѣ ярмарки Промзинъ обѣщалъ везти въ Петербургъ его и его товарища.

Товарищъ его былъ косматый человѣкъ звѣрообразнаго вида, одѣтый въ одежду страннаго покроя: блузу и вмѣстѣ пиджакъ изъ сѣраго люстрина. Штаны у него тоже были люстриновые; шляпа огромная, сшитая изъ сѣраго сукна, едва ли не самодѣльная. Это былъ торговецъ скотомъ съ Витима на рѣкѣ Ленѣ.

Онъ разсказывалъ что-то съ большимъ жаромъ, но мой приходъ помѣшалъ ему.

За столомъ сидѣлъ еще одинъ человѣкъ, но я не зналъ его. Онъ былъ совсѣмъ въ другомъ родѣ. Красивый брюнетъ, высокій и статный, съ мягкой бородкой и большими яркими глазами. Ему могло быть подъ тридцать. Одѣтъ онъ былъ красиво, хотя и нѣсколько своеобразно. Синяя шелковая рубашка, подхваченная шнуромъ; высокіе лакированные сапоги. Черезъ спинку стула было переброшено короткое пальто. А рядомъ на другомъ стулѣ стоялъ шелковый цилиндръ, совершенно новый, заграничной работы.

Онъ тоже всталъ мнѣ навстрѣчу, щелкнулъ каблуками съ особой выправкой и назвалъ свою фамилію. Я впрочемъ разслышалъ только послѣдніе слоги: — ановъ.

Онъ снялъ цилиндръ со стула и очистилъ мнѣ мѣсто.

— А у меня кошелекъ украли, — обратился ко мнѣ черезъ столъ витимскій торговецъ скотомъ. — Ей-Богу!.. Прихожу изъ Гостинаго ряда, а деньги — тютикъ.

Онъ разсмѣялся и даже подмигнулъ своими рыбьими глазками.

— Ну, да я ихъ надулъ, — прибавилъ онъ, — облизнутся деньгами те… Двѣ красныхъ пусть берутъ, а толстыя деньги, вотъ онѣ.

Онъ сталъ рыться во всѣхъ карманахъ и доставать какія-то обертки и старые конверты, даже бѣлыя тряпочки. И въ каждой оберткѣ были заложены кредитныя бумажки.

— Зналъ и запряталъ, — сказалъ онъ громко и посмотрѣлъ кругомъ торжествующимъ взглядомъ.

Даже сосѣди заинтересовались. Съ ближайшихъ столовъ смотрѣли на этого сибирскаго облома, какъ на новое диво. Онъ нисколько не смутился. На столѣ передъ нимъ набралась порядочная кучка денегъ и обертокъ. Онъ зажалъ ее въ кулакъ и поднялъ въ воздухѣ передъ лицомъ Промзина.

— Четъ или нечетъ, — спросилъ онъ, какъ будто между дѣломъ. Это было однако приглашеніе къ игрѣ, обычной въ Сибири.

— Отстань, — сказалъ старикъ и налилъ новый стаканъ.

— Ну, вы, — сказалъ торговецъ скотомъ, наивнымъ жестомъ протягивая руку къ сторонней публикѣ.

Промзинъ сдѣлалъ брезгливую гримасу.

— Спрячь деньги, — сказалъ онъ неохотно, — разиня!..

Этотъ разиня между прочимъ считался самымъ тонкимъ плутомъ на всемъ Витимѣ и на Бодайбо. Кромѣ торговли скотомъ, онъ былъ также спиртоносомъ изъ самыхъ крупныхъ, что требуетъ большой игры воображенія.

Впрочемъ, я увѣренъ, что исторія съ запрятанными деньгами не была уловкой и что кошелекъ у него дѣйствительно украли.

— А я васъ знаю, — тихо сказалъ мнѣ брюнетъ.

Я слегка поклонился.

— У меня даже есть къ вамъ дѣло, — продолжалъ онъ. — Я зналъ, что встрѣчу васъ здѣсь.

— Очень радъ… — Я изобразилъ фигуру ожиданія.

— Мы лучше встанемъ, — предложилъ брюнетъ.

На сценѣ появился плакатъ: 4. Дѣтскій балетъ. И тотчасъ же вышли съ полдюжины дѣвицъ, довольно поношенныхъ, одѣтыхъ въ костюмъ бебе, или, точнѣе говоря, почти совсѣмъ раздѣтыхъ. Весь костюмъ бебе состоялъ изъ одной рубашки.

Публика встрѣтила дѣтскій балетъ рукоплесканіями. Многіе стали вставать съ мѣстъ и подходить къ сценѣ. Мы тоже встали, но отошли къ сторонкѣ. Мнѣ показалось, что и витимскій спиртоносъ сдѣлалъ движеніе, чтобы встать, но Промзинъ звякнулъ стаканомъ, и команда осталась на мѣстѣ.

— У меня есть письмо къ вамъ, — сказалъ брюнетъ, — отъ Берса.

Это было имя моего стараго товарища, съ которымъ когда-то, лѣтъ 20 тому назадъ, мы сидѣли рядомъ въ острогѣ. Съ тѣхъ поръ насъ обоихъ трепала жизнь, но Берсу досталось еще хуже, чѣмъ мнѣ. Изъ 20 лѣтъ 12 онъ просидѣлъ подъ разными замками. Два раза бѣгалъ, и оба раза его ловили и били. Два раза принимался умирать отъ чахотки и если воскресалъ снова, то только благодаря ненасытной жаждѣ жизни, которая одновременно сожигала и сохраняла его изможденное тѣло.

Но въ этомъ письмѣ Берсъ писалъ: «Жилъ, жилъ, а теперь умираю. Харкаю кровью. На этотъ разъ серьезно. Ну, и чертъ съ нимъ и чертъ съ вами. Будетъ съ меня. Остальное Масюкъ разскажетъ».

Мы опять сѣли за столикъ уже отдѣльно.

— Что, съ Берсомъ плохо? — спросилъ я, складывая письмо.

— Да, плохо, — подтвердилъ мой новый знакомецъ. — Очень обижается онъ. Говоритъ: «Зачѣмъ жить? Два раза меня надули. А въ третій не надуютъ»…

Мы помолчали.

— Вы, стало быть, Масюкъ? — спросилъ я почти машинально.

Онъ поклонился: — Къ вашимъ услугамъ. А нынѣ Ливановъ, Василій Петровичъ.

Я слышалъ его первое имя два года тому назадъ, вскорѣ послѣ роспуска второй думы. Оно было связано съ фантастическимъ предпріятіемъ на западѣ Россіи, которое, какъ многія другія, началось кровью и кончилось кошмаромъ.

Я окинулъ его внимательно глазами. И опять въ его фигурѣ мнѣ показалось что-то своеобразное, не русское, что ли, хоть онъ говорилъ безъ малѣйшаго акцента полнымъ и поющимъ московскимъ говоромъ. Осанка у него была прямая, военная.

— Скажите, вы офицеръ? — рискнулъ я предложить вопросъ.

— Какъ сказать, — пожалъ плечами Масюкъ, — пожалуй, я военный… И даже имѣю Георгія за боевое дѣло…

— Если вамъ интересно, я разскажу, — предложилъ онъ послѣ минутнаго колебанія. — Начальство знаетъ, — прибавилъ онъ, слегка улыбаясь. — Отчего бы и вамъ не знать?..

Онъ бросилъ бѣглый взглядъ на окружающую толпу. Она шумѣла, какъ море. Черезъ два стола отъ насъ начинался легкій скандалъ. Одинъ господинъ неожиданно схватилъ зонтикъ и ударилъ по головѣ даму, сидѣвшую рядомъ съ нимъ, — разъ и другой и третій. Я полагаю, что это была его законная жена. Она даже не пошевелилась и какъ будто не замѣтила ударовъ, но ея сосѣдъ съ лѣвой стороны стремительно вскочилъ и крикнулъ: «Какъ вы смѣете бить женщину?»

Публика, впрочемъ, не обратила особаго вниманія на драку. Румыны опять завели свою музыкальную карусель, и подъ ея деревянные звуки Масюкъ разсказывалъ тихо:

«Я крови бродячей, бабка моя была цыганка. Дѣдъ былъ ухарь, кулачный боецъ. Его и теперь помнятъ у насъ въ Девьянскѣ. А отецъ жилъ степенно, держалъ трактиръ. Я кончилъ четыре класса, хотѣлъ дальше учиться. Отецъ взялъ меня изъ гимназіи, поставилъ за прилавокъ. А я черезъ недѣлю изъ дому ушелъ».

— Куда ушли?

За границу пробирался. Хотѣлъ въ Америку ѣхать, воевать съ индѣйцами. Да меня поймали на станціи, привезли домой. Отецъ погрозился выдрать меня. А я сказалъ, что домъ сожгу. Тогда онъ отступился…

На другой годъ я опять убѣжалъ. Поймали меня въ Вержболовѣ, вернули по этапу. Третій годъ былъ самый трудный. Матери у меня не было. Мачеха со мной говорила въ третьемъ лицѣ: этотъ да онъ… Лѣтомъ отецъ далъ мнѣ паспортъ и сто рублей: — Поѣзжай хоть къ черту, назадъ не возвращайся.

Мнѣ было шестнадцать лѣтъ, я поѣхалъ въ Парижъ. Въ Парижѣ я пробылъ два съ половиной года. Мнѣ круто пришлось. Деньги вышли. Лица не русскія, никого не знаю. Жилъ я въ польскомъ отелѣ, у пана Фіолки, не платилъ за квартиру. А если панъ приставать станетъ, только и скажешь: «все равно комната пустая». И покажешь языкъ.

Сапожникъ былъ одинъ, стихи Шевченка переводилъ на французскій языкъ. Мы къ нему чай пить ходили. Дома сидишь не ѣвши. Только вмѣсто обѣда на гитарѣ поиграешь. Пробовалъ я фотографіи учиться. Работалъ въ магазинѣ, снимки печаталъ, святыя картинки, да почти ничего не платили. Раздавалъ объявленія по воскресеньямъ, пять франковъ можно заработать. Даже окурки собиралъ съ бродягами.

Пробовалъ я и учиться, да не вышло у меня. Только языку научился какъ слѣдуетъ.

У пана Фіолки я познакомился съ студентомъ Дашкевичемъ. Онъ жилъ внизу. Былъ онъ литовецъ изъ Ковно. Мы понравились другъ другу. Вмѣстѣ гуляли въ Булонскомъ лѣсу. Мимо ѣдутъ коляски. Дамы разряженныя, а мы злые-презлые. Моціона сколько угодно, а ѣды нѣту. Идемъ и ругаемъ Европу: — «Проклятый этотъ западъ. Здѣсь люди пропадаютъ».

Стали мы говорить: «Поѣдемъ лучше на востокъ. Тамъ больше простора». Панъ Фіолка далъ намъ совѣтъ поступить въ Иностранный Легіонъ, должно быть, избавиться хотѣлъ.

Мы сходили въ канцелярію. Намъ сказали, что можно записаться въ Африку, въ Сахару. О, и обрадовались мы: — Будемъ охотиться на львовъ, на пантеръ! Поступимъ въ Сенъ-Сирскую школу.

На другой день встали рано, пошли къ Эйфелевой башнѣ. Тамъ было военное бюро. Пришли въ восьмомъ часу, а оно открывается въ одиннадцать. Боялись: очередь будетъ, еще не примутъ насъ. Сидимъ на скамейкѣ и ждемъ. Башня надъ нами высоко, а наши мечты еще выше.

Приняли насъ безъ слова, записали имена, послали въ Домъ Инвалидовъ подписывать контрактъ: — Тамъ выдадутъ жалованье и деньги на проѣздъ… Мы пошли. Я по дорогѣ далъ телеграмму домой: «Ѣду въ Алжиръ. Да здравствуетъ Франція. Можетъ, еще увидимся».

Въ Домѣ Инвалидовъ къ намъ вышелъ чиновникъ, вынесъ печатную инструкцію. «Встаньте и выслушайте!» Сталъ читать: — Обязанности солдата — слѣдовать въ походахъ, исполнять приказы начальства; а за нарушеніе — кара по каждому пункту: «la mort, la mort». Мы стоимъ, а онъ выкрикиваетъ свое: «la mort». У меня сердце упало. Говорю товарищу: «Полно, подписывать ли?» А онъ по-французски совсѣмъ не зналъ. Я ему переводилъ. Говоритъ: «Пустяки. Извѣстно, пугаютъ. Давай, подпишемся».

«Выдали намъ по 16 франковъ и билеты до Марселя. Мы думали, дадутъ франковъ по 200, а оказалось — жалованье въ каждые пять дней восемь су, на табакъ не хватаетъ. Одинъ разъ пообѣдали, трехъ франковъ какъ не было. Потомъ собрались въ путь. Вещи Фіолка взялъ, книги товарищамъ отдали, поѣхали въ Марсель, а оттуда въ Оранъ черезъ море.

Въ Марселѣ насъ продержали недѣлю подъ конвоемъ, чтобы мы не ушли. Тутъ мы узнали первую службу и солдатскую работу, чистили отхожее мѣсто, воду таскали, тюфяки выбивали. Кормили насъ впроголодь. Солдаты французскіе злые, другъ друга ненавидятъ, а насъ тѣмъ болѣе. Одинъ разъ я капрала чуть не ударилъ. Спасибо, товарищъ удержалъ.

Помню въ этотъ вечеръ мы даже всплакнули. Сказали одинъ другому: „Мы, видно, попались“.

Стали планы строить! — Не будемъ служить, убѣжимъ въ Марокко, будемъ биться съ французами.

Мы записались оба во второй легіонъ, южный. На югѣ интереснѣе. Въ Оранѣ на перекличкѣ меня вызвали, поставили въ колонну, а его не выкликаютъ.

Спрашиваю: „Что такое?“ — „Молчать!“ Такъ и не попрощались. Послѣ сказали, что генералъ увидѣлъ два русскихъ имени вмѣстѣ, велѣлъ разъединить насъ. Съ тѣхъ поръ я не видѣлъ Лашкевича и не знаю, что съ нимъ сталось.

Черезъ два мѣсяца мы пришли на югъ въ пустыню. Мнѣ эта дорога досталась трудно. Французскій солдатъ въ пустынѣ нагруженъ, какъ оселъ. Ранецъ, ружье, шинель, въ мѣшкѣ хлѣбъ, въ манеркѣ два литра воды. Колодецъ отъ колодца верстъ за 60. Жарко идти. Пѣсенники поютъ самыя дурацкія пѣсни.

Ah, madame, du bon fromage,

Qui était fait dans son village.[1]

Еще глупѣе, чѣмъ у насъ.

Идешь въ тактъ пѣсни и спишь на ходу. И вдругъ схватишься: — „Господи, гдѣ я?…“ Солнце жжетъ голову, и воздухъ впереди сверкаетъ и струится, какъ марево.

На второй день къ вечеру я ногу стеръ. Пришли на стоянку: гетры не снялъ, а разрѣзалъ. И мнѣ же велѣли встать на часы. Стою и думаю: — Какъ дальше идти?

Только смѣнился, заснулъ, слышу — тревога, опять выступать. Хочу башмакъ надѣть, не могу. Нога распухла, какъ бревно. Нечего дѣлать, пошелъ къ офицерской палаткѣ. Капралъ говоритъ: „Пустяки, разойдешься въ пути“. Я говорю: „Не могу“. — „Ну, оставайся здѣсь. Возьмите у него ружье и оставьте хлѣба“.

Такъ полагается по уставу.

Вижу, костры погасаютъ. Кругомъ пустыня. И знаю: арабы немирные бродятъ. Увидятъ солдата, замучатъ. Сѣлъ на камень, чуть не плачу. Подходитъ капитанъ. „Что съ тобой?“ — „Ногу стеръ“. — „А кто ты таковъ?“ — „Я русскій“. — „А, русскій, русскій. Alliance russe. Ну, дамъ осла…“

Дали мнѣ ослика безъ сѣдла, только попоной покрытъ. Маленькій осликъ такой, а я, какъ видите, высокій. Ноги мои достали до земли. А товарищи кричатъ: „бѣлый генералъ ѣдетъ!..“

Стоянка наша была въ оазисѣ Бу-Мосенъ. Три баталіона солдатъ охраняли дисциплинарныя роты. Бѣлыя стѣны, высокій заборъ. Снаружи валъ. Рядомъ палатки солдатъ. Садикъ, кабакъ, и маркитантъ, pére Jacob, семь арабскихъ палатокъ. На сто верстъ вблизи нѣтъ жилья. Но дисциплинарные бѣгутъ. Ихъ ловятъ и бьютъ. Свяжутъ по рукамъ и ногамъ и положатъ подъ солнце. Нѣтъ хуже этой казни.

Около Бу-Мосена старинныя каменоломни. Еще карѳагенскіе ссыльные ломали мраморъ. И теперь тоже ломаютъ. Какъ будто ничто не измѣнилось съ той поры.

На валу по всѣмъ четыремъ угламъ будки и посты. Ночью стоишь на часахъ. Звѣзды свѣтятъ, и шакалы воютъ вдали. Скучно стоять. Ждешь не дождешься, пока разводящій выйдетъ и запоетъ такимъ протяжнымъ голосомъ.

Sentinelles, prenez garde à vous[2].

И часовые отвѣчаютъ одинъ за другимъ.

Sentinelle veille, un.

Sentinelle veille, deux.

Sentinelle veille, trois.

Sentinelle veille, quatre[3].

И когда замолчатъ, то еще скучнѣе станетъ.

Нашъ капитанъ сталъ отличать меня. Онъ говорилъ мнѣ: „Плохая служба — Легіонъ. Готовьтесь къ экзамену. Мы вамъ поможемъ“.

Но я задумалъ другое.

Въ нашемъ батальонѣ былъ саксонскій нѣмецъ, тоже волонтеръ. Онъ уже пробовалъ бѣгать, но не удачно. Вернулся раньше законныхъ пяти дней и отдѣлался карцеромъ. Мы стали съ нимъ уговариваться. Дѣлать нечего, я написалъ отцу слезную просьбу: „Погибаю въ пустынѣ. Пришлите немного денегъ“. И адресъ далъ на маркитанта Якова. Отецъ прислалъ 50 рублей и ругательное письмо.

Тогда мы стали готовиться. Я укралъ у капитана карту. Мы сшили себѣ холщевые штаны изъ казеннаго бѣлья, сдѣлали шапки, купили арабскіе лапти, взяли мѣшокъ финиковъ, двѣ фляги воды, и пошли на сѣверъ. Какъ мы шли, долго разсказывать. Ночью мы шли, днемъ ложились въ кусты, или зарывались въ песокъ и закладывались камнями. Все-таки тѣнь отъ ужаснаго зноя.

Кончилась наша ѣда, мы листья жевали, какъ дѣлаютъ арабы. Два дня мы шли безъ воды. У меня стала голова мутиться. Саксонецъ велъ меня за руку. Помню: мерещилось мнѣ, будто я не въ пустынѣ, а въ самомъ аду, и ведетъ меня дьяволъ. Я кричалъ, вырывался, но саксонецъ держалъ крѣпко. Еще черезъ день я хотѣлъ броситься со скалы, но онъ удержалъ меня. Спасибо ему. Былъ онъ старше и сильнѣе духомъ.

Дней черезъ двѣнадцать мы вышли на большую дорогу. Тутъ стали насъ ловить верховые арабы. Имъ за каждаго живого дезертира платятъ 50 франковъ, а за мертваго 25 франковъ. Насъ выручили испанскіе каменщики. Они дорогу чинили. Въ Алжирѣ колонисты по большей части испанцы. Они поручились, будто знаютъ насъ. Арабы не посмѣли спорить. Здѣсь мы купили одежду, сѣли въ поѣздъ, поѣхали въ городъ Алжиръ. Въ Алжирѣ раздѣлили деньги пополамъ, попрощались и разстались. Попрощались мы, какъ братья, крѣпко расцѣловались и даже расплакались. Знали, что больше не встрѣтимся. Послѣ того я сѣлъ на пароходъ и поѣхалъ въ Марсель. Это былъ мой первый побѣгъ.

Я воротился домой безъ паспорта. Обратно черезъ границу перевезли меня, какъ Тараса Бульбу, въ повозкѣ съ кирпичемъ. Только кирпичъ былъ не польскій, а хорошій нѣмецкій.

Отецъ сказалъ мнѣ съ первыхъ словъ: „Ну, господинъ офицеръ, что ты теперь думаешь дѣлать? Стоять за моимъ прилавкомъ тебѣ покажется низко.

Я отвѣчалъ, что если я офицеръ, то пойду къ офицерамъ. Въ нашемъ городѣ стоялъ пѣхотный полкъ. Я познакомился съ двумя молодыми офицерами, сталъ давать имъ уроки французскаго разговора и скоро совсѣмъ переѣхалъ жить къ нимъ. Это было хорошее время. Деньги у меня были. Жизнь шла легко. Я собирался готовиться къ аттестату зрѣлости, а офицеры убѣждали меня поступить въ военную службу.

Когда мнѣ исполнилось 20 лѣтъ, я подумалъ, что все равно служить придется, и поступилъ вольноопредѣляющимся въ этотъ самый полкъ. Черезъ полгода я собирался держать первый военный экзаменъ, но вышло иначе.

Полковой командиръ неожиданно призвалъ меня и объявилъ:

— Знаете что? Уходите-ка вы отсюда, по добру, по здорову. Мы сдѣлаемъ видъ, что забыли о васъ.

— Какъ, за что?

— У васъ, говорятъ, слишкомъ длинный языкъ, — сказалъ командиръ. — Больше я не скажу вамъ ничего. Вы сами обдумайте.

Я думалъ недолго. Въ ту же ночь я досталъ паспортъ и уѣхалъ въ Москву.

Послѣ того я около года мотался безъ дѣла. Ккижки мнѣ надоѣли, разговоры тоже. А къ одинокому риску въ стилѣ того времени у меня сердце не лежало. Я предлагалъ устроить что-нибудь массовое въ духѣ декабристовъ, но надо мной смѣялись. Зрѣлые люди только качали головой. Я было собирался уѣхать на Лебяжью Рѣку въ Австралію, какъ вдругъ разразилась японская война.

Двѣ недѣли я проспорилъ съ нашими. Они говорили: „Побьютъ насъ“, а мнѣ было обидно. Я говорилъ: — Не побьютъ… Или на морѣ, пожалуй, побьютъ, а на сушѣ мы имъ отплатимъ.

Спорилъ, спорилъ, а потомъ взялъ да и махнулъ добровольцемъ въ дѣйствующую армію. Паспортъ у меня былъ хорошій, взяли меня безпрекословно, послали меня на востокъ до города Иркутска. Однако изъ Иркутска вмѣсто дѣйствующей арміи меня отправили на Ангару стеречь хлѣбные склады. Мѣсто это похоже на Бу-Мосенъ. Такъ же нечего дѣлать и такъ же скучно. Но только вмѣсто африканскаго зноя былъ лютый морозъ. Одно развлеченіе у меня было: смотрѣть на Ангару. Рѣка быстрая, течетъ, какъ съ цѣпи сорвалась. А морозъ снова куетъ. Она ломаетъ. Ледъ и пѣна. Глядишь и не можешь рѣшить, кто же сильнѣе.

Я впрочемъ не сталъ долго смотрѣть, а сдѣлалъ попрежнему. Только въ Сибирской военной суматохѣ вышло легче и проще. Каждый день сквозь станцію везли солдатъ, молодыхъ и запасныхъ. Я выбралъ минуту, поговорилъ на платформѣ съ проѣзжими бородачами и безъ лишнихъ церемоній сѣлъ въ вагонъ и поѣхалъ вмѣстѣ съ ними. Въ то время по дорогѣ войска тревожили мало и почти не провѣряли. Иные оставались самовольно, а другіе напротивъ приставали, какъ я.

Въ Харбинѣ на перронѣ ко мнѣ подошелъ офицеръ, посмотрѣлъ мнѣ въ лицо и спросилъ: „Какого полка?“. Вѣжливо спросилъ и безлично, безъ ты и безъ вы.

Я сказалъ: „Я доброволецъ. Хочу идти вмѣстѣ съ вами на передовыя позиціи“.

Офицеръ пожалъ плечами и отошелъ въ сторону. Послѣ того меня не безпокоили больше. Дней черезъ десять мы попали въ первую перестрѣлку“…

— А какъ вы получили Георгія?

Онъ нахмурился, потомъ сказалъ: — Я лучше вамъ разскажу мое послѣднее дѣло.

Было это въ окопахъ на Хунь-хе. Передъ нашимъ окопомъ былъ глубокій ровъ и проволочныя загражденія. Японцы лѣзли въ атаку, а мы ихъ разстрѣливали и сбрасывали въ ровъ. Японцы ходятъ въ атаку рѣдко, но если напрутъ, то по своему обычаю удержу не знаютъ и лѣзутъ впередъ слѣпо, какъ саранча.

У насъ тоже было много убитыхъ. Мы положили ихъ на окопъ, чтобъ сдѣлать его выше. Они закоченѣли, замерзли и были, какъ дрова. Мы стрѣляли пачками черезъ ихъ спины, и если нечаянно толкнешь прикладомъ, мерзлое тѣло звенѣло, какъ дерево.

Но японскихъ тѣлъ было вчетверо больше. Они завалили ровъ, сперва до половины, потомъ доверху. Тамъ были мертвые и раненые и, должно быть, еще и такіе, которые просто упали внизъ и не могли вылѣзть. Потомъ японцы перешли черезъ ровъ и появились на нашей сторонѣ. Мы стали колоть ихъ штыками. Я ударилъ одного прикладомъ наотмашь. Онъ упалъ и, падая, схватилъ меня за ноги. Я выпустилъ ружье и мы полетѣли оба въ ровъ.

Во рву на грудѣ тѣлъ мы схватились и стали бороться. Я помню, что, въ отличіе отъ нашихъ труповъ, эта груда была теплая и какъ будто даже парная. И вся она шевелилась, какъ шевелятся черви въ ранѣ. Не знаю какъ, мы попали подъ низъ и тоже извивались вмѣстѣ съ другими и уходили все глубже, но не отпускали другъ друга. Я душилъ его за горло. Онъ притянулъ мою руку къ своему рту и закусилъ ее зубами. Тутъ я крикнулъ и потерялъ чувство»…

Я смотрѣлъ на него со страхомъ. Лицо его перекосилось и зубы стиснулись.

— Это кошмаръ, — сказалъ я полувопросительнымъ тономъ.

Вмѣсто отвѣта, онъ отвернулъ рукавъ рубахи и показалъ на правой рукѣ, повыше кисти, два полукружія шрамовъ, короткихъ, глубокихъ и странныхъ. Это были слѣды зубовъ, острѣе, чѣмъ волчьи.

«Я очнулся въ японскомъ госпиталѣ на койкѣ. Рана моя была пустячная, но болѣлъ я долго. Они отправили меня въ Йокогаму. Докторъ того госпиталя учился въ Парижѣ и хорошо говорилъ по-французски. Я выдалъ себя за француза и сказалъ, что хотѣлъ бы уѣхать обратно на родину.

Докторъ пожалъ плечами и сказалъ сухо: — „Лишнихъ плѣнныхъ намъ не нужно. Дайте подписку, что больше не будете драться, и я устрою, чтобъ васъ отпустили“.

Черезъ недѣлю меня, дѣйствительно, отпустили. У меня было странное состояніе, нервное, усталое. Въ Европу меня не тянуло, въ Россію еще меньше. Я снова было подумалъ о Лебяжьей Рѣкѣ, но для такой поѣздки у меня не хватало силы. Я поѣхалъ въ Шанхай, а оттуда угодилъ въ Сангунъ, большой торговый городъ въ южномъ Китаѣ.

Въ Сангунѣ былъ русскій консулъ, баронъ фонъ-Гюнихъ. Онъ жилъ здѣсь безвыѣздно лѣтъ пятнадцать, велъ большую торговлю копрой, волокномъ кокосоваго орѣха. У него была дочь Клавдія, восемнадцати лѣтъ. Меня пригласили давать ей уроки русской литературы. Послѣ перваго урока молодая баронесса безъ всякихъ церемоній предложила мнѣ переѣхать къ нимъ въ домъ. И пока я колебался, она велѣла запречь шарабанъ, съѣздила въ гостиницу и сама привезла мои вещи.

Необычайная дѣвица была молодая баронесса фонъ-Гюнихъ, Клавдія Ивановна. Она была русская по матери и православной вѣры. Но съ виду она была совсѣмъ нѣмка, высокая, бѣлая, съ круглыми сѣрыми глазами и длинными желтыми волосами. Когда она сердилась, глаза ея сверкали, какъ у филина, странно и дико, непріятно и красиво. И по-русски она говорила съ англійскимъ акцентомъ. Точно такъ же она говорила на семи языкахъ, по-нѣмецки, по-англійски и по-русски; по-французски съ китайскимъ акцентомъ, на двухъ китайскихъ нарѣчіяхъ и на англо-китайскомъ торговомъ жаргонѣ.

Несмотря на свое баронство, Клавдія фонъ-Гюнихъ не любила нѣмцевъ и была русской патріоткой. Гюнихи были обрусѣлые нѣмцы, у нихъ было имѣніе въ Орловской губерніи, но Клавдія Ивановна не знала Россіи. Мать у нея умерла рано, и ее привезли въ Сангунъ трехъ лѣтъ отроду. Послѣ того лѣтъ черезъ девять отецъ послалъ ее въ Россію, въ пансіонъ. Она вела себя такъ, что ему предложили взять ее изъ пансіона. Старый Гюнихъ махнулъ рукой и увезъ ее обратно въ Сангунъ.

Клавдія Ивановна выросла въ Сангунѣ на полной своей волѣ. Домъ ея отца, какъ и всѣ дома богатыхъ европейцевъ, былъ полонъ туземными рабами. Тутъ были опахальщики, которые качаютъ большое опахало надъ обѣденнымъ столомъ, скороходы, лакеи, конюхи.

А въ подвалѣ былъ карцеръ. Если кто провинится, его сажали туда, совсѣмъ какъ въ древнее время.

У ней были двѣ горничныхъ, пажъ для комнатъ, грумъ для ѣзды. Когда она была дѣвочкой, она запрягала въ колясочку двухъ молодыхъ китайчонковъ и ѣздила на нихъ, словно на парѣ козловъ. Дергала ихъ за косы, какъ будто за возжи. Сама мнѣ разсказывала.

Европейское общество въ Сангунѣ было смѣшанное. Все больше англичане. Но съ ними Клавдія Ивановна перессорилась изъ-за японской войны. Были нѣмецкіе приказчики и комми-вояжеры и всякій сбродъ изъ тѣхъ людей, что шляются по разнымъ морямъ. Они ходили къ фонъ-Гюниху обѣдать, но Клавдія Ивановна смѣялась надъ ними въ лицо.

Уроки наши по, литературѣ проходили странно. Я тоже зналъ не много. Да и книгъ не хватало. Лермонтовъ былъ, а Пушкина не было. Мы стали читать „Воскресеніе“ Толстого въ англійскомъ переводѣ, но до конца не дочитали. Клавдія сказала, что длинно.

Переводныхъ романовъ у насъ было много, съ французскаго и съ англійскаго. Мы читали ихъ вслухъ за неимѣніемъ лучшаго. Ихъ русскій языкъ былъ ужасенъ. Но Клавдія Ивановна знала ихъ чуть не наизусть. Особенно она любила одинъ, англійскій. Онъ назывался „Леди Сатанилла“. И когда я разговаривалъ съ ней о женскихъ тургеневскихъ типахъ, она приводила въ примѣръ для сравненій свою свирѣпую англійскую леди. И еще она любила русскія народныя пѣсни, но пѣла ихъ преуморительно, совсѣмъ на другіе мотивы, съ варіаціями изъ репертуара шарманокъ.

Мы стали съ ней каждое утро кататься верхомъ. У ней былъ черный конь, Сэръ Джонъ, высокій австраліецъ. А я досталъ мѣстнаго конька, маленькаго, но рѣзваго. Онъ назывался Алтаномъ. Клавдія Ивановна любила скакать въ карьеръ. Пуститъ коня и еще гикнетъ. Волосы выбьются изъ-подъ шляпы и разовьются по вѣтру. Совсѣмъ Валькирія. А мой Алтанъ скачетъ рядомъ и не отстаетъ ни на шагъ.

Эти поѣздки вліяли благотворно на мое здоровье. Вѣтеръ бьетъ въ лицо, Алтанъ мчится въ карьеръ, и каждый мускулъ напрягается, и чувствуешь себя по-прежнему человѣкомъ.

Чаще всего мы скакали вдоль рѣчки Тао. Высокая ровная площадь, слѣва ущелье, будто огромный разрѣзъ топора сквозь желтую глину. Обрывъ глубиною въ сто футовъ, а внизу рѣчка. Пока не подъѣдешь вплотную, такъ даже незамѣтно.

Было это весною 1905 года. Русская эскадра пошла къ Владивостоку. Мы ожидали, что она зайдетъ къ намъ. Особенно Клавдія ждала. Но эскадра прошла мимо. Заскучала Клавдія. Стала вызывать меня на прогулку съ шести часовъ утра.

Китайскіе крестьяне тянутся къ городу въ огромныхъ шляпахъ, съ ношами, съ коромыслами. Пройдетъ мальчишка съ ушастой свиньей на веревочкѣ. Изъ желтой кумирни раздастся тихій звонъ бронзовыхъ клепалъ и жужжаніе молитвенныхъ мельницъ. И стая розовыхъ птицъ поднимется изъ рощи и перелетитъ черезъ дорогу. А мы скачемъ, сломя голову, какъ будто за кѣмъ гонимся или за нами кто гонится.

Въ то утро она обогнала меня и выѣхала на поворотъ дороги. Тамъ былъ мысъ, какъ будто уголъ огромнаго стола. Она подскакала къ самому краю и вдругъ остановилась надъ обрывомъ, словно живой монументъ. Конь храпитъ, а она его дергаетъ, какъ будто хочетъ спрыгнуть внизъ. Я тоже подскакалъ и крикнулъ: „Что вы дѣлаете?“

А она вмѣсто отвѣта подняла хлыстъ и хочетъ ударить коня.

Я спрыгнулъ на землю и подбѣжалъ, схватилъ коня за уздцы и повернулъ назадъ.

Она подняла хлыстъ еще выше и нагнулась ко мнѣ, но не ударила, только головой тряхнула и вмѣсто хлыста задѣла меня по лицу своими рыжими волосами. А я поймалъ ихъ рукою и прижалъ къ лицу. Она не разсердилась.

А когда мы назадъ поѣхали, она заговорила: — Если бы у меня были крылья, я бы бросила коня и сейчасъ полетѣла впередъ, догнала бы эскадру.

Я промолчалъ. Мнѣ было тяжело говорить о войнѣ.

И она опять заговорила: — Эта эскадра везетъ россійскую судьбу.

Тогда у меня вырвалось, почти противъ воли: — Если бы у меня были крылья, я полетѣлъ бы на Южное море, отыскалъ бы пустынный островъ, чтобы жить тамъ и не слышать объ этой ужасной войнѣ.

Она нахмурилась и сказала презрительно: — Вамъ бы со мной помѣняться. Если бы я была мужчиной, я бы не стала ныть безъ дѣла на этомъ берегу.

Съ того дня началось мое рабство. Я не знаю, какъ его описать, Если сказать откровенно, то я отъ природы человѣкъ развратный и съ женщинами смѣлый; но только не съ нею. На десять шаговъ отойду и снова стану самимъ собой, предъ каждой женщиной. Но передъ ней все парализуется, какъ будто я глупѣю. Иду къ ней черезъ комнату, ноги цѣпляются за полъ. И для меня довольно глядѣть на нее издали.

Ей это нравилось, а отчасти смѣшило. Она давала мнѣ прозвища, называла меня своею тѣнью, своимъ вѣероносцемъ, оттого что я ходилъ за нею неотвязно и носилъ за нею вѣеръ, какъ носятъ слуги.

Если бы не рана и болѣзнь, быть можетъ, было бы иначе. Моя нервная слабость толкнула меня въ эти путы. Бывало, ночью запрусь, лягу на койку и плачу. Думаю о Клавдіи и плачу по цѣлымъ часамъ. Хочется сдѣлать для нея — что-нибудь такое, чтобы она не знала и никогда не узнала; рыцаремъ выѣхать во славу ея имени и не вернуться назадъ, носить вериги любовныя, погибнуть въ безвѣстности.

Пусть она скажетъ мнѣ единое слово. Я съ башни брошусь, руку сожгу на огнѣ.

И кажется, что это не Клавдія, а будто само божество, живой идолъ, прекрасный, загадочный, злой.

Черезъ три недѣли у насъ явилась наконецъ иная забота. Въ Сангунъ пришелъ русскій крейсеръ „Диръ“ и сталъ разоружаться. Потомъ явился другой крейсеръ „Селена“. На обоихъ судахъ было до тысячи людей. Фонъ-Гюнихъ помогалъ ихъ устраивать и устроилъ недурно, но все-таки были они, какъ овцы безъ пастыря. Это даже представить трудно. Русскіе матросы въ плѣну у китайцевъ и русскія пушки подъ китайскими замками. Фонъ-Гюниху пришлось много хлопотать, онъ попросилъ меня принять участіе въ хлопотахъ. Я принялъ участіе на собственный ладъ.

Былъ въ Сангунѣ русскій кабачекъ для проѣзжихъ матросовъ. Его содержалъ Шляпкинъ, отставной матросъ русской службы, выкрестъ-еврей изъ Одессы. Тамъ стали собираться матросскіе митинги въ билліардной. Потомъ организовался соединенный комитетъ сацгунскихъ матросовъ. Этотъ комитетъ былъ странный, совсѣмъ не такой, какъ россійскіе комитеты. Его нельзя было даже назвать революціоннымъ. Просто всѣ мы не знали, гдѣ мы и что мы. Положеніе было странное. Охрана китайская, а дисциплина русская. Одни законы на борту, другіе на берегу. Но на самомъ дѣлѣ не дѣйствуютъ ни тѣ и ни другіе…

Матросы собирались и обсуждали, какъ быть. Иные предлагали:

— Отобьемъ у китайцевъ свои пушки и уйдемъ въ море. А другіе спрашивали: „Куда?“ Было много сверхсрочныхъ, которымъ еще до войны приходилось выйти въ запасъ. Тѣ рвались больше всѣхъ и кричали: „Домой!“ А мы имъ говорили, что, конечно, англичане догонятъ насъ и вернутъ обратно.

Иные предлагали: — Покинемъ офицеровъ на берегу, шутъ съ ними. Сами пойдемъ обходомъ до Владивостока!..

Я въ то время удерживалъ ихъ, а зачѣмъ — не знаю. Говорилъ на митингахъ рѣчи каждый день, будто прорвало меня, и все о соціализмѣ, о будущемъ строѣ. О настоящемъ не говорилъ, а только о будущемъ; расписывалъ его, какъ радугу. А они слушали, какъ сказку. Старый Шляпкинъ тоже слушалъ, и однажды предложилъ: — Знаете что, возьмемъ свои корабли и уйдемъ въ океанъ. Я тоже пойду съ вами. Отыщемъ пустынный островъ. Тамъ устроимъ такую новую жизнь…

Теперь вспоминаю тѣ разговоры и самъ удивляюсь. Откуда что бралось? Кажется, природа моя совсѣмъ не подходящая, и раньше того я не былъ любителемъ такъ называемой пропаганды. Но видно время было такое и съ ними надо было разговаривать именно такъ.

Клавдія Ивановна тоже ходила на митинги. Наши роли какъ будто перемѣнились. Она ходила за мной неотвязно, слушала рѣчи, глядѣла на матросовъ. Но всѣ наши разговоры она понимала по-своему, иначе. Одинъ разъ она спросила меня въ упоръ:

— А вы вѣрите тому, что говорите?

Я вспыхнулъ и сказалъ: — Говорю, значитъ вѣрю…

Она не угомонилась, подошла къ Шляпкину и спросила: — А вы вѣрите Василію Андреевичу? — Въ то время меня звали такъ. И чуть не вышелъ скандалъ. Но Шляпкинъ подумалъ и сказалъ: — Я старому не вѣрю. Новому можно вѣрить.

Когда мы шли домой, Клавдія Ивановна сказала: — Если бы я была на вашемъ мѣстѣ, я взяла бы эти суда и ушла бы въ море.

— А куда? — спросилъ я такимъ же тономъ, какъ недавно матросы.

Она засмѣялась: — Пошла бы къ Саровакскому султану на островъ Борнео… Царство бы основала… Выкинула бы черный флагъ и стала пиратомъ… Я нашла бы, куда…

Въ домѣ у фонъ-Гюниха стали собираться русскіе офицеры. Было ихъ человѣкъ тридцать. Но они растерялись еще больше матросовъ. Что дѣлается въ Россіи, никто не зналъ. Русскія газеты къ намъ не доходили. Иногда получались старые номера „Харбинскаго Вѣстника“. Издавалъ его Ровенскій и, кажется, потомъ угодилъ за него на каторгу. Мѣстная англійская газета печатала телеграммы одна нелѣпѣе другой. Напримѣръ: „въ Петербургѣ диктаторъ поднялся на воздушномъ шарѣ, а опуститься негдѣ. Все занято мятежниками…“ Надо замѣтить, что это было осенью 1905 года, до манифеста.

Офицеры ходили ко мнѣ и спрашивали совѣта. Я выдвигался впередъ противъ собственной воли. Въ карты мы играли отъ нечего дѣлать. Везло мнѣ страшно. Я выигралъ 3.000 рублей.

Потомъ пришелъ манифестъ 17 октября. Тутъ я рѣшилъ, что надо вызвать кого-нибудь отвѣтственнаго и далъ на авось телеграмму во Владивостокъ, въ редакцію газеты. На другой день пришелъ отвѣтъ: „Ѣду, Берсъ“.

Берсъ пріѣхалъ черезъ недѣлю. Я видѣлъ его въ первый разъ. Онъ былъ сѣдой, важный, въ кудряхъ. Я снялъ клубный залъ и расклеилъ плакаты по городу: „Извѣстный общественный дѣятель, Анатолій Ивановичъ Берсъ, прочтетъ докладъ о современномъ политическомъ положеніи Россіи“. Пришли всѣ русскіе, матросы и торговцы. Даже англичане пришли. Если не послушать, то хоть посмотрѣть на Берса.

Берсъ говорилъ не по-моему. Стригъ онъ, и брилъ, и кровь отворялъ, бралъ города съ бою, сокрушалъ всѣ преграды.

На другой день фонъ-Гюнихъ въ полномъ парадномъ мундирѣ поѣхалъ знакомиться съ Берсомъ. И меня попросилъ вмѣстѣ. Карточки отнесли на подносѣ. Берсъ принялъ консула въ креслѣ, только всталъ навстрѣчу. Баронъ сидѣлъ недолго, держался, какъ передъ начальствомъ и пригласилъ Берса на обѣдъ.

Послѣ обѣда мы съ Берсомъ прошли къ барону въ кабинетъ. Берсъ объяснилъ, что разсчитываетъ получить отъ барона посильный взносъ. Баронъ немного помялся и сказалъ: „Большихъ денегъ у меня нѣтъ. Тысячи двѣ могу положить на алтарь отечества (такъ прямо и сказалъ полными словами). Зато могу предложить вамъ выгодный казенный подрядъ по продовольствію флота“.

Я зналъ, что такое эти подряды, но сгоряча готовъ былъ согласиться. Но Берсъ поморщился и рѣзко сказалъ: — Не нужно!.. И черезъ двѣ минуты баронъ фонъ-Гюнихъ вручилъ Анатолію Ивановичу пять тысячъ рублей, не знаю: своихъ, не знаю: казенныхъ. Я тоже отдалъ три тысячи, тѣ, картежныя. Берсъ сказалъ, что мнѣ нужно съѣздить во Владивостокъ. Я согласился съ радостью. Послѣ его разсказовъ мнѣ стало тѣсно въ Сангунѣ.

Когда гости разошлись, Клавдія Ивановна зашла въ мою комнату за новыми газетами, которыя я получилъ отъ Берса. И вдругъ остановилась и сказала: — Вотъ вы какіе. Я васъ не понимала.

Я ничего не сказалъ, только улыбнулся. Мнѣ было весело отъ Берса, отъ обѣда и отъ ея словъ.

Она подошла ближе и сказала: — „По-моему люди бываютъ овцы или волки. Волки ѣдятъ овецъ. Другъ мой, скажите мнѣ прямо, кто вы такіе?..“ И положила мнѣ руки на плечи.

Мнѣ показалось, что она шутитъ. Я засмѣялся и сказалъ: — Если угодно, мы волки, но только мы ѣдимъ не овецъ, а пастуховъ.

Руки ея обхватили мою шею. Она притянула меня къ себѣ и крѣпко поцѣловала въ губы.

На другой день намъ съ Берсомъ надо было уѣзжать. У меня голова закружилась. И я хотѣлъ остаться. Но Клавдія сказала: — „Поѣзжай и писемъ не пиши. Сдѣлай такъ, чтобъ мы услыхали о тебѣ. Мы съ папой все равно уѣдемъ въ Россію, кругомъ, по морю. И ты тоже пріѣзжай въ Россію, по собственной дорогѣ… Тамъ встрѣтимся“.

Дѣйствительно, вмѣстѣ съ почтой, которая принесла манифестъ, баронъ фонъ-Гюнихъ получилъ годичный отпускъ. Не то это была милость, не то отставка. Онъ самъ не зналъ.

Онъ сдалъ свои дѣла и также копру, и собирался ѣхать, недѣли черезъ двѣ: — Клавдія велѣла. Мы съ Берсомъ уѣхали на слѣдующее утро. Не знаю, что именно Клавдія сказала отцу, но только онъ прощался со мной совсѣмъ по-родительски, нѣсколько разъ цѣловался и даже прослезился и сказалъ: — Когда будете въ Россіи, не забывайте, что мой хлѣбъ и мой кровъ къ услугамъ вашимъ…

Съ Анатоліемъ Ивановичемъ онъ простился формально и почтительно. Однимъ словомъ, вышло немножко похоже на Гоголевскаго ревизора.

Мы уѣхали на нѣмецкомъ пароходѣ. Было тихо и ясно. И Берсъ говорилъ о русскихъ дѣлахъ. Но я не слушалъ и думалъ о другомъ.

Передъ глазами моими стояла Клавдія, высокая, съ дикими глазами, съ желтыми пушистыми волосами. Она звала куда-то и посылала меня. А куда — я не зналъ и она тоже не знала.

Я былъ, какъ пьяный, уходилъ отъ Берса на корму и смотрѣлъ назадъ. Но чаще всего я уходилъ на носъ и смотрѣлъ впередъ, и мнѣ казалось, что я вижу выпуклость земли и могу заглянуть за край горизонта. Тамъ ожидала Россія, новая жизнь и борьба, и новая встрѣча.

Во Владивостокѣ я въѣхалъ въ Россію и сразу будто окунулся въ багровую лужу и сталъ барахтаться тамъ, вмѣстѣ съ другими. Было двадцать партій и тридцать комитетовъ и всѣ собирались драться, но не знали какъ. Начальство, положимъ, знало, но еще не рѣшалось. Жизнь катилась, какъ будто захваченная зубчатымъ колесомъ, и шла къ развязкѣ. Меня тоже захватило и потащило, подняло вверхъ, потомъ бросило съ пулей въ плечѣ на койку тюремной больницы.

Рана была не опасная, но дѣло мое могло принести мнѣ вмѣсто одной пули двѣнадцать. Нѣсколько дерзкихъ людей, играя жизнью, вывезли меня изъ больницы и помѣстили въ укромномъ мѣстѣ на частной квартирѣ. Я скоро поправился и сказалъ себѣ, что буду дѣлать то же, платить за свою жизнь такой же монетой. Тогда я присоединился къ этой компаніи.

Мы ѣздили съ мѣста на мѣсто, выручали, кого можно и даже кого нельзя. Люди слыхали объ этихъ дѣлахъ. Должно быть, слыхала и Клавдія. Правда безъ имени. Не знаю, вспоминала ли.

Я вспоминалъ, но старался не думать, до поры до времени, не то шею свернешь. Я говорилъ себѣ: „Такъ вѣчно не будетъ. Настанетъ передышка. Тогда подумаю“…

Лѣтомъ созвали первую Думу. Въ тюрьмахъ стало легче жить. У насъ стало меньше дѣла. Тогда я вспомнилъ о Клавдіи и объ Орловской губерніи Хотѣлъ письмо написать, потомъ рѣшилъ — не надо. Поѣду прямо въ Орелъ. Застану, ладно. Не застану, хоть адресъ узнаю.

Имѣніе Гюниховъ было въ трехъ верстахъ отъ станціи. Я пріѣхалъ туда въ лѣтній полдень. Отъ станціи тянулось село. За селомъ усадьба.

Когда я подъѣзжалъ къ усадьбѣ, мнѣ повстрѣчались ингуши. Ихъ было пятеро, все верховые. На нихъ были черные казакины съ кожанымъ поясомъ.

За плечами винтовки и нагайки въ рукахъ. Они посмотрѣли на меня и тихо проѣхали мимо.

Клавдія встрѣтила меня на крыльцѣ. Она была въ такомъ же казакинѣ, съ такимъ же поясомъ и на поясѣ висѣлъ револьверъ въ желтой кобурѣ. Мы вошли въ комнаты. Къ намъ вышелъ старикъ. Я было принялъ его за консула Гюниха.

— Это дядя, — сказала Клавдія. — А папа уѣхалъ опять въ Сангунъ. Но я не уѣду. Нѣтъ, я не уѣду…

Послѣ обѣда Клавдія посмотрѣла на меня и сказала: — Ну, что вы дѣлали все это время?

Я отвѣчалъ коротко: — Велъ войну.

Она усмѣхнулась и сказала: — Я тоже вела войну.

— Противъ кого? — спросилъ я хмуро.

Она посмотрѣла на меня тѣмъ же вызывающимъ взглядомъ и отвѣтила спокойно: — Противъ васъ.

Горько мнѣ стало, и я сказалъ: — Развѣ я врагъ вашъ, Клавдія?

— Ваши друзья — мои враги.

— Какіе друзья?

Она ничего не сказала, только рукой повела вокругъ. И въ этомъ короткомъ жестѣ я прочиталъ цѣлую повѣсть: темныя ночи, безсонный страхъ и безпощадную ненависть. Вотъ для чего ей были нужны эти всадники съ плетьми… Досада меня взяла. И на минуту я почувствовалъ, что она барышня, дворянка, а я мужикъ.

— Съ мужиками, значитъ, воюете, — сказалъ я. — Легко вамъ воевать, когда у васъ стражники есть.

Она пожала плечами и сказала: — Стражники — сила. Я думаю, что мы сильнѣе васъ.

Я подождалъ, и она тоже молчала и ждала. И я тотчасъ же остылъ и сказалъ угрюмо: — На эту войну вы сами посылали меня.

Она возразила: — Быть можетъ, я посылала. Но вы стороною ошиблись. Я не ошиблась, я отыскала, гдѣ моя сторона.

Мы подавали другъ другу реплики, какъ въ театрѣ. Теперь была моя очередь. Но я не нашелъ словъ и вмѣсто отвѣта поглядѣлъ ей въ лицо. Оно было красиво, красивѣе, чѣмъ прежде. Глаза у нея стала иные, спокойные, дерзкіе, и буйные волосы были заплетены въ косы и свиты на темени желтымъ тяжелымъ вѣнцомъ.

Въ душѣ своей я не нашелъ удивленія. Я предчувствовалъ это и все время смутно зналъ, что Клавдія фонъ-Гюнихъ въ пучинѣ русской смуты именно будетъ такая.

Слабость нашла на меня, какъ прежде бывало въ Сангунѣ, и сердце упало.

Я склонилъ голову и тихо сказалъ: — Вы когда-то называли меня другомъ.

А она отвѣчала по-прежнему жестко: — Въ этомъ и я ошиблась. Теперь у меня другъ — вотъ, — и положила руку на револьверъ.

Я вспыхнулъ и крикнулъ: — Кромѣ меня нѣтъ для тебя пары. — А она возразила: — Нѣтъ и не надо. Пусть лучше буду я одна, непарная.

И тогда я разсердился, и она не уступала. Кровь хлынула мнѣ въ голову, а ея глаза сверкнули тѣмъ же знакомымъ угрюмымъ блескомъ, какъ у совы.

Мы говорили другъ другу неслыханныя вещи.

Я сказалъ: — Какъ это васъ не подожгутъ?

А она отвѣчала въ тонъ: — Какъ это васъ не повѣсятъ?

И я крикнулъ: — Когда меня будутъ вѣшать, я завѣщаю вамъ свою веревку на счастье!

Такъ и окончился мой азіатскій романъ. Послѣ того я уѣхалъ. Еще немного и я бы ударилъ ее. И когда ѣхалъ по деревнѣ, то, признаться, думалъ: — Не остаться ли здѣсь и подбить мужиковъ и пустить ей краснаго пѣтуха подъ крышу, чтобъ мое слово исполнилось раньше.

А потомъ махнулъ рукой, сѣлъ въ первый поѣздъ и уѣхалъ въ Москву.

Съ того времени я пустился во всѣ тяжкія и дѣла выбиралъ самыя безумныя, такія, что всякому ясно: не выйдетъ ничего, кромѣ краха и гибели. Но я выходилъ живъ и здравъ изъ пасти львиной, какъ будто на смѣхъ или на зло Клавдіи фонъ-Гюнихъ.

Наша звѣзда отходила съ запада на востокъ; ушла изъ Москвы, задержалась на Волгѣ, перешла на Уралъ, потомъ отступила въ Сибирь. Мы отступили и еще дальше, одни за границу, другіе съ револьверомъ къ виску на тотъ свѣтъ.

А у меня вмѣсто того и другого открылась въ плечѣ старая рана. Спасибо, Михайло Михайлычъ пріютилъ и вылѣчилъ»…

Мы долго молчали.

— Что вы теперь дѣлаете? — спросилъ я.

— Жениться собираюсь, — сказалъ Масюкъ съ жесткой улыбкой. — Михайло Михайлычъ подыскиваетъ мнѣ невѣсту съ приданымъ. «За васъ, говоритъ, при вашей красотѣ пойдетъ всякая съ радостью»…

— Ну и что же?

— Три нашелъ. У одной полмилліона. Я на приданое согласенъ, на невѣсту не согласенъ. А Михайло Михайлычъ смѣется, пристаетъ: «Бери всѣхъ троихъ. Купимъ свое пароходство. Я въ долю войду. Будемъ по Волгѣ ѣздить, крамолу разводить».

— Троихъ много, — сказалъ я полушутливо. Но ему было не до шутокъ.

— Чѣмъ сильнѣе они? — спросилъ онъ внезапно. И глаза его загорѣлись. — Деньгами, плетями? Взять бы мнѣ тоже плеть и исполосовать ее до полусмерти.

Я ничего не сказалъ.

— Рука не поднялась бы, — глухо сказалъ онъ. — Убить бы мнѣ ее на мѣстѣ, чтобъ никому не досталась… Клавдія Гюнихъ — змѣя…

С.-Петербургъ, 1909 г.

Дачники въ Калакаландѣ

Разсказъ.

I.

Солнце садилось. Въ финскомъ поселкѣ Калакаландѣ, по Седьмой улицѣ, ѣхалъ возъ съ дачными пожитками. На возу ѣхалъ шкафъ, огромный, полуизломанный, черный внутри и снаружи. Дверцы его распахнулись. Онъ былъ такъ великъ, что занималъ всю улицу. На яркомъ фонѣ заката онъ рисовался, какъ большой черный парусъ, и издали казалось, будто онъ идетъ самъ собой и толкаетъ впередъ маленькій возъ и косматую лошаденку.

Рядомъ со шкафомъ бѣжала собаченка, тоже черная, круглая, косматая, какъ клубокъ спутанной шерсти. Каждый разъ, когда въ ухабѣ нагибался черный парусъ и хлопала створка дверей, собачка дѣлала прыжокъ въ сторону и обиженно лаяла.

Владѣльцы шкафа были уже на дачѣ. Они затопили печку щепками и корьемъ, лѣзли къ огню и топали ногами отъ холода. Говорить они не могли, ибо всѣ рты были набиты хлѣбомъ, колбасой, сыромъ и другими припасами. Переѣздъ начался съ ранняго утра, и только теперь они добрались до тепла и до пищи.

Впрочемъ, несмотря на топку, въ дачной квартирѣ было холодно, какъ въ старомъ погребѣ, и пахло затхлымъ. Апрѣль едва начался, и послѣ бѣлыхъ сумерекъ, въ смутную полночь, еще хватали заморозки. Это были самыя раннія птицы, прилетѣвшія изъ Петербурга привѣтствовать чухонскую весну.

Дачниковъ было трое: мужъ, жена, ребенокъ; при нихъ три прислуги. Былъ еще седьмой, грудной младенецъ, но онъ лежалъ гдѣ-то въ сторонкѣ, завернутый въ рухлядь, и его не было видно.

Андрей Петровичъ Матовъ, глава семьи, былъ отставной учитель. Несмотря на холодъ, онъ чувствовалъ себя бодро и почти торжественно.

— Слава Богу, избавились, — началъ онъ, но не договорилъ и снова сталъ прожевывать кусокъ.

Ранній выѣздъ Матовыхъ на дачу имѣлъ протестующій и политическій характеръ. Андрей Петровичъ желалъ избавиться отъ дворниковъ, городовыхъ, отъ шпіона на углу и отъ возможности обыска.

— Обыски мнѣ смолоду надоѣли, — говорилъ онъ, — теперь конституція, я не могу выносить.

Андрей Петровичъ былъ человѣкъ костляваго сложенія, съ узкимъ лицомъ и траурными бакенбардами. Онъ носилъ длинный сюртукъ и смахивалъ на факельщика. Онъ былъ нрава меланхолическаго и раздражительнаго, и когда ссорился съ женой, то запирался въ кабинетъ на ключъ и по два дня не говорилъ ни слова ни съ кѣмъ изъ домашнихъ.

Впрочемъ, въ послѣдніе полгода съ нимъ ни разу не было припадка меланхоліи. И настроеніе у него было приподнятое. Ему было сорокъ лѣтъ отроду, онъ прослужилъ въ министерствѣ народнаго просвѣщенія пятнадцать лѣтъ, выслужилъ статскаго совѣтника, одно время стоялъ на инспекторской линіи, но до инспектора не дошелъ.

Андрей Петровичъ былъ учитель по профессіи и пристанодержатель по призванію. Онъ принималъ всякаго и никогда не спрашивалъ, въ чемъ дѣло и какая партія. Когда были эс-деки, онъ укрывалъ эс-дековъ. Послѣ того давалъ пріютъ эс-эрамъ и уже мечталъ о максималистахъ. Если бы была интеллигентная партія скопцовъ съ большою печатью, онъ и передъ ними раскрылъ бы свои двери такъ же широко и гостепріимно.

День девятаго января открылъ для него, какъ и для многихъ, новую эру. Въ этотъ день онъ бѣгалъ по улицамъ, что-то кричалъ, махалъ руками, убѣгалъ вмѣстѣ съ толпой отъ драгунскихъ разъѣздовъ. На одномъ перекресткѣ упалъ и сильно расшибся. Послѣ того онъ въ первые дни ходилъ растерянный, но потомъ съ гордостью говорилъ о себѣ, что участвовалъ въ уличной войнѣ.

Съ этого времени Андрей Петровичъ какъ будто измѣнился даже физически. Онъ сталъ казаться выше ростомъ. Быть можетъ, это происходило оттого, что теперь онъ откидывалъ голову назадъ и смотрѣлъ немного вверхъ. Онъ все-таки понюхалъ пороху, хотя изъ-за спины и во время бѣгства. Кровь брызнула мимо него и опьянила его. Никакое вино не опьяняетъ такъ сильно, какъ нѣсколько капель свѣжей человѣческой крови. Съ этого времени Андрей Петровичъ сталъ говорить о себѣ во множественномъ числѣ: мы, граждане.

Въ ближайшее время послѣ девятаго января Андрей Петровичъ участвовалъ въ различныхъ собраніяхъ, коммиссіяхъ и кружкахъ, бывалъ въ Тенишевскомъ училищѣ и въ реформаторской церкви. Два раза былъ на таинственныхъ докладахъ съ платой по пяти рублей за входъ, въ пользу голодающих рабочихъ. Но всего этого ему казалось мало. И, когда онъ вспоминалъ о своемъ прошломъ пристанодержательствѣ, ему становилось стыдно. Кто были эти таинственные гости, — все молодежь, почти дѣти. Онъ уходилъ на службу и оставался въ сторонѣ…

— Мы сами должны заняться политикой, — рѣшилъ онъ, — мы, родители.

Онъ началъ съ того, что черезъ двѣ недѣли послѣ открытія всеобщей забастовки номеръ первый торжественно подалъ въ отставку, и не просто подалъ, а въ мотивированномъ видѣ. Мотивировка была длинная и полная рѣзкостей. Она заканчивалась заявленіемъ, что Андрей Петровичъ не можетъ служить «такому правительству». Въ тѣ времена начальству приходилось выслушивать еще и не такія вещи. Оно прочитало мотивировку и даже на усъ не намотало. Однако удерживать Андрея Петровича на службѣ насильно тоже не рѣшилось. Такимъ образомъ Матовъ очутился на волѣ. Дѣла у него не было, средствъ тоже.

Андрей Петровичъ, впрочемъ, не думалъ объ этомъ. Событія пошли форсированнымъ маршемъ, исторія катилась, какъ снѣжный комъ съ горы. Были забастовки, союзы, митинги. Явочный порядокъ и явочный безпорядокъ. Почтенные люди среднихъ лѣтъ неожиданно объявлялись эс-деками. Сановники становились либералами въ ожиданіи кадетства. Начальство растерялось и умалилось. Россія была, какъ вѣсы. Въ одной чашѣ лежала диктатура графа Витте, а въ другой диктатура пролетаріата, и никто не могъ рѣшить, которая перетянетъ. Андрей Петровичъ бѣгалъ, суетился, кричалъ и на тысячу ладовъ проявлялъ свою общественность. Были минуты, когда онъ поднимался до полнаго самозабвенія и былъ готовъ бросить свою жизнь, какъ бросалъ рубли въ сборную шапку: «Нате, берите послѣдній, если такъ нужно». Сорокатысячная толпа шла по Невскому. Несли знамена и пѣли. Онъ шелъ вмѣстѣ съ другими и пѣлъ и, кажется, плакалъ. Въ переулкахъ стрѣляли. Но ему не было страшно. Онъ не былъ обыватель, и даже не былъ гражданинъ земли русской, онъ былъ песчинка. И толпа была, какъ смерчъ въ пустынѣ. Смерчъ идетъ впередъ и восходитъ вверхъ. Въ немъ движутся песчинки и тонутъ въ вихрѣ.

Екатерина Сергѣевна Матова была дама сѣрая, сонная, сырая. Она поздно вставала, пила кофе, потомъ забиралась на диванъ и брала старую книжку «Новаго Журнала Иностранной Литературы». Больше всего любила читать про Шерлока Холмса. Послѣ обѣда раскладывала пасьянсъ «на исполненіе желаній». Самая живая страсть ея была — лѣчиться. Она ѣздила отъ врача къ врачу, принимала сильно дѣйствующія средства. Раза два чуть не отравилась.

Иногда на нее находили припадки энергіи. Она принималась за хозяйство и начинала обыкновенно съ самой грубой работы, пробовала мыть полы, стирать бѣлье, но бросала на половинѣ и ложилась съ мигренью на диванъ. Изъ себя она была блондинка, съ волосами въ видѣ конскаго хвоста свѣтлой масти. Этотъ хвостъ плохо держался на затылкѣ и постоянно съѣзжалъ внизъ. Она ловила его на полдорогѣ и водворяла обратно.

Кухарка была высокая, толстая, прямая, съ рябымъ лицомъ. Имя ея было Степа, но ее чаще звали Ступа, и она не обижалась. Горничная была Анисья, лѣтъ сорока, безъ одного зуба во рту, но очень гульливаго нрава. Къ ней постоянно ходили какіе-то масленники, мороженники и даже одинъ золотарь. Но Ступа выгнала его изъ кухни. Къ Ступѣ никто ее ходилъ, тѣмъ не менѣе у нея былъ грудной, шестимѣсячный ребенокъ. Для ребенка Ступа держала няньку Настьку, дѣвченку лѣтъ двѣнадцати, которой платила три рубля въ мѣсяцъ. Свое жалованье Ступа получала неаккуратно, но Настькѣ платила исправно. Настька была дѣвченка шустрая и все шмыгала за ворота.

У Матовыхъ былъ только одинъ сынъ Сережа, мальчикъ лѣтъ восьми. У него не было няньки, и вообще на него мало кто обращалъ вниманія. Онъ былъ мальчикъ тихій, все сидѣлъ въ уголку, складывалъ кубики или перебиралъ картинки. Зимою его некому было водить на прогулку, и онъ сидѣлъ дома, какъ арестантъ, по цѣлымъ недѣлямъ. Онъ былъ доволенъ раннимъ переѣздомъ на дачу еще больше своего отца и все посматривалъ на дверь, собираясь улизнуть.

II.

Ужинъ кончился. Женщины стали раскладывать вещи. Андрей Петровичъ взялъ шапку и пошелъ со двора. Онъ не любилъ домашней возни и, когда мыли полы или стряпали къ празднику, всегда уходилъ изъ дому съ утра.

Онъ дошелъ, не торопясь, до полотна желѣзной дороги, посмотрѣлъ по сторонамъ, не идетъ ли поѣздъ, потомъ перешелъ черезъ полотно и вошелъ въ сосновый лѣсъ. Лѣсъ былъ высокій, прямой. Почва ровная, какъ столъ. Она поросла травою, низкой, зеленой и жесткой. И сосны походили на колонны, или на высокія свѣчи изъ коричневаго воску. Пахло смолой, и ступалось какъ-то особенно бодро. Потомъ дорога стала спускаться внизъ по торфянымъ лужамъ и грудамъ сыпучаго песку.

На морѣ было тихо. Только багровые, слегка дымные лучи стояли короткимъ вѣнцомъ надъ послѣдней искрой, потухавшей на западѣ. Узкія волны ползли на песокъ лѣниво и томно, одна, потомъ другая, потомъ еще другая. Онѣ были бурыя и густыя, какъ медъ, и ложились у берега, какъ длинныя, мелкія, слегка вздутыя складки.

Въ глубинѣ залива вода мерцала, и таяла, и сливалась съ туманомъ. И надъ обширнымъ смутнымъ и гладкимъ зеркаломъ всплывалъ Кронштадтъ, какъ сказочный городъ Китежъ. Широкій соборъ казался облачнымъ, почти прозрачнымъ, и по обѣ стороны дымились трубы, такія смутныя, пепельныя, прямыя. Налѣво бѣлый куполъ Сестрорѣцкаго курорта выступалъ стройными гранями, какъ греческій храмъ, брошенный прихотью судьбы на этотъ низкій и сѣрый берегъ.

Людей на берегу не было. Только купальныя будки стояли странными группами и какъ будто кого-то ждали и время отъ времени неожиданно и сердито крякали полуоткрытою дверью. Онѣ походили на финновъ изъ деревни Калакаланды и были такія же деревянныя, приземистыя, квадратныя. Онѣ стояли на берегу и поджидали дачниковъ.

У самой воды стоялъ старичокъ въ сѣромъ и смотрѣлъ вдаль. Андрей Петровичъ подошелъ почти машинально и всталъ рядомъ. Старичокъ поднялъ голову, посмотрѣлъ на вновь пришедшаго и хотѣлъ было отвернуться, но потомъ задержалъ свой взглядъ съ вспоминающимъ усиліемъ.

«Гдѣ я видѣлъ его? — подумалъ Матовъ. — Въ банкѣ, на семейномъ вечерѣ или на народномъ митингѣ?»

— Мы, кажется, съ вами уже имѣли удовольствіе, — выговорилъ онъ вслухъ свою мысль.

Старичокъ кивнулъ головой.

— Да, встрѣчались, на вечерѣ у Сомовыхъ, — сказалъ онъ отрывисто.

— У Сомовыхъ, — любезно повторилъ Андрей Петровичъ. — Теперь, я полагаю, мы съ вами сосѣди по дачному мѣсту. Въ такомъ случаѣ позвольте представиться: Матовъ, учитель. Бывшій, — прибавилъ онъ значительно.

Старикъ протянулъ руку. Рука у него была маленькая, нервная, совсѣмъ женская. Весь онъ былъ тоненькій, аккуратный, и пальто у него сидѣло въ талію, по-дамски.

— Я — Клюевъ, бухгалтеръ. А бывшій или нѣтъ — самъ не знаю, — прибавилъ онъ послѣ паузы.

«Стало быть, также и въ банкѣ», подумалъ Матовъ.

Они стояли рядомъ и смотрѣли на море. Становилось темнѣе. Вода пріобрѣла сѣрый, печальный оттѣнокъ. Лицо старика тоже было печально.

— Помните, на митингѣ? — тихо заговорилъ онъ.

«Стало быть, и на митингѣ», подумалъ вскользь Матовъ.

— Въ тотъ день на митингѣ — повторилъ старикъ, — N-скій говорилъ: (онъ назвалъ имя извѣстнаго кадетскаго оратора): — «Свобода идетъ, какъ невѣста съ сіяющимъ факеломъ. Будетъ новый порядокъ, ни единый волосъ не упадетъ ни съ чьей головы». — А я стоялъ и думалъ: «Сколько еще головъ должно упасть, чтобы былъ порядокъ».

— Какъ сколько головъ?

Матовъ вздрогнулъ и даже отодвинулся. Его политическіе планы были мирные. Онъ любилъ говорить на тему о томъ, что общество должно сплотиться и «остановить кровопролитіе».

— Много головъ, — сказалъ старичокъ, — много жизней.

Онъ кивалъ головой съ грустнымъ убѣжденіемъ, какъ будто итогъ подводилъ въ кровавомъ синодикѣ.

Клюевъ, Иванъ Матвѣевичъ, былъ обыватель, зараженный той же бациллой политической смуты. Онъ прослужилъ бухгалтеромъ двадцать лѣтъ въ большомъ полуказенномъ учрежденіи, денегъ не нажилъ, зато женился уже въ зрѣлыхъ лѣтахъ и все-таки нажилъ полдюжины дѣтей. Во всю свою долгую жизнь онъ былъ образцомъ аккуратности. Только три раза пропустилъ службу, и въ итогахъ его не попадалось ошибокъ. Если у него и были такъ называемыя идеи, онъ никому не говорилъ о нихъ ни слова. И его ставили въ примѣръ молодымъ легкомысленнымъ писцамъ.

Никто не могъ рѣшить, съ какого времени сталъ задумываться Иванъ Матвѣичъ. Онъ вообще былъ человѣкъ тихій и немногословный. И времена были такія, что молодые люди кричали, а пожилые ходили задумчивые. Даже октябрьскіе дни не произвели на Клюева никакого видимаго впечатлѣнія. Къ поздравленіямъ по поводу свободы онъ отнесся странно и холодно. И старшій дѣлопроизводитель изъ иностраннаго отдѣла мысленно даже обозвалъ его черносотенцемъ.

Перемѣна обнаружилась мѣсяца черезъ два, довольно неожиданно. Въ одно воскресное утро Иванъ Матвѣичъ шелъ по улицѣ. На улицѣ собиралась манифестація, жидкая и малоудачная. Человѣкъ тридцать подростковъ, съ алыми значками въ петлицахъ, сошли съ тротуара, выкинули кумачный флагъ и пошли наперерѣзъ улицы. На нихъ наскакали всадники съ шашками. Иванъ Матвѣичъ поспѣшно свернулъ въ переулокъ, подальше отъ грѣха. Но нѣсколько юношей вбѣжало въ тотъ же переулокъ, спасаясь отъ погони. Одинъ свернулъ на тротуаръ и сталъ пробѣгать мимо Клюева, но всадникъ погнался сзади, и наѣхалъ, и ударилъ наотмашь… Иванъ Матвѣичъ видѣлъ все, испуганный взглядъ, и шею, пригнутую, какъ у зайца, и блескъ стали, и кровь.

На слѣдующее утро Клюевъ пришелъ на службу и сѣлъ на свое мѣсто. Рядомъ помощникъ кассира велъ съ посѣтителемъ бѣглый политическій разговоръ, какъ часто бывало въ тѣ дни. Посѣтитель былъ купецъ, толстый, но въ тонкомъ пальто. Онъ выглядѣлъ такъ, какъ будто подъ кожей у него была шуба, мѣхомъ внутрь.

— Порядка мало, — сказалъ купецъ сердито, — оттого другъ другу головы снимаютъ.

Иванъ Матвѣичъ прислушался и вдругъ сказалъ громко и ни къ кому не обращаясь:

— Нѣтъ, много придется головъ снять, чтобы былъ порядокъ.

Сослуживцы заинтересовались и стали спрашивать почти такъ же, какъ и Матовъ.

— Какихъ головъ?

Но Иванъ Матвѣичъ не удостоилъ ихъ отвѣта.

Съ тѣхъ поръ онъ не разъ повторялъ то же заявленіе, и лицо его становилось все угрюмѣе. Какія головы нужно снять и за что именно, — онъ не объяснялъ, быть можетъ, даже и самъ не зналъ и не могъ объяснить. Иные считали его попрежнему черносотенцемъ. Другіе стали называть анархистомъ.

Мѣсяца черезъ два слухи дошли до директора: есть въ учрежденіи чиновникъ, который хочетъ головы снимать.

Директоръ раздумывалъ еще съ мѣсяцъ, потомъ призвалъ стараго бухгалтера и спросилъ:

— Правда ли, что вы хотите головы снимать?

— Я не хочу, — спокойно сказалъ Иванъ Матвѣичъ, — а нужно… Пятнадцать милліоновъ.

Директоръ не понялъ. — Пятнадцать милліоновъ рублей? — переспросилъ онъ.

— Нѣтъ, головъ, — такъ же спокойно сказалъ, Иванъ Матвѣичъ. — Изъ всего населенія пятнадцать милліоновъ головъ. А сто пятнадцать милліоновъ можно оставить.

— Зачѣмъ такъ много? — въ ужасѣ спросилъ директоръ.

— Знаете, — довѣрчиво сказалъ Иванъ Матвѣичъ. — Я хожу по улицѣ и смотрю на прохожихъ. И все какъ-то не лица попадаются, а морды звѣриныя. Даже я сталъ думать, что, можетъ быть, лучше сто пятнадцать милліоновъ головъ снять, а пятнадцать оставить.

Директоръ побоялся разспрашивать дальше, но подумалъ и неожиданно предложилъ:

— Знаете, Иванъ Матвѣичъ, вы выглядите устало. Вы бы взяли отпускъ, мѣсяцевъ на шесть.

— Не надо мнѣ отпуска, — буркнулъ Иванъ Матвѣичъ.

— Съ сохраненіемъ содержанія, — великодушно сказалъ директоръ. — Вы служите такъ давно… Я велю написать.

Такимъ образомъ старый бухгалтеръ тоже очутился безъ дѣла. Срокъ его городской квартиры кончался въ мартѣ, и онъ поспѣшилъ переѣхать на дачу, чтобы не платить вдвойнѣ за квартиру.

Иванъ Матвѣичъ жестоко скучалъ на дачѣ. Ему не хватало утренней прогулки по Невскому, швейцара, который открывалъ предупредительно двери, знакомой конторки съ высокимъ сидѣньемъ, большой книги съ плотными и бѣлыми листами, гдѣ безконечными рядами въ красныхъ и синихъ клѣткахъ тянулись колонны тщательно выведенныхъ цифръ. Колонны эти никогда не прерывались и наростали каждый день, какъ отчетливая лѣтопись. Языкъ этой лѣтописи былъ языкъ международный, понятный всему человѣчеству, и каждый знакъ говорилъ больше, чѣмъ цѣлыя страницы, исписанныя словами. Кругомъ царила бодрая, дѣловая тишина. Шуршали бумажныя деньги, золото слегка звякало о стеклянную подстилку. Мальчики перебѣгали съ чеками и документами, и мѣрно шло впередъ сложное, отвѣтственное, многомилліонное дѣло.

Теперь Иванъ Матвѣичъ остался одинъ безъ занятій, съ своими странными мыслями. Онъ хорошо владѣлъ нѣмецкимъ языкомъ, взялъ толстый романъ, попробовалъ читать. Почти тотчасъ же привычка къ методической дѣятельности заставила его завести особую тетрадь, и чтеніе превратилось въ переводъ. Однако оказалось, что цифры и беллетристика имѣютъ мало общаго. Въ романѣ говорилось о женщинахъ и любви, и старому бухгалтеру не хватало словъ ни по-нѣмецки, ни по-русски. Онъ съѣздилъ въ городъ, привезъ словарь. Какъ всѣ русскіе словари, словарь никуда не годился. Съ тѣхъ поръ Иванъ Матвѣичъ проводилъ цѣлые часы, сердито переворачивая листы и постоянно натыкаясь на такія русскія словечки: любовать, обрюзгивать, перекоробить.

Наконецъ дѣти открыли, что романъ уже переведенъ, и принесли ему русское изданіе. Иванъ Матвѣичъ не смутился. Онъ взялъ переводъ и положилъ его въ ящикъ стола. Съ тѣхъ поръ вмѣсто словаря на трудныхъ мѣстахъ онъ выдвигалъ ящикъ и заглядывалъ въ переводъ, какъ гимназисты заглядываютъ въ подстрочникъ…

— Папочка, иди чай пить!..

— А, это ты, Мися, — сказалъ Клюевъ. — Сейчасъ, Мися.

Мися была очень похожа на своего отца. Такая же маленькая, опрятная, съ тихими движеніями. Она была въ сѣромъ платьѣ. Русая коса, спущенная вдоль спины, придавала ей видъ совсѣмъ молодой дѣвочки.

Матовъ хотѣлъ попрощаться. Но Клюевъ, несмотря на свой отвѣтъ, стоялъ на мѣстѣ и о чемъ-то думалъ.

— Мамочка будетъ ждать, — напомнила Мися.

— Знаете что, — неожиданно предложилъ Клюевъ — пойдемте къ намъ чай пить!

Въ голосѣ его прозвучало радушіе, которое мало согласовалось съ его предыдущими рѣчами.

Матовъ замялся.

— Мои дома будутъ ждать, — сказалъ онъ нерѣшительно.

— А мы пошлемъ сказать, — предложилъ Клюевъ, — или ихъ тоже позовемъ.

Матовъ промолчалъ. Онъ привыкъ отдѣлять свою частную жизнь отъ общественной и даже бывать въ гостяхъ предпочиталъ одинъ безъ домочадцевъ.

III.

Они повернулись, собираясь уходить, но въ это время на морскомъ берегу недалеко отъ нихъ появилась человѣческая фигура, подальше другая, еще дальше третья. Раньше этихъ фигуръ не было видно. Онѣ какъ будто вылѣзли изъ песку или прятались въ будкахъ и теперь вышли вонъ. Быть можетъ, днемъ онѣ спали или сидѣли взаперти и только къ вечеру выходили посмотрѣть на свѣтъ Божій. Въ вечернемъ сумракѣ онѣ казались темными, грустными, таинственными.

Впрочемъ, ближайшая фигура тотчасъ же подошла и поздоровалась съ Клюевымъ.

— Здравствуйте, докторъ, — сказалъ Клюевъ, — какъ поживаете?

— Скверно, — сказалъ докторъ.

— Какъ вы думаете, господа, — обратился онъ къ Матову и Клюеву безъ всякихъ предисловій. — Эти фигуры тамъ, въ темнотѣ, не шпіоны?

— Господь съ вами, — сказалъ Клюевъ. — Вѣдь вы ихъ знаете. Это все наши, дачники.

— Вы думаете? — переспросилъ докторъ съ разочарованіемъ въ голосѣ. — Гдѣ же шпіоны по-вашему?

— Да на что они вамъ нужны? — успокаивалъ его Клюевъ. — Богъ съ ними.

— Господи, хоть бы пришли, — зашепталъ докторъ, — обыскали, одинъ конецъ.

— Въ Петербургѣ легче было, — быстро продолжалъ онъ. — Тамъ я ужъ зналъ: какъ ночь, можно ждать звонка. Здѣсь и звонка нѣтъ, да и звонить некому.

— Да ну, бросьте, — успокаивалъ его Клюевъ. — Пойдемте къ намъ чай пить!..

Они пошли назадъ къ подъему на гору. Докторъ шелъ сзади рядомъ съ Матовымъ.

— Въ Петербургѣ легче было, — повторялъ онъ. — Теперь днемъ не вижу, по ночамъ снятся. Хоть бы здѣсь охрану ввели, — простодушно прибавилъ онъ.

Докторъ Мартыновъ страдалъ модной болѣзнью, маніей полицейскаго преслѣдованія. Онъ проводилъ въ Петербургѣ мучительные дни и еще болѣе мучительныя ночи. На всѣхъ перекресткахъ ему мерещились шпіоны. Каждый вечеръ онъ пересматривалъ свои бумаги, жегъ случайныя письма, уничтожалъ газеты. Въ полночь онъ ложился въ постель и гасилъ лампу, но долго лежалъ въ темнотѣ съ раскрытыми глазами и трепетно ждалъ незваныхъ гостей. Потомъ на разсвѣтѣ просыпался и вспоминалъ: они приходятъ передъ утромъ. Послѣ того онъ уже больше не могъ заснуть. Онъ былъ человѣкъ совершенно благонадежный и ни въ чемъ не замѣченный. Но мысль объ этомъ нисколько не помогала. — Развѣ теперь разбираютъ? — говорилъ онъ себѣ, и ему становилось еще тяжелѣе на душѣ.

Чтобы избавиться отъ этого, онъ переселился въ Финляндію, но въ Финляндіи ему было еще хуже. Днемъ онъ ходилъ по пустыннымъ улицамъ и лѣснымъ дорожкамъ. Оглядывался назадъ. Никого не было, ни шпіоновъ, ни городовыхъ, ни даже просто людей. Ночь приходила. Онъ ложился въ постель, и все существо его напрягалось отъ ожиданія, жуткаго, привычнаго, почти необходимаго. Но ожидать было некого. Онъ похудѣлъ, сталъ раздражителенъ, ссорился съ случайными знакомыми и все отыскивалъ между ними подозрительныхъ людей…

Они поднялись на гору и шли по узкому проулку между двумя рядами сквозныхъ рѣшетокъ. За рѣшетками были чахлые финскіе садики и деревянныя дачи. Тамъ и сямъ въ окнахъ мелькали огоньки, которые свидѣтельствовали о томъ, что дачи уже заняты.

— Сколько ихъ пріѣхало, — сказалъ Матовъ съ невольнымъ облегченіемъ. Послѣ этого вечера въ немъ уже возникало смутное опасеніе, что въ Калакаландѣ будетъ скучно.

— А вотъ посмотрите, — указалъ Клюевъ.

На правой сторонѣ среди большого двора, усаженнаго рѣдкими деревьями, стоялъ высокій домъ, двухъэтажный, съ башней наверху и узкимъ вымпеломъ на длинномъ флагштокѣ. Всѣ окна сверху донизу, включая и башню, были ярко освѣщены. Изъ верхняго этажа неслись звуки фортепіано и веселые дѣтскіе голоса. Фортепіано играло вальсъ, и дѣти, повидимому, плясали. Маленькія тѣни поминутно мелькали на оконныхъ занавѣскахъ. Въ тишинѣ финской деревни этотъ ярко освѣщенный домъ казался волшебнымъ замкомъ, полнымъ живого шума и веселья.

Клюевы жили за угломъ въ длинномъ одноэтажномъ домѣ, построенномъ со всѣми удобствами дачной архитектуры. Ко всѣмъ четыремъ стѣнамъ были пристроены стекольчатыя веранды, каждая съ своимъ особымъ выходомъ. Веранды походили на теплицы безъ цвѣтовъ, но сидѣть въ нихъ было тѣсно и неудобно. Изъ-за нихъ было темно почти во всѣхъ комнатахъ.

Комнаты были небольшія, онѣ ютились по стѣнамъ, выглядывая подслѣповатыми окнами, гдѣ придется, изъ-за стеклянной спины пристроекъ. Въ центрѣ дома была оставлена столовая, очень большая и совершенно темная. Здѣсь даже лѣтомъ нельзя было сидѣть безъ лампы. Быть можетъ, неизвѣстный архитекторъ строилъ эту дачу по античнымъ образцамъ, въ новѣйшей финской передѣлкѣ. Если бы сорвать крышу надъ столовой, вмѣсто обѣденнаго стола устроить фонтанъ, а комнаты кругомъ обратить въ спальни, то вышло бы хорошо устроенное древнеримское жилище.

Впрочемъ, теперь въ полуантичной столовой было свѣтло и уютно. Большая висячая лампа ярко горѣла надъ квадратнымъ столомъ. Самоваръ шипѣлъ. Вся семья Клюева сидѣла въ сборѣ, ожидая отца. Матовъ сталъ считать, насчиталъ восемь молодыхъ лицъ, потомъ вспомнилъ, что нужно прибавить Мисю, пересчиталъ снова, и вышло уже одиннадцать.

— Какъ ты долго папочка… — съ легкимъ упрекомъ сказала хозяйка Клюеву.

Она была маленькая, опрятная, съ мелкими чертами лица, одновременно похожая на Мисю и на своего мужа. Матовъ отмѣтилъ, что она назвала его: «папочка», точно такъ же, какъ Мися.

Кромѣ домашнихъ въ комнатѣ было еще двое гостей. Одинъ былъ высокій мужчина, съ русой бородой и хитрыми глазами. Онъ носилъ русскую одежду, сапоги съ наборомъ и черную суконную поддевку съ дутыми серебряными пуговицами. Фамилія его была Завьяловъ. Онъ былъ мелкій помѣщикъ и земскій гласный изъ одной Волжской губерніи. Въ декабрѣ его арестовали, хотѣли сослать въ Сибирь, потомъ предложили ему уѣхать за границу. — «За границу не согласенъ, — сказалъ Завьяловъ, — а въ Петербургъ поѣду». Въ видѣ компромисса власти предложили ему уѣхать въ Финляндію. Онъ жилъ въ Калакаландѣ мѣсяца три, но часто ѣздилъ въ Петербургъ и велъ переговоры о томъ, чтобы его избавили отъ финскаго изгнанія.

Мало-по-малу у него образовалось въ подлежащемъ мѣстѣ знакомство, а потомъ даже связи. И незамѣтно для себя онъ забросилъ свои личныя хлопоты и сталъ хлопотать за другихъ, за арестованныхъ студентовъ, за высланныхъ крестьянъ, за молодыхъ дѣвушекъ, «лишенныхъ столицы».

Хлопоты шли успѣшно, времена были смутныя. Начальство все озиралось по сторонамъ и высматривало «человѣка съ планомъ», досужаго алхимика, который знаетъ «секретъ». Въ одно прекрасное утро Завьяловъ совершенно неожиданно получилъ предложеніе составить частный проектъ оздоровленія Россіи…

Завьяловъ проектъ написалъ и подалъ, потомъ пріѣхалъ домой и жестоко напился. Пьянство его было тяжелое. Онъ поставилъ на столъ бутылку спирту, заперъ двери, чтобы не видѣли финны, и хлопалъ рюмку за рюмкой. И смотрѣлъ въ стѣну. Ему мерещились канцеляріи, задніе ходы, столы, покрытые сукномъ, и груды бумаги, цѣлые вороха проектовъ, каждый за номеромъ и съ препроводительной бумагой: обновленіе арміи, обновленіе мирового суда, обновленіе церкви.

— Опять пошло по-старому, — бормоталъ онъ. — Эхъ, вы…

Недѣли черезъ двѣ онъ повторилъ тотъ же самый опытъ. Привезъ спирту изъ города, заперся и выпилъ.

Его насмѣшливый языкъ сталъ злѣе, чѣмъ прежде, и не разъ доводилъ его до ссоръ съ другими соизгнанниками.

Другой гость былъ худощавый, понурый, сутуловатый. Онъ молчалъ и морщился, а Матову почему-то показалось, что у него болятъ зубы.

Клюевъ взялъ стаканъ и подсѣлъ къ понурому.

— Что, Емельянъ Васильичъ, нѣтъ телеграммы?

Понурый человѣкъ молча покачалъ головой.

— Дастъ Богъ, обойдется, — утѣшалъ его Клюевъ.

Понурый человѣкъ молчалъ. Только быстро зашевелилъ пальцами правой руки, какъ будто давая какой-то невѣдомый отвѣтъ.

Фамилія его была малорусская: Рогачъ. Онъ былъ техникъ изъ большого южнаго города, А-нска. До послѣдняго времени онъ жилъ, какъ живутъ всѣ люди, имѣлъ хорошее мѣсто, сбереженія въ кассѣ, жену и троихъ малолѣтнихъ дѣтей. Потомъ разразилась декабрьская смута, и ротмистръ Кшепшицюльскій сталъ проявлять иниціативу. Начались погромы, самооборона, баррикады красныхъ и вооруженные походы черныхъ.

Емельянъ Рогачъ въ борьбѣ партій не участвовалъ, но на бѣду свою онъ вспомнилъ о законности и подбилъ мѣщанъ жаловаться губернатору. Онъ самъ написалъ жалобу и вставилъ въ нее нѣсколько пикантныхъ подробностей. Кшепшицюльскій обозлился. Очень скоро Рогачу пришлось бросить насиженное мѣсто и убѣжать изъ А-нска прямехонько въ Финляндію. Жена не могла послѣдовать за нимъ. Она была на сносяхъ и должна была со дня на день подарить Емельяну Васильичу четвертаго наслѣдника.

Въ Калакаландѣ Рогачъ проживалъ второй мѣсяцъ. Вѣсти изъ А-нска доходили скудныя. Страшный ротмистръ распечатывалъ письма, перехватывалъ телеграммы. Мало того, на основаніи перехваченныхъ телеграммъ и не смущаясь финляндской конституціей, онъ потребовалъ отъ Гельсингфорса выдачи «бѣглаго уголовнаго преступника, Емельяна Рогача».

Время шло. Въ А-нскѣ подготовлялся новый погромъ. Женѣ Рогача въ одну прекрасную ночь неизвѣстные люди перебили стекла въ окнахъ. Роды тоже уже должны были наступить. А между тѣмъ извѣстій больше не было. Емельянъ Васильичъ далъ телеграмму, какъ было вновь условлено, на чужое имя. Потомъ другую. Но не получилъ отвѣта.

— Обойдется, — утѣшалъ его Иванъ Матвѣичъ.

Емельянъ Рогачъ вздохнулъ.

— Несчастный я человѣкъ, — сказалъ онъ очень простымъ тономъ, какъ будто констатируя фактъ. — Несчастныя мои дѣточки.

— А зачѣмъ вы лѣзли? — сказалъ раздражительно Клюевъ. — Ежели дѣточекъ жалко, не за чѣмъ было лѣзть въ революцію.

— Я въ нее не лѣзъ, — сказалъ Рогачъ также просто, — она сама въ меня влѣзла.

Пришли еще гости. Веденяпинъ, народный учитель, огромный и неуклюжій, какъ молодой жирафъ, и два пріятеля, Мытниковъ и Аронсъ. Оба они были провинціальные газетчики изъ одного и того же города, Мытниковъ былъ с.-р., Аронсъ — с.-д. Вначалѣ они издавали вмѣстѣ одну газету и на ея столбцахъ вели усердную полемику. Потомъ каждый обзавелся особымъ органомъ. Полемика продолжалась, но скоро обѣ газеты попали подъ судъ… Судъ проявилъ быстроту и безпристрастіе и въ одинъ день вынесъ два приговора. И оба гласили: на одинъ годъ въ крѣпость. Осужденные полемисты спаслись въ Финляндію, въ надеждѣ на близкую амнистію. Они поселились въ гостиницѣ въ одномъ и томъ же номерѣ, брали одинъ обѣдъ на двоихъ и расходы дѣлили пополамъ. Еще одна черта. Лютые спорщики, они не любили спорить дома и уходили для состязаній въ гости, чаще всего къ Клюеву.

IV.

Дѣти пересѣли за отдѣльный столъ и весело разговаривали. Андрей Петровичъ опять сталъ считать: одинъ, два, пять, одиннадцать, — и сбился. Онъ не вытерпѣлъ и спросилъ Клюева: «Неужели это все ваши дѣти?»

— О, нѣтъ! — живо возразилъ Клюевъ. — Нашихъ шестеро.

Онъ глянулъ въ дѣтскую сторону. — Нѣтъ, постойте, семеро.

Кругомъ разсмѣялись.

— Чего же вы смѣетесь? — сказалъ Клюевъ. — Еще Петя — нашъ племянникъ, на праздники пріѣхалъ. — Онъ указалъ на мальчика лѣтъ пятнадцати, рябого со стриженной головой и большими утомленными, глазами. — А другіе въ гости пришли.

Матовъ опять посмотрѣлъ и безъ всякаго труда выдѣлилъ шесть человѣкъ, собственныхъ дѣтей Клюева. Всѣ они были очень схожи, маленькія, опрятныя, съ легкими движеніями, съ тихимъ упрямствомъ въ лицѣ. Двое были мальчики погодки, оба гимназисты, второго и третьяго класса. Трое другихъ были значительно моложе. Шестая была старшая Мися.

Семья у Клюева была хорошая, дружная. Всѣ дѣти исправно учились, не затѣвали «исторій» и не просили денегъ. Вдобавокъ, каждый изъ старшихъ имѣлъ сверхштатный талантъ. Мися рисовала по фарфору, Вася игралъ на скрипкѣ. Двѣнадцатилѣтній Матюша удачно мастерилъ. Чинилъ замки, клеилъ коробки, лакировалъ скамеечки для ногъ.

Клюевъ опять посмотрѣлъ въ дѣтскую сторону.

— Мамаша, а гдѣ учитель? — спросилъ онъ, обращаясь къ женѣ.

— Книжку читаетъ, — отвѣтили хоромъ младшія дѣти. — Мы позовемъ.

— Володя, Владиміръ Александровичъ!

— Иду, — раздался голосъ изъ боковой двери. Въ комнату вошелъ студентъ въ тужуркѣ и косовороткѣ, высокій, бѣлокурый, съ длинными руками и неловкими движеніями.

— А, молодое поколѣніе, — привѣтствовалъ его Завьяловъ. — Гдѣ же вы прячетесь? Мы тутъ готовимъ на васъ такое активное выступленіе…

Студентъ посмотрѣлъ непріязненно и сухо поздоровался. Онъ не могъ удержать смущенія предъ этой широкой безцеремонной насмѣшкой. Когда Завьяловъ смѣялся, въ немъ все смѣялось, глаза и зубы, и серебряныя пуговицы на груди, и носки лакированныхъ сапогъ.

— Сюда, садитесь, Володя! — кричали дѣти наперерывъ, очищая мѣсто на томъ и на другомъ концѣ стола.

Студентъ чинно подошелъ, взялъ стаканъ, молча усѣлся съ краю и сталъ сосредоточенно пить чай.

Владиміръ Александровичъ Юракинъ былъ учитель младшихъ дѣтей Клюева. Онъ жилъ у Клюевыхъ въ городѣ и вмѣстѣ переѣхалъ на дачу. Лицо у него было нелюдимое и какое-то переходное, дѣтскіе глаза и подбородокъ, требовавшій бритвы. Привычки у него тоже были смѣшанныя. Днемъ онъ готовъ былъ принимать участіе во всѣхъ дѣтскихъ играхъ, даже скакалъ съ мальчиками на одной ножкѣ взапуски. А ночь просиживалъ до разсвѣта надъ философскими книгами. Онъ много читалъ въ разныхъ отрасляхъ знанія. Въ литературѣ былъ поклонникомъ Каменскаго и Кузмина, въ философіи спиритуалистомъ и ницшеанцемъ, а въ политикѣ крайнимъ лѣвымъ, лѣвѣе эс-эровъ. Впрочемъ, онъ никогда не спорилъ со старшими, и клюевскіе гости считали его юнцомъ.

Съ дѣтьми у него были самыя простыя отношенія. Они называли его Володя, и даже Володька, и днемъ безъ старшихъ говорили ему: ты. Случалось, что дѣти ругались и даже дрались съ нимъ. Но когда онъ уѣзжалъ въ Петербургъ, дѣти плакали, капризничали и все бѣгали на станцію высматривать приходящіе поѣзда. Ѣздилъ онъ въ Петербургъ часто, большей частью возвращался въ тотъ же день, но случалось, проживалъ въ Петербургѣ два или три дня.

Чай отпили, но никто не хотѣлъ уходить.

— Можетъ, въ винтъ сыграемъ, — внезапно предложилъ Завьяловъ, но на него посмотрѣли съ презрѣніемъ.

— Какой винтъ, — сказалъ Веденяпинъ басомъ. — И такъ завинтили насъ.

Онъ любилъ старыя, всѣмъ давно знакомыя остроты. Впрочемъ, его дѣйствительно завинтили. Со службы его прогнали, сбереженій у него не было, и жить было совсѣмъ нечѣмъ. Чай, выпитый въ гостяхъ, часто служилъ ему обѣдомъ. Госпожа Клюева старалась его прикармливать, но онъ угрюмо уклонялся и послѣ нѣсколькихъ попытокъ сталъ относиться непріязненно даже къ чаю.

— Ну, давайте языкомъ винтить, — сказалъ Завьяловъ насмѣшливо.

Общій разговоръ вспыхнулъ сразу, какъ порохъ.

— Кто виноватъ? — говорилъ Веденяпинъ басомъ, дѣлая ударенія на о. — Подайте мнѣ виноватаго.

— Кто же? — сказалъ Завьяловъ съ хитрой усмѣшкой. — Конечно, правительство.

Веденяпинъ сердито засопѣлъ, въ отвѣтъ на усмѣшку, но Матовъ успѣлъ предупредить его.

— Кто виноватъ? Мы сами. Кто больше?

Съ разныхъ сторонъ возражали, но Матовъ кричалъ громче всѣхъ.

— Мы виноваты. Мы прячемся за дѣтскими спинами, мы устраняемся, мы позволяемъ дѣлать надъ нами все что угодно.

— Что же намъ дѣлать? — спросилъ Завьяловъ.

— Мы должны основать собственную партію, — кричалъ Матовъ.

— Ого, — Завьяловъ свистнулъ. — Мало вамъ старыхъ на нашу голову?

— Мало, конечно, мало. Мы должны основать партію гражданъ, партію порядочныхъ людей…

— Я ненавижу партіи, — сказалъ неожиданно Клюевъ съ дрожью въ голосѣ.

— Ну, все равно, группу безпартійныхъ.

— И безпартійныхъ ненавижу.

Но Матовъ не смущался. — Все равно, какъ и гдѣ, мы должны сплотиться и крикнуть имъ, тѣмъ — «Руки прочь, довольно безобразничать!..»

Завьяловъ насмѣшливо сморщилъ губы. — Такъ они васъ и послушаютъ. Вотъ остановятъ на Невскомъ тридцать тысячъ человѣкъ и станутъ обыскивать; и будутъ стоять, какъ бараны.

— Если бы я былъ правительство, — сказалъ Завьяловъ съ внезапной злостью, — я бы вамъ показалъ рабочія массы…

— Вы — черносотенецъ, — сказалъ Аронсъ съ такой же злостью. — Народное самосознаніе…

— Я бы вамъ устроилъ народное самосѣченіе. Розги механическія завелъ бы… Нѣтъ, я бы изъ васъ вышибъ искру пламени…

Они смотрѣли другъ на друга, какъ враги, но Матовъ успѣлъ внести примирительную ноту.

— Господа, полно ссориться, — сказалъ онъ. — Что намъ дѣлить? Мы всѣ виноваты и всѣ сознались. Раньше мы уклонялись, увѣряли: «я не я и лошадь не моя». Теперь махнули рукой и сказали себѣ и правительству: «Да, мы виновны и не заслуживаемъ снисхожденія. Будь, что будетъ».

— Вотъ это правда, — сказалъ Завьяловъ, успокаиваясь. — Пусть дѣлаютъ надъ нами, что имъ угодно. Мы стерпимъ.

И всѣ полуэмигранты, выбитые изъ привычной колеи, почувствовали справедливость этихъ словъ.

— Будь, что будетъ, — повторилъ Аронсъ. — Что-нибудь непремѣнно будетъ.

— Тридцать лѣтъ мы сидѣли сиднемъ у моря и ждали погоды, — продолжалъ Матовъ, — теперь погода пришла. Мы плывемъ.

— Плывемъ, — сказалъ Аронсъ, — но не знаемъ куда.

— Куда-нибудь выплывемъ, — весело сказалъ Матовъ, — какъ въ пѣснѣ поется:

Смѣло братья. Вѣтромъ полный,

Парусъ мой направилъ я.

Дачники развеселились. На столѣ появились бутылки, одна съ столовымъ виномъ, другая съ густой коричневой наливкой мѣстнаго производства.

— Старики, давайте запоемъ, — предложилъ Завьяловъ. — Это самое «Море».

— Запоемъ, — согласился Матовъ.

Но туда выносятъ волны

Только смѣлаго душой…

Слова пѣсни были гордыя, вызывающія, но вмѣстѣ съ весельемъ у всѣхъ было совсѣмъ другое чувство: будто море бушуетъ, и ночь стоитъ надъ моремъ, и берега не видно, — и они плывутъ въ лодкѣ, среди валовъ, окруженные пѣною, но не знаютъ куда…

Матовъ вернулся домой поздно ночью. Они шли вмѣстѣ съ Завьяловымъ и говорили о Клюевѣ.

— Отчего онъ такой?.. — спросилъ Матовъ и не зналъ, какъ формулировать дальше свою мысль.

Завьяловъ усмѣхнулся: — Онъ вольнаго барана во снѣ увидѣлъ.

— Какого вольнаго барана?

— А помните у Щедрина: домашній баранъ вольнаго барана во снѣ увидѣлъ и затосковалъ. Мѣста не могъ найти, умеръ съ тоски. Вотъ это самое. Одно у Щедрина неправильно. Мирный баранъ былъ мирный и остался до самой смерти. А на дѣлѣ выходитъ, что послѣ такого сна у барана бываетъ тоска свирѣпая и красное въ глазахъ. — И всѣ мы такіе же бараны, — прибавилъ онъ, — бараны, бя!.. Тоска свирѣпая.

Онъ выпилъ у Клюева, и на вольномъ воздухѣ его разобрало.

На перекресткѣ они разстались, и Матовъ дошелъ до своей квартиры. Вещи были разложены. Сережа спалъ. Но Екатерина Сергѣевна сидѣла съ заспанными глазами и раскладывала пасьянсъ. Карты были старыя, обитыя по концамъ и совсѣмъ черныя отъ употребленія.

— Ты не спишь? — спросилъ Матовъ съ бѣглымъ неудовольствіемъ, проходя въ свой кабинетъ.

— Не сплю, — вяло сказала Екатерина Сергѣевна и переложила короля.

— Меня караулишь, — сказалъ Матовъ саркастически, снимая сюртукъ.

— Я не караулю, — сказала Екатерина Сергѣевна, — у меня денегъ не хватило.

— Какъ? — воскликнулъ Андрей Петровичъ. — Я далъ тебѣ пятьдесятъ рублей.

— Я всѣ истратила, — сказала жена, — и еще не хватило.

— Куда вы, бабы, деньги тратите? — раздраженно заговорилъ Матовъ. — Все вамъ мало. Какъ въ яму бросаете.

Екатерина Сергѣевна молчала и перекладывала карты.

— Изъ-за васъ нельзя думать ни о чемъ благородномъ, — крикливо сказалъ Матовъ.

— Я не виновата, — тупо сказала жена.

— И я не виноватъ… — Проклятая дверь! — Онъ ткнулъ дверь кабинета къ себѣ, но она не поддавалась.

— Хоть пять рублей дай! — поспѣшно сказала жена. Матовъ сердито вытащилъ кошелекъ и вытрясъ содержимое его на столъ.

— На, обирай!

«Завтра попытаюсь у Клюева занять, — думалъ онъ, укладываясь на дачномъ диванѣ и стараясь подобрать ноги, которыя все перелѣзали черезъ боковыя перильца. — Ну, жизнь»…

И передъ тѣмъ, какъ заснуть, онъ думалъ о томъ, что въ концѣ концовъ онъ существуетъ для этихъ женщинъ, для Ступы съ нянькой, и для Анисьи съ мороженникомъ, и для этой сырой дамы съ распущенными волосами. Онѣ собрались вокругъ него и живутъ отъ него, и у него никогда не хватаетъ денегъ на ихъ потребу.

— Ну, жизнь, — повторилъ онъ, и ему стало жаль самого себя до крайности, почти до слезъ.

— Уйти бы куда, — подумалъ онъ, — да развѣ онѣ отпустятъ?

На этой мысли онъ заснулъ. Ему снилось море. На морѣ была буря, но они отплывали въ лодкѣ, онъ и Клюевъ и другіе мужчины-дачники. Дамы стояли на берегу съ прислугой и дѣтьми. Онѣ что-то кричали. Но шумъ прибоя заглушалъ ихъ голоса. Екатерина Сергѣевна стояла впереди и кричала громче всѣхъ. И прислушавшись, онъ разобралъ: «Дай мнѣ денегъ, дай мнѣ хоть пять рублей!»

V.

Въ домѣ Клюева на чердакѣ было три свѣтелки. Въ нихъ спали старшія дѣти, два гимназиста вмѣстѣ и Петя съ учителемъ, тоже вмѣстѣ. Мися помѣщалась одна, въ маленькой комнаткѣ, окно которой выходило на востокъ.

Солнце только что взошло, другія дѣти еще спали. Мися вскочила съ постели, сунула ноги въ туфли, потомъ накинула старую шубку, которая служила ей вмѣсто халата. Ночью въ свѣтелкѣ было очень холодно, но теперь быстро теплѣло. Вся комната была залита радостнымъ, румянымъ свѣтомъ. Мися встала противъ окна и принялась смотрѣть на солнце. Глаза ея слезились. Солнце стало большое, красное, какъ огонь. Оно разстилалось на полнеба. Потомъ все небо стало, какъ одинъ сплошной пылающій костеръ. Мися отвела глаза, но вся голова ея была полна свѣтомъ, передъ глазами бѣгали красные круги и даже въ ушахъ звенѣло яркое, малиновое, трепещущее пламя. Мисѣ казалось, что солнце, это — море и она купается въ немъ, таетъ и не тонетъ, горитъ и не сгораетъ.

Стоя въ солнечныхъ лучахъ, Мися стала молиться яркому свѣтилу. Раньше въ дѣтствѣ она постоянно молилась простыми наивными словами.

— Боже, помилуй папу и маму; Боже, помилуй Мисю и Васю и братца Матюшу.

Мися добросовѣстно пересчитывала всѣхъ и никого не пропускала. Теперь Мися молилась не словами и даже не мыслями, она молилась ощущеніями, смутными, яркими и трепетными. Какъ будто душа ея была озеро, и солнечные лучи играли въ этомъ озерѣ вспышками отвѣтнаго отраженія.

Она стояла передъ окномъ, какъ птица, готовая взлетѣть, и все тѣло ея тянулось къ свѣту. Ея распущенныя косы пылали золотомъ, и шубка распахнулась, и полуобнаженныя плечи согрѣлись и порозовѣли. Слезы, которыя стояли въ ея глазахъ, были въ одно и то же время слезы физическаго ослѣпленія и душевнаго восторга передъ нестерпимымъ блескомъ побѣдоноснаго свѣтила…

Матовъ проснулся въ десять часовъ утра и тотчасъ же схватился за газеты. Это тоже была новая привычка послѣдняго времени. Прежде онъ, бывало, не читалъ газетъ по цѣлымъ недѣлямъ. Да и читать было нечего. Теперь онъ не могъ жить безъ газетъ, какъ пьяница безъ водки. И, когда газеты запаздывали, онъ нервничалъ и не могъ пить чаю.

И каждый разъ, когда онъ разворачивалъ листъ, ему казалось, что сейчасъ онъ вычитаетъ что-то совсѣмъ новое, поразительное, — что совершенно измѣнитъ теченіе исторіи и собственную жизнь его, Матова.

Въ то время волна экспропріацій только начиналась. Но во всѣхъ концахъ Россіи происходили убійства, частью политическія, частью загадочно-двусмысленныя или просто безсмысленныя. Были казни, были погромы. Изъ Балтійскаго края ежедневно сообщали о плѣнникахъ, разстрѣлянныхъ по дорогѣ, «при попыткѣ къ бѣгству».

Матовъ прочелъ длинный итогъ всевозможнаго кровопролитія и ощутилъ знакомое возбужденіе, тоскливое и захватывающее. Душа его какъ будто окунулась въ кровавую ванну. Онъ выглянулъ изъ окна; было свѣтло и тихо, птицы чирикали. День обѣщалъ быть ясный и теплый, теплѣе вчерашняго.

«Куда идти? — подумалъ онъ уныло. — Какъ здѣсь безлюдно! Развѣ махнуть въ Петербургъ?»

Но день былъ воскресный. Матову казалось, что въ Петербургѣ онъ не найдетъ никого. Ибо всѣ разбрелись по такимъ же тихимъ дачнымъ закоулкамъ.

Онъ больше не могъ оставаться въ комнатѣ. Онъ наскоро допилъ свой чай, теплый, сладкій и липкій, какъ подслащенное лѣкарство, и выбѣжалъ на улицу.

Въ Калакаландѣ была только одна дорога для прогулокъ. Черезъ четверть часа онъ опять былъ внизу, на морскомъ берегу. Море было тихо, какъ будто совсѣмъ заснуло. Лишь далеко впереди двѣ черныя точки медленно двигались одна вслѣдъ за другой. Это были финскія лодки. Онѣ ѣхали черезъ заливъ на праздникъ въ Куэнсу.

Клюевъ тоже былъ на берегу. Онъ сидѣлъ на плоскомъ камнѣ и держалъ въ рукахъ такой же газетный листъ. Сидѣлъ онъ странно, на самомъ краешкѣ камня и больше на корточкахъ, какъ тушканчикъ или кузнечикъ, готовый вспрыгнуть.

— Когда же это кончится!

Матовъ подошелъ и безъ дальнихъ объясненій ткнулъ рукою въ газетный листъ. Онъ забылъ даже поздороваться. Впрочемъ, у него было такое ощущеніе, что въ Калакаландѣ здороваться не нужно. Они жили, какъ въ смежныхъ номерахъ одной и той же гостиницы. И послѣ вчерашняго вечера Матову казалось, какъ будто они еще не успѣли разстаться.

Клюевъ покачалъ головой.

— Смертоубійство? Никогда не кончится… Вотъ посмотрите!

Рядомъ на пескѣ сидѣла ворона и клевала рыбу. Рыба была свѣтлая, свѣжая, очевидно, только что изловленная. Ворона, должно быть, украла ее у рыбаковъ изъ послѣдняго улова. Или рыба ушла изъ невода и потомъ прибилась къ берегу. Подъ сильными ударами чернаго клюва во всѣ стороны летѣла серебряная чешуя.

— Какъ людямъ не убивать? — сказалъ Клюевъ. — Птицы и звѣри, и вся тварь убиваетъ другъ друга и тѣмъ питается.

— То люди, а то звѣри, — возразилъ Матовъ.

— Природа вообще, — сказалъ Клюевъ. — Говорятъ: правительство казнитъ. А кто даетъ правительству примѣръ? Вся природа и самъ Богъ. Природа почище казнитъ, да ничего не подѣлаешь.

Онъ говорилъ печально и спокойно и время отъ времени заглядывалъ въ газетный листъ, какъ будто это была хартія природы и онъ вычитывалъ оттуда ея жестокіе приговоры.

— Пойдемте куда-нибудь, — взмолился Матовъ.

Они шли рядомъ и молчали. Душа Матова была обмыта волной жестокости соціальной и билась въ ней, не находя исхода. Клюевъ пытался уйти дальше и глубже. Онъ думалъ объ основахъ жизни, о ширинѣ мірозданія. Вездѣ была жестокость, кровь, пышная роскошь, безумная щедрость убійства.

— Зачѣмъ? — спросилъ онъ въ сотый разъ съ тѣмъ же унылымъ удивленіемъ.

Онъ посмотрѣлъ кругомъ, потомъ вверхъ, какъ будто отыскивая отвѣтъ. Но вверху не было отвѣта. Было яркое солнце, теплое, круглое, которое поднималось къ зениту въ блѣдной сѣверной синевѣ. Но Клюеву показалось, что это солнце грозное, жгучее, убійственное, Молохъ, который убиваетъ дѣтей и пьетъ свѣжую кровь.

VI.

Мися и студентъ гуляли вдоль берега, взадъ и впередъ. Студентъ горячо говорилъ и размахивалъ руками, а Мися слушала.

— Они думаютъ: они умники, — говорилъ студентъ.

— А развѣ нѣтъ? — спросила простодушно Мися.

— А вы слыхали, какъ они разговариваютъ, — сказалъ студентъ. — Ходятъ вокругъ да около, какъ ворона вокругъ забора:

Медленнымъ шагомъ,

Робкимъ зигзагомъ.

Мися улыбнулась.

— Не смѣйтесь, — быстро сказалъ студентъ. — О, какъ я ихъ ненавижу.

— Я не смѣюсь, — оправдывалась Мися. — Я только не знаю, какъ нужно ходить.

— Самая короткая дорога — прямая, — сказалъ студентъ и тряхнулъ волосами. — Хочешь достигнуть дѣли, иди и достигни.

— Какой вы счастливецъ, Володя, — сказала Мися завистливо.

— Чѣмъ же счастливецъ? — возразилъ студентъ, однако улыбнулся. Ему стало весело отъ этой наивной полубезсознательной лести.

— Какже, — сказала Мися, — люди живутъ и достигаютъ. И вы вмѣстѣ. А я одна и въ сторонѣ.

— Ого, — сказалъ студентъ. — Люди не только живутъ, люди умираютъ.

— Я смерти не боюсь, — сказала Мися.

— Бойся, не бойся, — сказалъ студентъ, — а все равно помереть надо.

— Теперь вы смѣетесь надо мной, — воскликнула Мися. — Нѣтъ, я не могу. Владиміръ Александровичъ, ради Бога, научите, что мнѣ дѣлать.

Она подняла лицо вверхъ и даже руки сложила. Издали казалось, какъ будто она молится этому долговязому бѣлокурому студенту.

Студентъ молчалъ.

— Я все отдамъ, — сказала Мися. — Возьмите меня, испытайте меня.

— Отдать легко, — сказалъ студентъ. — Взять самому у другого, это трудно.

— Что взять? — наивно спросила Мися.

— Что будетъ нужно, — отрывисто сказалъ студентъ. — Деньги, такъ деньги, жизнь, такъ жизнь.

Мися задумалась. — Зачѣмъ брать чужую жизнь? — сказала она. — Жизнь — дорогая вещь.

Студентъ пожалъ плечами. — Они берутъ, мы тоже беремъ.

— Пусть такъ, — сказала Мися рѣшительно. — Я иду вмѣстѣ съ вами. Укажите, что я должна дѣлать.

— Я укажу, — сказалъ студентъ увѣренно. — А вы будете слушаться? — прибавилъ онъ совсѣмъ другимъ, легкомысленнымъ тономъ.

— Буду, обѣщаю!

— А клятву примете?

— Клянусь!

— Хорошо! — сказалъ студентъ. — Ну, дайте руку, товарищъ Мися!

Они взялись за руки и встали рядомъ на берегу моря, оба молодые, незрѣлые, похожіе на осеннихъ птенцовъ, которые собираются пробовать свои жидкія крылья. Говорили о страшныхъ вещахъ и обѣщали бросить судьбѣ такой вызовъ, какого еще не бывало. А судьба молча слушала и сторожила…

Черезъ два дня студентъ уѣхалъ въ Петербургъ. Передъ отъѣздомъ онъ сказалъ Мисѣ, что надо готовиться. Было условлено, что онъ напишетъ ей изъ Петербурга.

На другой день утромъ Мися сложила немного бѣлья въ ручной сакъ и стала ждать письма. Она сидѣла въ свѣтелкѣ у окна и все прислушивалась, не идетъ ли почтальонъ. Что ей предстоитъ, она не знала, только догадывалась, что предстоитъ что-то страшное и полное гибели. Но ей не было страшно. Душа ея свернулась, какъ стальная пружина, и ожидала чужого нажима, чтобы развернуться и ударить. Пружина была твердая и слѣпая. И она не думала о томъ, куда ударитъ. И еще меньше опасалась сломиться при ударѣ. Въ сущности говоря, эта тихая маленькая дѣвушка уже ушла изъ жизни и была по другую сторону Рубикона.

Письмо пришло на другой день къ вечеру. Оно все состояло изъ одной строки: «Большая Томилина улица, 11.23. Сегодня въ шесть часовъ вечера». Мися тотчасъ же сказала матери, что ѣдетъ въ Петербургъ къ подругѣ, взяла сакъ и пошла къ станціи. Черезъ три часа она была въ квартирѣ 23-й, въ домѣ номеръ 11 по Томилиной улицѣ. Въ квартирѣ жили дѣвушка и два молодыхъ человѣка. Владиміръ Александровичъ былъ здѣсь. Онъ познакомилъ Мисю съ другими жильцами квартиры и тотчасъ же ушелъ, пообѣщавъ придти завтра вечеромъ.

Мисѣ отвели комнату въ одно окно, которое упиралось въ противоположную стѣну. Другіе жильцы занимали три комнаты, которыя имѣли особый выходъ. Квартира, повидимому, была конспиративная лабораторія. Хозяева занимались опытами, возились съ кислотами. У нихъ были пятна на платьѣ. У одного на пальцѣ была свѣжая ранка, залитая коллодіемъ.

Мися, впрочемъ, мало интересовалась хозяевами и почти все время провела въ своей комнатѣ. Она была совершенно спокойна, и даже любопытство ея было мало задѣто.

— Что это будетъ? — спрашивала она себя и отъ нечего дѣлать рисовала себѣ картину за картиной.

Вотъ она пришла на пріемъ въ офиціальное мѣсто. Вышелъ молодой адъютантъ въ мундирѣ, со звономъ шпоръ. — «Мнѣ нужно видѣть его в.-п–ство». — Передъ ней сѣдой старикъ съ обрюзглымъ лицомъ и густыми бѣлыми бакенбардами. Она въ черномъ шелковомъ платьѣ. Въ рукѣ у нея письмо на толстой атласистой бумагѣ. Въ карманѣ револьверъ…

— Или, быть можетъ, это будетъ иначе, — говорила она себѣ, и ей представлялась другая картина. Карета несется, спереди драбанты, сзади велосипедисты. Она стоитъ на тротуарѣ и ждетъ минуты. Трахъ! Лошади бьются на землѣ съ переломанными ногами, кучеръ отлетѣлъ въ сторону. Передъ каретой красная лужа и какія-то сѣрыя лохмотья. Она тоже лежитъ на землѣ. Въ груди у нея желѣзный осколокъ и платье въ крови. «Ваше имя?» — злое лицо наклоняется надъ ней и задаетъ вопросъ. «Я не хочу отвѣчать на ваши вопросы!» — «Мы заставимъ васъ отвѣчать», — угрожаетъ противникъ.

Она рано легла спать и поздно встала. Владиміръ Александровичъ не пришелъ въ назначенное время, но Мися не безпокоилась. Въ полночь пришли другіе, цѣлая эскадра. У нихъ звенѣли шпоры, и въ рукахъ были свѣтлые револьверы съ взведенными курками. Жильцы квартиры заперлись и открыли перестрѣлку. Осада длилась часа четыре, и ночнымъ пришельцамъ пришлось выломать трое дверей. Мужчины однако успѣли уйти по крышамъ. Но женщина не ушла. Ее убила шальная пуля, отскочивъ рикошетомъ отъ стѣны.

Какъ только раздались первые выстрѣлы, Мися поспѣшно одѣлась, но изъ комнаты не выходила. Когда полиція вошла, она сидѣла на кровати и ждала, прислушиваясь. Ее обыскали, но ничего не нашли. Хотѣли связать ей руки, но она показалась имъ черезчуръ маленькой и жалкой. Потомъ ее посадили въ карету и повезли въ крѣпость.

VII.

Лошади мчались. Карета колыхалась на рессорахъ. Окна кареты были завѣшены чернымъ. Мися прижалась къ лѣвому углу. Въ каретѣ было тѣсно, и она инстинктивно старалась сдѣлаться еще тоньше и миніатюрнѣе. Рядомъ съ ней сидѣлъ офицеръ, высокій, статный, туго затянутый въ мундиръ. Лицо у него было молодое, красивое, надменное и длинные усы съ крѣпкими концами. Онъ держался бдительно и неспокойно. Одинъ, разъ, когда онъ нагнулся въ сторону Миси, кончикъ его лѣваго уса чуть задѣлъ Мисю по щекѣ.

На противоположной скамейкѣ сидѣли два жандарма. Оба были огромные, безстрастные, въ плотно пригнанной одеждѣ. У обоихъ были большія руки съ длинными, крѣпкими, слегка разставленными пальцами. Всѣ четыре руки лежали на колѣняхъ. Эти руки пугали Мисю, и она закрывала глаза, чтобы ихъ не видѣть.

Ворота съ грохотомъ раскрылись, потомъ закрылись.

— Прошу, — сказалъ офицеръ.

Мися вышла изъ кареты и сдѣлала шагъ впередъ.

— Позвольте, — сказалъ офицеръ и тронулъ Мисю за плечо. Мися вздрогнула и отодвинулась. Одинъ жандармъ очутился спереди, другой сзади.

— Разъ — два, разъ — два!

Мися пошла въ одной линіи съ своей стражей и невольно старалась попадать имъ въ ногу своими легкими ножками.

Мелькнули широкія сѣни, лавки у стѣнъ, солдаты съ ружьями. Потомъ Мисю ввели въ контору. Начался обыскъ. Мися подчинялась пассивно и безпрекословно. Она была въ ихъ проворныхъ рукахъ, какъ вещь, какъ разслабленная, какъ жертва гипноза.

— Переодѣньтесь!

Мися переодѣлась.

— Теперь пожалуйте!

Мися пошла за «присяжнымъ», стуча съ непривычки слишкомъ широкими котами. Стражъ обернулся и поморщился. У него было суровое лицо, окладистая черная борода, и ноги его были обуты въ мягкія валенки.

— Пожалуйте сюда!

Дверь распахнулась. Мися вошла въ камеру, и дверь опять захлопнулась. Звякнулъ одинъ замокъ, потомъ другой. Камера была большая, съ сводчатымъ потолкомъ. Стѣны были окрашены масляной краской. Съ лѣвой стороны была койка и желѣзный столикъ. Ярко сверкалъ, вдѣланный въ самую стѣну, толстый стеклянный глазъ фонаря съ электрической лампой.

Въ задней стѣнѣ подъ самымъ потолкомъ чернѣло окно, все въ частыхъ квадратахъ мелкаго свинцоваго переплета. Мися подошла и протянула руку, но рука ея не достала даже до подоконника. Она поправила полы халата, повернула назадъ и прошла по камерѣ наискось отъ угла въ уголъ. Ноги ея попали въ тропинку, выбитую въ асфальтовомъ полу ногами другихъ, прежнихъ плѣнниковъ. Она опять повернулась, прошла по тропинкѣ до задняго угла и больше не сбивалась съ нея.

Въ камерѣ было тихо. Лампа сіяла. На каждомъ шагу туфли шаркали объ полъ, и полы халата заходили другъ за друга и хлопали, какъ будто хватая Мисю за ноги. Мисѣ казалось, что она слышитъ, какъ бьется ея сердце и какъ кровь стучитъ и переливается въ вискахъ.

«Могила», подумала Мися и неожиданно вздрогнула. За окномъ раздались звуки, протяжные, жалобные, какъ будто кто ударялъ по мѣднымъ струнамъ легкими шершавыми молоточками. Та ти, та ти, та!..

«Что это? — подумала Мися. — Ахъ да, это куранты. Они одни не молчатъ въ этой безмолвной крѣпости».

Куранты заиграли и смолкли. Мися пошла по асфальтовой тропинкѣ изъ угла въ уголъ. Разъ — два, разъ — два. Она не сбивалась и не сворачивала и ходила съ неуклонной правильностью, какъ механическая кукла съ заведенною пружиной. Когда шла отъ окна, она видѣла дверь, черную, высокую, тяжелую, окованную желѣзомъ. Когда шла отъ двери, она видѣла бѣлую стѣну и въ самомъ верху широкое, приплюснутое окно съ мелкими пыльными стеклами.

Она ни о чемъ не думала, ходила, ходила. Ноги ея становились тяжелѣе, спина окостенѣла. Въ камерѣ никого не было. Она даже не сознавала, есть ли она сама или ея уже нѣтъ, и она потонула въ этой тупой безсознательной тишинѣ.

Кликъ!

Легкій щелкающій звукъ раздался за ея спиной. Мися снова вздрогнула, какъ будто кто ее укололъ сзади, и быстро обернулась. Задвижка поднялась, сверкнула стеклянная пластинка дверного глазка въ пластинкѣ мелькнулъ человѣческій глазъ, черный, подстерегающій. Потомъ задвижка опустилась, и кто-то отошелъ отъ двери тихо, почти воздушно, какъ кошка или ночная птица.

Кто это? Мися вспомнила стражей, но не могла связать ихъ грузныя фигуры съ этимъ таинственнымъ взглядомъ и легкими движеніями, У ней осталось такое чувство, какъ будто въ глазокъ заглянулъ кто-то съ того свѣта, безплотный, опасный и таинственный.

Она описала кругъ по камерѣ и встала у задней стѣны, лицомъ къ глазку. Глазокъ не поднимался. Все было тихо. Только куранты проиграли свой призывъ, разъ, другой, третій, четвертый.

— Коль славенъ! — зазвенѣли колокольчики гдѣ-то далеко, на неизмѣримой высотѣ. И Мисѣ показалось, что они тоже звучатъ оттуда, съ того свѣта.

Не можетъ вымолвить языкъ!..

Знакомая мелодія плыла въ воздухѣ, но куранты пѣли безъ словъ, и сами собой подставлялись иныя новыя слова.

— Господь великъ, — пѣли куранты.

— Навѣкъ, навѣкъ! — раздавалось въ ушахъ Миси.

Куранты умолкли. Мися прислушалась, стараясь уловить послѣдніе звуки мелодіи, потомъ остановилась и посмотрѣла кругомъ.

«Что случилось?» — подумала она съ тупымъ удивленіемъ и тотчасъ же въ ея умѣ всплыло, какъ странное эхо.

— Ваше имя?

— Эмилія Клюева.

— Признаете ли вы себя виновной?

И угрюмый отвѣтъ: «Я не хочу отвѣчать на ваши вопросы».

Было это или не было? Въ ея умѣ всплыла другая картина, дикая и смутная, какъ сонъ. Пріемная. Молодой адъютантъ со звономъ шпоръ. — «Мнѣ нужно видѣть его в.-п–ство». Сѣдой старикъ съ обрюзглымъ лицомъ и густыми бѣлыми бакенбардами. Она въ черномъ шелковомъ платьѣ. Въ ея рукѣ письмо, на толстой атласистой бумагѣ. Въ карманѣ револьверъ.

Было это, или не было, должно было быть, но еще не было?

Мися посмотрѣла и увидѣла черную дверь, окованную желѣзомъ.

«Папочка, — подумала она. — Больше никогда не увижу».

Что-то загорѣлось въ ея груди, и губы сморщились, какъ передъ плачемъ. Но слезъ не было. Въ горлѣ было сухо, голова пылала, въ ушахъ звенѣло, и кровь билась въ вискахъ.

Она прислонилась къ стѣнѣ, стараясь освѣжить свою пылающую голову.

Тукъ, тукъ, тукъ! — донесся слабый стукъ, какъ будто мышь скреблась или капли водяныя падали изъ-подъ крана.

Мися прислушалась. Разъ, два, пять, семь. Какъ будто дятелъ стучитъ о далекое дерево, слабо и однозвучно, и не хочетъ перестать.

Мися стала считать удары. Дятелъ простучалъ десять разъ и остановился. Мися переждала секунду и машинально стукнула въ стѣну.

Тукъ, тукъ, тукъ. — Опять началъ дятелъ. Мися насчитала восемнадцать разъ до новой остановки, потомъ четырнадцать. Она считала спокойно и машинально и потому не сбивалась:

«10, 18, 14. — Что это такое?» — спросила она мысленно и тотчасъ же отвѣтила.

«Это азбука. Тамъ, должно быть, человѣкъ сидитъ».

«Что такое десять?» — подумала она снова и стала считать: а —1; б —2; в — 3. Десять — к; восемнадцать — т; четырнадцать — о; к — т — о; кто?

Дятелъ стучалъ дальше, простучалъ три раза, потомъ двадцать шесть разъ.

«Кто вы?» — сообразила Мися.

Она стала отвѣчать, медленно, съ большими промежутками, выстукивая букву за буквой: — Клюева.

«Дѣло?» — стучалъ дятелъ.

И вдругъ Мисѣ показалось, что этотъ стукъ, какъ взглядъ стража и звонъ курантовъ, тоже приходитъ оттуда, снаружи, съ того свѣта.

«Какое имъ дѣло?» — подумала она сердито и отошла отъ стѣны.

Дятелъ еще постучалъ. Потомъ неожиданно глазокъ поднялся и опустился обратно.

«Такъ и есть, — подумала Мися — не нужно отвѣчать».

Въ сосѣдней камерѣ брякнулъ замокъ, и дверь заскрипѣла. Тамъ, быть можетъ, говорили, но изъ-за толстыхъ стѣнъ не было слышно ни звука.

Дятелъ пересталъ стучать и угомонился.

«Спать лягу», — подумала Мися, подошла къ кровати и подняла одѣяло. Но какъ только она легла и закрыла глаза, ей стало страшно, и въ мозгу острымъ блескомъ зажглась бдительность.

«Еще придутъ во снѣ», — подумала она.

Она вспомнила лица «присяжныхъ», широкія плечи, бороды, взгляды, упорное молчаніе.

— Нельзя спать!

Она проворно встала съ постели, сняла съ фонаря колпачокъ, уменьшавшій свѣтъ, и опять пошла въ знакомое путешествіе: дверь — окно, окно — дверь… — какъ маятникъ. Дятелъ стучалъ, но она не слушала. Куранты били четверти, и каждая четверть тянулась долго, тоскливо, и время какъ будто разбилось на части, отгороженныя звуками, и отъ этихъ вѣчныхъ перегородокъ стало, какъ безконечная лѣстница съ мелкими однообразными ступеньками.

VIII.

Два дня прошло. Мися ничего не ѣла и почти не спала. Всю ночь въ камерѣ былъ свѣтъ. Иногда послѣ полночи Мися садилась къ столу, опустивъ голову на руки, и забывалась чуткой дремотой минутъ на пять, на десять. Потомъ куранты били и будили ее, она вставала и уходила на привычную тропинку.

«Было это, или не было?» — думала она. Ей представлялась новая смутная картина: карета несется, спереди драбанты, сзади велосипедисты. Она стоитъ на тротуарѣ и ждетъ минуты.

Трахъ! Лошади бьются на землѣ съ переломанными ногами. Кучеръ отлетѣлъ; передъ каретой красная лужа и какія-то сѣрыя лохмотья. Она тоже лежитъ на землѣ. Въ груди у нея желѣзный осколокъ и платье въ крови.

— Ваше имя? — Злое лицо нагибается надъ ней и задаетъ вопросъ.

— Я не хочу отвѣчать на ваши вопросы.

— Мы заставимъ васъ отвѣчать, — угрожаетъ противникъ…

Дятелъ стучалъ утромъ и вечеромъ, но Мися не откликалась. Дверной глазокъ щелкалъ за ея спиной. Она вздрагивала, оборачивалась, ловила наблюдающій глазъ. Потомъ задвижка падала. Мися пятилась къ стѣнѣ и долго смотрѣла широкими глазами на крѣпкую черную дверь.

Но къ вечеру третьяго дня, когда она обернулась на стукъ задвижки, ей тотчасъ же показалось, что за ея спиной, въ стѣнѣ подъ окномъ, тоже мелькнула какая-то проворная тѣнь.

Она обернулась назадъ и ничего не увидѣла. Затворъ упалъ за ея спиной. Она обернулась къ двери, потомъ снова къ окну. Тѣнь перебѣжала по стѣнѣ, спряталась въ углу и потонула, какъ будто притаилась, выжидая.

«Идутъ, — подумала Мися. — Съ двухъ сторонъ».

Сердце ея трепетало. Потъ выступилъ на вискахъ. Она долго стояла и ждала, потомъ пошла и стала дѣлать оборотъ за оборотомъ, неестественно выгибая шею и стараясь одновременно видѣть, что дѣлается сзади и что спереди.

Часа черезъ два глазокъ опять поднялся, и Мися обернулась къ двери. На задней стѣнѣ тотчасъ же встала та же тѣнь и выросла до потолка, и свѣсилась надъ головой Миси, какъ черная паутина.

«Идутъ», думала Мися и вся холодѣла отъ страха.

Скоро въ обоихъ углахъ у задней стѣны оказались разныя тѣни. Онѣ перебѣгали за ея спиной, справа налѣво, слѣва направо, скрещивались, насмѣшливо подмигивали и прятались въ углахъ, молча и неотвязно наблюдая.

Когда глазокъ поднялся въ третій разъ и Мися обернулась къ дверямъ, обѣ тѣни скользнули вдоль боковыхъ стѣнъ прямо къ ней. Мися вскрикнула и обернулась къ окну. Тѣни скользнули въ углы, но не спрятались. Онѣ вышли на ярко освѣщенную средину задней стѣны, потомъ отдѣлились отъ нея и мелькнули въ воздухѣ.

Это были двѣ человѣкообразныя фигуры. Онѣ постояли минуту, какъ будто въ нерѣшимости, потомъ усѣлись на полу передъ глазами Миси.

Обѣ фигуры были черныя, мохнатыя; лица у нихъ были черныя, голыя. На головѣ поднимались бугры низкихъ роговъ. Глаза свѣтились страннымъ, слѣпымъ свѣтомъ, какъ у филина днемъ. Онѣ усѣлись рядомъ, поджавъ ноги и подвернувъ хвосты. Руки у нихъ были большія, цѣпкія, съ длинными, крѣпкими, слегка разставленными пальцами. Всѣ четыре руки лежали на колѣняхъ.

Мися молча стояла передъ ними, опустивъ руки, какъ подсудимая. Она и была подсудимая.

— Подсудимая, ваше имя? — спросилъ лѣвый.

— Эмилія Клюева.

— Признаете ли вы себя виновной? — спросилъ правый.

— Признаю, — глухо отозвалась она.

— Въ чемъ состоитъ ваша вина? — спросилъ лѣвый.

— Убійство.

— Подсудимая Клюева, — спросилъ правый, — какое наказаніе за убійство?

И Мися немного помолчала и сказала тихо: Смерть!

— Такъ, такъ, такъ, — призраки радостно закивали головами. — Помни, помни, помни.

Что-то скрипнуло въ дверяхъ, тѣни взметнулись и спрятались въ своихъ углахъ. Мися тоже кивнула головой, повернулась и пошла по обычной дорогѣ.

Дверь со звономъ открылась, жандармъ и «присяжный» вошли въ камеру. Но Мися не видѣла ни мундировъ, ни человѣческихъ лицъ.

Въ безумномъ ужасѣ она затопала ногами: «Уйдите, уйдите, не трогайте».

Стражи посмотрѣли съ минутнымъ недоумѣніемъ, взяли посуду со стола и вышли вонъ.

— Оставьте меня, — неистово кричала Мися. — Я сама, сама.

Дверь захлопнулась. Въ камерѣ стало тихо. Мися стояла, дрожа, и прислушивалась къ неуловимому шелесту войлочныхъ шаговъ. Потомъ какъ будто ее кто позвалъ. Она обернулась. Черные уже сидѣли на полу, поджавъ ноги. Лѣвый кивнулъ головой. Въ его глазахъ свѣтилась насмѣшка.

— Ваше имя?

— Эмилія Клюева.

— Признаете ли вы себя виновной?

— Признаю, все признаю!

— Въ чемъ ваша вина?

— Убійство!

— Какое наказаніе за убійство?

— Смерть! — сказала Мися твердо и громко.

Второй призракъ кивнулъ головой и сталъ подниматься на ноги. Глаза у него стали глубокіе, мрачные. Лицо обросло широкой черной бородой. Рукава засучились. На ногахъ были мягкія валенки.

— Не трогайте, — крикнула Мися. — Я сама, сама.

— Такъ, такъ, — закивали призраки. — Помни, помни.

Мися стояла и ждала, но они не уходили. Они тоже ждали и сторожили развязку.

— Хочешь попа? — шепнулъ правый чуть слышно изъ-подъ своихъ косматыхъ усовъ.

Мися молчала.

— Ну, крестъ хочешь?

Мися кивнула головой. — Хочу. Проститься…

— Такъ, такъ! — подтвердили призраки.

Черное окно задернулось свѣтлымъ туманомъ.

Въ туманѣ проступило древо, высокое, прямое, съ двумя распростертыми вѣтвями. Оно висѣло въ пространствѣ. Надъ нимъ было сіяніе, подъ нимъ бездна. Къ древу прильнулъ нагой человѣкъ. Онъ не былъ прибитъ гвоздями или привязанъ веревками. Собственной силой вмѣстѣ съ древомъ онъ держался въ воздухѣ.

Мися посмотрѣла на лицо человѣка и узнала его. У него были дѣтскіе глаза и бѣлокурые волосы.

— Ты, Володя?

Призракъ кивнулъ головой.

— Прощай, Володя…

Призракъ слабо улыбнулся и пошевелилъ губами, и Мися прислушалась, но не могла уловить никакого звука.

Туманъ сталъ струиться. Крестъ поплылъ, и черное окно опять проступило наружу.

— Пора, пора! — шептали черные призраки.

Мися поглядѣла кругомъ себя. Въ камерѣ не было ни полотенца, ни обрывка веревки.

— Чѣмъ же? — спросила она.

— Найдешь, — шепнулъ правый.

— Хорошо! — Мися кивнула головой. Потомъ обвела глазами стѣны, отыскивая гвоздь, но и гвоздя не было. Наконецъ она замѣтила, что форточка окна открыта и выдается надъ стѣной, какъ чья-то квадратная ладонь.

— «Хорошо!» — сказала она вслухъ. Отошла къ кровати, сѣла, сняла бумазейную юбку и быстро отодрала зубами двѣ длинныя бѣлыя полосы, потомъ еще двѣ. Она связала ихъ вмѣстѣ, скрутила жгутомъ, сдѣлала петлю на одномъ концѣ. Бросила взглядъ на дверь и убѣдилась, что никто не смотритъ въ глазокъ. Потомъ подбѣжала къ окну и быстро взмахнула жгутомъ. Жгутъ взлетѣлъ, скользнулъ на форточку и попалъ на створку между форточкой и рамой. Мися потянула внизъ и убѣдилась, что онъ застрялъ крѣпко. Сбросила обувь и чулки.

Держась руками за веревку и упираясь босыми ногами въ стѣну, Мися стала подниматься вверхъ къ окну. Пальцы ея ногъ сами собой переступали по стѣнѣ. Ей казалось, какъ будто снизу кто-то подсаживалъ ее большими крѣпкими руками.

Черезъ минуту она уже была вверху. Опираясь одной рукой на форточку, другой на закраину окна, она повисла въ воздухѣ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ недавно въ свѣтломъ туманѣ повисло древо и на древѣ нагой человѣкъ. Какъ будто ее поддерживала та же чудодѣйственная сила.

Петли уже была на ея шеѣ.

И въ эту минуту куранты заиграли свой унылый призывъ. Первый, второй, третій, четвертый. Мися ждала, слушая эти звуки, и словно парила въ воздухѣ, легкая, босая, въ одной рубахѣ.

Часы на башнѣ стали бить. Разъ, два, три, восемь, одиннадцать.

Съ послѣднимъ ударомъ Мися откинула руки и скользнула въ пространство. Тотчасъ же ее дернуло кверху и бросило объ стѣну. Искры посыпались изъ глазъ, и она увидѣла, какъ съ двухъ сторонъ ринулись лѣвый и правый призраки и схватили ее за горло своими длинными крѣпкими пальцами.

Все завертѣлось въ красномъ туманѣ. Подъ ногами открылась бездна.

— Коль славенъ, — играли куранты. — Навѣкъ, навѣкъ!

И подъ эти далекіе и печальные звуки Мися поплыла въ черную бездну и исчезла навѣкъ.

С.-Петербургъ, 1908.

Смерть Николая Петровича

(Очеркъ.)

Николай Петровичъ Коханскій видѣлъ непріятный сонъ.

Ему казалось, что ему опять двѣнадцать лѣтъ и онъ учится въ третьемъ классѣ гимназіи въ его родномъ городѣ Куриноградѣ. Городъ былъ далекій, южный, переполненный греками, итальянцами и прочими левантинцами сомнительнаго вида и неизвѣстнаго происхожденія. Большая часть ихъ, впрочемъ, болѣе или менѣе обрусѣли, и сліяніе племенъ и языковъ принимало подчасъ довольно неожиданныя формы. Подъ городомъ было село, жители котораго говорили приблизительно на такомъ языкѣ: eamen (пойдемъ) на базаръ и priamen (купимъ) хлиба, соединяя вмѣстѣ греческія, русскія и малорусскія слова.

Въ гимназіи половина учениковъ была тоже съ иностранными именами: Сарандино и Сарандинаки, Сикеліоти и Скизерли.

Николаю Петровичу приснилось, что онъ опять переживаетъ все это и что его попрежнему зовутъ Коля Коханскій. Ему даже пришлось вступить въ рукопашную съ итальянцемъ Амурети, котораго обыкновенно дразнили: «Амурети, свинья ѣдетъ во каретѣ».

Онъ только что провозгласилъ это двустишіе, и итальянецъ, вмѣсто отвѣта, кинулъ ему въ лицо кусокъ мокрой губки, густо вымазанной мѣломъ, которою онъ только что вытиралъ доску.

Мальчики сцѣпились драться, но Амурети оказался сильнѣе. Онъ повалилъ Колю навзничь и крѣпко придавилъ ему животъ колѣномъ.

— Говори: не буду! — приказывалъ онъ, приближая свое сердитое лицо прямо къ носу побѣжденнаго противника.

Коля задрыгалъ ногами и сталъ вырываться, но Амурети держался крѣпко и давилъ ему животъ все сильнѣе и сильнѣе.

— Слышишь, говори: не буду!..

Коля ни за что не хотѣлъ покориться, но все-таки не выдержалъ и громко застоналъ…

— Коля, Коля!

Елена Алексѣевна приподнялась на постели и, протянувъ руку въ темнотѣ, настойчиво толкала въ плечо своего мужа.

— Отчего ты стонешь, Коля? Проснись! — прибавила она заспаннымъ и слегка недовольнымъ тономъ. — Опять на спинѣ спалъ!..

У Николая Петровича была привычка спать навзничь, съ руками, сложенными на груди, и тогда его душилъ кошмаръ, и ему снились страшные сны.

Человѣкъ, только что бывшій маленькимъ Колей Коханскимъ, поднялся и наполовину сѣлъ, опираясь локтями на кровать. Онъ попробовалъ посмотрѣть вокругъ себя. Было совершенно темно. Онъ еще не совсѣмъ пришелъ въ себя и не могъ сообразить, кто нѣсколько разъ назвалъ его по имени.

«А Амурети нѣту», подумалъ онъ со смутнымъ удивленіемъ, но не успѣлъ докончить мысли.

Въ животѣ его жила та же боль, тупая, ноющая, сжимавшая вмѣстѣ его внутренности, какъ будто сверху все еще давило невидимое колѣно. Локти его скользнули по сторонамъ, онъ упалъ назадъ на подушку и непроизвольно простоналъ громче и продолжительнѣе прежняго.

— Что съ тобой, Коля? — спросила Елена Алексѣевна уже встревоженнымъ тономъ. Она успѣла было задремать, но новый стонъ мужа разбудилъ ее во второй разъ.

Она протянула руку къ столику передъ кроватью.

— Гдѣ спички, Коля? — спросила она опять своимъ обыкновеннымъ голосомъ. Оба они не курили табаку и по обыкновенію всѣхъ людей, непривычныхъ къ частому употребленію огня, были беззаботны насчетъ зажигательныхъ матеріаловъ. Но въ комнатѣ было холодно, и ей не очень хотѣлось вылѣзать наружу изъ-подъ теплаго одѣяла.

Вмѣсто отвѣта, Николай Петровичъ крѣпко сжалъ челюсти и опять попробовалъ присѣсть на постели. Елена Алексѣевна прислушалась и вдругъ поспѣшно соскочила съ кровати и побѣжала на кухню, шлепая босыми ногами по холодному полу. Молчаніе мужа, который, очевидно, уже не спалъ, окончательно испугало ее.

Когда она вернулась въ спальню съ кухонной лампой въ рукахъ, Николай Петровичъ снова перемѣнилъ положеніе. Онъ лежалъ ничкомъ на постели, подтянувъ подъ себя ноги и руки и напоминая огромную лягушку. Онъ захватилъ себѣ брюхо руками и какъ-то странно не то мычалъ, не то слабо стоналъ отъ боли.

— Гдѣ болитъ, Коля? — торопливо спрашивала Елена Алексѣевна. — Хочешь компрессъ?

— Животъ! — промычалъ Николай Петровичъ, дѣлая попытку втянуть внутрь всю заднюю половину тѣла и какъ будто собираясь подпрыгнуть вверхъ. — Мм!..

— Говорила я тебѣ: не ѣшь много, — не удержалась Елена Алексѣевна.

Въ этотъ вечеръ они поздно пришли съ журфикса, гдѣ, вмѣсто ужина, былъ обыкновенный петербургскій чай и столъ съ закусками.

На журфиксѣ много говорили о различныхъ текущихъ вопросахъ, о нео-идеализмѣ и нео-богословіи, о взаимномъ отношеніи города и деревни, о третьемъ элементѣ, о бывшихъ, настоящихъ и даже будущихъ людяхъ, о положеніи окраинъ и положеніи урядниковъ. Николай Петровичъ тоже говорилъ и вмѣстѣ съ тѣмъ уничтожалъ одинъ бутербродъ за другимъ. Онъ развивалъ свою любимую идею о томъ, что интеллигенція имѣетъ собственные классовые интересы, и, наконецъ, такъ увлекся, что совершенно опустошилъ коробку съ копчеными шпротами, которая какъ разъ подвернулась ему подъ руку.

Николай Петровичъ много голодалъ смолоду и, быть можетъ, потому привыкъ ѣсть много и прожорливо. На качество ѣды онъ не обращалъ вниманія и часто даже не сознавалъ, что именно онъ отправляетъ въ желудокъ. Иногда, проходя мимо мелочной лавки, онъ покупалъ кусокъ холоднаго пирога съ капустой и уничтожалъ его на ходу. Въ послѣдніе годы, когда онъ приблизился къ сорокалѣтнему возрасту и волосы его стали сѣдѣть, эта привычка стала обращаться во вредъ. Онъ велъ сидячій образъ жизни, и грубая пища была тяжела для его ослабѣвшаго желудка. Доктора прописали ему діэту, но онъ былъ слишкомъ занятъ и небреженъ, чтобы обращать на нее сколько-нибудь значительное вниманіе.

Новый припадокъ боли прошелъ волной по животу Николая Петровича, полоснулъ его по груди и, поднимаясь выше и выше, докатился до самаго горла. Ему казалось теперь, что въ горлѣ его застряло что-то большое, черное, осклизлый и упругій шаръ, который рвется наружу, какъ перестоявшіяся дрожжи изъ закупоренной бутылки.

Онъ свѣсился головой черезъ край кровати и сдѣлалъ мучительное усиліе, но шаръ не выходилъ. Что-то въ груди его судорожно стиснулось и какъ будто даже щелкнуло, и онъ почувствовалъ во рту противно — ѣдкій вкусъ, захватившій ему дыханіе. Струйка слюны протянулась изъ его рта, на минуту повисла внизъ, какъ тонкая паутина, потомъ осѣла на полу большой прозрачной каплей. Николай Петровичъ замоталъ головой и, снова перемѣнивъ положеніе, откинулся на подушки и принялся растирать себѣ руками животъ.

Острая боль быстро уходила, какъ будто таяла въ чувствѣ общаго угнетенія. По всему тѣлу Николая Петровича распространилось нехорошее, тусклое, какъ бы даже гнилое ощущеніе. Ему казалось, что его животъ набитъ чѣмъ-то кислымъ и тяжелымъ, что подпираетъ ему грудь и не даетъ найти мѣста на кровати. Николаю Петровичу стало тоскливо.

— Доктора! — сказалъ онъ слабо и закрылъ глаза.

Николай Петровичъ не любилъ и не умѣлъ хворать. Но за послѣдніе два года у него было два припадка въ томъ же родѣ, и онъ каждый разъ терялся и падалъ духомъ и рѣшалъ, что «оно пришло». Оно было то черное и бездонное, чего боится всякая живая тварь на землѣ и въ то же время знаетъ, что оно неизбѣжно придетъ и что отъ него не спрячешься никуда. Прежніе припадки окончились скоро и благополучно. Послѣ нихъ Николай Петровичъ нѣсколько времени соблюдалъ діэту, пока было живо впечатлѣніе страха, а потомъ забывалъ и принимался за старое.

Квартира Коханскаго уже пришла въ движеніе. Елена Алексѣевна растерянно бѣгала изъ кухни въ спальню и приготовляла горячій компрессъ. Бѣдная родственница, жившая вмѣстѣ съ Коханскими и наполовину замѣнявшая прислугу, поспѣшно одѣвалась за перегородкой. Даже маленькій Володька, разбуженный свѣтомъ и шумомъ, присѣлъ на своей кроваткѣ и смотрѣлъ на отца испуганными, ничего не понимающими глазами. Нижняя губа его понемногу стала дрожать и выпячиваться впередъ, и видно было, что еще черезъ минуту онъ разразится крикомъ и внесетъ свою долю въ окружающій хаосъ.

Прошло томительныхъ полчаса. За это время Елена Алексѣевна успѣла перепробовать надъ больнымъ горячіе и холодные компрессы и даже припарки, но Николай Петровичъ не могъ выносить прикосновенія къ своему животу никакихъ постороннихъ тѣлъ; онъ сорвалъ съ себя бѣлье и сидѣлъ на постели, накинувъ себѣ на спину простыню, скорченный, нескладный и волосатый, какъ больной орангутангъ, раскачивался взадъ и впередъ и мычалъ отъ боли.

Докторъ явился съ заспаннымъ лицомъ и сердитымъ видомъ человѣка, котораго разбудили въ самую интересную минуту. Онъ тоже былъ въ минувшій вечеръ на журфиксѣ, гдѣ гости занимались пивомъ и винтомъ съ присыпкой.

— Ну-съ? — спросилъ онъ Николая Петровича, неодобрительно разсматривая его полуобнаженную и волосатую грудь.

— Животъ! — промычалъ Николай Петровичъ. — М-м!..

Воля его слабѣла, и онъ еле сдерживался, чтобы не закричать во весь голосъ отъ боли.

— Что вы дѣлали вчера? — настаивалъ докторъ, какъ строгій учитель, исповѣдывающій нашалившаго ученика.

— Въ гости сходили! — уже наполовину стоналъ Николай Петровичъ.

— Выпили! — докончилъ врачъ. Онъ не могъ представить себѣ вечера въ гостяхъ и подобнаго припадка безъ самой основательной выпивки.

— Не пью я ничего, — слабо возразилъ Николай Петровичъ. — Во снѣ меня схватило… Животъ!.. О-о!

Онъ перегнулся впередъ и почти упалъ лицомъ въ колѣни, потомъ выпрямился, метнулся и заискалъ руками, какъ бы ища, за что ухватиться.

— Ради Бога, сдѣлайте что-нибудь, докторъ! — сказала Елена Алексѣевна.

Глаза ея расширились отъ страха, и все лицо исказилось. Она забыла одѣться и бѣгала по комнатѣ, какъ вскочила съ постели, въ нижней юбкѣ и ночной кофточкѣ.

— Пустяки! — сказалъ докторъ хладнокровно. — Надо ему дать слабительнаго…

— Или рвотнаго, — прибавилъ онъ, подумавъ.

Онъ присѣлъ къ столу и написалъ на бумажкѣ нѣсколько цифръ, перемѣшанныхъ съ отрывками непонятныхъ словъ.

Елена Алексѣевна выхватила рецептъ и отнесла его къ родственницѣ, копошившейся на кухнѣ.

Лицо ея сразу просвѣтлѣло, и она смотрѣла на бумажку съ такимъ видомъ, какъ будто латинскія слова составляли не предписаніе аптекарю, а формулу магическаго заклинанія противъ болѣзни.

Касторка, пришла не въ капсюляхъ, а просто въ бутылкѣ, густая, бѣлая, тягучая, какъ будто выжатая изъ нечистой железы животнаго.

Докторъ налилъ ее въ столовую ложку и поднесъ больному.

— Примите полную ложку! — увѣщевалъ онъ его тѣмъ же строгимъ тономъ.

Николай Петровичъ мутными глазами посмотрѣлъ на ложку. Въ обыкновенное время его тошнило отъ одного вида касторки.

«Вотъ оно!» — подумалъ онъ опять.

Смутное и трагическое настроеніе возникло въ его душѣ. Въ общемъ его можно было формулировать такъ: теперь началось нѣчто столь ужасное, что нельзя ждать ничего, лучшаго, чѣмъ касторка. Онъ бы не удивился, если бы вслѣдъ за слабительнымъ докторъ приставилъ ему мушку къ затылку или вынулъ скальпель и сталъ рѣзать ему живое тѣло.

— Полную ложку примите! — повторилъ докторъ. Николай Петровичъ послушно взялъ ложку, закрылъ глаза и широко открылъ ротъ, потомъ сдѣлалъ попытку влить себѣ слабительное прямо въ горло и проглотить его, какъ глотаютъ капсюлю.

Противное бѣлое масло тотчасъ же наполнило ему всѣ углы рта, облѣпило небо и губы и потекло вонъ. Ему показалось, что во рту у него цѣлый ковшъ этого ужаснаго вязкаго вещества. Внутренности его сжались, какъ будто хотѣли вывернуться. Онъ зафыркалъ, и замоталъ головой, и вдругъ осклизлый черный шаръ, застрявшій у него въ горлѣ, лопнулъ и выскочилъ наружу. Онъ едва успѣлъ перегнуться черезъ край кровати. Сѣрая струя хлынула изъ его рта и залила полъ.

— Выплюнули масло! — съ упрекомъ сказалъ докторъ, но Николай Петровичъ уже не слышалъ его. Во всемъ существѣ его не было ничего иного, кромѣ мучительнаго, тошнотворнаго, раздирающаго порыва. Только въ груди его сотрясалось что-то широкое, тонкое, имѣвшее независимую боль и трепетавшее, какъ птица. Его горло и носъ были какъ будто облѣплены тиною. Все лицо его было испятнано, и самыя мысли его были засорены рвотою.

— Хорошенько! — приговаривалъ докторъ съ одобреніемъ въ голосѣ. — Пусть прочищается. Все равно…

Николай Петровичъ сдѣлалъ нѣсколько послѣднихъ усилій, самыхъ мучительныхъ и совершенно безполезныхъ. Истощенный напряженіемъ, онъ упалъ на подушки, и ему казалось теперь, что гдѣ-то въ его желудкѣ образовалась дыра, въ которой вращается чувство боли, большое и острое, какъ сверло.

Ему не хватало воздуха, онъ открылъ ротъ и застоналъ ровной, не очень громкой и безконечно длинной нотой, дѣлая краткіе перерывы на вдыханіяхъ и снова возвращаясь къ тому же однообразному звуку.

Николай Петровичъ Коханскій капитулировалъ, призналъ верховную силу болѣзни и стономъ своимъ какъ будто выразилъ согласіе вступить въ ряды великой арміи, завербованной ею на землѣ.

* * *

Третья ночь была на исходѣ. Николай Петровичъ лежалъ на постели, покрытый бѣлой простыней. Стѣны комнаты тоже были бѣлы. Подъ потолкомъ горѣла большая лампа, и свѣтъ ея отражался внизъ, падалъ на бѣлыя простыни и снова отражался вверхъ, пока не начинало казаться, что всѣ эти широкія бѣлыя площади свѣтятся собственнымъ раздражающе-ровнымъ сіяніемъ. Николай Петровичъ лежалъ на спинѣ. Два дня онъ сопротивлялся докторамъ и по-прежнему корчился, какъ лягушка, и сдвигался, какъ складной ножикъ. Мускулы его какъ будто ссохлись и стягивали его тѣло въ судорожный клубокъ. Потомъ доктора одолѣли и положили его навзничь. Омъ былъ совершенно нагъ. На головѣ его была ледяная повязка, на груди и на животѣ лежали три резиновыхъ мѣшка, наполненныхъ снѣгомъ, которые слѣдовало перемѣнять черезъ каждые два часа. Главное ощущеніе его былъ холодъ. Даже кожа его боковъ сморщилась и покраснѣла, какъ отъ морознаго обжога. По временамъ ему казалось, что его зарыли нагого въ глубокій сугробъ холоднаго бѣлаго снѣга. Жажда мучила его. Около него стояла чашка съ мелко наколотымъ льдомъ, и онъ поминутно бралъ и проглатывалъ осколокъ за осколкомъ, потомъ припадалъ губами къ стакану и втягивалъ ледяное, страшно холодное питье, и тогда ему казалось, что снѣжный сугробъ входитъ внутрь и медленно таетъ въ его груди.

Чувство боли внезапно являлось, какъ вихрь, взвивалось въ высоту и уносило его съ собой. Длинный буравъ снова принимался сверлить въ груди и въ лѣвомъ боку, перескакивая съ мѣста на мѣсто. По временамъ онъ какъ будто пронизывалъ его насквозь и пригвождалъ къ кровати. На грудь его наваливалась десятипудовая наковальня, и снѣжный сугробъ казался въ сто кратъ холоднѣе и тяжелѣе прежняго. Но ни сугробъ, ни наковальня не могли удержать больного на мѣстѣ. Онъ извивался по постели, какъ раненый змѣй, хватался ногтями за подушки и простыню и ревѣлъ благимъ матомъ, какъ ребенокъ подъ розгами.

Николай Петровичъ не ѣлъ и не спалъ эти трое сутокъ. Тѣло его ослабѣло, и мужество исчезло безъ слѣда. Жестокая боль сжала его въ тискахъ, какъ мягкую глину, и онъ ощущалъ передъ ней элементарный и животный ужасъ, какъ звѣрь передъ захлопнувшейся западней.

Теперь къ Николаю Петровичу ѣздили два доктора. Одинъ былъ Брусовъ, городской врачъ, высокій, смуглый и веселый, съ блестящимъ цилиндромъ и двойной золотой цѣпью на жилетѣ. Онъ бралъ за визитъ по три рубля и утверждалъ, что у Николая Петровича заворотъ кишокъ. Другой докторъ былъ Зоненштраль, маленькій, дохлый, съ длиннымъ носомъ и большими рыжими усами. У него было мало практики, и онъ правильно посѣщалъ Николая Петровича три раза въ день. Платы за визиты онъ пока еще не бралъ. Онъ настаивалъ, что у Николая Петровича желчные камни.

Сегодня вечеромъ пріѣзжалъ третій врачъ, извѣстный спеціалистъ Кольманъ. Чтобы добиться его пріѣзда, Елена Алексѣевна достала рекомендательное письмо и потомъ прождала въ пріемной все утро въ толпѣ паціентовъ, многіе изъ которыхъ записались за мѣсяцъ впередъ. Съ первыхъ словъ Елены Алексѣевны Кольманъ отозвался недосугомъ и пообѣщалъ пріѣхать черезъ два дня, потомъ немного подумалъ, сдѣлалъ нѣсколько краткихъ вопросовъ и пообѣщалъ пріѣхать послѣ обѣда. Осмотрѣвъ больного, Кольманъ рѣшилъ, что у него модная болѣзнь — воспаленіе червеобразнаго отростка слѣпой кишки, и настойчиво посовѣтовалъ отвезти его въ больницу и сдѣлать операцію. За визитъ онъ бралъ по двадцать пять рублей; но онъ посмотрѣлъ на черныя стѣны квартиры, въ которой ютились Коханскіе, на груду книгъ, набросанныхъ на столѣ, и сдѣлалъ, видъ, что не замѣчаетъ золота, которое протягивала ему хозяйка.

Еленѣ Алексѣевнѣ, однако, операція, ножъ и кровь представлялись почти какъ вѣрная смерть, и, поддерживаемая Зоненштралемъ, она рѣшилась переждать еще день.

Елена Алексѣевна сидѣла у кровати и сторожила своего мужа. Родственница за перегородкой спала крѣпкимъ сномъ; Володька свернулся въ клубочекъ на своей постели и казался такимъ жалкимъ, маленькимъ, какъ кукла. Только Елена Алексѣевна не спала вмѣстѣ съ больнымъ. Время отъ времени она вставала съ мѣста, перемѣняла снѣгъ, наполняла стаканъ питьемъ, поправляла, подушки, но душа ея какъ-то онѣмѣла и не ощущала даже жалости. Все существо ея какъ будто исчезло или сосредоточилось на этихъ простыхъ механическихъ обязанностяхъ. Въ эту длинную ночь душа ея была какъ бы простымъ зеркаломъ, отражавшимъ всѣ движенія и ощущенія больного. Когда онъ отдыхалъ и лежалъ неподвижно, она отдыхала съ нимъ вмѣстѣ, а когда онъ корчился и стоналъ отъ боли, ей казалось, что она стонетъ и мучится вмѣстѣ съ нимъ.

Николай Петровичъ поднялъ полову вверхъ и съ тоской посмотрѣлъ на лампу, потомъ перевелъ взглядъ на свои ноги.

— Плэдъ! — сказалъ онъ, поворачивая голову къ женѣ, и голосъ его прозвучалъ капризно и слабо, какъ голосъ маленькаго Володьки, спавшаго напротивъ.

Пестрый плэдъ былъ переброшенъ черезъ низенькую спинку кровати. Елена Алексѣевна встала и взялась за плэдъ.

— Убери его, убери! — крикнулъ Николай Петровичъ сердитымъ, плачущимъ тономъ еще прежде, чѣмъ она успѣла сдернуть плэдъ съ мѣста. Въ комнатѣ предъ его глазами все было бѣло, и грубыя сѣро-зеленыя клѣтки плэда рѣзнули ему глаза, какъ непривычный диссонансъ.

Елена Алексѣевна послушно унесла плэдъ.

— Опія! — простоналъ Николай Петровичъ ей вдогонку. — Скорѣе, боль идетъ!

Елена Алексѣевна поспѣшно прибѣжала назадъ и, взявъ со стола склянку, принялась отсчитывать капли опія.

— Пятнадцать, пятнадцать! — настаивалъ больной тѣмъ же плачущимъ голосомъ. — А-а-а!

Доктора предписали давать больному опій черезъ каждые два часа, но разошлись въ величинѣ дозъ. Брусовъ совѣтовалъ давать только по пяти капель, а Зоненштраль сказалъ, что десять гораздо дѣйствительнѣе. Для успокоенія своей совѣсти Елена Алексѣевна давала мужу по восьми капель; но онъ сторожилъ ея руки и каждый разъ съ крикомъ требовалъ еще. Онъ готовъ былъ бы сразу выпить всю склянку. Мелкія дозы опіума только раздражали его нервы, и больше всего ему хотѣлось добиться забвенія и хотя бы короткаго сна.

Елена Алексѣевна поднесла ему ложку. Онъ закрылъ глаза, сдѣлалъ надъ собой усиліе и проглотилъ опій. Онъ былъ противнаго, слизистаго вкуса, и Николаю Петровичу показалось, что и цвѣтъ его долженъ быть слизистый и темно-зеленый, похожій на огуречную плѣсень. Елена Алексѣевна поднесла ему стаканъ съ сахарной водой, чтобы заглушить вкусъ опіума; но бѣлая сладость сахара была еще противнѣе этой мутно-зеленой и слизистой горечи опія.

Наступила длинная пауза.

— Лена, иди спать, — сказалъ Николай Петровичъ, не поворачивая головы.

— Я посижу, — сказала негромко Елена Алексѣевна.

— Иди, иди! — настаивалъ больной.

Елена Алексѣевна взглянула на его лицо и увидѣла, что оно смочено слезами. Это были слезы капризной слабости и вмѣстѣ жалости къ себѣ самому и къ этой усталой сидѣлкѣ.

Елена Алексѣевна встала, вынула изъ-подъ подушки больного платокъ и обтерла ему лицо, потомъ пересѣла въ большое кресло и подложила себѣ за спину подушку.

Настало молчаніе, такое долгое и гнетущее, что больному стало казаться, что оно никогда не окончится и что самое время угрожаетъ остановиться. Николай Петровичъ лежалъ на спинѣ и все смотрѣлъ на лампу. Опій, вмѣсто забвенія, далъ ему мучительную безсонницу, оцѣпенѣлую, какъ кошмаръ, и напряженную, какъ тонко натянутая струна. Онъ сознавалъ себя теперь совершенно одинокимъ въ этой узкой, длинной комнатѣ. Четыре бѣлыя стѣны составляли его міръ, и ни одна живая душа не бодрствовала вмѣстѣ съ нимъ. Это было новое, безконечно-тяжелое состояніе. Сознаніе его какъ будто пыталось отдѣлиться отъ слабаго тѣла, неподвижно лежавшаго на постели, и все вниманіе его чувствъ ощетинивалось навстрѣчу пустотѣ.

И въ то же время онъ чувствовалъ себя такимъ безпомощнымъ, слабымъ. Въ жилахъ его не было ни одной искры свободнаго движенія. Тѣло его оцѣпенѣло какъ мумія, пролежавшая тысячу лѣтъ подъ сухимъ пескомъ пустыни. Оно было одѣто широкимъ бѣлымъ покровомъ, и подъ складками не было видно членовъ, и ему показалось, наконецъ, что вся тѣлесность его состоитъ изъ этого покрова. Надъ самымъ сердцемъ его лежалъ резиновый мѣшокъ, наполненный снѣгомъ, и колючій холодъ пронизывалъ его насквозь. Онъ былъ плотенъ, бѣлъ и сладокъ, какъ сахаръ. Потомъ ему показалось, что холодъ заостряется, становится тонокъ и длиненъ, какъ клювъ, и этотъ клювъ проникаетъ ему въ грудь и автоматически долбитъ ее, какъ ночная птица. Ему казалось теперь, что вся его душа и весь міръ состоятъ только изъ холода и внѣ этого холода не существуетъ ничего.

Бѣлыя стѣны удлинились, потолокъ ушелъ въ даль, какъ ярко освѣщенная дорога, лампа пылала, какъ солнце, и разливала кругомъ море бѣлаго свѣта. Свѣтъ былъ ярокъ и колючъ, какъ холодъ. Онъ пылалъ, какъ солнце, и обжигалъ, какъ морозъ. Николай Петровичъ чувствовалъ на себѣ его ледяные обжоги, и ему показалось, наконецъ, что вся душа его растаяла и наполнила пространство. Холодъ, свѣтъ, боль, одиночество — все смѣшалось и слилось въ одно.

* * *

— О-о!..

Собственный стонъ разбудилъ Николая Петровича. Онъ былъ въ забытьѣ, но новый припадокъ безжалостно вытянулъ его изъ-подъ темнаго покрова и бросилъ его тѣло на то же Прокрустово ложе.

— Больно! — простоналъ онъ громко. — Ой, больно!

Онъ опять сталъ виться по кровати и щелкать зубами отъ озноба и боли. Елена Алексѣевна уже была у его изголовья. Она тоже, повидимому, задремала, и въ глазахъ ея еще мелькала тѣнь неоконченнаго сновидѣнія.

— Морфія дай! — простоналъ больной. — Не могу больше!

Докторъ Зоненштраль два раза пускалъ больному морфій. Потомъ онъ оставилъ шприцъ Еленѣ Алексѣевнѣ, разрѣшивъ употреблять его въ экстренныхъ случаяхъ для успокоенія больного.

Елена Алексѣевна сходила въ сосѣднюю комнату и возвратилась со шприцомъ въ рукахъ. Отвернувъ больному рубаху, она захватила пальцами клокъ кожи на правомъ боку, обмыла его спиртомъ и, оттянувъ его въ сторону, приложила шприцъ.

Николай Петровичъ почувствовалъ, какъ тонкая игла, похожая на хоботъ стального насѣкомаго, вонзается въ его тѣло. Онъ ощущалъ даже, какъ движется поршень и столбикъ жидкости уходитъ куда-то внутрь. У него начало звенѣть въ ушахъ, бѣлая комната потеряла блескъ, даже кожа его тѣла, обожженная компрессами и потертая постелью, утратила чувство напряженія, растягивавшее ее, какъ оболочку на барабанѣ. Холодъ компрессовъ и тяжесть въ груди не то чтобы исчезли, а какъ-то показались ему незаслуживающими вниманія. Онъ весь какъ будто сталъ тоньше и легче прежняго… Онъ ощутилъ странное матеріальное раздвоеніе, какъ будто прежнее больное тѣло сдвинулось прочь, какъ оболочка, и новое, освобожденное, поплыло впередъ по тусклымъ и мягкимъ волнамъ, упругимъ, какъ удобныя подушки, и окутаннымъ въ пасмурный покровъ забвенія. Это былъ, наконецъ, сонъ, къ которому онъ стремился уйти изъ-подъ ига сокрушавшей его боли.

* * *

«Бухъ, бухъ, бухъ»! Звуки набата раздаются все чаще и тревожнѣе. Дверь, башни крѣпко заперта, но людская толпа, огромная, какъ море, ожесточенно напираетъ снаружи. Тамъ цѣлая бездна ярости, гнѣвныхъ и разнузданныхъ криковъ.

— «Бухъ, бухъ, бухъ»! — гудитъ колоколъ.

— Вышату, Вышату! — раздается такой же хриплый и отрывистый ревъ тысячи человѣческихъ грудей.

— Рахманнаго, Рахманнаго, Рахманнаго! — внезапно отвѣчаетъ ему переборъ тонкихъ голосовъ, яростныхъ и острыхъ, какъ осколки битаго стекла.

Кругомъ темно, какъ въ пещерѣ, узкая витая лѣстница уходитъ круто внизъ. На площадкѣ толпятся люди съ ножами и кистенями въ рукахъ, готовые выдержать послѣдній приступъ. Николай Петровичъ тоже тутъ. Онъ стоитъ у стѣны. Ему слышно тяжелое дыханіе сосѣдей. Онъ чувствуетъ, какъ переступаетъ съ ноги на ногу огромный мужикъ, котораго оттѣснили къ самымъ ступенькамъ.

— «Бухъ, бухъ, бухъ!» — гудитъ колоколъ, или это толпа ломаетъ дверь.

— Вышату, Вышату! — неудержимо реветъ площадь.

Гдѣ-то далеко слѣва выплываетъ на минуту тотъ же дробный переборъ: «Рахманнаго, Рахманнаго», но тотчасъ же тонетъ въ общемъ хаосѣ.

— Съ раската ихъ, съ раската! — реветъ толпа!

Раскатъ — это та самая площадка, гдѣ стоитъ Николай Петровичъ въ группѣ защитниковъ башни. На лѣвой сторонѣ ея широкій пролетъ. Отсюда послѣ каждой свалки побѣдители безцеремонно сбрасываютъ внизъ побѣжденныхъ, убитыхъ, раненыхъ, всякаго, кто подвернется подъ руку.

— «Бухъ, бухъ, бухъ!» — это колоколъ гудитъ, или толпа ломаетъ дверь. — Съ раската ихъ!

Освирѣпѣвшая людская волна хлынула вверхъ по лѣстницѣ, какъ потокъ черезъ плотину. Боже, какія ужасныя лица! Глаза готовые выскочить изъ орбитъ, потныя щеки, рыжіе усы, ощетинившіеся какъ у кота.

Въ сердцѣ Николая Петровича тоже просыпается ярость, и онъ крѣпко стискиваетъ какой-то обломокъ дерева. Но кто же эти противники? Это не новгородскіе вѣчники. На нихъ темныя куртки. Ихъ ноги въ соломенныхъ сандаліяхъ. Въ ихъ рукахъ длинныя ружья.

Ряды защитниковъ порѣдѣли. Ихъ пятнадцать или двадцать человѣкъ. Все молодыя, безусыя лица, круглыя, наивныя, испуганныя.

— «Бухъ, бухъ, бухъ!» — раздается снизу. Это они доламываютъ баррикаду передъ дверью.

— Прикладами ихъ!.. — Передній поднимаетъ ружье и поворачиваетъ его прикладомъ вверхъ.

Николай Петровичъ бросается впередъ и хватаетъ его за горло, но нѣсколько человѣкъ схватываютъ его за руки и за ноги и начинаютъ раскачивать надъ перилами лѣстницы.

— Съ раската, съ раската! — раздается снизу зычный ревъ толпы, но Николай Петровичъ уже не вѣритъ больше, что вокругъ него новгородское вѣче. Въ воздухѣ яркій свѣтъ, небо ясно и сине. Пестрыя рекламы сверкаютъ всѣми цвѣтами радуги на многоэтажныхъ домахъ широкой прямой улицы. Это Сенъ-Луи, Миссури, Америка. На мостовой безчисленная толпа темнѣетъ шляпами и черными сюртуками. Всѣ лица жадно обращены вверхъ.

— Убейте его! — реветъ толпа. — Сбросьте его внизъ!

Четыре человѣка продолжаютъ раскачивать Николая Петровича на широкомъ подоконникѣ передъ распахнутымъ окномъ.

Это «Линчъ». Раскачиваясь въ воздухѣ, Николай Петровичъ съ удивленіемъ успѣваетъ замѣтить, что его собственныя руки черны, какъ уголь.

— Внизъ проклятаго негра! — неистовствуетъ толпа.

Разъ!.. Николай Петровичъ за окномъ и летитъ внизъ, безпомощно размахивая и перебирая руками въ пространствѣ.

— Ура! — кричитъ толпа.

Дома, улица, люди переворачиваются въ его глазахъ сверху внизъ и снова выпрямляются. Это онъ сдѣлалъ сальтомортале черезъ голову. Внизу внезапно вырастаетъ мостовая. Она покрыта квадратными каменными плитами, похожими на бурую черепицу.

— Ура! — кричитъ толпа. Но мостовая молчитъ и ждетъ своей минуты.

…………………………………………………………………………………………………………

Длинныя бѣлыя стѣны; подъ потолкомъ ярко горитъ большая лампа. Въ лѣвомъ углу паукъ выплелъ широкую круглую паутину, которая бросаетъ на бѣлую площадь потолка отчетливую тѣнь.

Николай Петровичъ попрежнему лежитъ въ постели. Передъ глазами его бѣлая простыня, мѣшокъ съ холоднымъ снѣгомъ лежитъ на его груди, но все тѣло его болитъ и ноетъ. Мягкія подушки кажутся ему тверды, какъ камни мостовой.

Ахъ, какъ скучно! Никто на всемъ свѣтѣ не бодрствуетъ съ нимъ въ эту безконечную ночь. Время тянется убійственно медленно. Часы тикаютъ на стѣнѣ около его уха. Онъ принимается считать. Разъ-два, разъ-два. Какое правильное автоматическое движеніе. Что такое время? Зачѣмъ оно движется? Есть ли въ немъ жизнь? Чувствуетъ ли оно что-нибудь? Только оно одно бодрствуетъ вмѣстѣ съ нимъ въ эту тоскливую, безконечную ночь.

Николай Петровичъ закрываетъ глаза, но яркій свѣтъ проникаетъ и сквозь закрытыя вѣки. Часы тикаютъ. Время движется впередъ. Ему начинаетъ казаться, что онъ можетъ видѣть это движеніе. Въ свѣтломъ пространствѣ виситъ прозрачный шаръ. Вещество внутри и внѣ его одно и то же, но взглядъ улавливаетъ эти прозрачные контуры. Это клѣтка времени. Она виситъ на мѣстѣ, какъ мыльный пузырь на соломинкѣ, и дѣлаетъ оборотъ слѣва направо. Вотъ пузырь лопнулъ. Крошечная капля даже не успѣла упасть внизъ и растаяла въ пространствѣ, а на мѣстѣ ея уже другая клѣтка. Она тоже обращается слѣва направо, лопается и превращается въ росу. Въ равномѣрно освѣщенномъ пространствѣ вереница воздушныхъ капель времени тянется, какъ тонкая струя ключа, продолбившая камень. Онѣ возникаютъ другъ за другомъ и стекаютъ въ пустоту…

За перегородкой начинаютъ бить часы. Николай Петровичъ насчитываетъ двѣнадцать ударовъ. Онъ проспалъ цѣлыя сутки, но ему кажется, что минувшаго дня не было, и что эта вторая полночь его темной и томительной тоски пришла тотчасъ же вслѣдъ за первой…

Идутъ, идутъ! Въ двѣнадцать часовъ по ночамъ изъ гроба встаетъ барабанщикъ!..

Сильная мелодія далеко разливается вокругъ.

Трамъ-тамъ-тамъ! Трамъ-тамъ-тамъ! Трамъ-тамъ!

Воскресшій барабанщикъ, очевидно, не теряетъ времени.

Идутъ, идутъ! Сѣдые гусары встаютъ. Встаютъ усачи кирасиры. Со всѣхъ сторонъ бѣгутъ, подходятъ, подъѣзжаютъ новые отряды. Земля колеблется отъ топота. Темнота вздрагиваетъ и даетъ эхо.

— Ту-туру-туру! Тру-туру! — труба громко и рѣзко раздается впереди. Кто надъ могилою ѣдетъ, знамена побѣдно шумятъ…

Отрядовъ все больше и больше. Кто это, мертвые, живые? Всѣ призраки бездны вышли изъ своихъ убѣжищъ и пустились въ походъ.

— Трамъ-тамъ-тамъ! — рокочутъ барабаны.

— Тру-туру-ру! — поетъ труба.

Копыта лошадей гулко и свѣжо звенятъ объ морозную землю. Пѣхота отбиваетъ тяжелый, грузный тактъ. Нѣтъ, это не призраки, это новыя поколѣнія. Въ воздухѣ пахнетъ свѣжестью, на востокѣ свѣтлѣетъ…

Они идутъ, идутъ!.. Николай Петровичъ рвется вскочить съ мѣста, онъ не въ состояніи лежать подъ эти подмывающіе звуки.

— Трамъ-тарамъ-тарамъ!..

— И я съ вами, и я съ вами!.. — онъ крикнулъ изо всѣхъ силъ, но никто его не слышитъ.

— Трамъ-тамъ!

— Да здравствуетъ свобо…

Николай Петровичъ рвется вскочить съ мѣста и не можетъ. Тѣло его застыло и обратилось въ камень и такъ же мало можетъ двинуться, какъ старая статуя, искалѣченная временемъ и сброшенная бурею на садовую дорожку.

— Трамъ-тарамъ-тарамъ! — трещитъ барабанъ.

— Тру-туру-туру! — поетъ труба. Двѣ арміи, торопливо строясь, сходятся для рѣшительной битвы. Странный бѣлый свѣтъ льется съ небесъ. «Тамъ электричество зажгли!» соображаетъ мимоходомъ Николай Петровичъ и жадно разсматриваетъ соперниковъ.

Все это красивые люди въ расцвѣтѣ молодости, въ разгарѣ кипѣнія жизненныхъ силъ, цвѣтъ земной жизни, выбранный со тщаніемъ отовсюду, вплоть до самыхъ нижнихъ, здоровыхъ и широкихъ слоевъ. Они идутъ на жатву смерти, какъ первенцы человѣческаго стада, обреченные для гигантскаго жертвоприношенія судьбѣ.

— Такъ-такъ-такъ! — сухо и часто щелкаетъ въ дальнемъ концѣ. — Такъ-такъ-такъ! — Начинается ружейная перестрѣлка, все чаще и дробнѣе, какъ будто сотни мелкихъ петардъ разрываются въ воздухѣ. Пушки начинаютъ тяжело грохотать, и земля вздрагиваетъ отъ этого грузнаго, какъ будто сердитаго и осипшаго грома.

— Крахъ!.. — Что это, взрывъ? Сотрясеніе проносится, какъ циклонъ. Дома трясутся. Гдѣ-то звенятъ стекла разбитыя вдребезги.

— Крахъ! — Новый взрывъ еще оглушительнѣе прежняго. Что это, адская машина или изверженіе вулкана? Но теперь Николай Петровичъ воочію видитъ результаты. Мина разорвалась подъ ногами наступавшихъ рядовъ и взлетѣла въ вышину, увлекая предъ собою изувѣченные трупы жертвъ. Николай Петровичъ безумными глазами глядитъ на фонтанъ разорванной человѣческой плоти, взлетѣвшій къ небесамъ. Кровь брызжетъ струями и вмѣстѣ съ живыми трепещущими членами все стремится вверхъ, вверхъ.

— Такъ-такъ-такъ! — трещитъ ружейная перестрѣлка.

— Бу-бу! — ревутъ пушки.

«Не стрѣляйте! — хочетъ крикнуть Николай Петровичъ. — Что вы дѣлаете, зачѣмъ убиваете другъ друга?»

— Крахъ, крахъ! — два новыхъ взрыва раздаются одинъ за другимъ, и Николаю Петровичу кажется, что они раздаются въ его сердцѣ и что куски его собственной плоти взлетаютъ вмѣстѣ съ трупами. Эти трупы ему родные, это его собственные братья, дѣти, все близкое, что у него есть на землѣ.

«Не стрѣляйте! — силится выговорить Николай Петровичъ. — Вы братья, братья! Не убивайте другъ друга? Зачѣмъ, зачѣмъ!..»

— Крахъ! — раздается новый взрывъ, еще оглушительнѣе прежняго. Земля колеблется, какъ отъ землетрясенія, и твердая каменная кора вибрируетъ пластично, какъ волна. Двѣ арміи сшибаются съ трескомъ, какъ два броненосца, столкнувшіеся въ туманѣ. Николаю Петровичу кажется, что наступилъ конецъ свѣта, и онъ въ ужасѣ закрываетъ глаза и тоже ожидаетъ смертельнаго удара.

* * *

Опять нѣтъ ничего. Тѣ же бѣлыя стѣны, лампа, ярко освѣщенный потолокъ. Николай Петровичъ безучастно глядитъ вверхъ. Въ лѣвомъ углу огромная тѣнь паутины, похожая на круглую сѣть и натянутая, какъ рѣшетка. Все тѣло Николая Петровича болитъ и ноетъ. Лучше бы ему лежать на этомъ воздушномъ гамакѣ, чѣмъ на неровной, тяжело обмятой постели. Голова его кружится, комната какъ будто колышется и переворачивается кверху дномъ… Какъ это случилось? Потолокъ опустился внизъ, или самъ онъ поднялся вверхъ, но вотъ онъ уже лежитъ на сѣткѣ паутины. Нити ея нѣжнѣе тончайшаго шелка, но она крѣпка и туго натянута и только слегка вздрагиваетъ и колеблется подъ тяжестью его тѣла. Николай Петровичъ слышитъ, какъ холодный вѣтеръ обдуваетъ снизу его спину и плечи, и осторожно протягиваетъ ноги впередъ. Вдругъ небольшая, сильно развѣтвленная тѣнь, тоже похожая на рѣшетку, скользнула по стѣнѣ и упала черезъ его голову. Кто это выбѣжалъ изъ-за угла по дальнимъ нитямъ паутины? Это паукъ, и онъ бѣжитъ къ Николаю Петровичу. Какое странное и страшное существо! Его сухощавое тѣло одѣто въ шерстяное бѣлье, прилегающее плотно, какъ трико акробата. Сзади ноги, по бокамъ другія, дальше третьи, у плечъ еще ноги, ноги безъ конца. Все тонкія, жилистыя, одѣтыя въ мохнатое бѣлье, съ голыми ступнями, которыя крѣпко хватаются за узлы сѣти, какъ у японскихъ акробатовъ. У него человѣческое лицо, гладко выбритый подбородокъ, на щекахъ бакенбарды. Но вмѣсто носа, у него стальной шприцъ съ длинной иглой, похожей на протянутый хоботъ. Отверстіе шприца блеститъ, какъ стальная ноздря, и быстро приближается къ Николаю Петровичу. Вотъ десять паръ босыхъ ступней перебѣжали черезъ его грудь. Николай Петровичъ видитъ, какъ нагибается шприцъ и останавливается противъ его сердца. Онъ дѣлаетъ отчаянное усиліе и съ крикомъ падаетъ изъ предательской паутины назадъ черезъ голову въ свою безопасную кровать…

* * *

Поворотъ наступилъ на другой день къ вечеру. Николай Петровичъ имѣлъ ужасный припадокъ, длившійся больше двухъ часовъ и не уступавшій ни компрессамъ, ни опію. Во время этого припадка онъ чувствовалъ, какъ источникъ боли, подвижной и какъ будто одушевленный, передвигается съ мѣста на мѣсто въ его нутрѣ. Сначала боль сосредоточилась въ желудкѣ подъ ложечкой, и эхо ея отдавалось колотьемъ въ груди и тупымъ ломомъ въ спинѣ и поясницѣ. Потомъ она стала спускаться внизъ въ область живота, и ему казалось, что кто-то наматываетъ его кишки на твердый валъ и натягиваетъ ихъ все туже и туже. Николай Петровичъ стоналъ на всю комнату. Подъ конецъ онъ сталъ просить, чтобъ его отвезли въ больницу для операціи соотвѣтственно совѣту Кольмана, но Зоненштраль стоялъ на своемъ и совѣтовалъ подождать до вечера.

Къ вечеру боль стала снова подниматься вверхъ. Она восходила такъ туго, какъ будто протискивалась въ какую-то узкую щель. Теперь Николаю Петровичу казалось, что она какъ будто сбилась съ пути и свернула вправо. Мало-по-малу она поднялась такъ высоко, что стала давить Николаю Петровичу грудь, и отраженныя струи ея проникли сквозь его туловище, подъ правую лопатку, какъ новые иксъ-лучи, и даже доходили до шеи? Теперь Николай Петровичъ чувствовалъ, что въ его правомъ боку лежитъ что-то большое, тяжелое, какъ будто кто-то сунулъ туда кусокъ желѣза… Ему казалось, что это желѣзо притиснуло его къ постели и отняло у него силу и возможность пошевелиться. Иногда ему казалось, что онъ ощущаетъ даже его форму. Оно было круглое, слегка зубчатое по краямъ, какъ розетка. Внезапно оно приходило въ движеніе и принималось тяжело колыхаться изъ стороны въ сторону, какъ будто желѣзо превратилось въ пузырь съ ртутью. Тогда ему казалось, что въ его груди два сердца по обѣимъ сторонамъ и что новое бьется болѣе сильно и неровно. Тогда отъ этого страннаго болевого узла отдѣлялась какая-то острая искра и сдвигалась въ сторону съ рѣжущей и царапающей силой. Ему казалось, что поперекъ его тѣла въ узкомъ проходѣ протискивается растопыренная стальная щетина. Каждое движеніе ея отдавалось сотрясеніемъ всего его существа. Это была уже не болѣзнь, а инквизиціонная пытка, какъ будто палачи снабдили движеніемъ какой-то адскій инструментъ и умудрились ввести его въ утробу Николая Петровича, чтобы онъ исполнялъ тамъ самъ собою свое мучительное дѣло.

Прошло десять минутъ, полчаса; стальная щетина ворочалась въ проходѣ и грызла внутренности Николая Петровича. Ему казалось, что онъ вѣчно будетъ мучиться на этой пыткѣ и что ей не будетъ конца.

Потомъ внезапно онъ испыталъ такое чувство, какъ будто онъ держалъ въ рукѣ горящую спичку и уронилъ ее въ воду. Боль вспыхнула въ послѣдній разъ и исчезла безъ слѣда. Ему показалось даже, будто маленькая свѣтлая капля упала въ глубину, въ какую-то невѣдомую полость его груди и исчезла, растаявъ въ его крови.

Послѣ того наступило истощеніе силъ и отдыхъ, похожій на столбнякъ.

Все это время докторъ Зоненштраль не отходилъ отъ постели больного, но онъ не хотѣлъ прописывать лѣкарствъ и упрямо ждалъ развязки. Лицо его имѣло скромно-торжествующее выраженіе.

— Я говорилъ, что это печень! — повторялъ онъ значительнымъ тономъ. — Боль живота отраженная, настоящій болевой центръ въ сторонѣ отъ желудка, въ правомъ боку, гдѣ печень!..

— Это не опасно? — невольно спросила Елена Алексѣевна, даже въ присутствіи больного.

Сіяющее лицо доктора одновременно и раздражало ее и давало надежду, что дѣла приняли оборотъ къ лучшему.

— Ничуть! — сказалъ докторъ снисходительно.

Онъ былъ такъ доволенъ вѣрностью своего діагноза, что готовъ былъ хвалить эту чудесную болѣзнь, которая развивалась такъ просто и ясно, но которую не могли понять другіе врачи, пріѣзжавшіе къ паціентамъ на собственныхъ лошадяхъ. Однако, самъ про себя докторъ Зоненштраль подумалъ, что опасность болѣзни печени очень разнообразна и что если легкіе случаи оканчиваются благополучно, то болѣе тяжелые примѣры часто приходятъ къ роковой развязкѣ, но это различіе казалось ему маловажнымъ и даже мелочнымъ.

* * *

Самое важное открытіе относительно болѣзни Николая Петровича сдѣлалъ однако не врачъ, а маленькій Володька. Это былъ мальчикъ лѣтъ трехъ, съ большой бѣлобрысой головой и нетвердый на ножкахъ. Въ разговорѣ онъ тоже былъ еще не очень твердъ и говорилъ одними существительными, замѣняя глаголы нагляднымъ изображеніемъ дѣйствій. Съ Николаемъ Петровичемъ они жили дружно и часто разсказывали другъ другу сказки. Первоисточникомъ служили разсказы Николая Петровича, но Володька немедленно передѣлывалъ ихъ на свой ладъ и не уставалъ повторять свою версію десять разъ подъ рядъ, хотя своеобразная система наглядной рѣчи доставляла ему много хлопотъ. Для того, чтобы сказать: «Мышка пробѣжала, хвостикомъ махнула», — онъ долженъ былъ спуститься съ колѣнъ Николая Петровича, гдѣ онъ обыкновенно возсѣдалъ въ это время, потомъ пуститься вприпрыжку по комнатѣ, и, наконецъ, изобразить мышиный хвостъ изъ собственной руки и наглядно представить его движеніе. Кромѣ того, всѣмъ членамъ своего семейнаго кружка Володька надавалъ прозвищъ, отчасти заимствованныхъ изъ его сказочнаго репертуара. Отца онъ называлъ Папка-Лапка, мать — Мамка-Гамка и даже старую бабушку, которая жила въ Петербургѣ и иногда пріѣзжала посмотрѣть на внука, онъ сразу назвалъ Баба-Жаба.

Дружба Николая Петровича съ Володькой была бурнаго свойства и сопровождалась жестокими ссорами. Начиналъ большей частью Володька, ибо онъ не любилъ, если Николай Петровичъ предпочиталъ свои книги сказкамъ въ лицахъ и не обращалъ должнаго вниманія на Володькины дѣйствія. Тогда Володька переставалъ изображать глаголы и съ надутымъ видомъ отходилъ въ сторону.

— Безстыдный! — говорилъ онъ отцу. — Ты — Папка-Лапка, ты — ну-ну-ну! — И онъ сурово кивалъ указательнымъ пальцемъ, грозя Николаю Петровичу.

Болѣзнь отца удивила и въ первые дни даже испугала его. По крайней мѣрѣ онъ просидѣлъ тихонько въ углу цѣлый день и часто принимался плакать. Потомъ онъ понемногу осмѣлился и сталъ подходить къ кровати, жадными глазами разсматривая отца. Особенно удивляли его стоны Николая Петровича. За три года своей жизни онъ уже привыкъ, чтобы большіе усовѣщевали его каждый разъ, когда онъ принимался плакать или стонать, но тутъ одинъ изъ большихъ и вдобавокъ его собственный отецъ испускалъ именно такіе предосудительные звуки. Володька былъ пораженъ несправедливостью такого различія отношеній и въ концѣ концовъ далъ ему выраженіе по своему.

— Безстыдный! — повторилъ онъ свое любимое слово. — Папка-Лапка, постелькѣ. У-у, у-у!.. — Дальше слѣдовало наглядное изображеніе стоновъ Николая Петровича вокальными средствами Володьки.

Николаю Петровичу было въ то время не до Володьки. Мать пробовала удалять его изъ спальни, но мальчикъ не хотѣлъ поступаться свободой своихъ наблюденій. Онъ даже принесъ съ собой свой завтракъ и все присматривался къ отцу, который былъ такъ лѣнивъ, что не хотѣлъ подняться съ постели и все лежалъ и лежалъ на спинѣ.

Внезапно онъ сказалъ вслухъ: «Папка желтенькій, глазки желтеньки».

Отъ его зоркихъ маленькихъ глазъ не ускользнуло измѣненіе, которое было такъ слабо, что даже докторъ, ревностно искавшій доказательствъ своей теоріи печени, еще не успѣлъ уловить этотъ столь крупный козырь въ свою пользу.

Дѣйствительно, кожа больного постепенно стала принимать странный палевый оттѣнокъ, какъ будто невидимая рука втирала въ нее оливковое масло, ногти его просинѣли, и бѣлки глазъ подернулись неуловимымъ желтымъ налетомъ.

Болѣзнь принимала свои мѣры и хотѣла выкрасить Николая Петровича по своему вкусу. Быть можетъ, она хотѣла прикрыть слѣды опустошенія, произведеннаго на его лицѣ этими немногими днями.

Это была желчь, больная желчь русскаго обывателя, разбухшая въ своемъ мѣшкѣ, какъ въ желтой чернильницѣ, и по своему протестовавшая противъ окружающей жизни. Уже двадцать лѣтъ жизнь Николая Петровича проходила подъ сурдинку, окруженная суровой цензурой, и желчныя брызги застревали на его перѣ и не могли сойти съ языка. За эти двадцать лѣтъ у него накопилось слишкомъ много желчи, и теперь она бунтовала и грозила сдѣлать кляксъ.

Володька, однако, не хотѣлъ оставить отца въ покоѣ. Онъ подошелъ къ постели и взялъ больного за руку.

— Папка желтенькій, — сказалъ онъ убѣдительнымъ тономъ. — Иди уже!

По его логикѣ выходило, что такъ какъ цвѣтъ кожи Николая Петровича измѣнился, то ему уже слѣдовало встать съ постели.

Николай Петровичъ повернулъ голову къ Володькѣ и слабо улыбнулся. Онъ сдѣлалъ движеніе рукой, какъ бы для того, чтобы сжать маленькую ручку, но пальцы его безсильно разжались. Онъ не чувствовалъ теперь никакой боли, но вмѣстѣ съ тѣмъ не чувствовалъ и своего тѣла и съ нѣкоторымъ удивленіемъ припоминалъ, какъ эти самые члены полчаса тому назадъ, сотрясаемые электричествомъ боли, производили такія конвульсивныя движенія. Теперь онъ былъ такъ слабъ, что не могъ сдѣлать даже движенія рукой.

Это было какое-то особое, странное состояніе. Сознаніе его прояснилось и нѣсколько отдохнуло отъ усталости, но тѣло его онѣмѣло и протянулось на постели, какъ будто окоченѣлое.

Онъ сдѣлалъ новую попытку шевельнуть рукой, но рука его была какъ деревянная. Даже для того, чтобы повернуть голову, ему нужно было собираться съ силами по крайней мѣрѣ минуту, и, наконецъ, она повернулась медленно, какъ голова заведеннаго автомата.

Сознаніе его было ясно. «Это не опасно?» всплылъ въ его умѣ вопросъ, заданный недавно доктору его женой, и немедленно зловѣщая увѣренность явилась и дала отвѣтъ. У него не было больше тѣла. Внутренніе органы, опустошенные болѣзнью, не заключали больше никакой живой силы, и эти окоченѣлые члены такъ же мало годились для жизни, какъ вялыя крылья мертваго жука, лежащаго на осеннемъ полѣ у ногъ пожелтѣвшей былинки. Николай Петровичъ продолжалъ чувствовать удивленіе. Недѣлю тому назадъ онъ былъ здоровъ и жилъ, какъ всѣ люди. Внезапно жестокая боль подхватила его, какъ свою добычу, и потащила вверхъ по какому-то мучительному подъему, какъ волкъ, который уноситъ въ горы овцу.

Онъ почти не помнилъ, какъ прошли эти шесть дней. Его не было, а былъ страдающій лоскутъ мяса, раздираемый по частямъ острыми зубами болѣзни. Такъ поднялся онъ до апогея, до узкой и колючей вершины, куда затаскиваетъ она своихъ плѣнниковъ одного за другимъ.

Онъ очнулся уже на другой сторонѣ горы. Надъ нимъ произвели почти безъ его вѣдома какую-то мучительную операцію, и въ результатѣ ея онъ спускался теперь по гладкому сѣрому откосу. Теперь мучительство исчезло, ибо самое трудное было сдѣлано, и все существо его скользило внизъ спокойно и равномѣрно, готовое дойти до своей новой цѣли и тамъ окончательно раздѣлиться пополамъ, на груду безжизненнаго праха и на нѣчто тонкое и пламенное, какъ дыханіе огня, которое должно было вспыхнуть и погаснуть въ послѣдній разъ передъ концомъ.

Володька продолжалъ теребить его за пальцы.

— Папка, иди скакать! — сказалъ онъ и торжествующе засмѣялся.

Николай Петровичъ старался учить его правильной рѣчи, и это былъ новый глаголъ, одно изъ недавнихъ пріобрѣтеній его словаря.

— Володька — чека! — немедленно прибавилъ мальчикъ, тыкая себя пальцемъ въ грудь.

Въ его словарѣ все хорошее обозначалось чека, а все худое кака.

Глаза Николая Петровича были обращены на сына. «Вотъ онъ теперь маленькій, — думалъ онъ, потомъ вырастетъ, будетъ большой, будетъ мечтать, желать, стремиться, потомъ тоже заболѣетъ, какъ я, станетъ корчиться, стонать, и умретъ, какъ я».

«Я умру?» снова спросилъ онъ самъ себя и немедленно отвѣтилъ утвердительно и даже попытался кивнуть головой. Увѣренность въ близкой смерти вставала передъ нимъ съ назойливостью очевиднаго факта, какъ дневной свѣтъ или стулъ, стоявшій у изголовья.

«У него тоже будетъ сынъ, какъ у меня, — продолжалъ перебирать онъ, — онъ тоже вырастетъ, будетъ жить, заболѣетъ, умретъ, какъ я».

Онъ сдѣлалъ слабое движеніе, скорѣе глазами, чѣмъ головой, но мальчикъ понялъ. Это былъ тотъ взглядъ, которымъ отецъ часто отсылалъ его отъ себя, когда хотѣлъ заниматься своими книгами. Губы мальчика надулись; онъ выпустилъ отцовскіе пальцы и, повернувшись, вышелъ вонъ изъ комнаты какимъ-то мелкимъ, неровнымъ, словно обиженнымъ шагомъ.

Елена Алексѣевна заглянула въ дверь.

— Не болитъ? — спросила она, въ свою очередь тревожно взглядывая въ лицо мужу.

Николай Петровичъ не сказалъ ничего, но посмотрѣлъ на нее спокойнымъ, задумчивымъ, какъ бы направленнымъ внутрь взглядомъ. Она узнала этотъ взглядъ, какъ и Володька. Николай Петровичъ смотрѣлъ такъ, когда обдумывалъ какой-нибудь сложный вопросъ о происхожденіи прибавочной стоимости на основаніи новѣйшихъ русскихъ изысканій.

— Ничего не нужно? — спросила она опять. — Ну, Богъ съ тобой, отдыхай! — прибавила она и притворила дверь.

Привычное выраженіе глазъ мужа успокоило ее, и она подумала, что Зоненштраль былъ правъ, восторгаясь поворотомъ болѣзни, и что теперь Николаю Петровичу навѣрное будетъ лучше.

Николай Петровичъ дѣйствительно былъ занятъ важнымъ вопросомъ.

«Жилъ, жилъ и умеръ!» повторялъ онъ мысленно.

Зачѣмъ жилъ, какъ жилъ, что дѣлалъ и что бросилъ на землѣ? Онъ былъ совершенно спокоенъ, его страсти и чувства какъ будто оцѣпенѣли вмѣстѣ съ его тѣлесной силой, и онъ разсматривалъ вопросъ о своей жизни и смерти, какъ тему для философскаго разсужденія. Только легкій оттѣнокъ элегическаго сожалѣнія слегка окрашивалъ его мысли, какъ будто онъ сочинялъ новую книгу Эклезіаста и на собственный свой счетъ убѣждался, что въ этомъ мірѣ все, дѣйствительно, суета суетъ.

«Жилъ, жилъ и умеръ!» подумалъ онъ еще разъ. Онъ сталъ перебирать исторію своей жизни и ея главнѣйшее содержаніе.

Николай Петровичъ принадлежалъ къ тому странному типу русскихъ людей, исторія котораго уже тянется полтора вѣка и составляетъ непрерывное мученичество, внѣшнее и внутреннее, встающее предъ міромъ, какъ загадка и какъ упрекъ.

Это тѣ люди, которые фатально вмѣшиваются «не въ свое дѣло», которымъ дѣйствительность то и дѣло кричитъ: «не суйся!»

Имъ достаются всѣ терніи и удары, всѣ слезы и отчаяніе страдальческой дороги прогресса.

Когда общественная волна идетъ на прибыль, она поднимаетъ ихъ на гребнѣ и ударяетъ боками о плотину.

Когда общественная волна идетъ на убыль, ихъ обвиняютъ во всѣхъ неудачахъ, называютъ ихъ дряблыми, безпринципными и сваливаютъ на ихъ плечи историческіе грѣхи эпохи.

Ихъ обвиняютъ за то, что они ничего не дѣлаютъ и только говорятъ, говорятъ, но забываютъ при этомъ, что слово есть главное общественное оружіе, острѣе желѣза и легче крылатыхъ стрѣлъ.

Эти люди не имѣютъ личной жизни. До самой смерти они живутъ надеждой что-то «увидѣть» чего-то «добиться», опять-таки въ области «не твоего дѣла». Въ лучшемъ случаѣ они мыкаются по свѣту, ѣдятъ съ хлѣба на квасъ, умираютъ въ больницѣ, въ худшемъ случаѣ они погружаются во тьму, на дно общественнаго ада, вплоть до того девятаго круга, предъ которымъ видѣнія Данта невинны, какъ дѣтская игрушка. Тамъ царствуетъ Шестиглазый Аргусъ, господинъ Лучезаровъ, тамъ воздухъ насыщенъ бранью, тамъ все обезчещено: молитва, и отдыхъ, и даже самая смерть.

Съ другой стороны они проходятъ сквозь всѣ мытарства и западни жизни, почти не замѣчая ихъ, и не придаютъ значенія самымъ предательскимъ ударамъ. Мечта дѣлаетъ ихъ шаги легкими и чувства упругими. Ихъ души никогда не старѣются и сохраняютъ до самой смерти блескъ надежды и огонь энтузіазма.

Они неисправимые оптимисты. Подъ бѣшеные вопли жестокой зимней стужи они призываютъ солнце, и среди бѣлаго разгула косматыхъ снѣжныхъ хлопьевъ они готовы каждую промелькнувшую тѣнь принять за ласточку весны. Для нихъ нѣтъ разочарованій. Въ каждомъ изъ нихъ восемь заколдованныхъ жизней, и послѣ каждой встряски, которую задаетъ имъ судьба, они неизмѣнно падаютъ на ноги и принимаются за свое. И если иные изъ нихъ погибаютъ, исторія считаетъ не мертвыхъ, но живыхъ.

Николай Петровичъ сталъ перебирать событія своей жизни. Ихъ было немного и они ничѣмъ не отличались отъ тысячи другихъ подобныхъ исторій. Странное дѣло. Это была его собственная жизнь, исторія того микрокосма, который составляетъ для каждаго человѣка весь его горизонтъ и вмѣстѣ съ которымъ гаснетъ для человѣческаго взора безконечный калейдоскопъ реальности. Люди привыкли придавать воспоминаніямъ этого микрокосма совершенно особенное, выдающееся значеніе, но Николай Петровичъ перебиралъ ихъ такъ невнимательно, какъ будто это былъ малоинтересный разсказъ, прочитанный въ книгѣ, описаніе маленькой чужой жизни, которая прошла и отъ которой скоро не останется слѣда.

До десяти лѣтъ онъ росъ въ деревнѣ. Потомъ его увезли въ уѣздный городъ и отдали въ гимназію. Въ городѣ, въ часы свободные отъ наукъ, онъ дѣлалъ набѣги на бахчи и гонялъ голубей на крышѣ. Николай Петровичъ вспомнилъ инспектора гимназіи Хлопикова, который жилъ рядомъ и тоже былъ страстнымъ голубинымъ охотникомъ. Когда Коля Коханскій былъ уже въ четвертомъ классѣ, его турманъ однажды обвысилъ Хлопиковскаго любимца, «желтоплечаго ленчистаго» голубя. На другой день Хлопиковъ поставилъ Колѣ единицу, и Коля былъ оставленъ безъ обѣда. Гимназія тянулась восемь лѣтъ. Наканунѣ выпуска Николай Петровичъ попалъ на сутки въ карцеръ за грубость и чуть не получилъ волчьяго билета. Потомъ началась университетская эпоха. Она длилась два года и припомнилась Николаю Петровичу, какъ время непрерывнаго спора и возбужденія. Даже теперь ему перехватило горло отъ одного воспоминанія. Потомъ она оборвалась исторіей и превратилась въ тишину. Послѣ восьмимѣсячной тишины исторія превратилась въ географію, и Николай Петровичъ отправился изучать на практикѣ значеніе русской пословицы навыворотъ: дальше ѣдешь, тише будешь, и совершилъ путешествіе почти междупланетной длины.

Географическій періодъ длился долго, но все-таки окончился. Въ это время Николай Петровичъ женился, какъ-то совсѣмъ невзначай, потому, должно быть, что всѣмъ людямъ написано на роду жениться когда-нибудь. Впрочемъ, и жена его пережила исторію и географію, и въ этомъ отношеніи между ними было мало разногласій.

Потомъ Николай Петровичъ обратилъ свои стопы обратно и очутился на лонѣ русской провинціи. Съ тѣхъ поръ онъ перепробовалъ много поприщъ, былъ статистикомъ и счетчикомъ на большомъ заводѣ, служилъ при желѣзной дорогѣ и даже при городской конкѣ, но нигдѣ не примостился вплотную и не преуспѣлъ. Въ концѣ концовъ провинція вытѣснила его вверхъ, какъ вода вытѣсняетъ масло, и онъ на половину противъ своей воли снова попалъ въ Петербургъ.

Въ Петербургѣ онъ попалъ въ обширное страховое учрежденіе и былъ снова приставленъ къ счетнымъ операціямъ… Учрежденіе вело бойкія дѣла и было требовательно къ служащимъ. Николаю Петровичу вспомнилась бродяжья сибирская пѣсня:

Мы по собственной охотѣ

Были въ каторжной работѣ

На краю земли.

Чуть съ натуги не пропали,

Другимъ золото копали,

Себѣ не нашли.

Его рабочій день длился съ девяти до пяти. Все это время онъ, не разгибая спины, трудился надъ разсчетами, которые въ общемъ сводились къ тому, чтобы подвергнуть страхового обывателя болѣе дѣйствительному и разнообразному обложенію.

Только во время обѣденнаго перерыва Николай Петровичъ возвращался къ своимъ мыслямъ, не имѣвшимъ ничего общаго со страхованіемъ.

«Не дожилъ!» вдругъ подумалось ему, и въ жилахъ его пробѣжала горячая струя, и его оцѣпенѣлое тѣло какъ будто согрѣлось мелькнувшей мимо и отлетѣвшей надеждой.

Ему вспомнился товарищъ, который нѣкогда въ половинѣ географическаго періода все повторялъ своеобразную аннибалову клятву: «Я буду жить такъ долго и упорно, пока собственными глазами не увижу, какъ великая китайская стѣна треснетъ сверху донизу».

«Не дожилъ!» снова подумалъ Николай Петровичъ.

Мысль эта внезапно предстала предъ нимъ въ новомъ реальномъ свѣтѣ. Жизнь его пришла къ концу, ему предстояло прожить, быть можетъ, только день или два. Потомъ его сознаніе задернется непроницаемой пеленой, и его не станетъ.

Заря попрежнему будетъ загораться на небѣ, солнце будетъ восходить и грѣть землю, весна расцвѣтетъ, поля зазеленѣютъ, лѣса покроются листьями, цвѣты распустятся и запахнутъ, черезъ десять лѣтъ, черезъ сто, черезъ тысячу и вѣчно, вѣчно…

Недавнее элегическое настроеніе воскресло въ его душѣ. Онъ не чувствовалъ ни зависти, ни гнѣва на эту безконечную жизнь, которая собиралась устранить его съ дороги, какъ ненужную ветошку, и продолжать свое побѣдоносное шествіе.

«Богъ съ вами!» подумалъ онъ съ грустной нѣжностью. «Живите, расцвѣтайте, грѣйтесь и наслаждайтесь жизнью изъ года въ годъ, изъ вѣка въ вѣкъ…».

Николай Петровичъ любилъ природу теплымъ, наивнымъ, немного меланхолическимъ чувствомъ, которое русская равнина навѣваетъ своимъ дѣтямъ еще съ тѣхъ поръ, какъ первый пастухъ заигралъ на камышевой «сопѣлкѣ» свою первую пѣсенку. Въ этомъ мечтателѣ жила часть души безхитростнаго скифа, и даже въ теченіе географическаго періода своей жизни, посѣщая разныя мурьи и лѣсные углы, отведенные обстоятельствами на пропитаніе Макаровыхъ телятъ, онъ весь отдавался наитію этой огромной и унылой ширины. Теперь это чувство стало ярче и яснѣе.

Николай Петровичъ сталъ думать, какъ широкъ и просторенъ міръ, какими яркими красками раскрашены его малѣйшія подробности и какимъ полнымъ ключемъ бьетъ вѣчная жизнь въ его каждомъ углу, и въ обмирающей душѣ больного человѣка шевельнулась стихійная радость. Онъ ощутилъ себя элементомъ всеобщаго запаса силы и матеріи и почувствовалъ, что не можетъ исчезнуть совсѣмъ, и ему на минуту показалось, что частица его существа уже плыветъ съ легкимъ облакомъ въ весеннихъ небесахъ или носится съ неугомоннымъ вѣтромъ надъ открытой равниной.

Не дожилъ!

Новая волна меланхоліи пробѣжала въ душѣ Николая Петровича. Мысль его отъ природы перешла къ людямъ, къ тому огромному народу, къ которому онъ принадлежалъ и отъ котораго постоянно питался тѣлесно и духовно, какъ отъ огромной питательной среды. И какъ только онъ подумалъ объ этомъ, его душѣ снова стало тепло, и въ глазахъ мелькнулъ внезапный бодрый лучъ, какъ будто въ комнату вошелъ кто то большой и сильный, какой-то новый другъ, самое присутствіе котораго составляло ободреніе и лѣкарство, ибо Николай Петровичъ любилъ свой большой народъ такой же большой любовью, необъятной, какъ эта русская стихія.

Николай Петровичъ не любилъ квасного патріотизма, чуждался истерическихъ выкриковъ и съ отвращеніемъ относился къ хвастливому самообожанію, которое восхваляетъ охотнѣе всего самыя нечистыя примѣси и уродства, унаслѣдованныя отъ исторіи. Но въ глубинѣ своей души онъ былъ непоколебимо убѣжденъ, что русскій народъ самый великій, способный и благородный народъ въ мірѣ, и что будущее, которое предстоитъ ему, до такой степени лучезарно, что оно озаритъ цѣлую эпоху жизни человѣчества и окраситъ ее своимъ радужнымъ блескомъ. Это была религія страстная и самоотверженная, и никакія недоразумѣнія и разочарованія не могли потемнить хотя бы малѣйшую частицу идеала, который постоянно носился въ умѣ Николая Петровича. Наталкиваясь чуть не ежеминутно на плотную преграду средостѣнія, которое раздѣляетъ русскую жизнь непроницаемыми переборками, какъ въ огромномъ трюмѣ океаническаго корабля, онъ всегда считалъ его за нѣчто внѣшнее, чуждое самому духу народа, и говорилъ себѣ, что стоитъ устранить его, чтобы соки новой жизни тотчасъ же распространились по всему организму. Онъ былъ готовъ на всякія самопожертвованія и истязанія, если бы они могли пойти на пользу этой великой цѣли. И не хуже Муція Сцеволы этотъ невзрачный, сѣрый человѣкъ могъ бы положить на огонь свою правую руку для того, чтобы отстранить отъ своего новаго Рима насиліе новаго Порсены.

Указанія дѣйствительности были безсильны предъ этой настойчивой вѣрой.

Когда ему указывали на низкій уровень грамотности, онъ не задумывался ни на минуту.

— Мы наверстаемъ, — говорилъ онъ съ увѣреннымъ видомъ. — Дайте срокъ!

Когда ему говорили о голодѣ, пьянствѣ, объ обнищаніи окраинъ и оскудѣніи центра, онъ возражалъ: — Не о хлѣбѣ единомъ будетъ сытъ человѣкъ! Дайте намъ прежде духовную пищу!

— Дайте намъ свѣту! — говорилъ онъ упрямо. — Все это исчезнетъ, какъ дурное сновидѣніе!

Эта вѣра не нуждалась въ теоріи и не питалась ею. Не то чтобы Николай Петровичъ былъ чуждъ теоретическихъ построеній. Напротивъ, въ этомъ отношеніи онъ шелъ вмѣстѣ съ вѣкомъ. Въ свое время онъ ломалъ на журфиксахъ полемическія копья въ защиту теоріи рынковъ, которая имѣетъ произвести реорганизацію сама собой, въ родѣ соціологическаго perpetuum mobile, потомъ съ такимъ же увлеченіемъ заявлялъ себя адептомъ фабричнаго котла, въ которомъ должна увариться жестокая русская дѣйствительность до самой культурной мягкости. Онъ съ интересомъ обсуждалъ теорію прибавочной стоимости и съ ортодоксальной и съ еретической точки зрѣнія, разсуждалъ о частичныхъ и полныхъ эволюціяхъ, о компромиссахъ и строгости принциповъ. Рядомъ съ этимъ теоретическимъ разнообразіемъ практическая философія Николая Петровича была всегда тождественна и равна самой себѣ. На почвѣ теоріи рынковъ или фабричнаго котла, съ ортодоксальной или парадоксальной точки зрѣнія, онъ всегда приходилъ къ одной и той же необходимости разрушенія Карѳагена. Въ этомъ отношеніи онъ былъ необыкновенно оптимистиченъ. Онъ подбиралъ самые ничтожные факты и, складывая ихъ вмѣстѣ, объяснялъ ихъ по-своему на основаніи новѣйшей теоріи и приходилъ къ самому утѣшительному и обнадеживающему результату. Корень этого оптимизма укрѣпился въ самомъ сердцѣ Николая Петровича. Тѣло его изнашивалось и старилось, но душа оставалась вѣчно юной, и онъ ощущалъ въ ней стихійную связь съ народомъ и ощущалъ, что и народъ его такой же молодой, свѣжій и вѣрующій народъ.

Въ частной жизни Николай Петровичъ былъ неудачникомъ, но, соединяя себя съ Россіей, онъ чувствовалъ за собой увѣренность и силу и думалъ, что оба они могутъ на многое дерзнуть, и если бы шлюзы, наконецъ, открылись, — совершить въ короткое время блестящія и неслыханныя вещи. И, быть можетъ, въ концѣ концовъ, онъ былъ не совсѣмъ не правъ…

Николай Петровичъ перевелъ глаза въ сторону и увидалъ своего сына, и мысли его приняли другое направленіе, болѣе спокойное и полное заботливой и умиленной нѣжности.

«Я не доживу! — думалъ онъ, — но онъ доживетъ, этотъ маленькій мальчикъ, тысячи тысячъ, сотни милліоновъ мальчиковъ, все молодое поколѣніе, — они будутъ жить лучше и свободнѣе насъ». Сердце его вспыхнуло. Ему казалось, что въ эту минуту онъ видитъ всѣ неисчислимыя массы русыхъ, бѣлокурыхъ и черныхъ головокъ, и онъ любилъ ихъ такой же внимательной и теплой любовью, какъ и своего родного сына.

Молодое поколѣніе — вотъ истинная надежда и сила, въ немъ лучшій залогъ движенія впередъ. Николай Петровичъ подумалъ, что послѣ этого поколѣнія будетъ другое, потомъ третье, и эта безконечная цѣпь, которая еще недавно пугала его своими перевитыми кольцами, представилась ему теперь, какъ гирлянда человѣческихъ цвѣтовъ, восходящая отъ инертнаго прошлаго къ яркому и безсмертному будущему. Онъ всходилъ по ея цвѣточнымъ звеньямъ, но она убѣгала вверхъ, удлинялась, раздѣлялась на вѣтви и перепутывалась, какъ огромная сѣть, и вмѣстѣ съ нею онъ почувствовалъ себя такимъ же безсмертнымъ и вѣчно идущимъ впередъ.

Мысль его уходила вдаль и мало-по-малу перешла отъ его родного народа ко всему земному человѣчеству. Переходъ этотъ совершился незамѣтно, почти невольно. Умственный кругозоръ его какъ будто еще расширился, обогнулъ горизонтъ и заключилъ въ своемъ изгибѣ всю землю. Упругая сѣть человѣческихъ поколѣній разрослась, какъ цвѣточный коверъ, и играла все болѣе нѣжными и плѣнительными цвѣтами. Земля казалась ему одной огромной страной, а люди однимъ великимъ народомъ. Онъ думалъ о томъ, что человѣчество вѣчно работаетъ, добивается успѣха, и чреда народовъ и эпохъ представилась ему, какъ вереница рабочихъ смѣнъ, которыя стараются изо всѣхъ силъ, чтобы прибавить свой взносъ въ общую сокровищницу. Въ сокровищницѣ были: знаніе, взаимное уваженіе, любовь.

«Безсмертное, безпокойное, неутомимое человѣчество, — думалъ Николай Петровичъ. — Весь міръ существуетъ только для тебя и въ тебѣ. Тобою были чреваты неизмѣнные законы, сдвигающіе въ сложныя сочетанія тяжелыя массы вещества, о тебѣ мечтали раскаленныя туманныя пятна, къ тебѣ стремились неуклюжія попытки творчества, первые выкидыши неумѣлой и безпомощной природы. Только ты одно имѣешь волю и хочешь владѣть и повелѣвать бездушнымъ и коснымъ міромъ. Ты создавало себѣ боговъ по своему образу и подобію, но ты единственное божество, существующее на землѣ».

Николай Петровичъ въ экстазѣ закрылъ глаза. Божество его было предъ нимъ, и онъ ощущалъ себя на порогѣ безсмертія, съ такимъ же полнымъ воспріятіемъ, какъ древній христіанинъ, мечтавшій о райскомъ блаженствѣ.

«Божественное, безсмертное человѣчество! — повторялъ онъ мысленно. — Оно поднимается съ этапа на этапъ, все выше на вершину горы, къ чистотѣ теплыхъ и безоблачныхъ небесъ. Каждая ступенька необходима». Николай Петровичъ чувствовалъ себя мелкимъ зерномъ гранита, вкрапленнымъ въ одну изъ широкихъ ступеней на подъемной дорогѣ человѣчества. — «Нужно было, чтобъ я былъ, — сказалъ онъ. — Нужно было, чтобъ я ушелъ и уступилъ мѣсто другимъ».

Онъ почувствовалъ, какъ будто живая пуповина проходитъ сквозь его тѣло и соединяетъ его со всѣми прошедшими и будущими поколѣніями, и ощутилъ, какъ въ его готовомъ замереть сердцѣ переливается свѣжая и густая струя всечеловѣческой энергіи и силы.

Николай Петровичъ закрылъ глаза и откинулся на подушки. Онъ рѣшилъ всѣ вопросы своей жизни, и теперь ему больше не о чемъ было думать. Мысли его стали сливаться и смутно переплетать другъ друга. Онъ какъ будто скользилъ впередъ на длинной черной лодкѣ, незамѣтно уходившей въ густой туманъ. Потомъ все смѣшалось, и Николай Петровичъ заснулъ прерывистымъ, немного лихорадочнымъ сномъ, своимъ послѣднимъ сномъ на землѣ.

* * *

Твердая почва исчезла изъ-подъ ногъ Николая Петровича. Его окружала безбрежная ширина, насыщенная тонкимъ тепломъ и мягкимъ полусвѣтомъ. Звѣзды слабо мерцали надъ его головой. Внизу разстилалась широкая земля, и онъ ощущалъ себя летящимъ въ пространствѣ между звѣзднымъ небомъ и смутно освѣщенною равниной. Тѣло его не имѣло крыльевъ, и онъ не могъ опредѣлить, что поддерживаетъ его въ пространствѣ. Вмѣсто одежды, оно было облечено полупрозрачной дымкой, и, быть можетъ, въ этой туманной оболочкѣ заключалась странная двигательная сила, которая несла его впередъ.

Николай Петровичъ былъ не одинъ. Рядомъ съ нимъ, плечо въ плечо, летѣлъ призракъ, или ангелъ, одѣтый такою же тонкой дымкой и соразмѣрявшій съ нимъ быстроту своего движенія. Лицо призрака было обращено къ Николаю Петровичу, и при первомъ взглядѣ ему показалось, что онъ уже видѣлъ эти женственно-прекрасныя черты. Потомъ онъ почувствовалъ, что это лицо было вмѣстѣ съ нимъ всю жизнь и сопровождало его сквозь лабиринтъ безчисленныхъ, уже пережитыхъ существованій.

«Гдѣ я?» подумалъ Николай Петровичъ. Онъ чувствовалъ себя призракомъ, и ему казалось, что его тѣло, плывущее въ пространствѣ, похоже на тѣнь, отраженную на облакѣ.

Другой призракъ перехватилъ его мысль, еще прежде чѣмъ онъ успѣлъ перевести ее въ слова.

Вмѣсто отвѣта, онъ протянулъ руку и коснулся плеча Николая Петровича. Прикосновеніе руки призрака было мягко и тепло. Оно пробѣжало въ жилахъ Николая Петровича огненной дрожью, и ему показалось, что лицо призрака похоже на его жену.

«Значитъ, я живу!» — подумалъ Николай Петровичъ. «Но гдѣ же мы?»

— Посмотри внизъ! — отвѣтилъ спутникъ.

Они не выражали своихъ мыслей словами, но, согласуя темпъ своего плавнаго движенія въ воздухѣ, они читали въ умѣ другъ друга, какъ въ открытой книгѣ. Для этого имъ было не нужно даже смотрѣть одинъ другому въ глаза. Послѣ каждаго мысленнаго вопроса отвѣтъ самъ собою возникалъ въ умѣ спрашивающаго, какъ неизбѣжный результатъ, какъ эхо.

— Посмотри внизъ!

Подъ ногами Николая Петровича разстилалась картина чудной красоты, какой онъ еще никогда не видалъ на землѣ.

Почва равнины состояла изъ бѣлаго мрамора. Она была ровна и плотна, какъ будто вытесанная скульпторомъ. Въ бѣломраморной почвѣ змѣились зигзаги узкихъ рѣкъ, и воды ихъ блистали, какъ черное масло, сквозь полночный туманъ.

Онѣ были окаймлены густыми, тоже темными, прихотливо очерченными садами. Повсюду были разбросаны дома и виллы капризныхъ очертаній и самыхъ неожиданныхъ матеріаловъ.

Нѣкоторые бѣлѣли въ туманѣ, какъ матовое серебро, другіе желтѣли томнымъ палевымъ блескомъ, какъ тяжелое золото, третьи были совсѣмъ прозрачны, и даже въ смутномъ полусвѣтѣ стѣны ихъ играли и переливались искрами ночной радуги.

Извилины рѣкъ, очертанія садовъ, длинныя гирлянды жилищъ были расположены концентрическими кругами, которые становились все меньше и меньше, восходя къ одному общему центру.

Въ центрѣ тускло блисталъ огромный круглый куполъ, служившій кровлею дворцу или храму.

— Гдѣ мы? — опять спросилъ Николай Петровичъ.

— Это полюсъ! — безмолвно отвѣтилъ призракъ.

Полетъ ихъ сталъ быстрѣе, и встрѣчный вѣтерокъ обвѣялъ ихъ легкимъ холодкомъ, какъ будто въ унисонъ представленію о полярныхъ морозахъ и льдахъ.

«Я хочу видѣть Европу!» — мысленно сказалъ Николай Петровичъ.

Вмѣсто отвѣта, призракъ опять коснулся рукой его плеча, и внезапно полетъ ихъ исчезъ, и они повисли въ пространствѣ, какъ два легкія облака, висящія безъ вѣтра подъ небесами. Дымка, окружавшая ихъ тѣла, расширилась, соединилась въ одно и превратилась въ какую-то особенную атмосферу, которая сгустилась вмѣстѣ, какъ небольшой островъ, воздушный и прозрачный, но рѣзко очерченный и соединенный сцѣпленіемъ. Чрезъ мгновеніе этотъ облачный островъ сталъ быстро подниматься вверхъ, какъ будто вытѣсняемый болѣе плотной атмосферой. Движеніе его было такъ плавно и спокойно, что казалось, будто они стоятъ на мѣстѣ, и вся земная граница движется мимо. Но мраморная страна, лежавшая подъ ними, быстро уходила внизъ, рѣки и лѣса сливались во мглѣ. Зато горизонтъ становился шире и шире, какъ будто раздвигаемый невидимымъ, вѣчно движущимся вокругъ циркулемъ.

— Смотри! — сказалъ спутникъ.

Они поднялись на необъятную высоту и снова остановились. Лицо горизонта, темнѣвшее подъ ихъ ногами, было такъ велико, что Николаю Петровичу показалось, что это лицо всей земли и что онъ видитъ, какъ она поворачиваетъ ему навстрѣчу свою широкую округлую щеку. Но подробности картины были скрыты во мглѣ, трепетавшей далеко внизу.

«Я ничего не вижу!» — хотѣлъ сказать Николай Петровичъ.

Призракъ протянулъ руку, и мгла исчезла, какъ пыль, смытая кистью съ полотна.

Горизонтъ озарился странными, темно-цвѣтными, слегка зеленоватыми лучами. Всѣ подробности картины выступили наружу. Николаю Петровичу казалось, какъ будто кто подставилъ между его глазами и землей гигантскій, но невидимый телескопъ.

Земля разстилалась подъ нимъ, какъ огромная географическая карта. Но глаза его напрасно искали знакомыхъ очертаній Европы. Равнина, разстилавшаяся подъ нимъ, какъ будто не имѣла конца и нигдѣ не была ограждена берегами. Съ сѣвера на югъ тянулись прямыя полосы, поблескивавшія водой и похожія на каналы или безконечно удлиненные проливы, но моря не было видно нигдѣ, какъ будто кто-то слизнулъ съ земной поверхности его огромную водную скатерть.

«Это Европа?» — подумалъ недовѣрчиво Николай Петровичъ.

Спутникъ протянулъ руку и указалъ на одинъ пунктъ на земной картѣ.

«Это Альпы!» — сказалъ онъ мысленно.

Дѣйствительно, на указанномъ пунктѣ поднимался массивный горный рельефъ. Онъ былъ весь усѣянъ темными пятнами лѣсовъ и бѣлыми замками и весь вмѣстѣ походилъ на огромный, крѣпко и красиво построенный замокъ.

Теперь глаза Николая Петровича присмотрѣлись къ зеленоватой мглѣ, и новыя подробности выступали предъ нимъ все яснѣе и яснѣй. Онъ видѣлъ извилистыя рѣки, протекавшія между каналами и составлявшія какъ будто сѣть прихотливыхъ жилъ, избороздившихъ землю. Онѣ сплошь были усѣяны лѣсами и замками. И людскія жилища казались отсюда разбросанными по землѣ, какъ камни.

Николай Петровичъ не могъ забыть о морѣ.

«Гдѣ океанъ?» — задалъ онъ безмолвный мысленный вопросъ.

— Смотри! — сказалъ призракъ, и его повелительный жестъ какъ будто притянулъ къ нимъ выпуклую поверхность земли. Они спускались внизъ медленно и плавно, и земная карта плыла къ нимъ навстрѣчу. Между двухъ большихъ материковъ лежало средиземное море, длинное, излучистое, какъ будто выведенное гигантскимъ пальцемъ всемогущаго землеустроителя. Море протянулось съ сѣвера на югъ по бывшему ложу Атлантическаго океана, но очертанія суши вдавались въ его грудь болѣе полной и глубокой линіей, чѣмъ въ географическомъ мірѣ, съ дѣтства знакомомъ Николаю Петровичу.

— Океанъ побѣжденный и населенный! — сказалъ призракъ. Это дѣйствительно былъ только остатокъ океана, и Николай Петровичъ не сразу узналъ его, ибо лицо его было покрыто рядами острововъ, и проходы, лежавшіе между ними, походили на каналы, избороздившіе твердую землю материковъ. Острова тоже были покрыты садами и виллами, и, только присматриваясь пристальнѣе, Николай Петровичъ уловилъ, что они тихо колышутся въ тактъ мѣрному рокоту волнъ, разбивавшихся о прибрежный песокъ. Это были пловучіе острова, клочки искусственной земли, всплывшіе надъ океаномъ, чтобы дать размножившемуся человѣчеству больше мѣста и простора.

Своими густыми темнозелеными садами они напоминали легенду о древнемъ Родосѣ, который такъ долго носился по волнамъ Эгейскаго моря и благоухалъ свѣжими розами, пока, наконецъ, боги не поставили его на якорь.

Они спускались ниже и ниже, и новыя жилища почти незамѣтно выступали изъ тѣни садовъ и бѣлѣли въ полутьмѣ. Они были соединены дорогами, вымощенными какъ лучшій паркетный полъ. На перекресткахъ дорогъ бѣлѣли статуи, изящно расположенные цвѣтники, предметы искусства.

Вся ширина земли и моря походила на дачное предмѣстье, чистое, хорошо убранное, уставленное виллами богачей, бѣжавшихъ на свѣжій воздухъ изъ городского угара. Но нигдѣ не было видно скопленія домовъ, которое можно было бы назвать городомъ.

— Гдѣ города? — спросилъ Николай Петровичъ.

— Зачѣмъ города? — возразилъ призракъ вопросомъ на вопросъ.

Они летѣли теперь низко надъ землей, и съ каждымъ новымъ движеніемъ Николай Петровичъ убѣждался, что это не та земля, которую онъ зналъ и любилъ, а другая, новая, похожая на феерію или на сказочное царство.

Всѣ людскіе дома были какъ драгоцѣнные дворцы, сотканные изъ металлическаго кружева, брошеннаго на малахитовыя колонны и окаймлявшаго хрустальныя кровли.

Даже деревья садовъ смотрѣли не такъ, какъ прежде. Высокія перистыя пальмы росли бокъ-о-бокъ съ такими же высокими и стройными соснами, и ползучія ліаны переплетались съ побѣгами хмеля и плетями дикаго винограда, свиваясь въ тѣнистыя бесѣдки и укромныя убѣжища.

Нигдѣ не было видно никакихъ источниковъ освѣщенія, но все пространство было залито мягкимъ, слегка зеленымъ и пріятнымъ для глазъ свѣтомъ, какъ будто и дворцы и деревья свѣтились сами собой. По временамъ большія бѣлыя птицы вылетали имъ навстрѣчу и проносились впередъ, какъ комья бѣлаго пуха, увлекаемые вѣтромъ, и изъ глубины сада звучала легкая и сладкая мелодія, похожая на журчаніе ручья, который пробирается по камнямъ и слабо звенитъ и тоже дремлетъ въ этой мягкой, разнѣживающей полутьмѣ. Одинъ разъ мимо нихъ пронеслась людская чета, и Николай Петровичъ успѣлъ замѣтить, что они были обвиты такой же тонкой дымкой.

Одно лицо осталось въ тѣни, другое было женственно и прекрасно, какъ у его собственнаго спутника.

«Кто это?» — хотѣлъ спросить Николай Петровичъ, но призраки уже пролетѣли мимо, и только ихъ дымчатый покровъ слегка развѣвался въ ночной дали.

— А гдѣ другіе люди? — спросилъ онъ тотчасъ. Эта одинокая чета напомнила ему, что онъ еще не видѣлъ самаго значительнаго и важнаго въ этомъ загадочномъ мірѣ, а именно его обитателей.

— Закрой глаза! — сказалъ призракъ.

Глаза Николая Петровича закрылись сами собой, повинуясь приказанію. Секунду или двѣ онъ летѣлъ вслѣдъ за своимъ спутникомъ, окруженный темнотой и довѣрчиво отдаваясь увлекавшему его движенію.

Потомъ на фонѣ черной пелены, какъ будто на экранѣ волшебнаго фонаря, вдругъ проступила поразительная картина, какъ бредъ непостижимаго экстаза.

Вихрь человѣческихъ существъ, безчисленныхъ, какъ пылинки влаги въ столбѣ вѣчно бьющаго водопада, проносился предъ умственнымъ взоромъ Николая Петровича. Они сплетались въ безконечный хороводъ и уносились въ глубь, сливаясь съ пролетѣвшими прежде и тотчасъ же замѣщаемыя новыми и новыми роями. Они были соединены попарно, и каждая чета неслась плечо въ плечо и была обвита общимъ полупрозрачнымъ покровомъ.

Въ лицахъ было неистощимое разнообразіе, но всѣ они были чарующе прекрасны, и эти пролетавшія мимо существа казались скорѣе сонмомъ геніевъ, чѣмъ вереницей обыкновенныхъ земныхъ людей.

Движеніе хоровода усложнялось. Онъ развивался на множество струй, которыя расплетались, сплетались и, переливаясь какъ волны причудливой рѣки, неудержимо уносились впередъ. Но въ самой сложности этихъ движеній плавное чувство гармоніи царило и трепетало, и Николаю Петровичу показалось, что эта гармонія отдѣляется и превращается въ мелодію, громогласную и стройную, полную неудержимой радости и побѣдоноснаго торжества.

Голова Николая Петровича закружилась. Ему показалось, что и онъ вовлеченъ въ водоворотъ и уже несется рядомъ со своимъ спутникомъ въ самомъ центрѣ живого вихря. Потомъ его существо какъ будто растаяло и слилось съ потокомъ. Потокъ мчался въ неудержимой пляскѣ, и движеніе его было пѣніемъ, ликующимъ и стройнымъ, какъ гимнъ торжествующей любви.

Движеніе потока становилось все быстрѣе. Онъ не летѣлъ, а падалъ въ пространствѣ съ быстротой кометы, привлекаемой солнцемъ сквозь междупланетную пустоту.

«Это невыносимо! — подумалъ Николай Петровичъ. — Нужно открыть глаза, иначе я задохнусь».

— Открой глаза! — тотчасъ же сказалъ призракъ, какъ будто снимая съ Николая Петровича обвивавшія его чары.

Николай Петровичъ открылъ глаза. Видѣніе исчезло. Онъ лежалъ въ своей постели. Ясный зимній день заглядывалъ въ окно своими блѣдными лучами.

Володька стоялъ у кровати и старался разбудить отца.

— Папка, открой глаза! — говорилъ онъ, тормоша его за руку.

— Тсс! — предостерегающе прошипѣла Елена Алексѣевна. — Не надо будить папу. Папа хочетъ спать!

Но мальчикъ не слушалъ и все порывался подойти къ постели.

— Не спи, не спи, папка! — повторялъ онъ, не обращая вниманія на предостереженія матери.

Его инстинктъ былъ болѣе безошибоченъ и говорилъ ему, что отецъ готовится погрузиться въ такой сонъ, отъ котораго больше не будетъ возврата.

Николай Петровичъ остановилъ глаза на мальчикѣ, но тотчасъ же закрылъ ихъ и снова погрузился въ забытье. Только въ душѣ его остался отблескъ солнечныхъ лучей, игравшій на стѣнѣ противъ его постели. Этотъ отблескъ расцвѣталъ и расширялся и наполнялъ все пространство вокругъ. Блескъ лучей оживалъ и одухотворялся, это былъ свѣтъ мысли, огонь любви, лучи человѣческой радости, побѣдоносной и объемлющей міръ, это была гармонія, безпокойная и постоянная, духовная и тѣлесная, объединившая вселенную своимъ вѣчнымъ трепетаніемъ. Духъ Николая Петровича, обвитый этой яркой атмосферой, сталъ таять и растворяться и постепенно исчезъ, какъ исчезаетъ заходящее солнце въ дымкѣ вечерняго тумана, озаренной послѣдними лучами пурпурнаго заката.

Послѣднимъ его ощущеніемъ былъ отзвукъ всемірнаго гимна любви, трепетавшій отвѣтнымъ вопросомъ въ его застывающемъ сердцѣ и долетавшій извнѣ, какъ смутный лепетъ тихой колыбельной пѣсни.

Парижъ, 1904 г.

Пашенькина смерть

Въ палатѣ было свѣтло и тихо. Солнечный свѣтъ лился въ большія окна, и выбѣленныя мѣломъ стѣны блестѣли непріятнымъ казеннымъ блескомъ; два ряда кроватей, поставленныхъ другъ противъ друга, были тщательно закрыты простынями; большой умывальникъ, стоявшій въ простѣнкѣ между двухъ оконъ и тоже завѣшенный бѣлымъ, напоминалъ аналой; и все вмѣстѣ было голо и непріятно, какъ протестантская церковь. Всѣ кровати были заняты. Больныя смирно лежали, укрывшись до подбородка покрывалами, такъ какъ въ палатѣ было свѣжо; ихъ маленькія, исхудалыя лица утопали въ огромныхъ чепцахъ того уродливаго покроя, который спеціально изобрѣтенъ для больницъ и тюремъ и напоминаетъ скомканную наволочку, стянутую посрединѣ шнуркомъ. И вся эта большая и непривѣтливая комната какъ будто была покрыта вмѣстѣ съ мебелью и паціентками общимъ казеннымъ чехломъ, для того, чтобы скрыть слѣды человѣческихъ немощей и страданій, которыя изо дня въ день накапливались здѣсь уже въ теченіе трехъ поколѣній.

Часы только что пробили часъ, но многія жилицы палаты лежали, закрывъ глаза, и какъ будто спали. Изрѣдка изъ-подъ одѣяла высовывалась рука поразительной худобы, на которой можно было пересчитать всѣ маленькія косточки кисти и запястья. Лица больныхъ напоминали скелетъ, обтянутый сухою бѣлою кожей, и гектическія пятна, слабо горѣвшія на щекахъ, производили впечатлѣніе насмѣшки, какъ будто природа, кощунствуя до конца надъ своими жалкими жертвами, захотѣла подрумянить эти живые скелеты на порогѣ смерти. Изрѣдка съ того или другого конца раздавался глухой кашель, но скоро умолкалъ, ибо эти больныя не имѣли силъ даже для того, чтобы кашлять долго. Въ эту палату принимали только трудно-больныхъ, которымъ бѣдность и отсутствіе ухода не давали спокойно умирать дома, и выходъ отсюда былъ только одинъ: ногами впередъ. И всѣ эти кровати походили на бѣлые гробы, а прямыя деревянныя стойки, укрѣпленныя въ головахъ, съ подвѣшенными на нихъ черными дощечками, напоминали могильные кресты, и даже надписи носили однообразный надгробный характеръ: — Анна Иванова Иванова, жена крестьянина, сорока лѣтъ — и всѣ заканчивались роковыми латинскими словами: pneumonia chronica, столь же зловѣщими и безотрадными, какъ могильное: «въ Бозѣ почила».

Тѣ больныя, которыя были покрѣпче, полулежали на постели, опираясь на желѣзную спинку изголовья и подмостивъ подъ спину жидкую казенную подушку, начиненную странною, мелкою, какъ будто рубленною шерстью, похожею на древесныя опилки. Ихъ впалые, неестественно большіе глаза съ явнымъ нетерпѣніемъ то и дѣло поворачивались къ двери, такъ какъ сегодня было воскресенье и близился часъ пріема посѣтителей. Двѣ или три медленно и безшумно ѣли, развертывая маленькіе бумажные свертки и доставая изъ нихъ кусочки ветчины, сосиски, даже селедку и кислую капусту, ибо врачи махнули на нихъ рукой и разрѣшили покупать, что вздумается, въ дополненіе къ скудному больничному обѣду. Другія такъ же безшумно пили чай изъ неуклюжихъ синихъ чайниковъ и маленькихъ бѣлыхъ кружекъ. Эти маленькія исхудалыя женщины въ неудобномъ гнѣздѣ изъ казенныхъ подушекъ и жесткихъ простынь напоминали больныхъ птицъ, машинально принимающихъ пищу, чтобы не умереть съ голоду.

Время отъ времени сквозь палату проходила, стуча тяжелыми башмаками, высокая сидѣлка въ сѣромъ балахонѣ и съ курчавыми сѣрыми волосами. Она походила на большую овчарку и каждый разъ обводила больныхъ испытующимъ взглядомъ, пересчитывая ихъ, какъ овецъ, и какъ будто опасаясь, что какая-нибудь не окажется на своемъ мѣстѣ.

Пашенька лежала на своей кровати, пятой слѣва, но не спала и тоже все посматривала на дверь. Она, видимо, волновалась, ибо Владиміръ Ивановичъ долженъ былъ прійти съ минуты на минуту, и она собиралась сегодня въ послѣдній разъ настаивать, чтобы онъ взялъ ее изъ больницы домой. Она думала о его приходѣ съ нетерпѣніемъ и вмѣстѣ съ нѣкоторымъ страхомъ. Въ послѣднее время, оставшись «на волѣ» одинъ, Владиміръ Ивановичъ сталъ упрямъ, и съ нимъ положительно не было сладу. Она живо вообразила себѣ его долговязую фигуру и гемороидальнаго вида лицо съ длинною рыжею бородой и кроткими голубыми глазами. Вотъ такъ онъ будетъ сидѣть на стулѣ и говорить: «Не могу, Пашенька!» — Она такъ явственно представила себѣ интонацію его голоса, что почувствовала приливъ энергіи. Бывало, на волѣ она всегда умѣла внушить ему покорность. Ей пришло въ голову, что нехорошо, если онъ застанетъ ее лежащею и разслабленною, и что нужно, въ сущности, приподняться и сѣсть, какъ другія болѣе крѣпкія, но сама она не чувствовала въ себѣ мужества, чтобы начать возиться съ одѣялами и подушками. Все тѣло ея ныло и ломило, на спинѣ образовались пролежни, и даже гуттаперчевый кругъ, подложенный подъ поясницу, помогалъ мало. Ноги ея высохли и казались страшно легки и вмѣстѣ съ тѣмъ были такъ тяжелы, что она съ трудомъ могла пошевелить ими, кости плечей и ключицъ отчетливо выступали изъ-подъ изсохшей кожи.

Долговязая сидѣлка опять прошла мимо. Пашенька постучала блюдечкомъ о чайникъ, чтобы обратить на себя ея вниманіе.

— Посадите меня! — сказала она капризнымъ, но неслышнымъ голосомъ.

Въ послѣдніе два мѣсяца она совсѣмъ потеряла голосъ, и даже шепотомъ разговаривать было для нея трудно.

Сидѣлка молча подошла и, схвативъ ее поперекъ тѣла большими грубыми руками отставной прачки, живо и безцеремонно посадила ее, прислонила къ спинкѣ кровати и сунула ей подушку за спину. Она обходилась съ нею, какъ будто это была механическая кукла, а не живой человѣкъ. Пашенька поправилась на мѣстѣ, машинально обдернула одѣяло и по дорогѣ посмотрѣла на свою сухую, какъ будто отпрепарированную руку, до такой степени исхудалую, что лучевая и локтевая кости явственно отдѣлялись другъ отъ друга, и брезгливо спрятала ее подъ одѣяло. Черезъ нѣсколько секундъ руки ея поднялись къ горлу и поправили воротъ кофточки. Потомъ она пошарила въ ящикѣ больничнаго столика и, доставъ оттуда два обрывка красной тесемки, обвязала ими рукава вокругъ кисти. Она не хотѣла показывать Владиміру Ивановичу, какъ исхудало это изможденное тѣло, которое даже ей самой опротивѣло до такой степени, что она подчасъ просто отказывалась признать его своимъ.

Сосѣдка Пашеньки, шестидесятилѣтняя цыганка съ огромнымъ носомъ, который съ ужасающею рельефностью отдѣлялся отъ ея ввалившихся щекъ, тоже зашевелилась.

— И меня поднимите! — прохрипѣла она, дѣлая напрасное усиліе, чтобы приподняться на постели. Кровать ея была устроена въ видѣ огромной колыбели, ибо цыганка постоянно металась и по ночамъ все падала съ обыкновенной кровати. Сидѣлка подошла и въ недоумѣніи остановилась. Подушки и простыни на днѣ колыбели были безпорядочно скомканы и скручены жгутами, и длинное костлявое тѣло лежало на верху, совершенно обнаженное. Это былъ результатъ постоянныхъ усилій цыганки принять болѣе удобную позу. Сидѣлка послѣ минутной нерѣшительности выдернула простыню изъ-подъ низу и прикрыла ею обнаженное тѣло цыганки.

— Поднимите меня! — прохрипѣла старуха, вращая синеватыми бѣлками огромныхъ черныхъ глазъ, но сидѣлка нетерпѣливо махнула рукой и пошла обратно.

Другая сосѣдка Пашеньки, десятилѣтняя Машутка, стрѣльнула глазками навстрѣчу сидѣлкѣ и тотчасъ же опять спрятала голову подъ одѣяло. Пашенька посмотрѣла на нее враждебнымъ взглядомъ. Дѣвченка составляла предметъ отвращенія и для больныхъ, и для сидѣлокъ. Отъ слабости, или отъ малолѣтства, она совсѣмъ не умѣла управлять своимъ тѣломъ и еще болѣе заражала воздухъ, и безъ того переполненный испареніями залежавшихся постелей, нездоровой мокроты и пахучихъ лѣкарствъ.

Овчарка тотчасъ же насторожилась и подошла къ большой кровати, на которой маленькое тѣльце Машутки лежало, какъ пучокъ лохмотьевъ, прикрытый одѣяломъ.

— Прячешься, подлая? — сердито спросила она, дернувъ одѣяло за одинъ уголъ. — Опять, видно, напакостила, змѣя.

Она со злостью стала убирать простыни и по дорогѣ наградила Машутку увѣсистымъ шлепкомъ. — Вотъ тебѣ, не пакости! — учительно прибавила она.

Дѣвочка не протестовала и даже не плакала. Первыя девять лѣтъ своей жизни она прожила у тетки, которая была прачкой и которую чужіе люди тоже называли — тетка Дарья. Мать ея постоянно жила въ прислугахъ и называлась тетка Марья и, приходя къ нимъ въ гости, такъ и заставляла Машутку называть себя теткой. По разсчету Машутки выходило, что у нея совсѣмъ нѣтъ мамки, какъ у другихъ ребятъ, а есть только тетки. Съ полгода тому назадъ Машутку отдали учиться въ швейную мастерскую, и хозяйка велѣла называть себя мамашей, но жилось здѣсь еще хуже, чѣмъ дома, и у новой мамаши рука была жестче, чѣмъ у прежнихъ тетокъ. Въ общемъ, шлепки до того вошли въ обиходъ Машуткиной жизни, что здѣсь, въ больницѣ, безъ поучающей строгости сидѣлокъ она чувствовала бы себя внѣ обычной колеи.

Сидѣлка отошла дальше. Машутка немедленно подобрала подъ себя ноги и тщательно окутала ихъ халатомъ и одѣяломъ. Въ ея миніатюрномъ тѣлѣ было такъ мало крови, что она постоянно зябла и въ этой плохо вытопленной палатѣ страдала отъ холода гораздо чувствительнѣе, чѣмъ отъ грубаго обращенія сидѣлокъ. Ѣла она не больше больной мыши и больничную порцію оставляла на половину нетронутою. Способность зябнуть была послѣднимъ живымъ чувствомъ, сохранившимся въ ея ослабшемъ существѣ. Такъ и теперь, не умѣя согрѣться, она вся сжалась въ комокъ и принялась тихо плакать, натягивая одѣяло на подбородокъ и закапываясь головой поглубже въ подушку.

— Плачешь? — прошипѣла ея сосѣдка съ другой стороны, высокая женщина, по свѣдѣніямъ скорбной доски, Матрона Петрова, жена цехового, 38 лѣтъ. — Получила на орѣхи?

Матрона Петрова тоже сидѣла на постели, ожидая посѣтителей, и раздѣляла общую вражду палаты къ нечистоплотной дѣвченкѣ.

Машутка высунула изъ-подъ одѣяла маленькое заплаканное личико, взглянула на своего новаго врага и тотчасъ же опять спряталась. Она походила на бѣлку, загнанную въ дупло, которая высовываетъ голову при каждомъ новомъ стукѣ объ дерево.

Пашенька уже не обращала на нее вниманія и все думала о своемъ другѣ. Они не были въ бракѣ, ибо у Владиміра Ивановича была другая, законная жена, которая бросила его на третій мѣсяцъ послѣ свадьбы и жила гдѣ-то въ деревнѣ у богатаго помѣщика въ экономкахъ. Владиміръ Ивановичъ, въ свою очередь, сошелся съ Пашенькой, и они прожили вмѣстѣ десять лѣтъ «душа въ душу», говорила сама себѣ Пашенька. Дѣтей у нихъ не было, и неоформленный союзъ не представлялъ особыхъ неудобствъ.

Они сводили концы съ концами безъ особаго труда. Владиміръ Ивановичъ служилъ въ департаментѣ писцомъ, получалъ сорокъ рублей въ мѣсяцъ, но у Пашенки былъ собственный кусокъ хлѣба. Она была чулочницей, имѣла двѣ вязальныя машины и дѣвочку-помощницу и вырабатывала тоже 30–40 рублей въ мѣсяцъ. Все шло хорошо до послѣдняго года, когда природа неожиданно поманила Пашеньку надеждой материнства, а въ видѣ развязки послала мертваго ребенка и болѣзнь.

Она вспомнила свою мечту, которою утѣшалась болѣе полугода и которую потомъ свезла на кладбище въ маленькомъ гробикѣ. Ей непремѣнно хотѣлось имѣть мальчика, и это дѣйствительно былъ мальчикъ, но онъ самъ ушелъ и унесъ съ собою все здоровье матери.

Съ тѣхъ поръ Пашенька такъ и не могла поправиться. Они жили на дешевой дачѣ, лѣто выдалось сырое, Пашенька стала кашлять.

«Кто это строитъ такіе дома и сдаетъ жильцамъ? — промелькнуло у нея въ головѣ. — Слѣдовало бы начальству запретить это»!

Наступили тяжелые дни. У нихъ было двѣсти рублей въ сберегательной кассѣ на книжкѣ. Эти деньги вышли очень скоро. Пашенька не могла работать. Обѣ машины ушли одна за другою, сначала въ ломбардъ, а потомъ, какъ водится, съ аукціоннаго торга. Изъ квартиры пришлось перебраться въ комнату «отъ домовладѣльца», съ паровымъ отопленіемъ, которое еще больше изсушало Пашенькину грудь. Пошла кровь горломъ. Доктора послали ее въ деревню, но въ пригородной избѣ, на жидкомъ чухонскомъ молокѣ, Пашенькѣ становилось все хуже и хуже, и черезъ два мѣсяца она вернулась назадъ. Болѣзнь требовала денегъ; всѣ Пашенькины платья, мебель, посуда, даже тюфяки съ кроватей, ушли въ ломбардъ. У Пашеньки не было силъ даже для домашняго хозяйства, приходилось нанимать сосѣдку, чтобы убрать комнату и сварить несложный обѣдъ, а тутъ еще стирка, починка, полы, — и всего доходу 40 рублей въ мѣсяцъ.

Потомъ Пашенькѣ стало совсѣмъ худо, и ее пришлось свезти въ больницу. Но теперь ей казалось, что она чувствуетъ себя лучше, и ей страстно хотѣлось домой. Владиміръ Ивановичъ сохранилъ прежнюю комнату, и она была увѣрена, что одинъ видъ знакомаго стараго комода (онъ не попалъ въ ломбардъ и стоялъ въ простѣнкѣ между окнами) и запахъ кипящаго самовара вернутъ ее къ жизни. А изъ больницы одинъ выходъ — мертвецкая, докторъ съ ножомъ и могила. Пашенька живо вообразила себѣ подробности анатомированія, относительно котораго между больными ходили боязливые слухи.

«Ни за что! — подумала она съ отчаянною рѣшительностью. — Непремѣнно домой! Все равно поправлюсь!»

Она опять представила себѣ выраженіе упрямой кротости на лицѣ Владиміра Ивановича.

«Отчего онъ упирается? — подумала она съ тоской и злобой. — Можетъ, занято мѣсто; другую завелъ!»…

Сердце ея сжалось такъ мучительно, что она не выдержала и залилась глухимъ кашлемъ, потомъ болѣзненно схватилась за лѣвый бокъ. Пашенька была ревнива и, бывало, дѣлала сцены Владиміру Ивановичу по самому ничтожному поводу. Она была некрасива: маленькая, рябая, съ птичьимъ профилемъ и безцвѣтными свѣтло-сѣрыми глазами, и сознавала это. Конечно, и Владиміръ Ивановичъ тоже не отличался ни красотою, ни развязностью въ обращеніи съ дамскимъ поломъ, но Пашенька была убѣждена, что мужчина представляетъ завидный призъ даже безъ блестящихъ качествъ.

«Мало ли есть такихъ, каждому мужику готовы на шею повѣситься», — подумала она съ гнѣвомъ. — «Драть бы ихъ, шлюхъ!» — грубо и просто докончила она свою мысль.

Потомъ она стала утѣшать себя тѣмъ, что Владиміръ Ивановичъ самъ не такой и любитъ ее по-прежнему. Она вспомнила, что онъ не пропускаетъ ни одного урочнаго дня, носитъ ей гостинцы, оставляетъ деньги изъ своего скуднаго жалованья.

«Бѣдный! — подумала она съ нѣжностью, столь же внезапной, какъ и недавній гнѣвъ. — Онъ у меня славный!»

Слезы умиленія смочили ея рѣсницы. Голова ея закружилась, она закрыла глаза и почувствовала на минуту, какъ будто летитъ въ какую-то черную бездну.

Страхъ и нетерпѣніе придавали ей временное подобіе силъ, но приливъ нѣжности сразу вернулъ прежнюю слабость.

Часы пробили два. Группы посѣтителей одна за другою стали набираться въ палату. Пришли дѣти Матроны Петровой, мальчики-погодки въ оборванныхъ суконныхъ курткахъ и круглыхъ фуражкахъ съ козырькомъ. Они были очень похожи на мать, и оба имѣли бѣлокурые волосы, длинныя худощавыя лица съ сѣрымъ цвѣтомъ кожи и нечистыми глазами. И при первомъ взглядѣ на нихъ какъ-то само собой приходило въ голову, что они въ свое время будутъ мастеровыми, начнутъ пить водку, гулять съ женщинами, прогуливать понедѣльники и работать по шестнадцати часовъ въ день со вторника до пятницы и къ сорока годамъ тоже попадутъ въ больницу умирать отъ истощенія.

Они принесли матери узелокъ съ колбасой и булками и, усѣвшись возлѣ кровати, стали шумно разсказывать о какой-то дракѣ въ училищѣ, въ которой они были главными героями.

— А я его какъ тресну по уху! — хвастливо говорилъ старшій. — Зачѣмъ, говорю, ты, подлецъ, всю куртку на мнѣ изорвалъ?

Мать печально посмотрѣла на его оборванный воротникъ.

— А зашить-то, видно, некому? — сказала она со вздохомъ. — Охъ, грѣхи мои тяжкіе!.. Самъ бы хоть взялъ иголку и зашилъ!..

— Я зашью! — послушно согласился мальчикъ. Его возбужденіе исчезло, и онъ смущенно и печально глядѣлъ на мать.

— Ушла изъ дому! — сказала Матрона Петрова, обращаясь къ Пашенькѣ черезъ голову Машутки и какъ будто оправдываясь. — Что подѣлаешь?.. Мы — слесаря, замочники. Не даетъ Богъ достатку… Въ одной каморкѣ всемеромъ живемъ. Печка желѣзная. Чадъ, смрадъ, копоть. Докторъ говоритъ: Если не уйдешь въ больницу, тутъ тебѣ и смерть принять.

— А отецъ отчего не пришелъ? — опасливо спросила она послѣ короткой паузы.

— Пьяный отецъ-то! — отчетливо сказалъ младшій мальчикъ. — Давеча Лизку на дворъ сталъ выгонять. — Мамка, говоритъ, ушла, и ты пошла вонъ изъ моей квартиры!.. Лизка-то увертывалась, увертывалась, да лбомъ объ щеколду и треснулась, во какой синякъ набила!..

И онъ широко улыбнулся при воспоминаніи о Лизкиномъ синякѣ.

— Ахъ ты, Господи! — ахнула Матрона Петрова. — Что я теперь дѣлать стану? Тверезый — смирный! — объяснила она Пашенькѣ, — хуже теленка!.. А запьетъ, такъ ну!.. Уноси ноги на базаръ! Что я теперь буду дѣлать? — повторила она въ пространство, какъ будто спрашивая совѣта у стѣнъ палаты, которыя, разумѣется, со времени своей постройки видали всякіе виды.

Теперь больныя, даже самыя слабыя, зашевелились. Маленькая старушка, лежавшая на противоположной сторонѣ, достала пару мѣдяковъ и, подманивъ старшаго мальчика, стала посылать его въ лавочку. — На три купи хлѣба, — наказывала она, — а на четыре забѣги въ колбасную и купи ветчинныхъ обрѣзковъ… Да проси, чтобы дали пожирнѣе… Изъ больницы, молъ, послали, для тѣхъ, которыя скоро умрутъ… — прибавила она съ невозмутимымъ спокойствіемъ.

— А копейку себѣ возьми на сѣмечки!..

Мальчикъ скромно покачалъ головой.

— Ну, ну, возьми! — замахала руками старушка. — Даромъ и утка не квакнетъ!..

Другія больныя тоже стали доставать свои копейки. Посылать въ лавочку кого-нибудь изъ служащихъ было затруднительно и почти невозможно. Дѣти Матроны Петровой, часто посѣщавшія мать, бѣгали за покупками для этой палаты и для другой, сосѣдней, и, между прочимъ, зарабатывали такимъ образомъ нѣсколько копеекъ, ибо даже самыя бѣдныя давали имъ на сѣмечки. Мальчикамъ такъ нравилась эта легкая форма заработка, что, кажется, ихъ аккуратность въ посѣщеніи матери объяснялась больше всего желаніемъ получить эти нѣсколько копеекъ.

Владиміръ Ивановичъ вошелъ въ палату и нерѣшительно остановился у двери, высматривая Пашенькину кровать. Онъ дѣлалъ это каждый разъ, когда являлся, какъ будто не зналъ дороги или боялся на мѣстѣ Пашеньки увидѣть другое, незнакомое ему, лицо. Быть можетъ, онъ опасался, что то незнакомое существо, которое невидимо витало въ этой комнатѣ и время отъ времени опускалось на ту или на другую кровать, опустится и къ Пашенькѣ и внезапно передѣлаетъ ея наружность и позу. Впрочемъ, въ этой непривычной обстановкѣ, среди множества чужихъ женщинъ, болѣе или менѣе похожихъ на трупы, и сама Пашенька въ своемъ казенномъ чепцѣ и на занумерованной кровати казалась ему сильно измѣнившеюся и какою-то новою. Онъ смотрѣлъ на нее, какъ смотрятъ близкіе родные на молодую монахиню или на новобранца, сданнаго въ солдаты, и уже привыкъ мысленно отдѣлять «ихнюю» жизнь отъ «нашей». Подъ словомъ «ихняя» подразумѣвались жители больницы, завербованные недугомъ, выходъ которымъ открывался только въ мертвецкую.

Владиміръ Ивановичъ по-своему, любилъ и жалѣлъ Пашеньку, но въ послѣднее время въ разговорѣ съ Бабкинымъ, своимъ сослуживцемъ и пріятелемъ, онъ все больше привыкалъ говорить о ней въ прошедшемъ времени: «Когда еще Пашенька была здорова», или даже прямѣе: «Когда еще Пашенька жила со мной».

Постоявъ нѣсколько секундъ на порогѣ, Владиміръ Ивановичъ прошелъ впередъ и усѣлся на табуретѣ въ ногахъ Пашенькиной кровати.

— Здравствуйте, Пашенька! — сказалъ онъ обычнымъ кроткимъ тономъ. — Какъ поживаете?

Онъ называлъ ее Пашенька, но говорилъ ей вы, она называла его: Владиміръ Ивановичъ, Володя и даже Володька, и говорила ему то вы, то ты, то даже ты, дуракъ.

Владиміръ Ивановичъ былъ высокъ и нескладенъ тѣломъ; волосы у него были свѣтлорусые и длинная жидкая борода, въ родѣ обтрепанной просяной метлы. Глаза его постоянно мигали съ какимъ-то смущеннымъ или виноватымъ видомъ. Онъ былъ одѣтъ въ поношенный сюртукъ и носилъ гуттаперчевый воротничекъ съ широкимъ галстухомъ.

Главное свойство Владиміра Ивановича было простодушіе. Онъ ничего не умѣлъ скрывать и готовъ былъ сообщить Пашенькѣ или вообще любому слушателю всѣ свои секреты, каждую мысль, мелькнувшую въ его головѣ. Если ему случалось засидѣться въ трактирѣ съ пріятелями, онъ разсказывалъ на другой день, сколько именно выпили и кто платилъ. Надо замѣтить, между прочимъ, что Владиміръ Ивановичъ былъ подверженъ «слабости», но Пашенька дѣятельно воевала съ нею, и чистосердечіе ея сожителя постоянно держало ее, такъ сказать, въ курсѣ дѣла и давало прекрасное оружіе для борьбы.

Зато въ другой разъ, когда безшабашная компанія пріятелей затащила Владиміра Ивановича въ неприличное мѣсто, и на утро онъ чистосердечно разсказалъ ей всѣ подробности, она расплакалась и выругала его дуракомъ за откровенность, чему онъ немало удивился.

— Какъ поживаете, Пашенька? — повторилъ онъ вопросъ, посматривая на подругу своими блѣдными, мигающими глазами. Теперь, когда они были вмѣстѣ и такъ близко другъ отъ друга, ему было безконечно жаль ее, и онъ готовъ былъ схватить ее и унести куда-нибудь такъ далеко, чтобы болѣзнь не могла догнать и отыскать ее.

— Какая моя жизнь! — отрывисто сказала Пашенька. — По ночамъ не сплю. Кашляю… Вы, небось, здоровы!..

За послѣдніе два мѣсяца Владиміръ Ивановичъ, дѣйствительно, какъ будто поправился съ лица, и выраженіе его глазъ стало спокойнѣе. Пашенька сильно измучила его въ послѣдніе полгода ихъ совмѣстной жизни. Лѣтомъ, когда они жили на дачѣ, онъ ежедневно ѣздилъ на службу въ городъ, благо его вѣдомство давало ему даровой билетъ, уходилъ изъ дому въ шесть часовъ утра и полторы версты до станціи шелъ пѣшкомъ, а возвращался къ восьми часамъ усталый и голодный и, вмѣсто обѣда, долженъ былъ ухаживать за Пашенькой, бѣжать въ аптеку, приготовлять ей лѣкарство и даже пищу. Однажды ночью, когда у Пашеньки хлынула кровь изъ горла, онъ бѣгалъ за четыре версты во Второе Парголово за докторомъ, а послѣ безсонной ночи рано утромъ отправился пѣшкомъ къ поѣзду.

Въ городѣ было еще хуже, ибо денегъ было совсѣмъ мало и ему приходилось замѣнять и сидѣлку и горничную. Онъ даже началъ манкировать службой подъ угрозой немедленнаго изгнанія, ибо на каждое такое мѣсто находится по пяти кандидатовъ, и маленькому человѣку нужно быть очень цѣпкимъ и осторожнымъ, чтобъ удержать за собой преимущество. Неудивительно, что, когда, наконецъ, наступилъ кризисъ и Пашеньку пришлось отвезти въ больницу, Владиміръ Ивановичъ, дѣйствительно, вздохнулъ свободнѣе.

— Да, плохи мои дѣла! — продолжала Пашенька зловѣщимъ шепотомъ. — Недолго я буду утруждать васъ, Владиміръ Ивановичъ!

Во все время своей болѣзни она постоянно разговаривала съ нимъ такимъ тономъ, и теперь даже намѣреніе проситься «на выписку» не могло сбить ее съ привычной похоронной колеи.

Владиміръ Ивановичъ вздохнулъ и сталъ развязывать принесенный съ собой узелокъ. Тутъ были булки, ветчина, два яблока и небольшая коробка винограду.

Машутка высунула голову изъ-подъ одѣяла и неотрывающимися глазами смотрѣла на гостинцы. Даже щеки ея покрылись отъ жадности легкимъ румянцемъ. Къ ней никто не приходилъ въ гости и не приносилъ ей ничего.

Владиміръ Ивановичъ безсознательно повернулся на этотъ пристальный взглядъ.

— Хочешь гостинца? — тотчасъ же спросилъ онъ, невольно отвѣчая на этотъ нѣмой призывъ.

Дѣвочка, ничего не сказала, но выразительно кивнула не только головой, но какъ-то даже плечами и всей грудью.

— Скверная дѣвченка! — сказала Пашенька враждебнымъ тономъ въ отвѣтъ на вопросительный взглядъ своего гостя.

Дѣвочка продолжала безмолвно смотрѣть на виноградъ, какъ будто загипнотизированная гладкими круглыми ягодами.

— Она маленькая! — сказалъ Владиміръ Ивановичъ просительнымъ тономъ. — Я дамъ ей немножко!

Онъ ощущалъ почти физическое стѣсненіе отъ этой безмолвной и настойчивой просьбы.

Пашенька съ равнодушнымъ недовольствомъ пожала плечами. Владиміръ Ивановичъ оторвалъ вѣтку и отдалъ Машуткѣ. Она немедленно юркнула подъ одѣяло, какъ въ нору, и черезъ минуту сухая рученка высунулась наружу и выбросила обглоданный черешокъ. Пашенька опять пожала плечами.

Владиміръ Ивановичъ помолчалъ и посмотрѣлъ на больную.

— Взялъ бы я васъ, Пашенька, и унесъ куда-нибудь далеко, далеко!.. — высказалъ онъ, наконецъ, чувство, шевелившееся въ его душѣ, по обыкновенію прямо и безъ обиняковъ.

— Да, да! — горячо зашептала Пашенька. — Возьми меня, увези меня!..

Лицо ея измѣнилось, какъ будто въ немъ тронули какую-то незамѣтную струнку, и выражало теперь безпомощный страхъ и капризное отчаяніе.

Владиміръ Ивановичъ какъ-то весь осѣлъ и какъ будто даже осунулся съ лица.

— Куда же я васъ возьму, Пашенька? — заговорилъ, онъ, часто мигая, глазами. — Вонъ, вы сами говорите, что вамъ хуже.

— Нѣтъ, нѣтъ! — шептала Пашенька. — Мнѣ лучше… Я хочу домой. Я боюсь. Здѣсь духъ тяжелый… По ночамъ спать нельзя. Тихо, кашель, тоска!.. Возьмите меня домой!..

Владиміръ Ивановичъ грустно покачалъ головой.

— Я не могу, Пашенька! — сказалъ онъ именно такимъ тономъ, какъ она давеча представляла себѣ.

Пашенька опрокинулась на подушки и залилась отчаянными слезами.

— Володя, — всхлипывала она съ промежутками. — Володюшка!.. Возьми меня отсюда, ради Бога!..

Было что-то невыразимо жалкое въ этомъ беззвучномъ всхлипывающемъ шепотѣ, который трудно было даже разобрать какъ слѣдуетъ.

— Господи! — простоналъ Владиміръ Ивановичъ. — У насъ паровое отопленіе, духъ еще хуже здѣшняго, сухость… Куда же я возьму васъ, Пашенька?..

Жестокій припадокъ кашля заставилъ Пашеньку согнуться вдвое. Лицо ея посинѣло, и она со стономъ ухватилась за грудь.

— Ахъ, Боже мой! — заохалъ Владиміръ Ивановичъ. — Пашенька, успокойтесь, выпейте воды!..

Пашенька перестала кашлять и тяжело перевела духъ, потомъ подняла голову и безъ посторонней помощи сѣла на кровати. Лицо ея было блѣдно и страшно.

— Видно, вамъ безъ меня лучше, Владиміръ Ивановичъ? — сказала она, и даже звукъ ея голоса внезапно сталъ громче и тверже.

Владиміръ Ивановичъ пододвинулся и хотѣлъ ее взять за руку, но она брезгливо и поспѣшно спрятала ее подъ одѣяло.

— Сиди, нечего!.. — сказала она сердито.

Владиміръ Ивановичъ посмотрѣлъ на нее, и даже слезы жалости проступили на его глаза.

Она высохла, какъ мощи, и въ фигурѣ ея не оставалось ничего женскаго, кромѣ миніатюрности и безпомощности. Съ своимъ угловатымъ и безкровнымъ лицомъ, въ крылатомъ чепцѣ и уродливомъ капотѣ, она походила скорѣе на недоконченный набросокъ, на тѣнь, прихотливо обрисовавшуюся на стѣнѣ, чѣмъ на живого человѣка.

Владиміръ Ивановичъ не замедлилъ высказать свое впечатлѣніе.

— Исхудала ты, Пашенька! — сказалъ онъ, сокрушенно качая головой. — На себя не похожа!

— Перестань! — сказала больная, злобно сверкнувъ глазами. — Должно быть, другія для тебя лучше, чѣмъ я!

— Сохрани Богъ! — сказалъ Владиміръ Ивановичъ съ непритворнымъ испугомъ. — Будетъ съ меня!

Пашенька сердито молчала.

— Не надо мнѣ! — настаивалъ Владиміръ Ивановичъ, стараясь разсѣять ея безмолвную недовѣрчивость.

— Дуракъ бы я былъ… Ужели и въ третій разъ?..

Пашенька ничего не сказала и откинулась на подушки.

— Бѣдному человѣку не надо сходиться съ женщинами! — продолжалъ Владиміръ Ивановичъ. — Безпокойства много!

Пашенька слабо махнула рукой.

— Теперь я одинъ! — продолжалъ Владиміръ Ивановичъ. — Заболѣю, свезутъ въ больницу, умру, похоронятъ. Чего больше нужно?..

Пашенька съ удивленіемъ прислушивалась къ этимъ необычайнымъ рѣчамъ. Положимъ, и раньше, «на волѣ», Владиміру Ивановичу случалось высказывать нѣчто подобное, но она не обращала вниманія на его слова. «Болтаетъ, дуракъ!» — презрительно рѣшала она и нерѣдко высказывала вслухъ свой приговоръ. Владиміръ Ивановичъ отличался примѣрнымъ послушаніемъ, немедленно вставалъ, если его будили ночью, шелъ, куда посылали, варилъ, чистилъ, даже мылъ бѣлье, если у него было свободное время, на упреки не огрызался, но кротко оправдывался, и у Пашеньки не было причинъ особенно внимательно вслушиваться въ его резонерство. Теперь, когда ихъ жизни раздѣлились и Пашенька видѣла Владиміра Ивановича только въ эти часы свиданій, рѣчи его получали совсѣмъ новое, роковое значеніе.

Наступило короткое молчаніе.

— Видно, надоѣла я тебѣ! — сказала наконецъ Пашенька горькимъ тономъ.

— Усталъ я, Пашенька! — признался Владиміръ Ивановичъ. — Я и въ лавочку сходи, я и печь затопи. Утромъ на службу иди, вечеромъ въ аптеку бѣги. А у меня только двѣ ноги. Теперь только немного отдохнулъ. Въ булочную долгъ сталъ выплачивать.

Пашенька съ инстинктивнымъ ужасомъ прислушивалась къ этимъ простымъ и правдивымъ словамъ. Передъ ней, какъ воочію, открывалась бездна эгоизма, которая скрывается въ душѣ самаго добродушнаго и услужливаго человѣка.

Наступила другая пауза, болѣе долгая.

— Не возьмешь, значитъ, — сказала Пашенька полуутвердительнымъ тономъ. — Мнѣ, значитъ, такъ и умирать здѣсь!

Она удерживалась отъ рыданій, но плечи ея судорожно сотрясались, она дышала часто и тяжело и обѣими руками сжимала грудь, чтобы задержать кашель, который такъ и рвался наружу. Потомъ судорожные порывы прекратились. Только слезы ея продолжали катиться часто и неудержимо, какъ осенній дождь, и стекали по костлявымъ щекамъ на оборку казеннаго чепца, подвязаннаго подъ подбородкомъ. Она ясно видѣла, что она никому не нужна на свѣтѣ, живетъ какъ бремя, смерть ея развяжетъ руки единственному близкому человѣку. Больница, мертвецкая, могила — единственный исходъ. Жизнь отвергаетъ ослабѣвшихъ, безпомощныхъ, тѣхъ, кто не можетъ самъ о себѣ заботиться. Мѣсто, на которомъ она лежала, какъ будто постепенно опускалось внизъ, и окружающій міръ превращался въ высокую стѣну враждебнаго безразличія, смыкаясь, какъ будто надъ колодцемъ. Она какъ бы заглянула на минуту за предѣлъ смерти и увидѣла, что будетъ, когда насъ не будетъ, когда внѣшній міръ будетъ продолжать измѣняться во всей своей сложности, но не будетъ ни сознанія, ни радости, ни любви, и все это замѣнится черною, круглою и замкнутою въ себѣ бездной.

Владиміръ Ивановичъ молча глядѣлъ на Пашеньку и даже не пробовалъ утѣшать ее. По щекамъ его тоже катились слезы. Онъ прощался съ Пашенькой и уже не думалъ о томъ, чтобы взять ее и унести отъ надвигающейся смерти, но какъ будто уже стоялъ передъ совершившеюся кончиной и засыпанною могилой, и въ то же время сознавалъ, что отнынѣ жизнь его будетъ идти спокойнѣе и можно будетъ, напримѣръ, безпрепятственно продолжать выплату долга въ булочную.

Новые посѣтители продолжали приходить въ палату. Толстая дама въ кофтѣ, украшенной стеклярусомъ, съ французскою булкой въ рукахъ, подошла къ Машуткиной кровати и тяжело опустилась на стулъ.

— Какъ поживаешь, Маша? — сказала она басомъ. — Вотъ я тебѣ гостинца принесла! — и она положила булку на край кровати.

Дѣвочка выглянула наружу, но тотчасъ же спряталась обратно. Овчарка, руководимая безошибочнымъ инстинктомъ, приближалась со своими жесткими руками. Послѣдовала обычная сцена уборки.

— Вотъ паскудница! — повторила сидѣлка утреннюю аттестацію. — Неужели, мадамъ, она и прежде была такая пакостная? — вѣжливо обратилась она къ гостьѣ.

— У! — загудѣла «мадамъ». — Что и говорить? Вѣчная паскуда!

Дѣвочка внезапно высунула голову изъ-подъ одѣяла.

— Сами вы — паскуды! — черезъ силу выговорила она, задыхаясь. — Не надо мнѣ и булокъ вашихъ!

Она высунула ногу, похожую на лапку мумифицированной кошки, и презрительно столкнула булку съ кровати.

— Хлѣбъ бросила! — взвизгнула сидѣлка тонкимъ голосомъ. — Богородица!.. Ты, мразь!..

— А вы — корова! — безстрашно обратилась къ ней Машутка. — А вы — крыса, а вы — лягушка! — Она поочередно повернула лицо къ Матронѣ Петровой и къ Пашенькѣ.

Голосъ окончательно измѣнилъ ей; она силилась еще прибавить грубое ругательство, но значеніе его можно было угадать только по движенію ея губъ. Не довольствуясь этимъ, она высунула языкъ и повернула свое личико разозленной обезьянки ко всѣмъ своимъ врагамъ по очереди и, только удовлетворивъ жажду мщенія, снова юркнула подъ одѣяло.

Толстая мадамъ и сидѣлка онѣмѣли отъ изумленія. Пашенька, продолжая плакать, посмотрѣла на Машутку мутными глазами.

«Бунтуетъ! — подумала она на минуту. — Этакая мышь! Видно, до конца покориться никому не сладко». — Но Владиміръ Ивановичъ сидѣлъ на табуретѣ въ ногахъ кровати съ необыкновенно терпѣливымъ видомъ, и Пашенька опять почувствовала, что она окружена заколдованнымъ кругомъ и волей-неволей покориться ей придется.

Владиміръ Ивановичъ посидѣлъ еще немного и ушелъ, пообѣщавъ прійти назавтра, такъ какъ и завтрашній день былъ праздничный и неприсутственный. Но Пашенька даже не обратила особаго вниманія на его уходъ и машинально отвѣтила на прощаніе. Она лежала неподвижно, думала тѣ же мысли, и слезы ея не переставали катиться. Удивительно было, откуда такое изнеможенное существо находитъ силу такъ долго плакать.

Посѣтители постепенно ушли, но оживленіе больныхъ продолжалось, они разсматривали принесенные гостинцы и передавали съ кровати на кровать оладьи, жареное мясо, куски домашняго пирога. У кроткой маленькой старушки, ко всеобщему удивленію, оказалась даже склянка водки, потихоньку принесенная мужемъ.

— Харкотину отбиваетъ! — услужливо объяснила она сосѣдкѣ. — Попробуйте, милая!

Но почти никто не рѣшился попробовать новаго лѣкарства.

Пашенька все плакала и, наконецъ, обратила на себя вниманіе своихъ сосѣдокъ. Матрона Петрова даже встала съ кровати, подошла и сѣла на томъ же табуретѣ, гдѣ недавно сидѣлъ Владиміръ Ивановичъ.

— Будетъ тебѣ плакать! — сказала она, качая головой. — Не стоятъ они, чтобы столько плакать изъ-за нихъ…

Слезы Пашеньки полились еще неудержимѣе.

— Господи! — шептала она. — Сколько всего было… чулокъ полонъ сундукъ, двѣ машины, дюжина ложекъ серебряныхъ, скатерти, мебель, посуда, все пошло прахомъ… Только пачка квитанцій осталась…

Это были послѣднія судороги ея земныхъ привязанностей. Оторвавшись отъ Владиміра Ивановича, сердце ея продолжало хвататься за обломки воспоминаній, какъ утопающій хватается за плывущія мимо доски, и всплывало вмѣстѣ съ ними надъ бездной прошедшаго, — того, что уже исчезло, и чего больше нѣтъ. И память ея теперь почти машинально перебирала матеріальныя подробности, наполнявшія ея повседневную жизнь. Все это исчезло, изжито, разсѣялось, этого больше не будетъ.

Матрона Петрова слушала и качала головой.

— Будетъ, будетъ! — сурово повторяла она. — Куда намъ со слезамъ?.. У меня, вонъ, пятеро дѣтей, да мужъ пьяница, на улицу ребятишекъ выгналъ, я и то не плачу. Ушла въ больницу и лежу. Такъ-то!..

Она тоже думала не о Пашенькѣ, а о собственномъ горѣ.

— Отдыхаю, да! — прибавила она полуиронически. — Такъ-то, мать моя!..

Къ вечеру Пашенька перестала плакать и неожиданно для себя крѣпко заснула. Она такъ устала, что не просыпалась до утра, и даже обычный кашель не могъ оторвать ея голову отъ подушки.

Проснулась она рано утромъ отъ необычнаго движенія возлѣ своей кровати и увидѣла, что двѣ сидѣлки дѣлали что-то надъ Машуткой, заставивъ ея кровать ширмой отъ любопытныхъ глазъ.

Дѣвочка умерла ночью и, кажется, такъ-таки больше не показалась изъ-подъ одѣяла послѣ дневной сцены; циничное ругательство, сморщившее ея беззвучныя губы напраснымъ усиліемъ, было ея послѣднимъ предсмертнымъ словомъ. Нѣсколько другихъ больныхъ тоже проснулись и равнодушно смотрѣли, какъ выносили носилки. Здѣсь къ смерти относились съ такимъ безразличіемъ, какъ будто это былъ переводъ въ другую подобную же больницу, расположенную нѣсколько подальше обыкновеннаго, такъ что вѣсти оттуда трудно доходятъ.

Однако Пашенька невольно подумала, что эта сѣрая комната насыщена смертями и что на каждой кровати и, между прочимъ, на ея собственной умерло по нѣскольку десятковъ человѣкъ, и ей показалось даже на минуту, что она чувствуетъ подъ собой на постели холодный и костистый отпечатокъ ихъ прошлаго пребыванія.

Матрона Петрова тоже не спала и сидѣла на кровати съ сосредоточеннымъ видомъ.

— Я хочу выписаться! — объявила она доктору во время очередного обхода.

— Зачѣмъ? — удивился докторъ. — Вы еще не поправились.

— Что ужъ! — безнадежнымъ тономъ возразила она. — Отдохнула, будетъ!.. — Надо мнѣ… домой! — неохотно прибавила она среди всеобщаго недоумѣнія.

Докторъ пожалъ плечами, но больше ничего не возразилъ и прошелъ дальше. На каждое опроставшееся мѣсто было десять новыхъ кандидатовъ, и въ больницѣ не было обычая удерживать тѣхъ, кто хотѣлъ выписаться.

День тянулся томительно скучно. Больные лежали, кашляли, дремали, пили чай и не могли дождаться полудня. Въ обычное время стали появляться посѣтители, но ихъ было гораздо меньше, чѣмъ вчера, несмотря на праздникъ, ибо у большинства не было охоты приходить по два раза подъ рядъ. Къ тому же больница была на дальнемъ концѣ города. Сыновья Матроны Петровой, впрочемъ, пришли и даже привели съ собой сестру, такую же тонкую и бѣлокурую, надъ бровью у которой красовался свѣжій синякъ.

Мать уже успѣла одѣться въ собственное платье, принесенное сидѣлкой, хотя это досталось ей не безъ труда. Она была такъ слаба, что руки плохо слушались и путались въ завязкахъ юбокъ.

— Пойдемте домой, ребята! — сказала она почти тотчасъ же. — Лизка, помоги матери собраться.

Дѣвочка стала складывать вмѣстѣ скудное бѣлье, мелочи и чашку съ чайникомъ. Сыновья обрадовались; отцовское хозяйничанье, видимо, не представляло особенной привлекательности.

— Только какъ же ты пойдешь? — спросилъ старшій, видя, что она шатается отъ слабости, даже сидя на стулѣ. — Вишь, тебя безъ вѣтру качаетъ!

— Ничего, Миша! — возразила мать съ грустною улыбкой. — А дѣти у меня на что?.. Дѣти меня и поведутъ домой!

Младшій мальчикъ успѣлъ-таки сбѣгать въ лавочку и вернуться назадъ.

— Прощайте, не поминайте лихомъ! — сказала Матрона Петрова Пашенькѣ и завязала шаль подъ подбородкомъ.

Черезъ минуту оригинальная процессія вышла изъ палаты и двинулась внизъ по лѣстницѣ. Совершенно больная женщина тихонько брела, пошатываясь и дѣлая усилія, чтобы не упасть. Двое мальчиковъ ревностно старались поддерживать ее съ боковъ и, гордые своею новою ролью, усиленно тащили ее то вправо, то влѣво, ибо каждый хотѣлъ показать, что можетъ послужить болѣе дѣйствительною опорой. Дѣвочка попрыгивала впереди съ узелкомъ въ рукахъ, время отъ времени останавливалась и, дождавшись отставшихъ, съ безпокойствомъ заглядывала матери въ лицо. Матрона Петрова улыбалась синими губами, закрывала глаза и спускалась на нѣсколько ступеней. Потомъ останавливалась у перилъ, чтобы перевести духъ, и спускалась еще ниже.

Владиміръ Ивановичъ пришелъ, посидѣлъ немного, жалостно посмотрѣлъ на Пашеньку и убрался обратно. Въ ней была сегодня замѣтная перемѣна къ худшему, и даже его безхитростное краснорѣчіе изсякло предъ недвусмысленною тѣнью надвигающейся развязки. Пашенька не говорила и даже не шептала, а все лежала, откинувшись на подушки, и молча смотрѣла въ лицо Владиміру Ивановичу. Но когда онъ собрался уходить, она поманила его къ себѣ.

— Прощай, Володенька! — сказала она чуть слышно. — Христосъ съ тобой! Поцѣлуй меня!

Владиміръ Ивановичъ нагнулся, чтобы исполнить ея просьбу, и разревѣлся, какъ баба. Пашенька сжала его руку и сдѣлала движеніе, чтобы поднести ее къ губамъ, потомъ разжала пальцы и махнула рукой Владиміру Ивановичу.

— Приди завтра! — прошептала она на прощанье.

Онъ послушно кивнулъ головой, хотя самъ не зналъ, какъ ему удастся урвать изъ своего безотраднаго чиновничьяго дня два часа времени, необходимые для того, чтобы съѣздить на Васильевскій островъ; потомъ потихоньку отошелъ въ сторону, какъ огорченный ребенокъ, взялъ свою шляпу и медленно вышелъ изъ палаты, пятясь и все поглядывая на Пашенькино лицо. Быть можетъ, онъ былъ безсознательно доволенъ, что ему позволили удалиться изъ этой гнетущей атмосферы, гдѣ не помогали ни его простодушное непротивленіе жизни, ни безхитростная философія.

Когда онъ спускался съ лѣстницы, въ его душѣ даже складывался кроткій протестъ противъ неизбѣжной судьбы.

«Зачѣмъ же мы съ Пашенькой такіе несчастные, нищіе, больные?.. — спрашивалъ онъ самъ себя. — Лучше бы мы теперь оба были молодые, здоровые, красивые, имѣли собственный домъ, сто тысячъ рублей капиталу… Я бы бросилъ службу, поѣхали бы въ Крымъ, Пашенька бы выздоровѣла! — продолжалъ онъ развивать свою мечту, забывая, что уже сдѣлалъ Пашеньку молодою и красивою. — Потомъ жили бы вмѣстѣ!»

Онъ постепенно такъ увлекся этою мечтой, что даже не сѣлъ въ конку, хотя его квартира была на другомъ концѣ города, но пошелъ пѣшкомъ, соображая различныя подробности этой предполагаемой жизни и натыкаясь по дорогѣ на прохожихъ, какъ пьяный. Но, повернувъ на свою улицу, онъ внезапно очнулся и, не доходя до воротъ, зашелъ въ винную лавку, купилъ бутылку водки и сунулъ ее въ карманъ. Черезъ полчаса онъ сидѣлъ безъ сюртука за столомъ. Лампа безъ абажура ярко освѣщала небольшую комнату, а на столѣ стояла бутылка и рюмка. Съ тѣхъ поръ какъ Пашенька переселилась въ больницу, онъ могъ безпрепятственно предаваться своей «слабости», и это была дѣйствительная третья подруга, къ которой могла бы ревновать его больная, если бы хотѣла сообразить дѣйствительное положеніе вещей.

«Теперь пора умирать!» — скорѣе почувствовала, чѣмъ подумала Пашенька, оставшись одна, и, странное дѣло, какъ будто успокоилась. Голова ея стала яснѣе, боль въ груди легче. Мысль ея принялась работать въ этомъ новомъ направленіи. Она думала о смерти, съ которою ей придется встрѣтиться лицомъ къ лицу, быть можетъ, не дальше, какъ завтра или послѣзавтра. Что такое смерть? Какъ она приходитъ? Что чувствуетъ человѣкъ въ минуту смерти?

«Должно быть, тяжело будетъ! — думала Пашенька даже съ нѣкоторымъ любопытствомъ. — Говорятъ, тяжело душѣ разставаться съ тѣломъ»… — «Зато не долго!» — попробовала она утѣшить себя. — Потомъ все будетъ по-новому; не будетъ боли, кашля, безсонницы, больничной ѣды, всѣхъ нуждъ и отправленій, которыя были такимъ тяжелымъ бременемъ для ея безсильнаго тѣла и отравляли ей каждый день и каждый часъ до самаго конца!..

Додумавъ эту мысль, Пашенька почувствовала, какъ холодный ужасъ проползъ по ея спинѣ. Именно это отсутствіе боли и всякихъ ощущеній и составляло черную яму, въ которую такъ страшно было свалиться.

«Господи! — подумала Пашенька, — развѣ ничего нѣтъ, кромѣ смерти? Есть вѣдь „тотъ свѣтъ“, загробная жизнь!..»

Мысли о Богѣ и церкви сами собой пришли ей на умъ. Она стала вспоминать далекіе дѣтскіе уроки и то, что приходилось слышать потомъ во время службы. Грѣшники будутъ наказаны и она вмѣстѣ. Безъ сомнѣнія, она тоже грѣшница. Она стала торопливо припоминать свои прошлые грѣхи, но какъ на зло ничего не приходило въ голову, или, вѣрнѣе говоря, приходили разныя вещи, но все какъ-то не идущія къ дѣлу. Вотъ, напримѣръ, она мало блюла посты, но мысль о всякой пищѣ, постной или скоромной, теперь возбуждала въ ней непреодолимое отвращеніе, и она поспѣшила перейти къ другому. Вотъ еще съ заказчиковъ, бывало, она старалась получить лишній грошъ, бывала зла, капризна, говорила худое объ людяхъ… Еще что? Съ Владиміромъ Ивановичемъ жила безъ брака. Еще что?..

Она внезапно почувствовала, что эти мелкіе грѣхи жизни совершенно ничтожны и, главное, нисколько несоизмѣримы съ тою ужасною бездной, которая надвигалась на нее.

«Что вспоминать? — отвѣтила она сама себѣ. — Въ грѣхѣ рождена; жила, грѣшила; теперь вотъ умираю»… «Господь не хочетъ смерти грѣшника!..» — припомнилось ей вдругъ.

«Господи, Господи, Господи!» — вырвалось внезапно изъ ея души, какъ безмолвный вопль. Она не просила о помощи, но все существо ея стремилось и прибѣгало къ Богу со своимъ ужаснымъ горемъ, какъ прибѣгаетъ къ матери ребенокъ, испуганный страшною маской, выглянувшею изъ темной комнаты. — «Господи, помилуй!»

Она остановилась, какъ будто прислушиваясь, но сердце ея было пусто и мертво, и ни одинъ голосъ — ни внутри, ни внѣ его, — не откликнулся на эту короткую и горькую мольбу. И она почувствовала, что молитва ея умерла, не долетѣвъ до неба, и упала ей обратно на грудь, какъ могильный камень. Ибо не вѣрой питается молитва, но надеждой, и человѣкъ, потерявшій земную надежду, уже не можетъ молиться о земномъ.

«Значитъ, смерть!» — снова почувствовала Пашенька. «Загробная жизнь не на этомъ свѣтѣ, а на томъ», — безстрастно соображала она.

«Грѣшниковъ Господь наказуетъ!» — Она опять стала вспоминать подробности и старалась наглядно представить ихъ себѣ. Неугасимый огонь, кипящая смола, плачъ, зубовный скрежетъ грѣшниковъ, бѣсовскій хохотъ…

Нѣтъ, у нея ничего не выходило. Эти картины относились къ жизни, а не къ смерти, онѣ и пугали по-земному, какъ пугаетъ каторга, плети, трудная операція, нападеніе разбойниковъ, роды; но ужасъ, надвигавшійся теперь, былъ совсѣмъ новый и ни съ чѣмъ этимъ несравнимый. Вродѣ того, какъ если бы человѣкъ съ невыносимою болью отъ ячменя въ глазу вдругъ заснулъ и проснулся совсѣмъ безъ глазъ.

«Господи помилуй!» — машинально повторила Пашенька.

Но эти грубыя картины съ ихъ лубочною яркостью уже совсѣмъ не пугали ее. Можетъ ли быть мука ужаснѣе, чѣмъ это костлявое тѣло, прикованное къ кровати? Пашенька вспомнила продажу своихъ машинъ, нужду, тѣсную квартиру, пріѣздъ въ больницу. Вотъ настоящая мука!.. И удивительное дѣло! Между тѣмъ какъ прошлые грѣхи поблѣднѣли и истаяли въ ея памяти, минувшія обиды жизни жгли и язвили съ прежнею силой, ибо всѣ онѣ стремились къ той же гибельной цѣли и стекались къ послѣдней великой обидѣ, какъ мелкіе ручьи въ широкое черное русло.

Огненное море и кипящая смола совершенно поблѣднѣли въ воображеніи Пашеньки.

«А, можетъ, и помилуетъ Господь!» — вяло подумала она. Она много мучилась съ самаго дѣтства… Пашенька припомнила пьянаго отца и мачеху, которая не давала ей ѣсть и запирала въ чуланъ. До двадцати пяти лѣтъ, пока не достались ей въ наслѣдство отъ старой тетки машины и немного денегъ, она работала, какъ каторжная, ходила по чужимъ людямъ и по чужимъ квартирамъ, даже на поденщину нанималась.

«Есть вѣдь такіе, которыхъ пускаютъ прямо въ рай; или хоть не прямо, а немного погодя».

Пашенькѣ не была знакома идея о чистилищѣ, но она пришла къ ней самостоятельно тѣмъ же самымъ путемъ, какъ и католическіе теологи.

«Помучатъ немного времени и пустятъ въ рай!..»

Пашенька стала думать о раѣ и представлять его себѣ. «Ангелы поютъ, святые въ бѣломъ, райскія птицы, райскія яблоки, райскія деревья», — перебирала она по-очереди.

Пашенька родилась и выросла въ Петербургѣ, и у нея не было того добродушнаго и мистическаго чувства природы, которое вырастаетъ на просторѣ полей, таится въ дремучей тѣни лѣсовъ, стремится къ голубому небу изъ глубины горныхъ ущелій.

Она попробовала представить себѣ райскій садъ, зеленыя лужайки среди деревьевъ, и онъ вышелъ у нея похожимъ на петергофскій паркъ.

«Свѣтло въ раю, радостно, ангелы поютъ», — увѣряла себя Пашенька. Она вызывала въ своемъ умѣ картину петергофскаго парка, залитаго солнцемъ, но и солнце это было какое-то холодное, быть можетъ потому, что въ палатѣ было свѣжо, а въ жилахъ Пашеньки было мало крови.

Райское пѣніе приводило на память только оперу, до которой въ былое время Пашенька была великая охотница и ради которой она нерѣдко заставляла Владиміра Ивановича въ праздничные дни дежурить у кассы съ четырехъ часовъ утра. Но петергофскій паркъ, зимнее солнце и оперное пѣніе никакъ не могли слиться въ одно гармоническое цѣлое, и сердце Пашеньки оставалось такъ же холодно, какъ и ея воображеніе. На минуту она сама удивилась своей безчувственности. — «Должно быть, я вправду грѣшница!» — подумала она, но въ душѣ ея было попрежнему скучно и уныло.

Дикій охотникъ, думая о загробномъ мірѣ, воображаетъ себѣ просто исправленное изданіе своей земной жизни, удачную охоту, жирную ѣду, ковши съ пивомъ. Варварскій воинъ надѣется на вознагражденіе за трудности походовъ, мечтаетъ объ отдыхѣ, пріятной жизни, славѣ, ласкахъ красивыхъ женщинъ. Первобытный земледѣлецъ, поручающій свой земной трудъ незримому покровительству мирныхъ сельскихъ боговъ, воображаетъ себѣ на томъ свѣтѣ блаженныя и плодоносныя поля, гдѣ Церера, Панъ и Вертумнъ воочію руководятъ посѣвомъ и сборомъ плодовъ и гдѣ нѣтъ неурожая, засухи и усталости…

Охотникъ и воинъ измѣнились предъ лицомъ цивилизаціи, но земледѣлецъ остался съ тѣмъ же первобытнымъ трудомъ и общеніемъ съ божествами природы, и попрежнему на небесахъ для него все близко и знакомо. Христосъ для него — Христосъ-Сѣятель, рожденный въ стойлѣ, принявшій поклоненіе отъ пастуховъ, Илья пророкъ гремитъ колесницей, Егорій оберегаетъ скотъ, Власій множить его, Аѳанасій хорошъ для пчелъ, а Николай Угодникъ — помощникъ во всѣхъ дѣлахъ. Попасть на тотъ свѣтъ, значитъ — переселиться въ страну, гдѣ постоянное лѣто и вѣчный урожай, а вмѣсто начальства дѣлами правятъ исключительно Николай Чудотворецъ, Милостивый Спасъ и самъ Господь-Саваоѳъ.

Но человѣкъ, рожденный и выросшій въ большомъ городѣ, уже не можетъ хранить въ своемъ умѣ эти безхитростныя идеи. Городскіе труды и промыслы слишкомъ новы, сѣры и прозаичны, чтобы пріобщиться къ вѣковому идеалу. На томъ свѣтѣ будутъ цвѣтущія поля и шумящіе сады, но не можетъ быть сапожныхъ вывѣсокъ или мелочныхъ лавокъ, не говоря уже о фабричныхъ трубахъ. Городъ слишкомъ грѣшенъ для божественной помощи. Онъ мало думаетъ о гремящей колесницѣ и твердо знаетъ одно, что если не будетъ наличныхъ денегъ, то не будетъ ни хлѣба, ни дровъ, и дворникъ сгонитъ съ квартиры.

Деревенскій умъ вросъ въ землю, какъ корень стараго дерева; все необычайное застаетъ его врасплохъ, и если вѣковое преданіе, растущее изъ той же почвы, предписываетъ ему, какъ вѣрить и поступать, онъ, не мудрствуя лукаво, вѣритъ и подчиняется, неспособный къ выбору и счастливый уже тѣмъ, что нашелъ руководителя во мракѣ.

Городской умъ, даже у малограмотнаго человѣка, гибче и неустойчивѣе, содержаніе его сложнѣе, ибо разнообразныя мысли, соблазнительныя и странныя, наполняютъ городской воздухъ, какъ микробы, и распространяются по молекулярнымъ путямъ въ совершенно неожиданныхъ направленіяхъ.

И онъ склоненъ все необъяснимое, вмѣсто вѣры и почтенія, встрѣчать сомнѣніемъ и насмѣшкой.

Пашенька растеряла всѣ свои мысли, земныя и загробныя, и тупо и безразлично лежала на постели; потомъ, утомившись отъ непосильной работы и поддаваясь растущей слабости, она опять утратила сознаніе окружающей дѣйствительности и впала въ тусклую дремоту, болѣе похожую на оцѣпенѣніе, чѣмъ на настоящій сонъ.

Вечеръ быстро наступалъ. Въ палатѣ стемнѣло. Потомъ сидѣлка задернула сторы и зажгла газъ. Принесли и роздали ужинъ, состоявшій изъ остатковъ отъ обѣда. Больные стали умащиваться на покой, а Пашенька продолжала лежать такъ неподвижно, что овчарка, проходя мимо, даже метнула въ ея сторону искусившимся взглядомъ, чтобы удостовѣриться, не пора ли уже загородить ширмами и эту кровать впредь до наступленія утра.

Пашенька, однако, была еще жива. По мѣрѣ того какъ ночь подвигалась впередъ, отдыхъ ея становился нормальнѣе, дыханіе замѣтнѣе и ровнѣе.

Около полуночи, сверхъ ожиданія, ей приснился сонъ. Ей снилось, будто она стоитъ совершенно нагая въ какой-то темной комнатѣ. «Предбанникъ, — сообразила она. Теперь святки… Это я гадаю!»

Наяву она никогда не участвовала въ такихъ гаданіяхъ, и даже деревенскія бани видѣла издали во время поѣздокъ на отдаленныя дачи.

Въ комнатѣ темно, хоть глазъ выколи. Изъ комнаты двѣ двери. За одною выходъ, за другою сидитъ что-то сердитое, страшное и мохнатое. «Кикимора!» — сообразила она опять.

Но она перемѣшала двери и не знаетъ, куда идти… А для гаданья нужно, чтобы это мохнатое погладило ее по плечу волосистою лапой. Нагое тѣло ежится отъ холода, идти впередъ страшно, а стоять на мѣстѣ еще страшнѣй. Ей кажется, что кто-то беззвучно надвигается на нее сзади и вотъ-вотъ ухватить ее за плечи. Пашенька не можетъ вытерпѣть и подвигается впередъ наобумъ мелкими шажками, сама не зная куда, и каждую минуту опасаясь, что мохнатая лапа коснется ея обнаженной груди…

Пашенька слабо вскрикнула и проснулась. Одѣяло сползло на землю, и наяву ей также было холодно, какъ и во снѣ, но вмѣсто предбанника кругомъ была знакомая больничная палата. За дверью горѣлъ газовый рожокъ, лунный свѣтъ вливался изъ-подъ полуопущенныхъ сторъ, и при этомъ тускломъ и смѣшанномъ полусвѣтѣ большая бѣлая комната еще болѣе походила на кладбище, постели больныхъ казались бѣлыми мраморными гробницами, а черныя таблички надписей — чугунными досками эпитафій. Сонъ Пашенькинъ кончился, наступала безконечная полночная тоска. Въ ея отяжелѣвшемъ умѣ мелькали послѣдніе остатки сновидѣнія.

«А кикимора гдѣ?» — смутно соображала она.

И вдругъ ей показалось, что вмѣстѣ съ луннымъ лучомъ изъ-подъ опущенныхъ сторъ въ комнату входитъ что-то бѣлое и большое и протягиваетъ къ ея кровати длинные прямые пальцы. Пашенька хотѣла крикнуть, но оно уже вошло и расплылось вокругъ, и стало невидимо и неосязаемо; оно было тутъ и наполняло все пространство, какъ воздухъ или теплота. Здѣсь не было суевѣрія, хотя суевѣріе прирастаетъ къ человѣческой душѣ крѣпче и тѣснѣе, чѣмъ вѣра. Но великая тайна, которую весь день Пашенька пыталась разрѣшить при помощи простыхъ и наивныхъ разсужденій, вдругъ подошла къ ней вплотную, и она почувствовала на своемъ лицѣ ея дыханіе.

Зачѣмъ рождается человѣкъ? — тайна. Зачѣмъ умираетъ, и куда уходитъ послѣ смерти? — тоже тайна. Зачѣмъ рождается, растетъ, женится, плодитъ дѣтей, умираетъ, опять возрождается безъ конца такое множество, тысячи тысячъ, милліоны милліоновъ людей?.. Пашенька вдругъ подумала, что каждый изъ этого безчисленнаго множества въ прошедшемъ, настоящемъ и будущемъ имѣетъ такую же тусклую и непривѣтную жизнь и также мучится и изнываетъ передъ смертью, отрываясь душою отъ земли и не имѣя силы оторваться сразу. И ея личное отчаяніе потонуло въ огромномъ океанѣ вселенскаго горя.

«За что, Господи?» — спросила она съ болѣзненнымъ удивленіемъ, но отвѣта не было и не могло быть; только безсловесная тайна была тутъ, висѣла въ воздухѣ и заглядывала въ глаза вмѣстѣ съ полночною мглой. Пашенькой на минуту овладѣлъ глухой, но нетерпѣливый гнѣвъ. — «Кто виноватъ?» — подумала она, и вдругъ вспомнила Машутку, которая передъ смертью въ первый и послѣдній разъ въ жизни сорвала сердце на своихъ преслѣдовательницахъ. И что-то похожее на зависть шевельнулось въ ея груди, ибо въ эту минуту она не знала, куда обратиться со своимъ безпредметнымъ гнѣвомъ, и не имѣла на комъ въ послѣдній разъ сорвать накипѣвшую злость.

Пашенька почувствовала, что тоска выросла и подкатила ей подъ сердце. Лежать дольше и выносить эту тягость было не въ моготу. Она собрала всѣ свои силы и съ неожиданною легкостью сѣла на постели, спустила ноги на полъ и, надѣвъ туфли, поднялась и пошла къ полураскрытой двери медленными, маленькими шажками, точно такъ же, какъ недавно она шла во снѣ. Черезъ минуту она вошла въ слѣдующую, болѣе обширную палату, гдѣ стояло тридцать кроватей. Дежурная сидѣлка крѣпко спала у стола подъ газовымъ рожкомъ, уронивъ голову на руки. Пашенька прошла мимо нея беззвучнымъ и колеблющимся шагомъ, какъ привидѣніе, сотканное изъ неяснаго и колеблющагося полусвѣта, вышла на лѣстницу и стала спускаться внизъ. На лѣстницѣ было темно. Пашенька спускалась со ступеньки на ступеньку, придерживаясь руками за перила, чтобы не упасть, и ей казалось, что съ каждымъ шагомъ она спускается внизъ въ какую-то неизвѣстную и безконечную глубину. Руки ея цѣплялись за перила, халатъ на груди распахнулся, по тѣлу пробѣгалъ ознобъ, какъ будто она была совсѣмъ раздѣта. Вдругъ ей показалось, что какая-то холодная рука коснулась ея груди. Она слабо вскрикнула, споткнулась, ударилась грудью о перила, небольшая струя крови хлынула изъ ея горла, и она почувствовала, что падаетъ съ неудержимою быстротой на самое дно бездны. На дѣлѣ это было настолько незамѣтное паденіе, что ни одна живая душа не проснулась въ больницѣ. Тѣло ея перегнулось пополамъ и спустилось на ступеньку ниже, а голова поникла на скрещенныя руки, какъ будто все еще думала надъ мудренымъ вопросомъ: «За что, Господи?..»

Владиміръ Ивановичъ освободился въ четыре часа и, даже не пообѣдавъ, отправился въ больницу, но Пашенькино тѣло было уже въ анатомическомъ театрѣ. Онъ переспросилъ сидѣлку и, получивъ тотъ же неумолимый отвѣтъ, надѣлъ шляпу и отправился домой. Погода была вѣтреная и дождливая и въ каждомъ порывѣ вѣтра ему чудилось: «Приди завтра, завтра приди, Володюшка!..»

По дорогѣ онъ опять захватилъ изъ винной лавки бутылку водки и огурцовъ на закуску. Однако, на другой день онъ пришелъ въ департаментъ въ обычное время. Передъ глазами его ходили синіе круги, строки казенныхъ бумагъ сливались и разливались, какъ черви, перо заострялось; какъ скальпель, и вонзалось въ невинный бумажный листъ, бѣлый и чистый, какъ молодое женское тѣло. Владиміръ Ивановичъ кое-какъ досидѣлъ до конца, потомъ пошелъ съ Бабкинымъ въ трактиръ. Черезъ два часа за третьею парой пива онъ разсказывалъ Бабкину, какъ жалостно прощалась съ нимъ Пашенька, заливался горючими слезами и чувствовалъ себя легче. Бабкинъ сочувственно крутилъ губами и фыркалъ, потомъ заказалъ четвертую пару пива, а разстроенная машина гудѣла и надрывалась какъ монотонный requiem.

С.-Петербургъ, 1899.

Кириловъ

I. Ожилъ

(Очеркъ.)

Жаркій лѣтній день загорался надъ Урочевомъ. Солнце только что взошло, и роса блестѣла въ травѣ, но комары и слѣпни поднимались тучами, готовые опять напасть на скотъ, немного отдохнувшій на ночномъ пастбищѣ отъ дневного мучительства. Лошади ушли на болото, гдѣ было свѣжѣе, но пузатыя коровы, тонкія ноги которыхъ были слишкомъ слабы, чтобы пробираться по кочкамъ, не хотѣли уходить отъ деревни и жались у дымокуровъ, которые каждая семья разводила передъ своею дверью для защиты отъ насѣкомыхъ.

Изъ березовой рощи, примыкавшей къ поселку, слышалось негромкое горловое пѣніе, похожее на жужжаніе шмеля.

Это молодыя якутки, возвращаясь съ ночного осмотра рыбной верши, зашли надрать бересты для бураковъ, такъ какъ лѣто выдалось многотравное и благопріятное для скота, и для молочныхъ скоповъ нужна была новая посуда.

Урочево представляло безпорядочную группу деревянныхъ юртъ, разбросанныхъ на небольшой полянѣ, расчищенной изъ-подъ лѣса, — это было единственное сухое мѣсто на двадцать верстъ въ окружности.

Дальше, за предѣлами ближайшихъ ивовыхъ зарослей, начинались мокрые луга и совершенно непроходимая тайга, гдѣ корявыя деревья росли на верхушкахъ странныхъ зыблющихся холмиковъ и въ густомъ мху подъ буреломомъ стояли холодныя лужи, заставлявшія проваливаться по поясъ самаго опытнаго путника, который рискнулъ бы забраться въ эти непролазныя дебри.

Якутскія юрты были устроены съ небрежностью, скорѣе пригодной для тропиковъ, чѣмъ для суровыхъ урочевскихъ холодовъ.

Зимою вмѣстѣ съ людьми здѣсь помѣщался также скотъ, въ темномъ отдѣленіи по другую сторону входа. Для большей теплоты стѣны смазывались толстымъ слоемъ навоза, но лѣтомъ обмазка осыпалась, и повсюду свѣтились щели, давая свободный проходъ не только вѣтру и солнцу, но даже надоѣдливымъ насѣкомымъ.

Посреди поселка на низкомъ, но довольно широкомъ холмѣ, образовавшемся отъ столѣтнихъ наслоеній мусора и щепокъ, стояло большое зданіе, по внѣшнему виду котораго трудно было судить о его назначеніи.

Оно было по образцу якутскихъ жилищъ составлено изъ стоячихъ бревенъ, но бревна были на подборъ ровныя, толстыя и такъ плотно прилаженныя другъ къ другу, что нигдѣ не осталось мѣста для щели. Надъ бревнами было положено нѣсколько связей, срубленныхъ по-русски уголъ на уголъ, и въ небольшихъ перпендикулярныхъ стѣнкахъ были прорѣзаны бойницы, заткнутыя изнутри круглыми затычками изъ оленьей шкуры. Огромная труба камина возвышалась на плоской крышѣ, какъ дупло обгорѣлаго дерева, и надъ нею нависла какая-то странная шапка, соединенная съ системой колѣнчатыхъ деревянныхъ рычаговъ, сходившихъ внизъ. Со всѣхъ четырехъ сторонъ были пристроены сараи, хлѣва, сѣнники, странные туземные амбары на высокихъ стойкахъ, какъ будто забравшіеся на ходули, навѣсы для сушеной рыбы, и надъ всей этой кучей построекъ поднимался длинный жидкій шестъ съ громоотводомъ и анемометромъ, а въ нѣкоторомъ отдаленіи возвышалась сухопарая метеорологическая будка съ рѣшетчатыми стѣнками и такими прямыми деревянными ногами, какъ будто онѣ потеряли способность гнуться отъ застарѣлаго ревматизма.

Будка соединялась съ жилищемъ рѣшетчатымъ переходомъ, по которому можно было пробираться только при помощи системы кольевъ, пристроенныхъ то слѣва, то справа. Прогулка по этому переходу въ ненастную зимнюю ночь была впору развѣ для искуснаго акробата, а не для обыкновеннаго смертнаго.

Переходъ доходилъ до самой двери, въ верхней части которой была вырѣзана форточка, въ родѣ слухового окна, плотно закрытаго изнутри деревяннымъ ставнемъ. Послѣднее колѣно рычага, сходившее съ крыши внизъ, тутъ же проникало сквозь дверной косякъ внутрь жилища. Форточка безшумно отворилась, и длинное тощее тѣло проскользнуло наружу, съ ловкостью паука пробѣжало по утлому переходу, быстро перебирая руками и ногами по невѣрнымъ точкамъ опоры, потомъ выпрямилось на небольшой площадкѣ передъ будкой и усѣлось на перекладинѣ, замѣнявшей скамью. Это былъ человѣкъ высокаго роста и красиваго худощаваго сложенія, одѣтый въ короткую кожаную рубаху, открытую на груди и съ большимъ карманомъ у пояса, откуда торчала коричневая записная книжка.

Его скрещенныя ноги, небрежно спущенныя внизъ черезъ край доски, напоминали извѣстную статую Мефистофеля, изваянную Антокольскимъ, но на широкихъ сухихъ плечахъ сидѣла типичная голова стараго степного татарина съ жидкой бородой, широкими скулами и глубоко впавшими темнокарими глазами; тонкія губы были плотно сжаты, высокій, немного суженный съ боковъ черепъ былъ выточенъ округло и крѣпко.

Идеи, попадавшія подъ этотъ черепъ, не разлагались и не вывѣтривались, но медленно и упорно развивались, стараясь достигнуть зрѣлости, чтобы потомъ такъ же упрямо стремиться къ воплощенію въ дѣло.

Александръ Никитичъ Кириловъ былъ старожиломъ Урочева. Когда, десять лѣтъ тому назадъ, онъ поставилъ первое бревно своего жилища на уплотненную почву выморочнаго якутскаго сельбища, по сосѣдству было только два дома. Съ тѣхъ поръ къ жителямъ присоединились еще восемь семей, привлеченныхъ возможностью заработка вокругъ обширнаго молочнаго хозяйства, которое онъ развелъ на этихъ сочныхъ болотистыхъ лугахъ, и возникъ порядочный поселокъ. Теперь съ каждымъ годомъ прибавлялись новые дома, и Урочево скоро обѣщало сдѣлаться центромъ этого малонаселеннаго околотка, гдѣ большая часть поселковъ состояла изъ одного, двухъ жилищъ.

Доставъ изъ кармана книжку, Кириловъ принялся методично записывать наблюденія. Онъ велъ станцію уже восьмой годъ, имѣлъ два хвалебные отзыва за аккуратность и даже серебряную медаль, которою втайнѣ очень гордился.

За всѣ восемь лѣтъ онъ пропустилъ только одно наблюденіе, когда внезапно налетѣвшій буранъ свалилъ и будку и мостки и угрожалъ снести съ мѣста даже крѣпко вкопанное въ землю жилище одинокаго метеоролога.

Аккуратность Кирилова, дѣйствительно, была необыкновенна; онъ такъ привыкъ три раза въ день пробѣгать на четверенькахъ по своимъ воздушнымъ жердочкамъ и отмѣчать цифры въ книжку, что ни болѣзнь, ни погода не могли задержать его хотя бы на одно мгновеніе; кажется, даже въ случаѣ внезапной смерти трупъ его все-таки производилъ бы наблюденія, по крайней мѣрѣ до погребенія.

Записавъ температуру и влажность, Кириловъ сталъ оглядывать небо для опредѣленія облачности. Небо было совершенно чисто и сіяло блѣдной синевой, свойственной сѣвернымъ широтамъ. Только на юго-востокѣ легкія кучевыя облака пылали въ лучахъ восходящаго солнца.

Взглядъ Кирилова задержался на минуту на тонкой полоскѣ горъ, чуть выступавшей на горизонтѣ подъ этими яркими облаками.

Когда-то онъ любилъ эти отдаленныя горы, которыя начинались за двѣсти верстъ отъ Урочева и оттуда тянулись непрерывно до самаго моря, становясь все выше и круче и постепенно превращаясь въ зубчатыя стѣны нетающихъ бѣлковъ. Даже свой плоскій пейзажъ съ этой небольшой синей полоской на горизонтѣ онъ упорно называлъ горнымъ видомъ.

Онъ любилъ эти горы за то, что онѣ были непроходимы и уходили на югъ Богъ знаетъ какъ далеко.

Въ долгіе лѣтніе вечера, разглядывая ихъ съ вершины своей обсерваторіи, онъ иногда мечталъ о далекихъ тропинкахъ, пролегавшихъ сквозь дремучую тайгу, гдѣ еще никогда не ступала человѣческая нога. Такъ мечтаетъ старый бродяга, который самъ хорошенько не знаетъ, хватитъ ли у него силы въ послѣдній разъ еще попробовать дорожнаго счастья. Но въ послѣдніе годы эти мечты отошли на задній планъ…

Тучи насѣкомыхъ становились все гуще. Коровы жалобно мычали, какъ бы призывая на помощь владѣльца; толкаясь у дымокура, онѣ наполовину затоптали тлѣющій навозъ. Телята упрямо лѣзли въ огонь, не обращая вниманія на запахъ горѣлой шерсти, поднимавшійся отъ ихъ обожженныхъ ногъ. Кирилловъ поспѣшно вернулся въ свое жилище и черезъ минуту появился на порогѣ внизу уже въ полной лѣтней одеждѣ, состоявшей изъ той же рубахи съ прибавкою кожаныхъ штановъ и короткихъ чулокъ изъ мягкой шкуры жеребенка. Грудь его была попрежнему открыта, а шапки онъ не носилъ ни лѣтомъ, ни зимою. Комары почти не трогали его; быть можетъ, они убѣдились, что изъ такой сморщенной кожи и ссохшихся жилъ трудно добыть хотя бы каплю теплой крови.

По сторонамъ дома были устроены четыре большихъ навѣса въ строгомъ соотвѣтствіи съ четырьмя румбами компаса. Посреди каждаго навѣса было уложено нѣчто въ родѣ земляныхъ жертвенниковъ, окруженныхъ деревянной оградой и назначенныхъ для дымокуровъ.

При неудобномъ выборѣ навѣса, не соотвѣтствовавшемъ направленію воздушныхъ струй, подъ низкую деревянную кровлю проникало слишкомъ мало дыма или, наоборотъ, навѣсъ наполнялся густыми клубами дыма, заставлявшими кашлять и чихать дойныхъ коровъ и обращавшими въ бѣгство нетерпѣливыхъ телятъ.

Подумавъ съ минуту, Кириловъ обошелъ кругомъ дома, намѣреваясь устроить дымокуръ съ юга. У жертвенника уже копошилась небольшая человѣческая фигура, раскладывая огонь. Очевидно, въ этомъ скотоводческомъ поселкѣ забота о благосостояніи коровъ мѣшала спать не одному только хозяину.

Новая фигура у огня была одѣта въ короткій кафтанъ изъ телячьей кожи и широкіе кожаные штаны. Голова ея была повязана пестрымъ ситцевымъ платкомъ, нахлобученнымъ до самыхъ бровей, какъ это въ обычаѣ у мужчинъ и женщинъ на сѣверѣ, но изъ-подъ платка свѣтились большіе каріе глаза, смирные и спокойные, какъ у молодой коровы, красныя круглыя щеки горѣли смуглымъ румянцемъ отъ постоянной работы и движенія на открытомъ воздухѣ. Это была скотница Хаспо, которую Кириловъ въ рѣдкія минуты шутливости называлъ Шасспо. Она происходила изъ очень бѣдной, почти нищей семьи, постепенно вымиравшей отъ того отсутствія жизненной энергіи, какое часто поражаетъ цѣлые поселки на крайнемъ сѣверѣ. Въ концѣ концовъ, пятнадцати лѣтъ Хаспо осталась круглой сиротой, и родовичи, не знавшіе что съ ней дѣлать, были рады пристроить ее къ хозяйству Кирилова, которое въ то время только что заводилось. Съ тѣхъ поръ уже десятый годъ Хаспо вѣрой и правдой ходила за коровами и телятами Кирилова, число которыхъ постепенно возросло до двухъ десятковъ. Она убирала хлѣвъ и задавала кормъ, топила печь въ коровникѣ, окапывала его снѣжнымъ валомъ, чтобы телята не мерзли по ночамъ. Лѣтомъ она разводила дымокуръ, гоняла скотъ на пастбище и водопой, слѣдила, чтобы ни одинъ теленокъ не застрялъ въ болотѣ. Хаспо не любила сидѣть безъ дѣла, она обладала такой силой и проворствомъ, что сосѣдніе парни, которымъ не разъ приходилось испытывать силу ея руки, дали ей прозвище: мужикъ-баба — высшая похвала, которой удостаивается изъ устъ якута только самая проворная и работящая женщина и то среднихъ лѣтъ.

Коровы со всѣхъ сторонъ сходились подъ навѣсъ къ спасительному дыму.

— Доить пора, господинъ! — сказала Хаспо, прикладывая правую руку къ груди.

Она питала къ Кирилову почти такое же чувство, какое хорошая охотничья собака питаетъ къ доброму и недрачливому хозяину. За всѣ десять лѣтъ Кириловъ ни разу не сказалъ ей грубаго слова. Она была вольна выбирать себѣ ѣду по собственному вкусу изъ разнообразныхъ запасовъ въ амбарахъ усадьбы. Каждый мѣсяцъ она получала жалованье, тканями, кирпичнымъ чаемъ и деньгами. Большую часть она отдавала сосѣдкамъ, которыя съ тѣхъ поръ, какъ Хаспо разбогатѣла, усердно начали считаться съ нею родствомъ. Въ щедрости ея не было ничего необыкновеннаго, ибо жители одного и того же поселка обыкновенно живутъ, не считаясь между собой займами и услугами; все-таки на сто верстъ въ окружности ни у кого не было такихъ нарядовъ, какъ у Хаспо, и ея зимняя парка изъ чернаго мѣха, крытаго алымъ сукномъ, представляла предметъ зависти даже для дочерей князьца, которыя должны были довольствоваться дешевымъ ластикомъ.

Кириловъ сходилъ въ избу и вернулся съ большимъ кускомъ желтаго мыла и грубымъ холщевымъ полотенцемъ въ рукахъ. Онъ строго слѣдилъ за опрятностью своего молочнаго хозяйства, и его скопы отличались отъ туземныхъ именно отсутствіемъ грязи и всякаго сора. Однако, несмотря на долголѣтнюю практику, ему еще не удалось научить Хаспо мыть руки по собственной иниціативѣ. Особенно въ зимніе холода Хаспо явно отлынивала отъ горячей воды и мыла, ибо, какъ и всѣ якуты, она была убѣждена, что кожа, лишенная грязи и изнѣженная ежедневнымъ мытьемъ, потомъ трескается на морозѣ. Однако теперь было лѣто, и Хаспо довольно добросовѣстно вымыла руки по локоть и стала отводить коровъ въ подойный хлѣвъ. Кириловъ вынесъ изъ-подъ навѣса нѣсколько большихъ берестяныхъ бураковъ, которые назначались для разлива удоевъ. Онъ собственноручно вымылъ ихъ наканунѣ горячей водой, ибо наблюденіе за чистотой посуды онъ тоже не довѣрялъ скотницѣ. Послѣ этого онъ окончательно вернулся въ избу. Его трудовой день начинался, и ему нужно было до обѣда передѣлать много разнообразныхъ дѣлъ.

Внутреннее убранство юрты представляло необыкновенный видъ. Огромный глиняный каминъ, занимавшій почти всю заднюю стѣну, былъ весь заставленъ какими-то сложными приспособленіями изъ деревянныхъ рычаговъ и желѣзныхъ крючьевъ и даже зубчатыхъ колесъ, искусно вырѣзанныхъ изъ старыхъ дубовыхъ клепокъ. Приспособленія имѣли цѣлью автоматически передвигать горшки и котелки сверху внизъ и справа налѣво, соотвѣтственно измѣненію температуры въ разныхъ углахъ каминнаго жерла. Вверху подъ самымъ челомъ парила огромная желѣзная сковорода, поддерживаемая на вѣсу невидимыми проволоками. Немного пониже висѣлъ чугунный котелокъ странной формы, снабженный двойнымъ жестянымъ забраломъ въ защиту отъ копоти и пожога и болѣе похожій на старый шлемъ, чѣмъ на сосудъ для варки пищи. Вертикальная ручка рычага, проведеннаго на крышу къ дымовой трубѣ, торчала сбоку камина, какъ огромный восклицательный знакъ. По бокамъ камина были три подставы для дровъ, въ видѣ большихъ этажерокъ. Кириловъ подбиралъ полѣнья, толстыя къ толстымъ, а тонкія къ тонкимъ, ибо такой подборъ скорѣе и равномѣрнѣе сгоралъ и давалъ больше тепла. Третья этажерка назначалась для лучины, которая запасалась въ такомъ огромномъ количествѣ, что всѣ сосѣднія хозяйки каждую зиму брали ее у Кирилова взаймы безъ отдачи.

Единственное окно было устроено подъ самымъ потолкомъ. Передъ окномъ на высотѣ полутора саженей былъ прилаженъ узкій столъ изъ грубой некрашеной доски. Передъ столомъ стоялъ необыкновенный табуретъ съ узкимъ сидѣньемъ и очень длинными ножками. Табуретъ былъ такъ высокъ и шатокъ, что, казалось, только птица могла взлетѣть на это необыкновенное сѣдалище безъ риска сломать себѣ шею. Отъ окна тянулись полки, уставленныя книгами въ крѣпкихъ, но немного запыленныхъ переплетахъ. Кириловъ выписывалъ ихъ на деньги, вырученныя отъ молочнаго хозяйства. Почти всѣ онѣ были историческаго и философски-научнаго содержанія, и въ долгіе зимніе вечера между Дарвиномъ и Рескиномъ и передъ яркимъ пламенемъ горящаго камина Александръ Никитичъ какъ-то чувствовалъ, что онъ не одинъ въ комнатѣ. Но два года тому назадъ зрѣніе его стало портиться и, опасаясь ослѣпнуть, онъ совсѣмъ забросилъ чтеніе.

Впрочемъ, онъ обладалъ хорошей памятью и еще теперь, сидя передъ каминомъ, повторяя себѣ наизусть длинные отрывки изъ своихъ любимыхъ авторовъ, нечувствительно смѣшивая ихъ вмѣстѣ и соединяя въ одну общую философскую систему. Противъ камина въ разныхъ мѣстахъ стѣнъ были устроены трое полатей различной высоты. Кириловъ спалъ только четыре часа въ сутки, но всегда при одной и той же температурѣ. Онъ ложился на самой нижней кровати, но къ утру постепенно перебирался вверхъ по мѣрѣ охлажденія своего жилища. Постели у него не было, ибо онъ съ ранней юности привыкъ спать на голыхъ доскахъ, и его отвердѣвшія кости, казалось, такъ же мало нуждались въ мягкой подстилкѣ, какъ и полѣнья за каминомъ.

Въ правомъ переднемъ углу были устроены большіе вѣсы, съ рычагомъ, раздѣленнымъ по десятеричной системѣ, сдѣланные изъ твердаго дерева безъ малѣйшаго кусочка желѣза. Въ лѣвомъ углу пестрѣли затѣйливо выплетенныя изъ молодой ивы загородки для телятъ. Кириловъ любилъ ихъ и зимою всегда держалъ двухъ или трехъ въ избѣ. Въ декабрьской полутьмѣ, въ просторной хозяйственной лабораторіи было такъ тоскливо, что даже телята составляли общество для одинокаго человѣка. Они играли для Кирилова ту же роль, что тѣни шакаловъ въ пустынѣ для Святого Антонія. Кириловъ привязался къ своимъ четвероногимъ питомцамъ, какъ къ маленькимъ дѣтямъ, кормилъ ихъ изъ собственныхъ рукъ и даже клалъ ихъ спать на свою кровать, перенося ихъ съ собой вверхъ по мѣрѣ обычнаго восхожденія. Надъ больными телятами онъ просиживалъ безсонныя ночи и усердно отыскивалъ для нихъ лѣкарство въ домашней аптекѣ, которую пополнилъ каждый годъ и съ одинаковымъ успѣхомъ примѣнялъ къ лошадямъ и коровамъ и къ туземнымъ сосѣдямъ. Въ деревянномъ полу въ разныхъ мѣстахъ были врѣзаны люки, которые вели въ погреба и погребки, вырытые въ мерзлой подпочвѣ. Здѣсь хранились молочные скопы и разнообразная готовая пища въ охлажденномъ или даже замороженномъ видѣ. Всѣхъ погребовъ было пять, и каждые два года Кириловъ выкапывалъ еще одинъ.

Быстро поставивъ въ каминъ охапку тонкихъ дровъ съ лѣвой этажерки, Александръ Никитичъ усѣлся на свое обычное мѣсто впереди каминнаго жерла. Со своей странной татарской головой, сухопарой фигурой и небрежной одеждой онъ походилъ на монгольскаго кудесника, который готовится при помощи таинственныхъ заклинаній привести въ движеніе окружающіе предметы и заставить ихъ исполнять свои приказанія. Взявшись за ручку большого рычага, выходящаго наружу, онъ сильно потянулъ ее къ себѣ. На крышѣ послышался скрипъ, и большая черная затычка поднялась надъ дымовой трубой, какъ ведро надъ колодцемъ, потомъ отошла въ сторону и спустилась внизъ. Сѣверные жители, открывая и закрывая трубу, взлѣзаютъ на крышу по особой лѣстницѣ, вырубленной изъ толстаго бревна. Кириловъ, устроивъ систему рычаговъ, пересталъ лазить на крышу и потомъ, слѣдуя обычной логикѣ изобрѣтателя, сбросилъ на землю ступенчатое бревно и велѣлъ разрубить его на дрова. Къ сожалѣнію, хитрая деревянная механика дѣйствовала не очень аккуратно, и иногда затычка, поднятая на рычагѣ, ни за что не хотѣла попасть обратно въ трубу послѣ топки. Изба была такъ высока, что обыкновенный человѣкъ навѣрное бы почувствовалъ затрудненіе, но длинноногій хозяинъ взлѣзалъ вверхъ прямо по стѣнѣ, цѣпляясь за ея выступы, какъ кошка, и до сихъ поръ ни за что не хотѣлъ поставить на прежнее мѣсто другое бревно со ступеньками. Открывъ каминъ, Кириловъ двинулъ другой рычагъ. Широкій и многовѣтвистый скребокъ, искусно вырѣзанный изъ большого оленьяго рога, въ видѣ лапы съ растопыренными и очень острыми пальцами, немедленно высунулся внутрь камина и усердно сталъ выгребать загнѣту изъ-подъ дровъ, поставленныхъ для топки. Нѣсколько горячихъ углей, скрывавшихся подъ загнѣтой, вышли наружу, но огня было мало. Кириловъ отодралъ большую полосу бересты и подбросилъ ее къ дровамъ. Береста, сухая, какъ порохъ, затлѣлась, потомъ вспыхнула пламенемъ, и дрова весело загорѣлись. Чайникъ еще съ вечера былъ наполненъ водой, а котелокъ — различными ингредіентами, изъ которыхъ хозяинъ приготовлялъ себѣ ѣду. Съ незапамятныхъ временъ Кириловъ относился къ пищѣ почти съ такимъ же благоговѣніемъ, какъ и окружающіе якуты и юкагиры. Онъ считалъ преступленіемъ, если малѣйшая съѣдобная частица пропадетъ безъ пользы. Поэтому ѣду себѣ онъ обыкновенно варилъ изъ разныхъ отбросовъ молочнаго и рыбнаго хозяйства, на которые лѣтомъ никто не хотѣлъ обращать вниманія, квасилъ полуобъѣденную рыбью кожу въ молочной сывороткѣ, разваривалъ въ рыбьемъ жиру обрѣзки конскаго потроха или телячьей головизны, приготовлялъ въ подражаніе туземцамъ ѣдкую сору, гдѣ въ обильной молочной кислотѣ растворяются даже рыбьи кости и головки, брошенныя въ закисающее молоко для большей питательности. Время отъ времени онъ приготовлялъ въ видѣ лакомства какой-то странный продуктъ, смѣшанный изъ коровьяго и конскаго жира вмѣстѣ съ мелкимъ сахаромъ, ягодами и кислыми сливками. Онъ называлъ его пастилой и употреблялъ преимущественно для угощенья пріѣзжающихъ, посылалъ также большое количество въ видѣ гостинца многочисленнымъ пріятелямъ въ городѣ Пропадинскѣ. Муки и вообще растительныхъ продуктовъ Кириловъ не употреблялъ по принципу, считая ихъ недостаточно питательными для этого холоднаго климата. Ихъ, впрочемъ, почти невозможно было доставать въ этомъ отдаленномъ углу, гдѣ даже въ часовнѣ, замѣнявшей церковь, по нѣскольку лѣтъ не было ни одной просфоры.

Обширное хозяйство давало много остатковъ, и Кириловъ каждое утро собиралъ ихъ и превращалъ въ пригодную для человѣческаго потребленія пищу. Въ концѣ концовъ онъ былъ недурнымъ поваромъ и даже изъ отбросовъ могъ приготовить вкусныя блюда, но самъ онъ потреблялъ очень мало пищи. Еще тридцать лѣтъ тому назадъ онъ сталъ пріучать свой организмъ къ воздержанію и съ тѣхъ поръ принималъ пищу только одинъ разъ въ день, вѣсомъ и мѣрою. Въ старые годы онъ чувствовалъ себя на своемъ мѣстѣ только при тюремной больничной палатѣ или въ большой пересыльной партіи, для которой онъ приготовлялъ ежедневно обѣдъ, а для себя самого собиралъ остатки изъ горшковъ и переваривалъ ихъ въ новое невиданное блюдо. Теперь въ урочевскомъ пустынножительствѣ, при его крайней умѣренности въ ѣдѣ, изо дня въ день въ погребахъ и хоронушкахъ собирались все большіе и большіе запасы, ибо многочисленныхъ голодныхъ желудковъ, готовыхъ поглощать всѣ эти дары, уже не было вмѣстѣ съ Кириловымъ. Александръ Никитичъ ощущалъ это обиліе, какъ иго, и несъ его, какъ могъ, однако не безъ нетерпѣнія. Его угнетала мысль, что вся эта совершенно готовая пища назначена для него, и для него одного, что ему приготовлены обѣды за мѣсяцъ впередъ, и избавиться отъ ихъ перспективы уже нѣтъ возможности. По мѣрѣ увеличенія готовыхъ запасовъ, Александръ Никитичъ становился все мрачнѣе, наконецъ онъ не выдерживалъ и, за неимѣніемъ лучшаго средства уборки, посылалъ скотницу по юртамъ сзывать сосѣдей на пиръ. Якуты сходились съ женами и дѣтьми, какъ на уборку или помочь, и дѣйствительно, черезъ три часа всѣ погребки были чисты, и Александръ Никитичъ снова становился свободенъ. Якуты такъ привыкли къ этому періодическому угощенію, что теперь разсматривали его, какъ нѣчто должное. Они предполагали даже, что «вѣра» Кирилова предписываетъ ему совершать ежемѣсячное жертвоприношеніе, конечно, съ угощеніемъ работниковъ и сосѣдей, и что самый успѣхъ его хозяйства связанъ съ точнымъ соблюденіемъ этого предписанія. Впрочемъ, жизнь и привычки Кирилова были до такой степени необычайны и непонятны для нихъ, что они принимали ихъ безъ объясненій, какъ явленіе природы, и даже ничему не удивлялись, какъ не удивляется суевѣрный человѣкъ причудливымъ измѣненіямъ галлюцинацій или сновидѣній. Въ ихъ первобытномъ умѣ Кириловъ помѣшался вмѣстѣ съ духами земли и природы, которыхъ было такое множество и которые тоже были способны на самыя непонятныя штуки.

Вытопивъ каминъ и убравъ приготовленную пищу, Александръ Никитичъ полѣзъ въ погребъ и досталъ порцію, приготовленную еще три дня тому назадъ.

Потомъ онъ развелъ миніатюрный дымокуръ на маленькомъ жестяномъ блюдечкѣ и чрезвычайно ловко и легко взлѣзъ на высокій табуретъ и усѣлся въ вышинѣ противъ слухового окна. Обѣдъ онъ помѣстилъ передъ собой на столѣ, а изъ окна вынулъ легкую раму и въ предохраненіе отъ насѣкомыхъ помѣстилъ на подоконникъ дымящееся блюдечко. Послѣ того онъ принялся медленно и осторожно ѣсть мягкую, сильно разваренную пищу, шамкая челюстями, ибо у него не было ни одного зуба. Зубы его съѣла цынга двадцать лѣтъ тому назадъ въ одномъ укромномъ мѣстѣ, и, вспоминая то время, Александръ Никитичъ только удивлялся, что вмѣстѣ съ зубами не ушли и самыя челюсти.

Окончивъ ѣду, Александръ Никитичъ задержался на минуту на высокомъ помостѣ, глядя передъ собой на свой горный видъ. По мысленному расписанію, которое онъ давно составилъ для своей уединенной жизни и десять лѣтъ исполнялъ безъ малѣйшихъ отступленій, эти нѣсколько минутъ были отведены для отдыха и мирнаго наслажденія природой, но въ послѣднее время даже наслажденіе тишиной и прелестью пейзажа имѣло примѣсь горечи, которая выросла незамѣтно для него самого и мало-по-малу заполонила его душу.

Тонкая полоска хребта спокойно синѣла на краю горизонта, но обширное стадо, бродившее по полю, раздражало Кирилова.

«Зачѣмъ нужны эти стада? — думалъ Александръ Никитичъ. — Произволъ скотовода, молочные скопы, убой?..»

— Глупо и жестоко! — сказалъ онъ вслухъ, слѣзая съ помоста на землю.

Пресловутый горный пейзажъ подъ наплывомъ злыхъ мыслей внезапно потерялъ привлекательность, и онъ торопился вернуться къ своимъ ежедневнымъ занятіямъ.

Эпоха, воспитавшая Кирилова, сдѣлала изъ него идеалиста, дала ему міросозерцаніе, полное самоотреченія, и внушила альтруистически дѣятельное стремленіе трудиться для всеобщаго счастья. Но въ борьбѣ съ житейскими испытаніями самоотреченіе превратилось въ суровый аскетизмъ, а стремленіе къ дѣятельности привело къ этимъ деревяннымъ мосткамъ и приготовленію молочныхъ скоповъ. Даже заброшенный въ эту пустыню, Кириловъ все старался исправить страждущій и несовершенный міръ, но мало-по-малу его созерцаніе вмѣсто страданій жизни стало направляться на ея пороки, и въ послѣдніе годы онъ иногда чувствовалъ непреодолимое отвращеніе и желаніе бросить все и уйти, какъ уходили отъ жизни буддійскіе монахи или христіанскіе схимники.

Спустившись внизъ, Кириловъ быстро убралъ избу, потомъ снялъ съ себя одежду и, сунувъ ноги въ широкія странныя калоши изъ коровьей шкуры, не очищенной отъ шерсти, пошелъ на озеро купаться. Такъ поступали всѣ жители Урочева, ибо на берегу озера не было сухого мѣстечка, куда положить одежду. Кириловъ слѣдовалъ общему примѣру. Немногіе обитатели этой полярной пустыни часто поступали, какъ Адамъ и Ева до грѣхопаденія, и ему и въ голову не приходило видѣть въ этомъ соблазнъ. Этотъ вольнодумный аскетъ, умерщвлявшій свою плоть безъ надежды на будущую награду, былъ наивенъ, какъ монахиня, и, несмотря на свою житейскую опытность, не понималъ соблазна, какъ пятилѣтній ребенокъ. Но изъ всѣхъ культурныхъ привычекъ онъ сохранилъ любовь къ тѣлесной чистотѣ и, отказавшись отъ хлѣба и сахару, не могъ обходиться безъ мыла и свѣжей воды. Даже зимою, онъ ежедневно мылся въ большомъ ушатѣ передъ горящимъ пламенемъ очага, хотя добывать и согрѣвать воду было долго и затруднительно, а рѣзкія измѣненія температуры грозили простудой даже самому закаленному здоровью.

Александръ Никитичъ Кириловъ происходилъ изъ хорошаго дворянскаго рода и въ числѣ своихъ предковъ считалъ именитаго казанскаго мурзу, на котораго онъ, поводимому, сталъ похожимъ подъ старость. Воспитаніе его не имѣло ничего общаго съ аскетизмомъ или съ великодушными стремленіями, и еще восемнадцати лѣтъ онъ вмѣстѣ съ отцомъ ревностно занимался псовой охотой и устройствомъ домашняго оркестра. Внезапно волна подхватила его и понесла съ собой. Откуда она пришла, онъ самъ не зналъ и не могъ дать себѣ отчета. У него не было соотвѣтственныхъ знакомыхъ, онъ не читалъ ни одной наводящей на размышленіе книги; но въ воздухѣ было разлито что-то молодое и свѣтлое, какой-то электрическій токъ, тонкій и извилистый, пробѣгавшій мимо по незримому пути и внезапно вызывавшій отвѣтный трепетъ въ каждой молодой душѣ, способной къ напряженію и блеску.

Восемнадцатилѣтній мальчикъ бросилъ отца и мать, отказался отъ богатства и старыхъ привычекъ и бросился въ бездну своихъ новыхъ вѣрованій, — какъ бросаются съ крутого берега въ воду. Съ тѣхъ поръ, прошло тридцать лѣтъ, наполненныхъ такими наслоеніями испытаній и дѣятельности, что ихъ хватило бы на четыре обыкновенныхъ человѣческихъ жизни. Мальчикъ скоро возмужалъ и привыкъ выбирать дорогу, не подчиняясь чужому мнѣнію. Кириловъ мѣнялъ поприще за поприщемъ и на всѣхъ проявилъ необыкновенную работоспособность. Онъ постоянно поступалъ по-своему и стремился примѣнять оригинальные способы дѣйствій, которые, однако, приносили неожиданно полезные плоды. Даже въ урочевской пустынѣ онъ остался вѣренъ самому себѣ и какъ бы шутя вызвалъ какъ изъ подъ земли такія отрасли дѣятельности, самая возможность существованія которыхъ не пришла бы на умъ другому человѣку. Казна устроила въ Пропадинскѣ дешевую продажу соли, но соль эта служила объектомъ различныхъ замысловатыхъ операцій въ рукахъ соляного надзирателя, а жителямъ доставались только жалкія крупинки. Кириловъ добился того, что ему въ Урочево стали присылать сто пудовъ, и въ ближайшее лѣто посолилъ десять большихъ стоговъ сѣна пластъ за пластомъ во время уборки и сметыванія. Въ началѣ весны онъ собралъ самыхъ истощенныхъ лошадей и коровъ изъ ближайшихъ селеній и, откормивъ ихъ соленымъ сѣномъ, получилъ блестящіе результаты. Теперь соленое сѣно употреблялось изъ года въ годъ, и порода скота замѣтно стала улучшаться вокругъ Урочева. Почти въ то же время Кириловъ на свои сбереженія выписалъ изъ Россіи матеріалъ для приготовленія сѣтей и упорно старался выучить своихъ сосѣдей вязать сѣти по русскому поморскому способу, чтобы онѣ выходили крѣпче и пригоднѣе для промысла. Молочное хозяйство было его третьей затѣей, но оно разрослось и поглотило все его время и силы.

Вернувшись съ купанья, Александръ Никитичъ взялъ косу и пошелъ накосить свѣжей травы для самыхъ молодыхъ телятъ. Но притащивъ домой двѣ большихъ связки, онъ почувствовалъ такую усталость, что даже присѣлъ отдохнуть на лавку. Въ послѣдніе годы силы его постепенно слабѣли; долгія лишенія, вольныя и невольныя, стали сказываться, и онъ уже ощущалъ себя старикомъ, съ ослабѣвшими членами, неспособнымъ къ работѣ и непригоднымъ къ одинокой жизни въ Урочевскомъ скиту. Все чаще и чаще приходили недуги, онъ побѣждалъ ихъ при помощи діэты и простыхъ лѣкарствъ, но потомъ они приходили снова.

Свѣжій удой стоялъ на столѣ, и его слѣдовало разлить въ бураки и убрать на мѣсто.

«Зачѣмъ эти хлопоты? — вдругъ подумалъ Кириловъ. — Нелѣпая и безцѣльная работа!» Потомъ по привычкѣ поднялся, сходилъ къ поставцу за посудой для розлива и сталъ процѣживать густое молоко. Въ головѣ его, однако, пробѣгали все тѣ же странныя мысли.

— Зачѣмъ существуетъ все? — спросилъ онъ самого себя и внезапно почувствовалъ, что это не философское любопытство, и что вопросъ о цѣли міросозданія касается его лично еще ближе, чѣмъ вопросъ о молочномъ хозяйствѣ. Повидимому наступало время для общей ликвидаціи и подведенія итоговъ.

Дверь юрты отворилась, и вошелъ низенькій лохматый якутъ въ рубахѣ изъ телячьей шкуры, съ красными больными глазами и сѣрымъ сухощавымъ лицомъ.

— Чего надо? — отрывисто спросилъ Кириловъ.

— Табакъ! — лаконически сказалъ якутъ, останавливаясь у порога.

Онъ, очевидно, только что побывалъ въ болотѣ, и нижняя часть его тѣла была въ грязи.

— Чѣмъ заплатишь? — спросилъ Кириловъ суровымъ, но дѣловымъ тономъ.

— Ничѣмъ!.. — равнодушно отвѣтилъ якутъ. — Въ долгъ! — прибавилъ онъ неохотно.

— А ты знаешь, сколько у тебя долгу? — спросилъ Кириловъ.

— Кто знаетъ? — неопредѣленно возразилъ якутъ. — Много, должно быть!..

Кириловъ досталъ изъ шкапа мохнатую связку табачныхъ листовъ.

— А когда ты заплатишь? — спросилъ онъ уже безразличнымъ тономъ, предвидя содержаніе отвѣта.

— А кто знаетъ? — повторилъ якутъ стереотипную фразу. — Когда будетъ, заплачу!

— Возьми косу вмѣстѣ! — вдругъ предложилъ Кириловъ. — Тоже въ долгъ!

— Не нужно! — рѣшительно сказалъ якутъ. — Только табакъ!

— Хорошее такъ вамъ не нужно! — сердито сказалъ Кириловъ.

— Не сручно! — упрямо сказалъ якутъ. — Твоя коса длинная, наши руки коротки… Вотъ смотри!..

Онъ протянулъ впередъ пару тонкихъ рукъ съ небольшими кистями, какъ у всѣхъ сѣверныхъ туземцевъ.

— Ну, ступай! — сказалъ Кириловъ, удовлетворивъ покупателя, но якутъ не уходилъ.

— Баба просила иголокъ и цвѣтного шелку! — сказалъ онъ наконецъ.

— На что ей шелкъ? — недовольно проворчалъ Кириловъ.

— Поясъ надо! — сказалъ якутъ. — Видишь, безъ пояса?.. — прибавилъ онъ указывая на свою грязную кожаную рубаху.

Кириловъ съ неодобреніемъ посмотрѣлъ на фигуру, стоявшую на его порогѣ. Мѣстные щеголи, дѣйствительно, подпоясывались вышитымъ поясомъ, но къ этимъ краснымъ глазамъ не подходило щегольство.

— Небось, у бабы тоже глаза болятъ? — спросилъ онъ съ упрекомъ.

— Болятъ! — согласился якутъ. — Еще мыла просила кусочекъ, зрачки промыть!..

Кириловъ досталъ изъ своего склада небольшой кусокъ мыла и пару толстыхъ иголъ.

— А шелку не дамъ! — объявилъ онъ. — Ступай домой!

Но якутъ не хотѣлъ уходить.

— Дай, пожалуйста! — приставалъ онъ. — Я два днища (20 верстъ) болото мѣсилъ… Ноги болятъ… Дай шелку!.

— Ступай, ступай! — повторилъ Кириловъ, запирая шкапъ.

Якутъ еще потоптался на мѣстѣ.

— Вотъ ты какой?… съ упрекомъ протянулъ онъ. — А я бы горностаями заплатилъ. — И онъ вытащилъ изъ-за пазухи двѣ бѣленькія головки.

Кириловъ взялъ покупателя за плечи и повернулъ къ двери.

— Ну, уходи! — сказалъ онъ ему коротко, но безъ гнѣва. — Не дамъ больше ничего!..

Съ самаго своего пріѣзда Кириловъ сталъ выписывать для раздачи сосѣдямъ разные товары, продавая ихъ по номинальной цѣнѣ. Урочево было слишкомъ далеко отъ торговой дороги; якуты жили, какъ троглодиты, и платили проѣзжему торговцу неслыханныя цѣны за каждую пару иголъ или головной платокъ. Князьцы ежегодно привозили изъ города немного чаю и табаку и распродавали сосѣдямъ небольшими частями, въ пять разъ дороже покупной цѣны. Теперь и эта торговля давно прекратилась, и сами князьцы предпочитали забирать все нужное у Кирилова, ибо его цѣны были ниже городскихъ. Молва объ урочевской дешевизнѣ шла далеко и выходилі за широкіе предѣлы пропадинскихъ пустынь. Даже оленеводы съ Гижигинской тундры и горные охотники съ Омеконскаго плоскогорья приходили къ Кирилову за товаромъ, какъ будто на ярмарку. Это было, конечно, лестно, но каждый годъ Александръ Никитичъ сводилъ балансъ съ довольно значительнымъ убыткомъ. По исконному обычаю три четверти мѣстной торговли велись въ кредитъ. Раньше князьцы охотно давали товаръ безъ немедленной уплаты, накидывая еще 100 %; потомъ, во время пушного промысла, взыскивали всю сумму, а у упорныхъ отнимали силой или въ крайнемъ случаѣ жаловались на нихъ исправнику во время годового объѣзда по округу.

Половина должниковъ платила и Кирилову исправно, но люди безпечные и сутяги скоро раскусили его нежеланіе обращаться къ начальству съ жалобами и, сколько могли, затягивали уплату. Мелкіе долги постоянно пропадали. Чтобы возстановить равновѣсіе, Александръ Никитичъ уже съ перваго года собирался возвысить цѣны на 10 %, но никакъ не могъ рѣшиться нарушить принципъ. Его ежегодныя потери равнялись нѣсколькимъ стамъ рублямъ, но молочное хозяйство давало хорошіе доходы и покрывало всякіе посторонніе убытки.

Вообще Кириловъ относился къ сосѣдямъ, какъ къ дѣтямъ, и даже за ихъ маленькіе обманы не очень сердился. Выписывая товары, онъ не соображался со вкусомъ своихъ покупателей, а выбиралъ только то, что признавалъ нужнымъ. Онъ вывелъ изъ своей округи употребленіе пестрыхъ ситцевъ и шелковыхъ лентъ, табакъ раздавалъ понемногу; бѣднымъ людямъ давалъ чай по преимуществу зимою, во время скудости молока. Онъ постоянно распространялъ среди сосѣдей болѣе усовершенствованныя орудія: русскія косы, пилы, плотничные топоры, но съ небольшимъ успѣхомъ, ибо якуты упрямо держались за орудія и навыки, унаслѣдованные отъ предковъ.

Но въ послѣднее время мелочная возня съ раздачей товаровъ и полученіемъ долговъ стала утомлять его и послѣ торговыхъ переговоровъ съ какой-нибудь безтолковой бабой въ немъ поднималось отвращеніе, которое не заглушалось даже сознаніемъ несомнѣнной полезности дѣла.

Въ юртѣ было прохладно и темно, и Александръ Никитичъ внезапно почувствовалъ, что темнота угнетаетъ его; онъ вышелъ на дворъ и медленно отправился по главной тропѣ поселка, не для прогулки, ибо онъ попрежнему чувствовалъ себя слабымъ, а для того, чтобы не сидѣть въ своемъ угрюмомъ домѣ. Ближайшая юрта была бѣднѣе всѣхъ въ поселкѣ. У небольшого дымокура двое совершенно нагихъ ребятишекъ копошились на землѣ, укрываясь отъ комаровъ, какъ телята, въ струѣ налетавшаго дыма. Но все тѣло ихъ было покрыто, какъ мелкою сыпью, слѣдами отъ комариныхъ укусовъ.

Александръ Никитичъ немедленно подошелъ. Онъ любилъ маленькихъ дѣтей почти столько же, какъ телятъ, и во всякомъ случаѣ предпочиталъ ихъ взрослымъ людямъ. Рука его машинально стала шарить въ карманѣ, отыскивая завалявшійся кусокъ сахару.

Самъ онъ не употреблялъ сладкаго и даже вмѣсто чая пилъ горячую воду съ солью, но время отъ времени онъ угощалъ сахаромъ своихъ любимцевъ двуногихъ и четвероногихъ.

Хозяинъ юрты Кузьма показался на порогѣ. Это былъ приземистый человѣкъ, заросшій рыжими волосами и одѣтый въ кожаные лохмотья; онъ происходилъ изъ оренбургскихъ татаръ, но его прислали въ эту дикую глушь за конокрадство.

Къ работѣ онъ ощущалъ органическое отвращеніе, но якуты чувствовали отвѣтственность за каждаго человѣка, присланнаго съ юга, и кое-какъ кормили Кузьму вмѣстѣ съ его семьей. Кузьма не унывалъ и сокрушался только о томъ, что здѣсь нельзя заниматься его излюбленнымъ промысломъ. Однажды, правда, онъ попробовалъ увести съ поля молодую кобылу, чтобы превратить ее въ мясо, но якуты немедленно нагрянули, отняли кобылу и, не вытерпѣли, помяли Кузьмѣ бока. Тогда Кузьма понялъ, что въ этомъ уединенномъ околоткѣ всѣ люди наперечетъ и каждое движеніе его извѣстно сосѣдямъ, и поневолѣ смирился.

— Отчего дѣти голыя? — спросилъ Кириловъ, погладивъ по головѣ младшаго мальчика, совсѣмъ маленькаго, съ кривыми ногами и большимъ отвислымъ брюхомъ.

— А гдѣ возьму? — лѣниво отвѣтилъ Кузьма. — Развѣ ты дашь?

Онъ былъ слишкомъ безпеченъ для систематическаго выпрашиванія подачекъ, но случай самъ подвернулся подъ руку.

Кузьма въ разговорѣ смѣшивалъ якутскія слова съ татарскими, но языки эти близки, и его хорошо понимали въ околоткѣ.

— Хорошо! — сказалъ Кириловъ, снимая руку съ головы мальчика. — Пришли бабу, я дамъ ситцу!

— Но только себѣ не сшей! — прибавилъ онъ, уходя по тропинкѣ впередъ и оборачиваясь, чтобы еще разъ взглянуть на ухмыляющееся лицо Кузьмы.

Березовая роща стояла на ровномъ и сухомъ мѣстѣ. Земля была усыпана полуперегнившимъ листомъ прошлой осени. Деревья росли рѣдко и ровно, какъ высокія бѣлыя свѣчи. На нарядной бѣлой корѣ мѣстами, какъ черныя раны, зіяли широкіе круглые слѣды ободранной бересты, и прекрасныя деревья засыхали на корню, погубленныя ради пары бураковъ. Кириловъ присѣлъ на пень и сталъ смотрѣть на болото, окаймлявшее лѣсъ, гдѣ маленькія сѣрыя лягушки весело прыгали среди низкихъ кочекъ, поросшихъ большими бѣлыми и голубыми цвѣтами съ крупными лепестками, завитыми, какъ кудри, и длинными глянцевито-зелеными подлистниками.

«Зачѣмъ все это?» — мелькнулъ въ его головѣ прежній вопросъ.

Мысли его обратились къ любимымъ философскимъ книгамъ и приняли отвлеченное направленіе, Шопенгауэръ и Гартманъ уже давно заставили его согласиться, что въ мірѣ преобладаетъ зло и жестокая природа разставляетъ западни для всѣхъ живущихъ, автоматически стремясь къ достиженію своихъ грубыхъ цѣлей; но онъ постоянно противополагалъ этому жестокому и бездушному міру самого себя, какъ сознательное и прогрессивное качало. Онъ считалъ себя представителемъ и знаменоносцемъ тѣхъ идеаловъ, которые должны были побѣдить царство безсознательнаго и направить его ходъ по заранѣе установленному плану, и сообразно этому идеалу онъ постоянно старался дѣйствовать даже въ урочевской пустынѣ. Но въ послѣднее время онъ такъ много думалъ о порокахъ мірозданія, что даже его идеалъ, наконецъ, сталъ тускнѣть, какъ будто бацилла міровой скверны привилась къ его великодушнымъ надеждамъ и заставила ихъ покрыться тонкой плѣсенью, угрожавшей разрушеніемъ. Среди вселенской злобы и эгоизма онъ чувствовалъ себя, какъ на небольшомъ островѣ среди огромнаго моря, и на этомъ одинокомъ утесѣ съ годами становилось все меньше мѣста.

— Зачѣмъ все это? — повторялъ онъ безъ конца одинъ и тотъ же вопросъ. — Зачѣмъ бороться, благотворить, дѣлать столько усилій, чтобы добро восторжествовало?

Душа его незамѣтно ожесточилась и какъ-то потеряла вкусъ къ великодушію и любви къ ближнему; нѣкоторое время онъ жилъ старыми тридцатилѣтними привычками, но обычное безстрашіе мысли не измѣнило и не отступило передъ бездной, и теперь созрѣлъ кризисъ всѣхъ устоевъ, быть можетъ, крушеніе и конецъ.

Александръ Никитичъ перебралъ всю свою прошлую жизнь. У него были враги, съ которыми онъ боролся и которыхъ всегда ненавидѣлъ отъ всего сердца. Но теперь въ воспоминаніяхъ чувство его потеряло прежнюю остроту, ибо онъ сознавалъ въ самомъ себѣ то же злое и циническое настроеніе, которое нѣкогда составляло главную дѣйствующую силу противнаго лагеря. У него были товарищи, и многіе изъ нихъ ушли изъ свѣта, но вмѣсто подвиговъ мужества и любви онъ вспоминалъ теперь ихъ мелкіе недостатки и съ удивленіемъ ощущалъ, что въ его памяти сохранилось только недоброжелательство и что вся его горечь и вражда перемѣстились съ праваго берега на лѣвый.

Грѣхопаденіе его было мысленное, — въ окружавшей пустынѣ не было никакого поприща для дѣйствій, — а онъ уже ощущалъ себя вродѣ падшаго ангела злымъ и свободнымъ отъ убѣжденій, которыя признавалъ теперь предразсудками, порвавшимъ идейныя путы, которыя прежде связывали съ общимъ стадомъ его закаленную природу, чуждую плотскаго соблазна и всякой личной привязанности.

Несмотря на теплоту полудня Кириловъ почувствовалъ холодъ; быть можетъ, чувство злого одиночества, оледенившее его сердце, распространилось холодомъ на его ослабѣвшее тѣло. Онъ поднялся съ мѣста и побрелъ домой, такъ какъ это было его единственное убѣжище.

На площадкѣ передъ избой собралась цѣлая сходка. Въ трехъ верстахъ отъ Урочева протекала большая рѣка, по которой ежегодно проходили огромныя стада лососей, выплывавшія изъ захолустныхъ озеръ метать икру въ свѣжей проточной водѣ.

Благодаря стараніямъ Кирилова три ближайшіе поселка соединялись, чтобы загораживать езомъ одинъ изъ большихъ протоковъ, служившій дорогой для рыбныхъ стадъ.

Сѣти, необходимыя для лова, были даны Кириловымъ, но числились за различными домохозяевами, ибо иначе по обычаю половина улова должна была бы достаться собственнику сѣтей, и все предпріятіе превратилось бы въ полубатрацкую затѣю.

Промыселъ былъ обильнѣе всего въ срединѣ лѣта: высмотръ производился ежедневно, и всѣ хозяева, имѣвшіе пай въ езу, сходились къ дѣлежу. Они не довѣряли одинъ другому, но ставили больше всего въ вину другъ другу именно отсутствіе, такъ какъ оно подавало поводъ къ безконечнымъ будущимъ распрямъ. Кириловъ тѣмъ болѣе не могъ оставаться дома. Онъ былъ основателемъ общаго лова и имѣлъ два пая, и его отсутствіе на дѣлежѣ было бы навѣрное сигналомъ къ общей дракѣ и цѣлому ряду ссоръ впослѣдствіи.

Александръ Никитичъ записалъ дневное наблюденіе и переодѣлся. Всѣ пайщики были босы и засучили штаны до колѣнъ, такъ какъ дорога къ рѣкѣ по обыкновенію шла черезъ топь.

Езъ былъ сдѣланъ изъ свай, забитыхъ въ дно и соединенныхъ между собой крѣпкой деревянной рѣшеткой. Нѣсколько десятковъ лиственницъ и березъ, срубленныхъ подъ корень, было погружено въ воду, вершиной внизъ, передъ рѣшеткой еза.

Сверху онѣ были слегка привязаны къ перекладинамъ, а внизу теченіе прижимало ихъ къ езу, образуя плотный и упругій заплотъ. Десять широкихъ пролетовъ были загорожены сѣтями въ родѣ двойного коническаго мѣшка, укрѣпленнаго на жердяхъ и развернутаго по теченію. У берега стояли два челнока, сшитые волосяными веревками изъ тонкихъ досокъ, съ длиннымъ двойнымъ весломъ, изогнутымъ посрединѣ.

Промыселъ былъ обиленъ, изъ каждой сѣти вываливалась въ челнокъ груда отборной рыбы, и послѣ осмотра на пескѣ образовался цѣлый холмъ, блиставшій влагой и серебристой чешуей. Благодаря присутствію Кирилова, дѣлежъ прошелъ безъ особенныхъ инцидентовъ. Покончивъ взаимные счеты, пайщики раскрыли на разныхъ мѣстахъ берега свои погреба; то есть неглубокія ямы, накрытыя хворостомъ и травой, и сложили туда рыбу. Она должна была пролежать такъ до будущей весны, подгнить и даже перебродить и превратиться въ черное и горькое мѣсиво, пригодное для употребленія только при крайнемъ голодѣ.

Александръ Никитичъ непріязненно смотрѣлъ на своихъ сотрудниковъ. У него на берегу рѣки стояло импровизированное солильное корыто въ видѣ стараго челнока, наполненнаго крѣпкимъ растворомъ соли. Онъ вымачивалъ рыбу въ разсолѣ день или два, потомъ вывѣшивалъ ее на сушильню, гдѣ она подсыхала на вѣтру безъ всякой порчи. Но якуты упорно держались за свои ямы и не хотѣли даже пробовать его вяленыхъ балыковъ.

Мало знакомый вкусъ соли въ этой непривычной комбинаціи казался имъ противнымъ и горькимъ. Они утверждали, кромѣ того, что солить вяленую рыбу грѣшно и что такая вольность грозитъ уменьшить промыселъ. Впрочемъ, насчетъ рыбной ловли у нихъ было столько предразсудковъ, что они сами подчасъ путались и нарушали установленные преданіемъ запреты. Мережи были опять спущены въ воду, и вся компанія пустилась обратно. Кириловъ шелъ сзади и съ той же непріязнью смотрѣлъ на спины якутскихъ рыбаковъ, сбивавшихъ другъ друга съ узкой тропы. Ему вдругъ стало ясно, что онъ уже давно ненавидитъ этихъ дикарей, съ которыми у него нѣтъ ничего общаго, которые охотно принимаютъ подарки и дешевые товары, но не обращаютъ вниманія на самые полезные совѣты и указаніи. Разговаривать съ ними, даже смотрѣть на нихъ было несказанно противно. Онъ нетерпѣливо жаждалъ возможности опять уединиться отъ этихъ грубыхъ и докучливыхъ представителей жалкаго человѣческаго рода. Наконецъ, поселокъ затемнѣлся впереди. Кириловъ прямо направился къ своему дому, вошелъ внутрь и плотно закрылъ за собой дверь. Якуты, не останавливаясь, разбрелись по домамъ. Они не привыкли заходить къ Кирилову безъ опредѣленнаго дѣла. Они хорошо видѣли, что онъ сердится, и поводомъ къ этому считали свои рыбныя ямы. Безпокоить русскаго, когда онъ сердитъ, ни у кого не было охоты. Они твердо знали, что русскіе въ гнѣвѣ опасны, ибо нѣкоторые поселенцы запечатлѣли въ ихъ памяти припадки своего гнѣва кровавыми слѣдами.

Однако Александру Никитичу недолго пришлось просидѣть одному. Не болѣе какъ черезъ пять минутъ кто-то закопошился снаружи, и дверь медленно поднялась, слегка вздрагивая и какъ будто стараясь упасть обратно. Тонкая фигура Хаспо показалась на порогѣ. Руки ея были заняты маленькимъ теленкомъ, мокрымъ и дрожащимъ отъ холода. Коровница тоже вымокла съ головы до ногъ, и на полу юрты уже образовались широкіе подтеки отъ ея разбухшей обуви.

— Изъ озера вытащила! — сказала она, обращаясь къ хозяину, — изъ самаго омута!.. Прямо съ обрыва свалился глупый! — прибавила она, обтирая мокраго теленка пучкомъ травы и протягивая его слегка впередъ. — Ушибся бѣдненькій!

Кириловъ, сидѣвшій на узкой скамьѣ въ глубинѣ юрты, помедлилъ нѣсколько секундъ, потомъ поднялся навстрѣчу. Это былъ его любимый теленокъ, пестрый съ большими ушами, не умѣвшій даже ходить, какъ слѣдуетъ. Онъ торопливо разогрѣлъ воду въ желѣзномъ котлѣ, потомъ обмылъ теленка съ головы до ногъ, вытеръ его насухо сѣномъ и положилъ на мягкое травяное ложе за загородку. Хаспо не помогала ему, однако не уходила. Стоя у порога, она пристально, но незамѣтно наблюдала за хозяиномъ и чувствовала какое-то смутное безпокойство.

«Какой онъ скучный!» — сказала она мысленно самой себѣ.

Александръ Никитичъ дѣйствительно двигался, какъ во снѣ и возился съ теленкомъ почти машинально, думая совсѣмъ о другомъ.

Стоять дольше однако было невѣжливо. Хаспо тихонько вздохнула и вышла за дверь. Александръ Никитычъ подвинулъ скамью и усѣлся противъ теленка, дрожавшаго на своей травѣ. Онъ посмотрѣлъ съ сожалѣніемъ на бѣдное маленькое существо и въ то же время подумалъ, что это послѣдняя нить симпатіи, соединяющая его съ окружающимъ міромъ.

Лѣтній день кончался; въ узкое окно вверху проходило мало свѣта, и въ избѣ стало темно. Кириловъ опять влѣзъ по табурету вверхъ, закрылъ окно ставнемъ, прилаженнымъ изнутри, и, спустившись на землю, зажегъ большую плошку, наполненную рыбьимъ жиромъ съ свѣтильней, скрученной изъ тряпки и плавающей сверху; потомъ подумалъ немного и зажегъ другую плошку. Ему хотѣлось, чтобы въ комнатѣ было больше свѣта. Теленокъ въ своей ивовой корзинѣ продолжалъ дрожать и, повидимому, чувствовалъ себя худо. Кириловъ досталъ изъ неистощимаго шкапа небольшой ящикъ съ аптечными склянками, торчавшими изъ низкихъ деревянныхъ гнѣздъ, порылся немного на днѣ и вынулъ пакетъ съ порошками хины, смѣшанной съ морфіемъ, потомъ осторожно, но настойчиво принялся разжимать челюсти своему питомцу, стараясь улучить удобную минуту, чтобы ссыпать хину ему на языкъ. Это было зрѣлище, достойное цирка. Теленокъ вырывался и моталъ головой. Онъ, очевидно, питалъ къ лѣкарству такое же глубокое недовѣріе, какъ и его двуногіе земляки. Наконецъ Кириловъ разсердился и такъ рѣшительно придавилъ теленка за горло своими цѣпкими руками, что бѣдный паціентъ поневолѣ разинулъ ротъ и высунулъ языкъ. Медицина одержала верхъ, и черезъ нѣсколько минутъ больной теленокъ успокоился и заснулъ.

Въ юртѣ было совершенно тихо; плошки сіяли яркимъ, но неровнымъ пламенемъ.

— Зачѣмъ все это? — еще разъ повторилъ Александръ Никитичъ. Онъ съ недоумѣніемъ припомнилъ ту массу дѣятельности, которую затратилъ на этихъ пустынныхъ поляхъ, неизвѣстно для чьей славы и безъ всякаго опредѣленнаго результата. Домъ, сѣти, стадо стали ему противны и тягостны, какъ цѣпи.

— Уйду я отъ васъ! — сказалъ онъ, внезапно ударяя кулакомъ по обрубку бревна и обращаясь къ стѣнамъ, какъ къ живымъ слушателямъ. — Уйду, — повторилъ онъ тише, чувствуя странное удовлетвореніе отъ внезапнаго наплыва рѣшимости развязаться съ постылыми обязательствами жизни. О томъ, куда уйти, Александръ Никитичъ еще не думалъ.

Правда, впереди синѣли дикія горы, но въ его ослабѣвшемъ тѣлѣ не хватило бы энергіи даже для того, чтобы дотащиться до ихъ подножія. Кромѣ того, за предѣлами горныхъ отроговъ было то же всезахватывающее человѣчество, а Александръ Никитичъ жаждалъ полнаго уединенія. Въ его головѣ мелькнула не мысль, а смутный намекъ, что лучше всего было бы направиться въ путь гораздо болѣе далекій, чѣмъ урочевскіе горные хребты. Прошло еще нѣсколько минутъ; Кириловъ поднялся съ мѣста и, вытащивъ изъ темнаго угла сундукъ, сталъ вынимать различныя части дорожной одежды, хранившіяся въ его нѣдрахъ. Тутъ были высокіе мягкіе сапоги туземнаго покроя, суконный кафтанъ, шапка съ наушниками. Все было совсѣмъ новое, только слежалось отъ пребыванія въ сундукѣ. Кириловъ собственноручно сшилъ всѣ вещи много лѣтъ тому назадъ и заботливо сохранялъ ихъ съ тѣхъ поръ съ той же смутной, но упрямой надеждой. Горы были слишкомъ близки и постоянно манили, особенно весною. Но изъ этой надежды ничего не вышло, и платье такъ и осталось лежать въ сундукѣ.

Кирилову пришло въ голову, что если бы онъ умеръ въ Урочевѣ, якутскія бабы навѣрное одѣли бы его трупъ въ этотъ новый кафтанъ и сапоги.

На днѣ ящика лежала небольшая походная сумка съ широкими ремнями крестъ-на-крестъ. Въ ней Кириловъ хранилъ деньги, которыя скапливались ежегодно послѣ расчетовъ за масло и мясо. Денегъ было довольно много, ибо онъ почти ничего не тратилъ на себя, а каждая затрата на хозяйство тотчасъ же приносила доходъ. Александръ Никитичъ крѣпче застегнулъ сумку, потомъ досталъ съ полки небольшой нѣмецкій штуцеръ и крѣпкій походный ножъ. Мысли его странно двоились, какъ будто другой Кириловъ колебался между двумя различными путями, а онъ со стороны наблюдалъ, и ему даже было любопытно, какимъ именно выборомъ разрѣшится сомнѣніе. Разложивъ приготовленныя вещи на нижнихъ полатяхъ, Кирилловъ опять подумалъ, потомъ выдвинулъ на средину комнаты большой некрашеный столъ, поставилъ на него обѣ плошки и досталъ изъ поставца бумаги и чернила. Онъ собирался писать письмо Лукьяновскому, единственному близкому пріятелю, который одновременно съ нимъ пріѣхалъ на Пропаду, но остался жить въ городѣ Пропадинскѣ. Лукьяновскій былъ человѣкъ совсѣмъ другого типа, чувственнаго и импульсивнаго, въ противоположность идейному ригоризму Кирилова.

Вдвоемъ они исчерпывали содержаніе эпохи.

То былъ разночинецъ изъ разночинцевъ, безъ диплома и даже безъ опредѣленныхъ знаній, неохотно читавшій «серьезныя» книги и лишенный книжнаго міросозерцанія, но вынесшій свои наклонности и страсти прямо изъ омута жизни. Онъ не признавалъ никакихъ стѣсненій или правилъ поведенія, не думалъ о принципахъ, жилъ, какъ, вздумается, кутилъ, если были деньги, работалъ и лѣнился; каждое побужденіе, хорошее или дурное, онъ немедленно претворялъ въ дѣйствительность, и дерзновеніе его было больше и безстрашнѣе, чѣмъ у Кирилова.

Александръ Никитичъ выработалъ свои взгляды путемъ упорной внутренней борьбы; онъ никогда не колебался проводить ихъ въ дѣйствительность, но измѣнить даже подробности разъ принятыхъ убѣжденій было для него тяжело и почти мучительно. Каждое умопостроеніе превращалось въ формулу и пускало корни въ его душѣ, и вырвать его долой можно было только крайнимъ и болѣзненнымъ напряженіемъ воли. Въ концѣ концовъ какой-нибудь забытый корень еще оставался въ глубинѣ и неожиданно могъ пустить такіе же ростки, какъ прежде. Къ Лукьяновскому настроеніе минуты сходило, какъ наитіе свыше. Его душа была устроена какъ манометръ и всегда выражала высшій предѣлъ давленія, и приливы и отливы ея силъ соотвѣтствовали текущей злобѣ дня.

И въ Пропадинскѣ онъ жилъ совсѣмъ не такъ, какъ Кириловъ, — постоянно водился съ туземцами и ихъ женами, ѣлъ и спалъ вмѣстѣ съ ними, при случаѣ жестоко ихъ ругалъ, что не мѣшало его необыкновенной популярности, единственной на рѣкѣ Пропадѣ. Его выбирали въ посредники при спорахъ, къ нему обращались жены, измученныя побоями мужей, и дѣти безъ родителей, ограбленныя опекунами, и для каждаго у него находилось слово утѣшенія и практическій совѣтъ. Въ послѣдніе годы онъ жестоко хворалъ ревматизмомъ и даже ходилъ съ костылемъ, но бодрость его не уменьшалась.

Кириловъ готовъ былъ бросить безъ сожалѣнія домъ и хозяйство, но ему не хотѣлось оставить за собой недоумѣніе, и онъ рѣшилъ написать Лукьяновскому письмо. Ему надоѣло бесѣдовать со стѣнами, и онъ чувствовалъ потребность побесѣдовать съ живымъ человѣкомъ хотя бы на бумагѣ передъ тѣмъ, какъ сдѣлать послѣдній непоправимый шагъ.

«Сашка!» — писалъ Кириловъ.

Лукьяновскаго звали Сашкой всѣ, даже мало знакомые.

«Я собираюсь уйти и исчезнуть съ вашего горизонта. Много поприщъ перемѣнилъ я на вѣку, но дальше этого ничего не могу придумать. Вокругъ себя я чувствую пустоту. Дѣла, которыми я занимался до сей поры, кажутся мнѣ веригами, добровольно надѣтыми на тѣло. Съ ранней юности я соблюдалъ чистоту, всю жизнь бѣгалъ простого наслажденія, пріучилъ самого себя ходить по прямой и узкой дорогѣ, какъ лошадь съ завязанными глазами, а теперь мнѣ хочется сказать открыто самому себѣ: „Жалкій, жалкій слѣпецъ!“ Мнѣ не жаль грубыхъ утѣхъ, которыя я могъ бы въ минувшіе годы урвать у скупой жизни, не жаль и силъ, истраченныхъ такъ щедро во славу суровыхъ идеаловъ, — все на свѣтѣ стихійно и каждая сила уходитъ, какъ приходитъ, безъ мѣры и безъ соотвѣтствія результату. Но теперь я понялъ, что на свѣтѣ высшая святыня есть свобода, ничѣмъ не обузданная готовность осуществлять каждое желаніе, мелькнувшее въ душѣ, ибо оно само себѣ составляетъ единственное оправданіе и законъ.

Достигнувъ этого сознанія, я ухожу и уношу его съ собою, ибо душевная неволя внезапно возвратила окружающей пустынѣ характеръ безвыходной тюрьмы, какъ десять лѣтъ тому назадъ.

Ты, я знаю, поймешь! Скажу даже, что могъ бы завидовать тебѣ, какъ завидую ворону, пролетающему мимо, если бы ваша свобода не была такъ безсознательна, какъ солнце и вѣтеръ. Высшая же степень свободы означаетъ — пройти сквозь ярмо самоотреченія и свергнуть его, отвергнуть всякія внутреннія путы и признать самоопредѣленіе, какъ единственный законъ ничѣмъ не связанной души… Ты поймешь!»

Александръ Никитичъ сложилъ письмо, потомъ перешелъ къ вещамъ, разложеннымъ на лавкѣ. Тотъ Кириловъ все еще не выбралъ исхода; Александръ Никитичъ снова перебралъ вещи, потомъ присѣлъ на лавку и сталъ неторопливо одѣваться, натянулъ сапоги, подвязалъ широкій ременный поясъ, потомъ взялъ ножъ, чтобы приладить его къ поясу, но вмѣсто того вынулъ его изъ ноженъ и сталъ пристально разсматривать лезвее. Брови его сдвинулись, лицо стало неподвижно и сурово. Можно было подумать, что онъ задумалъ убійство и спокойно поджидаетъ намѣченную жертву.

Дверь отворилась, но вмѣсто жертвы показалась Хаспо и остановилась у порога, не рѣшаясь войти внутрь комнаты.

Это была уже не первая ночь, которую бѣдная скотница проводила у этого порога. Лѣтомъ она часто выходила изъ своей пристройки, затерянной въ глубинѣ усадьбы, садилась на широкую земляную скамью у входа и сидѣла до утра, то забываясь чуткой дремотой сторожевой собаки, то опять просыпаясь и утѣшая себя мечтой, что она охраняетъ покой того, кто ей былъ дороже всѣхъ на свѣтѣ. Иногда она мечтала о томъ, какъ хорошо было бы войти внутрь и лечь у порога рядомъ съ телятами, которымъ Кириловъ расточалъ столько вниманія и которыхъ она холила съ особенной заботливостью ради сочувствія его внимательности; но часто ея мечта, наивная, какъ окружающая природа, заходила дальше, и она воображала себя уже не на порогѣ, а рядомъ съ хозяиномъ, страннымъ и мрачнымъ человѣкомъ, который былъ такъ не похожъ на грубыхъ якутскихъ парней и вовсе даже не думалъ о женщинахъ.

Все-таки до сихъ поръ она никакъ не могла бы рѣшиться открыть завѣтную дверь безъ повода и безъ зова. Но въ эту ночь, глядя на яркій свѣтъ, струившійся сквозь щель окна, она ощущала смутное, но повелительное безпокойство.

Былъ ли то инстинктъ первобытной бдительности или безсознательное проникновеніе любви, но дѣвушка тоже не могла сомкнуть глазъ ни на минуту. Кругомъ было тепло, тихо и темно. Лягушки слабо квакали на сосѣднемъ болотѣ. Какая-то ночная птица стонала въ кустахъ. А свѣтъ не угасалъ въ окнѣ, и вѣчный предметъ ея мыслей тоже томился безсонницей. Хаспо встала и подошла къ двери, чтобы послушать, и услышала шаги Кирилова, потомъ попыталась заглянуть сквозь щелку, но щели не было. Тогда она внезапно вспомнила о больномъ теленкѣ и, вся пылая отъ смущенія и страха, потянула къ себѣ скобу.

Одного взгляда было достаточно, чтобы увидѣть необычное переодѣваніе и замѣтить ружье и даже дорожный посохъ, лежавшій на лавкѣ. Но все это нисколько не удивило ее.

Чувство ея какъ бы отпрянуло назадъ, и теперь она говорила себѣ, что все время ожидала такой развязки. Десять лѣтъ она прожила рядомъ съ загадочнымъ человѣкомъ, пришедшимъ неизвѣстно откуда въ эту бѣдную глушь, — все время сознавая, что ему здѣсь не мѣсто и что рано или поздно онъ уйдетъ, конечно, туда, откуда пришелъ.

«На что мы ему? — говорила себѣ бѣдная якутка. — Мы бѣдные, насъ такъ мало. А тамъ далеко люди, какъ песокъ, мужчины и женщины, все его братья и сестры, такіе же, какъ онъ!»

Но когда она увидѣла широкій и блестящій ножъ въ рукѣ Кирилова, она съ крикомъ бросилась къ нему, упала передъ нимъ на колѣни и обхватила его руками.

Кириловъ положилъ на ея плечо свою изсохшую руку, никогда не касавшуюся женщины.

— Жалѣешь? — спросилъ онъ тихо, нагибаясь внизъ и съ новымъ для себя любопытствомъ вглядываясь въ ея лицо.

— Да, да! — говорила горячо дѣвушка, обливаясь слезами.

Одна плошка вспыхнула въ послѣдній разъ и погасла. Кириловъ нагнулся еще ниже. Тогда въ внезапномъ порывѣ дѣвушка обняла его шею руками и поцѣловала его въ губы. Она почувствовала, что онъ не отклонилъ ея ласки, и поцѣловала его еще, потомъ еще разъ. Черезъ минуту она уже угнѣздилась на его колѣняхъ и, прижавшись къ его груди, молча и торопливо цѣловала его снова и снова, безъ конца. Теперь одна рука Кирилова уже обнимала станъ молодой дѣвушки. Онъ еще стыдился искать ея поцѣлуевъ, но подставлялъ имъ свое лицо, какъ подъ весенній дождь и чувствовалъ, что въ его душѣ таетъ что-то жесткое, ледяное и злое, которое подкатывалось ему подъ самое горло и чуть не задушило его въ эту мрачную ночь.

— Жалѣешь? — спросилъ онъ ее тѣмъ же хорошимъ словомъ, которое выражаетъ въ первобытныхъ языкахъ всѣ оттѣнки любви и сочувствія.

— Да, да! — твердила дѣвушка. — Жалѣю, люблю!

— Ну, такъ пойдемъ вмѣстѣ!

Онъ взялъ дѣвушку за руку, и они вышли вмѣстѣ изъ избы. Ночь миновала, и заря снова восходила надъ урочевскими полями.

— Туда пойдемъ! — сказалъ Кириловъ, указывая рукой на зубчатую полоску горъ, озаренную мягкимъ розовымъ свѣтомъ восходящаго утра.

— Пойдемъ! — съ готовностью согласилась дѣвушка. — Тамъ дичь и рыба, а ты хорошій промышленникъ!

Предложеніе Кирилова въ ея глазахъ не заключало ничего необычайнаго. Молодыя четы часто уходили изъ сосѣднихъ селеній въ горную глушь основывать новое жилище среди нетронутаго первобытнаго обилія. Кириловъ опять посмотрѣлъ на горы, которыя какъ будто таяли вдали въ легкихъ клубахъ утренняго тумана. Обильная роса упала на траву. Въ воздухѣ было сыро и прохладно. Александръ Никитичъ внезапно почувствовалъ, что теперь ему идти некуда и не за чѣмъ. Вокругъ него завязались новыя путы, и развязывать ихъ не было ни силы, ни охоты.

— Пойдемъ назадъ! — тихо сказалъ онъ, не выпуская руки Хаспо. — Сыро на дворѣ! — Дверь поднялась и опустилась. Солнце медленно всходило на небеса, скотъ разбредался по болоту. Пара гусей низко протянула надъ болотомъ и улетѣла на рѣку. Лѣтняя идиллія продолжалась въ своей спокойной простотѣ, смѣняя одинъ день другимъ, столь же мирнымъ, прекраснымъ и плодотворнымъ.

* * *

Было опять лѣто. Время выдалось такое ведряное и теплое, что урочевскіе луга обсохли и даже по болотамъ повсюду зазмѣились тропинки. Трава выросла вольно и пышно. Комара было мало, скотъ спокойно отъѣдался на пастбищѣ, и коровы ежедневно приносили домой полный удой. Годъ снова обѣщалъ выйти легкій и обильный на добрую память благодарному жителю.

Александръ Никитичъ косилъ сѣно на своемъ участкѣ луга, примыкавшемъ къ усадьбѣ. Онъ вышелъ на работу съ ранняго утра и уже успѣлъ скосить цѣлое море травы, но продолжалъ свое дѣло съ тѣмъ же неослабнымъ усердіемъ. Коса плавно разсѣкала воздухъ и описывала широкій полукругъ, срѣзывая подъ корень стройные ряды зеленыхъ стеблей, которые мягко ложились другъ на друга, складываясь въ низкій валъ и обнажая прямую, словно подбритую дорожку, прокоса. Косьба шла такъ быстро и успѣшно, что якуты, случайно проходившіе мимо, каждый разъ одобрительно крякали, и можно было полагать, что эта энергическая работа повыситъ ихъ уваженіе къ русской долгоносой косѣ, больше чѣмъ всѣ уговоры Кирилова. Александръ Никитичъ былъ въ той же кожаной одеждѣ и безъ шапки, но лицо его загорѣло и обвѣтрилось и покрылось здоровымъ румянцемъ. Его тѣло теперь казалось свитымъ изъ крѣпкихъ и сухихъ мускуловъ и двигалось быстро и легко.

Татарское происхожденіе выступило еще яснѣе прежняго, но теперь онъ напоминалъ не кудесника, а степного пастуха, крѣпкаго, какъ корявые вязы, растущіе по глухимъ степнымъ балкамъ. Глаза его смотрѣли бодро и увѣренно. Прежнее человѣконенавистничество исчезло безъ слѣда, и Александръ Никитичъ въ своемъ новомъ положеніи чувствовалъ себя другимъ человѣкомъ.

Хаспо была тутъ же. Она сидѣла въ тѣни первобытнаго навѣса, устроеннаго изъ палатки, наброшенной на двѣ жерди и кормила маленькаго трехмѣсячнаго ребенка, смуглаго тѣломъ и лицомъ, но съ тонкими свѣтлыми льняными волосами. Она не отставала отъ Кирилова ни на шагъ и на этотъ разъ гребла сѣно, отрываясь только для того, чтобы покормить младенца.

Минувшій годъ прошелъ спокойно и счастливо. Во избѣжаніе пересудовъ Хаспо сначала жила въ своей пристройкѣ, но Александръ Никитичъ просиживалъ тамъ большую часть своего времени и неохотно возвращался въ свой большой и пустой домъ. Впрочемъ, какъ только опредѣлилась надежда сдѣлаться отцомъ, Кириловъ рѣшилъ дѣйствовать открыто и перевелъ Хаспо къ себѣ. Это случилось осенью, и черезъ мѣсяцъ Хаспо была полной хозяйкой въ домѣ Кирилова… Долгая зима, которая служитъ періодомъ спячки и смерти для сѣверной природы, была временемъ расцвѣта для простодушной якутской дѣвушки, которая неожиданно достигла вѣнца своихъ желаній. Хаспо выросла, похорошѣла. Она работала теперь вдвое больше прежняго, и время отъ времени Кириловъ внезапно замѣчалъ, что для него самого не остается никакого дѣла около его сложнаго домашняго хозяйства. Въ отличіе отъ прежняго времени молодая женщина обнаруживала искреннее желаніе приспособиться ко всѣмъ вкусамъ своего друга и, между прочимъ, ему уже не нужно было сторожить каждое утро, какъ она моетъ руки передъ подоемъ.

Александръ Никитичъ тоже окрѣпъ и поздоровѣлъ. Не находя работы дома, онъ постепенно сталъ дѣлать экскурсіи въ лѣсъ, рубилъ дрова, перетащилъ свои рыбные запасы съ рѣчного берега. Онъ съ удивленіемъ замѣтилъ, что его зрѣніе исправилось и теперь при записяхъ наблюденій ему не приходилось по нѣскольку разъ нагибаться къ книжкѣ, чтобы регулировать неправильныя прыгающія очертанія своихъ письменныхъ знаковъ.

Къ срединѣ зимы, какъ обыкновенно, работа замерла. Было такъ холодно, что жители Урочева не отходили далеко отъ дому и отсиживались въ своихъ жилищахъ вмѣстѣ съ коровами и телятами, потребляя дрова, мясо и сѣно, навезенное съ осени. Кириловъ, которому стало совсѣмъ мало дѣла, невольно взялся за книги. Хаспо сначала надулась и даже чуть не расплакалась, а потомъ рѣшительнымъ тономъ объявила, что хочетъ учиться грамотѣ.

Грамота въ ея глазахъ была главнымъ признакомъ, отличающимъ культурныхъ пришельцевъ отъ полудикихъ туземцевъ.

«Научусь хоть немного! — думала она. — Небось и тѣ женщины не все знаютъ. Все-таки я хоть молитвы разбирать стану».

Много труда и терпѣнія вложилъ Кириловъ въ свое новое педагогическое дѣло. Хаспо не знала ни слова по-русски, и все обученіе поневолѣ производилось на туземномъ нарѣчіи.

Къ несчастью, у Кирилова не было даже якутскаго Евангелія, и ему пришлось пустить въ ходъ одинъ изъ томовъ исторіи Гиббона, какъ наиболѣе легкую изъ книгъ его библіотеки. Онъ написалъ въ Пропадинскъ, прося прислать ему съ оказіей азбуку и «Родное Слово». Одновременно съ этой просьбой ушла другая офиціальная, просившая о разрѣшеніи поселенцу Александру Никитичу Кирилову вступить въ бракъ съ родовичкой Мятюжскаго наслега, Матреной Спиридоновой Кобылиной, по мѣстному прозванію Хаспо. Черезъ два мѣсяца, когда книги, наконецъ, пришли, Хаспо уже умѣла немного разбирать буквы. Дѣтскія книги, впрочемъ, не принесли ей много пользы. Онѣ были наполнены упоминаніями о жатвѣ хлѣба и сборѣ фруктовъ, о соловьяхъ и курахъ. Все это были явленія, непонятныя для сѣверянина и знакомыя только по имени даже грамотѣямъ русскаго племени. Когда Кириловъ пробовалъ переводить русскія слова на туземное нарѣчіе, они вносили только смятеніе въ понятія дикарки. Наконецъ, Хаспо бросила вникать въ сущность непонятныхъ описаній и, не мудрствуя лукаво, сосредоточилась на внѣшнемъ процессѣ чтенія. Мало-по-малу путемъ безчисленныхъ разочарованій и неудачъ, руководствуясь скорѣе чутьемъ, чѣмъ объясненіями Кирилова, она достигла того, что выучилась складывать короткія слова. Теперь она старалась объяснять ихъ по своему, путая и переставляя буквы, чтобы придать имъ якутскій смыслъ. Дорога, напримѣръ, превращалась у нея въ догоръ, пріятель; соха звучало, какъ саха, якутъ; кулакъ напоминало якутское кулгахъ, ухо.

Какъ только Хаспо выучилась немного читать, ея дальнѣйшее образованіе получило, такъ сказать, богословскій характеръ. Она выразила твердое желаніе выучить молитвы, особенно вечернюю, которую обыкновенно читалъ передъ отходомъ ко сну каждый русскій торговецъ, заночевавшій въ туземной юртѣ. Не имѣя молитвенника подъ руками, Кириловъ терпѣливо списалъ на бумагѣ крупными печатными буквами всѣ молитвы, которыя еще помнилъ, и сталъ постепенно внѣдрять ихъ въ неизощренную память своей подруги. Къ концу февраля Хаспо уже заучила наизусть «Отче нашъ», «Богородицу» и вечернюю молитву и стала набожно повторять ихъ каждое утро и вечеръ, путаясь въ незнакомыхъ звукахъ и въ критическія минуты заглядывая въ свои бумажки.

Она не дѣлала между ними различія и произносила все, что знала, иногда внезапно смѣшивая и перескакивая изъ одной молитвы въ другую. Кириловъ попробовалъ объяснить ей смыслъ молитвъ, но она не вникала въ подробности объ искупленіи и прощеніи грѣховъ. Она поняла только то, что всѣ молитвы выражаютъ упованіе и благодарность, и настроеніе ихъ совпало съ ея собственнымъ настроеніемъ, ибо душа ея была полна благодарности за неожиданное счастье и постепенно прилѣплялась къ упованію, что счастье это будетъ, прочно и не отнимется у нея, какъ она опасалась, вначалѣ. Она дошла до того, что спросила, однажды Кирилова, почему онъ не молится вмѣстѣ съ нею. Кириловъ засмѣялся и ничего не сказалъ.

— Значитъ, ты молишься одинъ! — настаивала молодая якутка. — Молись со мною вмѣстѣ! Я лучше научусь!

Впрочемъ, наивная догадка Хаспо не была слишкомъ далека отъ истины, ибо настроеніе Кирилова было близко къ ея собственному. Онъ чувствовалъ себя, какъ человѣкъ, который падаетъ во снѣ въ глубокую яму и вдругъ просыпается на своей постели въ полной безопасности. Душа его какъ будто переродилась. Онъ смотрѣлъ другими глазами на окружающихъ людей и на весь міръ. По временамъ къ нему приходило радостное, нервное, немного экзальтированное настроеніе, какое бываетъ у людей, выздоравливающихъ отъ тифа. Онъ разбилъ въ дребезги мрачную философію самоотрицанія свободной воли и изъ осколковъ ея успѣлъ сложить новую систему, кроткую и простую, какъ христіанскія мечты о милленіумѣ или какъ раннія упованія его собственнаго поколѣнія.

Кириловъ не уничтожилъ письма къ Лукьяновскому, написаннаго въ ту памятную ночь. Черезъ четыре мѣсяца съ той же зимней почтой, которая увезла его прошеніе о бракѣ, онъ отослалъ по назначенію и письмо. Въ концѣ письма былъ приложенъ новый листокъ.

«Ты видишь, я не ушелъ, — писалъ Кириловъ, — или, лучше сказать, вернулся. Одинокая тоска ударила мнѣ въ голову, какъ тяжелая болѣзнь, но природа-мать въ своей неистощимой добротѣ нашла простое, сильное и радостное средство, чтобы излѣчить меня и спасти меня отъ гибели. Можно идти противъ общества, нельзя безнаказанно идти противъ природы. Можно отречься отъ жизни и умереть за идеалъ. Но для того, чтобы жить для идеала, нельзя оставаться чужимъ и нужно брать свою долю въ радостяхъ, надеждахъ и стремленіяхъ человѣчества. Вычеркни то, что я написалъ о безсиліи добра наканунѣ великаго перелома моей жизни. Я больше не чувствую себя одинокимъ, я ощущаю себя звеномъ въ великой цѣпи мірозданія, которая проходитъ сквозь мою жизнь и мое тѣло и которая развивается, какъ спираль и постепенно восходитъ вверхъ къ счастливому и свѣтлому будущему. Только теперь я научился сознавать себя человѣкомъ въ великомъ и маломъ и почувствовалъ, что окружающіе меня люди дѣйствительно мои братья въ своей силѣ и въ своей слабости, которые требуютъ всего моего терпѣнія и всей моей любви.

Сознаніе бытія есть счастье; природа и человѣческая жизнь одинаково значительны и интересны, и я желалъ бы жить вѣчно, чтобы наслаждаться красотою природы и быть ненасытнымъ актеромъ и зрителемъ всемірно-человѣческой драмы, которая развивается на землѣ».

Иркутскъ, 1898 г.

II. Амнистія

(Очеркъ.)

1.

Онъ прожилъ почти двадцать лѣтъ въ рыбацкомъ поселкѣ, на берегу полярной рѣки, среди дикарей и инородцевъ и кончилъ тѣмъ, что самъ сталъ дикаремъ и инородцемъ. Онъ по цѣлымъ годамъ не видалъ хлѣба, питался мясомъ и мерзлой сырой рыбой, не носилъ бѣлья, одѣвался въ звѣриныя шкуры. Лѣтомъ онъ собственноручно доилъ коровъ, какъ это дѣлаютъ степные монголы. Въ ужасные январскіе дни, морозные и темные, онъ запирался въ своемъ жилищѣ вмѣстѣ съ телятами и выдерживалъ осаду стужи.

Лицомъ къ лицу онъ встрѣчался съ дикими звѣрями пустыни. Вспугивалъ лосей на уединенныхъ рѣчныхъ островахъ, мирно собиралъ голубику бокъ о бокъ съ медвѣдемъ на прибрежномъ болотѣ. Съ людьми пустыни, почти столь же дикими и наивными, какъ звѣри, онъ свелъ близкую дружбу.

Мало-по-малу кругъ его интересовъ сузился.

Связь съ человѣчествомъ почти оборвалась. Письма изъ Россіи не приходили и онъ пересталъ думать о человѣчествѣ и о Россіи и думалъ только о сотнѣ якутовъ, жившихъ въ хижинахъ, разбросанныхъ вблизи. Онъ заботился нихъ, оберегалъ ихъ отъ лихоимства начальниковъ и отъ жадности торговцевъ, пріобрѣталъ для нихъ всѣ необходимые товары, даже старался оберечь ихъ отъ ихъ собственнаго легкомыслія и внушить имъ въ обильное время дѣлать запасы пищи, а въ скудное расходовать эти запасы съ большей осмотрительностью.

И наконецъ, когда велѣла природа, онъ нашелъ среди этихъ дикихъ людей семью, жену и дѣтей. Пятидесяти лѣтъ отъ роду, уже сѣдой и беззубый, онъ няньчилъ на рукахъ черномазаго якутенка, своего первенца, и говорилъ съ нимъ странными гортанными звуками, ибо онъ отвыкъ даже отъ родного языка и въ мысляхъ его якутскія фразы и слова мѣшались съ русскими. Онъ пустилъ прочные корни въ полярную почву, покорился власти полярной земли и даже сталъ присматривать себѣ мѣстечко на мѣстномъ погостѣ, въ полуверстѣ отъ поселка.

И вдругъ запѣла труба. Тамъ далеко, за 12.000 верстъ, была великая смута, тамъ совершалась война на два фронта, внутренняя и внѣшняя, что-то кипѣло, клокотало, перестраивалось, мѣнялось сверху до низу и изнутри наружу. До него доходили слухи, смутные и несвязные, какъ будто занесенные вѣтромъ сквозь степи и ущелья. Но онъ старался не думать объ этомъ. Богъ съ ними.

Пусть дѣлаютъ тамъ, что хотятъ. Ему нѣтъ ходу отсюда. Онъ — конченый человѣкъ, Лександра Особенный изъ поселка Урочево. Особеннымъ его звали сосѣди за то, что онъ не походилъ на всѣхъ другихъ людей, туземцевъ или русскихъ поселенцевъ.

Вдругъ прискакалъ нарочный и привезъ бумагу:

Амнистія. Александръ Никитичъ Кириловъ, изъ ссыльнопоселенцевъ, можетъ ѣхать, куда угодно, на всѣ четыре стороны.

Цѣлую ночь онъ не спалъ, все ходилъ по своей избѣ и думалъ.

Съ утра онъ сталъ поспѣшно ликвидировать свои дѣла.

Половину скота передалъ женѣ, а другую продалъ. Заключилъ съ десятью сосѣдями десять условій о косьбѣ сѣна. Каждый изъ этихъ сосѣдей обязался въ теченіе одного года косить сѣно для скота жены Кирилова.

Уложилъ свои книги и поручилъ переслать ихъ въ Якутскую библіотеку. Для себя самого онъ взялъ изъ всѣхъ своихъ вещей только мѣховой треухъ и старенькій полушубокъ, крытый арестантскимъ сукномъ.

Прощаніе его съ женой было коротко и немногосложно.

— Благослови! — сказалъ онъ по мѣстному обычаю, прежде чѣмъ сѣсть на косматаго сѣраго коня.

— Богъ благословитъ.

Они даже не поцѣловали другъ друга. Потомъ конь тронулъ. Дорога завернула за уголъ. Пошла унылая лѣсная тропа и хижины поселка Урочево исчезли навсегда.

Черезъ двѣ недѣли онъ ѣхалъ въ безлюдной пустынѣ вмѣстѣ съ проводникомъ якутомъ, направляясь на западъ.

Кругомъ него была ужасная горная равнина между Индигиркой и Яной, гдѣ на триста верстъ нѣтъ ни одного человѣческаго жилья, гдѣ даже мыши умираютъ съ голоду, гдѣ нѣтъ ничего, кромѣ голыхъ камней, мерзлыхъ ручьевъ и затвердѣвшаго снѣга. Но Кириловъ не глядѣлъ на эти мертвые камни. Онъ думалъ о родинѣ и старался вызвать въ своей памяти ея отдаленныя черты. Старался и не могъ, — все забылось, перепуталось.

— Тамъ тепло, — говорилъ онъ себѣ, — тамъ — сады зеленые, — а предъ глазами всплывали только сѣверные тальники, низкіе и жидкіе, какъ будто больные. Лица, которыя представлялись его памяти, были жесткія, скуластыя, съ смуглой кожей, съ прямыми черными волосами.

Вмѣсто каменныхъ и шумныхъ городовъ были какіе-то тусклые образы, похожіе на стертыя олеографіи.

Смута, борьба, революція. Душа его не могла вмѣстить ничего. Здѣсь было тихо и безлюдно.

Быть можетъ, и тамъ имъ только кажется…

Впрочемъ на слово «революція» его душа давала откликъ, ибо въ глубинѣ ея хранилось одно воспоминаніе. Это случилось тридцать два года тому назадъ.

Ихъ было четверо.

Они сидѣли въ бурьянѣ надъ оврагомъ и читали «нелегальщину».

Это была небольшая газета, въ четверть листа, такого скромнаго вида.

Печать была неровная, съ ошибками, только заголовокъ выдѣлялся, крупный, черный, зовущій: «Впередъ».

Они читали и сердце ихъ замирало отъ волненія. Потомъ кто-нибудь пряталъ газету въ карманъ, и они расходились съ таинственными лицами. И вся ихъ революція была тихая, таинственная, карманная. Но когда онъ проходилъ по улицѣ съ этой опасной газеткой въ боковомъ карманѣ пиджака, онъ глядѣлъ на прохожихъ съ побѣдоноснымъ видомъ и думалъ: «Вотъ рабы, а я… я не боюсь»…

Послѣ того была тюрьма, одинъ, два, три года. Въ тюрьмѣ онъ повздорилъ съ смотрителемъ, его посадили въ подземный карцеръ, рядомъ съ отхожимъ мѣстомъ.

Въ карцерѣ было темно и тѣсно, какъ въ гробу.

Такъ тѣсно, что нельзя было ни встать, ни вытянуться во весь ростъ.

По стѣнамъ текла вонючая жижа.

Съ лѣвой стороны стояла открытая параша, а съ правой кружка съ водой, прикрытая кускомъ хлѣба.

Послѣ того была московская пересыльная тюрьма. Ихъ побили въ тюрьмѣ. Этапная дорога. Ихъ побили на второмъ этапѣ, и потомъ на пятомъ. Первый побѣгъ. Волчья нелегальная жизнь, безъ ночлега, безъ паспорта, часто безъ куска хлѣба. Новый арестъ. Крѣпость, цынга. Судъ. Снова пересыльная тюрьма, этапная дорога. Еще побѣгъ, еще тюрьма, избіеніе. Потомъ полярная пустыня.

Эти давнія картины въ памяти Кирилова сжались вмѣстѣ и сократились, но онѣ хранились въ его умѣ, какъ старая святыня. И даже карцеръ, побѣгъ, цынга какъ будто потеряли свой трагическій ужасъ и стали такими милыми, полными бодрости и внутренняго мира.

И во всей этой прежней революціи была не смута, а жертва, кроткая, безмолвная и почти наивная…

Послѣ Верхоянска дорога повернула на югъ. Горы смѣнились лѣсами и мерзлыми болотами; потомъ поперекъ дороги протянулся послѣдній полярный порогъ, весь изорванный, зубчатый Верхоянскій хребетъ. Они перешли хребетъ по такъ называемой зимней оленьей дорогѣ, крутой, мѣстами почти отвѣсной. Съ ранняго утра они поднимались въ гору, по дикому и узкому ущелью, потомъ слѣзли съ саней, сбросили шубы и пошли пѣшкомъ.

Былъ конецъ апрѣля. Весенній день уже тянулся безъ конца и безъ ночи, но на дикомъ перевалѣ вылъ вѣтеръ и крутилась снѣжная метель. Наконецъ, черезъ четыре часа они взобрались на хребетъ. Съ перевала открылся чудный видъ, непривычный для холодныхъ глазъ Кирилова и его полярной памяти. По южную сторону хребта свѣтило яркое весеннее солнце. Приалданская равнина разстилалась, какъ нарисованная на картѣ. Почти весь снѣгъ сошелъ съ земли. Ручьи звенѣли и пѣли и блестѣли на солнцѣ, извивались и переплетались, какъ влажныя змѣи. Лѣса были гуще и выше. У этого оледенѣлаго порога кончалась пустыня и начиналась живая земля и живая человѣческая жизнь.

Въ полчаса онъ спустился съ высокаго хребта, утопая въ снѣгу, мѣстами скатываясь на спинѣ, по обычаю сѣверныхъ горцевъ, и попалъ въ лѣсъ. Лѣсъ былъ давно невиданный, сосновый. Къ сѣверу отъ хребта нѣтъ ни одной сосны. Но здѣсь онѣ стояли прямыя и ровныя, какъ свѣчи, и почва подъ ними была гладкая, плотно убитая, усыпанная хвоей. Послѣ сѣверныхъ болотъ, поросшихъ кочками и корявой лиственницей, эта ровная земля показалась Кирилову паркетомъ, а весь сосновый лѣсъ какимъ-то наряднымъ танцовальнымъ заломъ.

Онъ продолжалъ спускаться внизъ и попалъ въ другой лѣсъ, тополевый.

Вершины тополей были еще обнажены, но тонкія вѣтви загнулись кудрявою сѣткой и почки уже разбухли, и сладкій запахъ шелъ отъ каждаго дерева.

Кириловъ присѣлъ на пень на опушкѣ лѣса, сталъ вдыхать свѣжій запахъ и вдругъ заплакалъ. Это было его первое пробужденіе.

Дорога тянулась прямо на югъ.

Съ каждымъ шагомъ весна крѣпла и росла и превращалась въ лѣто.

Черезъ большую рѣку Алданъ переправлялись наполовину вплавь. За Алданомъ потянулись зеленые луга, сытыя якутскія усадьбы, текущія молокомъ и кумысомъ; табуны лошадей. Явилась первая телѣга, варварски неуклюжая, безъ единаго гвоздя, первая соха, борона изъ древеснаго корневища. Но для Кирилова все это были не признаки варварства, а первые вѣстники культуры.

2.

Въ городѣ Якутскѣ встрѣтились первые признаки весны народовъ. Послѣдняя волна освободительнаго движенія докатилась въ это захолустное мѣсто и всколыхнула его. Всѣ «бывшіе люди», старые ссыльные, которые женились на туземкахъ и отказались отъ возвращенія въ Россію, вдругъ пробудились и какъ будто помолодѣли.

Самые заматорѣлые, ушедшіе, съ головой въ хлѣбную службу и обывательскій винтъ по маленькой, теперь собирали митинги и произносили рѣчи. Они походили на лягушекъ, которыя замерзаютъ въ якутскихъ озерахъ вмѣстѣ съ водою и врастаютъ въ глыбу льда. Но если внести такую глыбу въ домъ, ледъ превращается въ воду, а лягушка оттаиваетъ и начинаетъ прыгать, какъ ни въ чемъ не бывало.

Старые ссыльные съ лысыми головами и широкими сѣдыми бородами тоже оттаяли и весело прыгали

…по тропинкѣ бѣдствій,

Не предвидя отъ сего никакихъ послѣдствій.

Вмѣстѣ съ ссыльными оттаяли и помолодѣли десятка четыре мѣстной якутской интеллигенціи: мировой судья, два чиновника, три учителя, нѣсколько улусныхъ старшинъ и писарей. Эхо россійскихъ союзовъ долетѣло до якутской земли, и она откликнулась областнымъ якутскимъ союзомъ, на той же демократической программѣ, но въ вольномъ переводѣ на мѣстные обычаи и на туземный тюркскій языкъ. Къ союзу стали присоединяться и рядовые якутскіе жители, увлекаемые завѣтной мечтой сбросить лихоимное иго чиновниковъ и поборы уголовныхъ поселенцевъ. И послѣдняя основная принадлежность всероссійской революціи тоже была налицо. Якутская свобода уже попала въ участокъ.

Сорокъ человѣкъ русскихъ и якутовъ сидѣли въ тюрьмѣ. Иные, болѣе дѣятельные, бѣжали на югъ, по дорогѣ въ Иркутскъ и Питеръ. Другихъ начальство послало въ ссылку по той же дорогѣ, за неимѣніемъ другой. Ибо, если Россія высылаетъ своихъ крамольниковъ въ Восточную Сибирь, то и Восточная Сибирь, въ свою очередь, посылаетъ своихъ ссыльныхъ, за неимѣніемъ другого мѣста, въ Россію и даже въ Петербургъ.

Были уже и жертвы. Старый голова Батурусскаго улуса, не говорившій ни слова по-русски, но державшійся тѣмъ болѣе твердо на допросахъ, заболѣлъ въ тюрьмѣ и умеръ. Ему устроили торжественныя похороны съ красными вѣнками и пѣніемъ.

Якуты ѣли конину, пили растопленное масло и произносили политическія рѣчи.

А начальство послало конныхъ стражниковъ съ нагайками.

Не было только экспропріаторовъ и военно-полевыхъ судовъ и все еще тянулась ранняя романтическая полоса.

Въ Иркутскѣ встрѣтилась первая кровь, могилы казненныхъ, память Меллера-Закомельскаго и генерала Ренненкампфа; дальше потянулась Сибирь, усмиренная, разстрѣлянная. Романтическая идиллія свободы въ участкѣ превратилась въ красный кошмаръ.

Подъ Красноярскомъ показались первые ссыльные. Ихъ было много, всѣхъ сортовъ и всѣхъ званій, каторжные и административные, срочные и безсрочные; везли ихъ цѣлыми вагонами, даже цѣлыми поѣздами, на казенный счетъ. А Кириловъ и нѣсколько его товарищей по слову амнистіи ѣхали тоже на казенный счетъ изъ ссылки въ Россію.

Въ двухъ переѣздахъ отъ Красноярска ихъ пути скрестились.

Они поглядѣли другъ на друга, перекинулись нѣсколькими словами и помѣнялись дорогами. Бывшіе ссыльные поѣхали на волю, бывшіе вольные люди — въ ссылку и на каторгу.

Кириловъ глядѣлъ на этихъ ссыльныхъ и удивлялся и даже не понималъ. Это были какіе-то другіе, совсѣмъ новые политическіе преступники, все больше рабочіе; крестьяне, въ лаптяхъ и въ лохмотьяхъ, часто съ сѣдиной въ бородѣ и со свитой добровольно слѣдующей семьи; одесскіе «черные вороны», гурійскіе дружинники, балтійскіе лѣсные братья, матросы мятежнаго флота, женщины-бомбистки. Партіи тоже были новыя, неизвѣстныя Кирилову, все крайнія лѣвыя, лѣвѣе эс-эровъ: анархисты, максималисты, экспропріаторы, а въ сокращеніи «максы» и «эксы», всевозможные «боевики».

Анархистъ Таратута разсказалъ про манифестъ 17 октября съ своей точки зрѣнія: «Я въ то время сидѣлъ въ крѣпости, — сказалъ онъ, — и случайно узналъ про манифестъ. Думаю: надо сообщить товарищамъ. Когда повели меня назадъ съ прогулки, я крикнулъ въ коридорѣ: — Товарищи, конституція дана! — За эту конституцію меня посадили на двое сутокъ въ карцеръ. Вотъ все, что я получилъ отъ манифеста 17 октября»…

Въ концѣ мая Кириловъ пріѣхалъ въ свой родной Молчанскъ. На другой день у него потребовали паспортъ, но у него паспорта не было. Въ видѣ удостовѣренія личности онъ имѣлъ клочекъ бумажки, выданный отъ якутской полиціи. На этомъ клочкѣ значилось: «Предъявитель сего, бывшій ссыльный, лишенный правъ, такой-то, не пожелалъ воспользоваться правомъ приписки къ крестьянскому обществу и уѣхалъ на жительство въ Россію».

Какъ водится, въ Молчанскѣ былъ собственный генералъ-губернаторъ.

Еще черезъ день онъ пригласилъ Кирилова для подлежащихъ разъясненій.

— Кто вы такой? — спросилъ начальникъ города.

— Я обитатель земного шара, — сказалъ Кириловъ полушутя.

— Какъ это шара? — недоумѣвая спросилъ начальникъ. — Развѣ вы иностранный подданный?

— Я не подданный, — живо возразилъ Кириловъ. — Я хочу быть гражданиномъ.

Такимъ образомъ въ близлежащемъ участкѣ крамольная репутація Кирилова была установлена сразу и незыблемо.

3.

Неожиданно явился вопросъ о хлѣбѣ насущномъ.

— Куда я гожусь? — спросилъ самъ себя Кириловъ и ему стало страшно. Свою якутскую семью онъ бросилъ далеко въ полярной пустынѣ. А самому ему было нужно до смѣшного мало — какой-нибудь уголъ, хотя бы въ кухнѣ или въ хлѣву, двѣ доски для спанья, миску каши для ѣды, кружку горячей воды съ солью для питья. Такъ жилъ онъ много лѣтъ въ изгнаніи, хижина его была одновременно хлѣвомъ для скота, а кашей онъ питался, ибо не имѣлъ зубовъ и не могъ разжевать ничего твердаго. И тѣмъ не менѣе ему было страшно. Онъ боялся, что не сумѣетъ заработать даже тѣхъ жалкихъ грошей, которые ему нужны для поддержанія старческаго тѣла.

«Что я стану дѣлать? — подумалъ Кириловъ. — Все забылъ, отъ всего отвыкъ».

Онъ чувствовалъ себя въ этомъ каменномъ городѣ такимъ же безпомощнымъ, какъ настоящій сибирскій дикарь. Онъ сумѣлъ бы развести огонь въ открытомъ полѣ подъ вѣтромъ и дождемъ, накосить сѣна на болотѣ, защитить скотъ отъ сибирскаго «гнуса», заметать сѣть на рѣкѣ, пожалуй, вырыть погребъ или сложить хижину, но все это здѣсь было ненужно, невозможно и даже неприлично для Кирилова.

Чѣмъ жить?

Кириловъ ощупалъ на своей груди длинную стальную булавку, крѣпкую и острую, настоящій стилетъ, который могъ проколоть человѣка насквозь.

Двадцать лѣтъ тому назадъ онъ привезъ ее съ собою въ ссылку. Тогда онъ говорилъ себѣ:

— Вотъ средство послѣднее. Если придется невтерпежъ и ничто не поможетъ, то это поможетъ.

Булавка пролежала двадцать лѣтъ безъ употребленія и сильно заржавѣла.

Уѣзжая изъ ссылки, Кириловъ взялъ ее съ собою, какъ мрачное memento mori. Въ первыя недѣли пути онъ совсѣмъ забылъ о ней. Но какъ-то уже послѣ Иркутска онъ нашелъ ее на днѣ котомки, отчистилъ отъ ржавчины и спряталъ въ карманъ.

Теперь онъ ее ощупалъ и подумалъ опять, какъ двадцать лѣтъ тому назадъ: «Вотъ средство послѣднее».

Впрочемъ, на первые дни онъ нашелъ себѣ пріютъ въ домѣ дальняго родственника и стараго товарища. Они вмѣстѣ учились въ гимназіи и потомъ въ университетѣ и даже нѣкогда сидѣли рядомъ въ тюрьмѣ. Товарища скоро выпустили. Онъ окончилъ университетъ и сталъ служить по юстиціи и теперь былъ дѣйствительнымъ статскимъ совѣтникомъ и членомъ суда. Но онъ не забылъ о своемъ арестѣ, и когда увидѣлъ Кирилова, то все вспомнилъ и встрѣтилъ стараго пріятеля съ распростертыми объятіями. У него была большая квартира съ паркетными полами и мягкой мебелью. Кирилова помѣстили въ высокой свѣтлой комнатѣ. Тамъ была пружинная кровать, мраморный умывальникъ и рѣзныя орѣховыя кресла. Кириловъ расположился среди этого великолѣпія со своими грязными котомками, какъ солдатъ на постоѣ. Горничная поутру пыталась чистить его сѣрый зипунъ и кожаные лапти. И онъ чувствовалъ себя, какъ гунскій кочевникъ въ гостяхъ у римскаго патриція, и каждое утро, когда приходила горничная, ему хотѣлось убѣжать куда-нибудь въ сарай или на конюшню.

Къ другу Кирилова постоянно ходили люди, молодые и старые: по субботамъ были «фиксы» и собиралась цѣлая толпа. Кромѣ того, по той же лѣстницѣ этажемъ выше и этажемъ ниже жили адвокатъ и инженеръ. У тѣхъ тоже часто собирались гости приблизительно того же круга. Иные нерѣдко переходили изъ одной квартиры въ другую, въ одномъ мѣстѣ обѣдали, въ другомъ пили чай, или, напримѣръ, шли въ гости къ инженеру, а нечаянно попадали этажемъ выше къ члену суда, и оставались тамъ. Замѣчательнѣе всего было то, что сами хозяева, жившіе въ такомъ близкомъ сосѣдствѣ, были мало знакомы между собой, никогда не ходили въ гости другъ къ другу, и только слегка раскланивались, встрѣчаясь у подъѣзда. Тѣмъ не менѣе изъ квартиры въ квартиру переходили не только гости, но даже посуда и мебель.

Черезъ три дня Кириловъ, увлеченный почти противъ своей воли, побывалъ у адвоката и инженера, перезнакомился съ множествомъ народа, слушалъ рѣчи и пренія. Но въ то же самое время его стѣсненное чувство не прошло и даже приняло новый оттѣнокъ.

Кириловъ слушалъ и недоумѣвалъ. Это была сытая обывательская жизнь, но она имѣла совсѣмъ незнакомый характеръ. Никто не игралъ въ карты, не повторялъ городскихъ сплетенъ, даже о литературѣ не говорили, даже за дамами и за барышнями ухаживали мало. Всѣ съ утра до вечера говорили о политикѣ, притомъ разбивались на партіи и спорили до одурѣнія. Тѣхъ ультра-лѣвыхъ партій, которыя встрѣтились Кирилову по сибирской дорогѣ, здѣсь не было. Здѣсь было только три партіи, кадеты, эс-деки и эс-эры. Кадеты были постарше и посолиднѣе. У многихъ были сѣдые волосы, изрядное брюшко и деньги въ банкѣ. Между прочимъ всѣ три хозяина квартиръ были изъ кадетовъ, членъ суда былъ лѣвый кадетъ, адвокатъ былъ центровикъ, а инженеръ довольно правый, съ наклономъ къ октябризму. Кадеты говорили о томъ же, о чемъ когда-то мечталъ Кириловъ, но ихъ рѣчи почему-то раздражали его.

«Зачѣмъ они говорятъ, — думалъ онъ, — молчали бы».

У него было странное напряженное чувство, какъ будто это были манекены или покойники, которымъ по ихъ природѣ не полагалось разговаривать, а они вдругъ ожили и заговорили.

Одинъ разъ онъ не выдержалъ и сказалъ своему товарищу: — И вы тоже полѣзли въ политику.

— А какъ же, — живо возразилъ членъ суда, — мы тоже граждане, мы не можемъ равнодушно видѣть, какъ гибнетъ Россія.

Люди помоложе дѣлились пополамъ. Одна половина была эс-деки, другая эс-эры. Они спорили между собой еще ожесточеннѣе, чѣмъ съ кадетами.

Кириловъ никакъ не могъ понять, почему они такъ горячатся и наскакиваютъ другъ на друга, какъ бойцовые пѣтухи. Когда-то, тридцать лѣтъ тому назадъ, среди товарищей Кирилова тоже были партіи. Были землевольцы, народовольцы, чернопередѣльцы. Теперь Кириловъ не могъ хорошенько вспомнить, въ чемъ собственно состояла разница. Землевольцы звали въ деревню, народовольцы совершали терроръ. Ну, а чернопередѣльцы? Они тоже звали въ деревню и оставались въ городѣ. Кириловъ плохо разбирался въ своихъ воспоминаніяхъ. Но онъ былъ увѣренъ, что въ его время спорили совсѣмъ иначе, не такъ свирѣпо, а, напротивъ, вѣжливо, по-братски, почти любовно.

Теперь же, когда противники переходили на личную почву и начинали говорить взаимныя рѣзкости, ему хотѣлось вставить свое слово, помирить, остановить.

Однажды онъ вмѣшался почти неожиданно для самого себя.

Спорили двое студентовъ, медикъ и ветеринаръ, оба пятаго курса, медикъ былъ эс-декъ большевикъ, ветеринаръ эс-эръ. Они скоро стали давать другъ другу имена. Медикъ называлъ ветеринара мелкимъ буржуемъ, ветеринаръ медика: хвастливымъ бланкистомъ.

— Зачѣмъ вы бранитесь, — вдругъ сказалъ Кириловъ, — не все ли равно, кто крещенъ по какому обряду, по православному или по католическому — все-равно христіане. Также и вы помните лучше, что вы братья соціалисты, а не враги.

Оба спорящіе посмотрѣли на него съ короткимъ недоумѣніемъ, потомъ наскочили на него сразу и съ обѣихъ сторонъ. Эс-декъ заговорилъ о диктатурѣ пролетаріата, эс-эръ о диктатурѣ народа. Оба выговаривали слово «диктатура» коротко и увѣсисто, какъ будто кидали булыжникъ на мостовую. Кириловъ послушалъ, послушалъ, махнулъ рукой и вышелъ изъ комнаты.

4.

— Сегодня сходимъ въ одинъ домъ, — сказалъ хозяинъ Кирилову. — Къ инженеру Левицкому.

— Хорошо, — согласился Кириловъ. — Тоже кадетъ?

— Жена у него славная барыня, — отозвался хозяинъ. — Она прежде была ваша знакомая.

Кириловъ поднялъ голову, вопросительно посмотрѣлъ на товарища: тонъ его голоса былъ какой-то необычайный.

— Слишкомъ давно это было, — сказалъ онъ равнодушно. — Я не помню.

Левицкіе жили парадно. У подъѣзда стояли сѣрые львы съ тупыми каменными лицами. И дверь отворилъ швейцаръ въ ливреѣ, съ такимъ же каменнымъ лицомъ. И въ передней рядомъ съ вѣшалкой стояла пальма въ кадкѣ и желтая ваза на неуклюжей мраморной колонкѣ.

Хозяйка вышла навстрѣчу: это была полная, хорошо сохранившаяся женщина съ черными глазами и волосами съ легкой просѣдью.

Глаза ея блестѣли довольно ярко, но еще ярче блестѣли золотые часы, крупные, почти мужскіе, висѣвшіе на ея объемистой груди на самомъ видномъ мѣстѣ.

— Рекомендую: Кириловъ, Александръ Никитичъ, изъ дальнихъ странствій. — отчетливымъ басомъ выговорилъ товарищъ Кирилова.

— Господи, Саша!

Женщина съ часами сдѣлала шагъ впередъ и остановилась. Губы ея задрожали.

— Александръ Никитичъ!

Она не знала даже, какъ называть его.

Когда-то она называла его Сашей, онъ звалъ ее Марусей. Тогда ея фамилія была не Левицкая, а Сокуренко. Это было двадцать восемь лѣтъ тому назадъ и съ тѣхъ поръ они не видѣлись ни разу. У него были тогда кудрявые волосы, ясные синіе глаза, лицо, нѣжное какъ у дѣвушки. Теперь онъ стоялъ передъ ней, какъ привидѣніе, въ своей поношенной одеждѣ. Зубовъ у него не было, и складки рта были совсѣмъ старческія, и глаза выцвѣли и только въ глубинѣ ихъ свѣтилось что-то знакомое, близкое и очень дорогое.

Младшаго ея сына звали Сашей. Ей показалось, что у него было такое же выраженіе въ глазахъ.

Кириловъ молчалъ и крутилъ бороду.

— Гора съ горой не сходится, — сказалъ онъ просто, — свидѣлись, Маруся!

— Откуда вы? — сказала хозяйка и вдругъ всхлипнула и оперлась рукою о столъ.

— Я хотѣлъ сдѣлать сюрпризъ, — сказалъ товарищъ Кирилова огорченнымъ тономъ.

— Ничего, — сказала хозяйка и разсмѣялась мелкимъ нервнымъ смѣшкомъ.

— А какъ Семенъ Семенычъ радъ будетъ, — прибавила она уже спокойнѣе. — Онъ столько о васъ слышалъ.

Кириловъ не отвѣчалъ.

Онъ, кажется, даже не слышалъ послѣдней фразы.

Двадцать восемь лѣтъ.

Время тогда было жестокое, хуже, чѣмъ теперь, несмотря на всѣ военные суды. Брали за книжку, за перехваченное письмо, слѣдствіе тянулось годами и дорога изъ тюрьмы открывалась только въ ссылку или на каторгу. Впрочемъ, ее тогда продержали съ полгода, потомъ выслали на родину. Его продержали три года и послали въ Сибирь. Она вышла замужъ, имѣла дѣтей, жила, какъ живутъ всѣ другія дамы. Хозяйство, дѣтскія болѣзни, въ свободное время книжка новаго журнала. Надо перемѣнить прислугу. Васѣ надо сшить курточку. Маруся хочетъ ѣхать въ Петербургъ.

Дѣтей у нея было шестеро и мужъ седьмой. Сердце у нея стало сытое, просторное, на семь гнѣздъ или на семь стойлъ, для каждаго домашняго особо. И вся она стала, какъ сытая корова изъ хорошо содержимаго стойла.

По вечерамъ, когда она приходила въ свою спальню, мысленно дожевывая свою дневную заботу, тѣло ея двигалось чинно и лѣниво и глаза становились круглые, матовые, волоокіе.

— Я изъ Пропадинска — сказалъ Александръ Никитичъ…

— Гдѣ это?

Географія Сибири была ей такъ же мало знакома, какъ географія Китая или Полинезіи.

— Тамъ далеко, — Кириловъ сдѣлалъ неопредѣленный жестъ — у моря полярнаго.

И голосъ, у него теперь былъ другой, глухой и будто надтреснутый. Онъ шамкалъ губами и недоговаривалъ слова.

— Какъ же вы жили тамъ, разсказывайте! Да, господа, что же вы стоите, садитесь, пожалуйста.

Гости покорно сѣли.

— А какъ Семенъ Семенычъ радъ будетъ, — вернулась она къ прежней темѣ.

Александръ Никитичъ вздрогнулъ и десны его сжались, какъ будто кто провелъ пальцемъ по стеклу..

— Какъ же вы жили?

— Такъ и жилъ, — коротко сказалъ Кириловъ. — Тамъ все другое. Земля и люди. Я жилъ съ людьми…

Мальчикъ въ короткой курточкѣ вприпрыжку пробѣжалъ по комнатѣ. Онъ былъ свѣтловолосый и смуглый.

Кириловъ вспомнилъ собственнаго сынишку, который остался гдѣ-то далеко за десять тысячъ верстъ. Вспомнилъ якутку Хаспо и всю свою семью. Какая женщина была лучше, эта сытая дама или та худощавая дикарка, непокладавшая рукъ въ работѣ, каждый кусокъ отрывавшая отъ собственнаго рта для гостя или для бѣднаго сосѣда?.

Онъ имѣлъ такое чувство, какъ будто ему предстоитъ сдѣлать выборъ, немедленный и безповоротный, между двумя женщинами. Вслѣдъ за этимъ чувствомъ возникло сознаніе, что выборъ сдѣланъ и жизнь давно сложилась. Разница между старымъ и новымъ, которая до сихъ поръ громоздилась въ его душѣ, какъ груда несвязныхъ ощущеній, вдругъ обострилась и вспыхнула яркимъ огнемъ, какъ будто кто повернулъ электрическій рожокъ. Жизнь прожита и дѣлится на двѣ половины, та — дикая тундра и эта — бурная и людная Россія. Ничѣмъ не свяжешь ихъ, между ними пропасть.

Кириловъ больше не слушалъ, что говорила хозяйка. Черезъ пять минутъ онъ поднялся и собрался уходить, ссылаясь на неотложное дѣло. Онъ обѣщалъ зайти на другой день вечеромъ, когда Семенъ Семенычъ будетъ дома.

— Какъ онъ будетъ радъ, — повторила хозяйка въ третій разъ въ видѣ напутствія, — и дѣти, и я. Мы всѣ вамъ рады, отъ всей души.

Это была райская птица, обратившаяся въ обыкновенную курицу.

5.

Выборы въ первую думу уже начинались. Вторая волна митинговъ прошла надъ Россіей. Александръ Никитичъ побывалъ у желѣзнодорожниковъ, потомъ посѣтилъ кадетское собраніе. Послѣ того онъ зашелъ на большой машинностроительный заводъ, гдѣ по вечерамъ рабочіе стали устраивать импровизированные митинги. Съ тѣхъ поръ онъ не выходилъ изъ рабочаго района. Собранія происходили на дворѣ подъ открытымъ небомъ; одинъ разъ на канатной фабрикѣ даже при свѣтѣ факеловъ. Народу бывало много. Часто послѣ работы никто не уходилъ, и вся фабрика превращалась въ митингъ. Рѣчи лились за рѣчами. Говорили партійные агитаторы, студенты, литераторы. Говорили также мѣстные рабочіе просто и грубо, какъ Богъ на душу положитъ. Рѣчи были короткія и рѣзкія, какъ удары кнута. Вещи безбоязненно назывались настоящими именами, высказывались непримиримыя пожеланія. Перечислялись пункты программы minimum, которая была больше похожа на программу maximum. Впрочемъ, въ то время общее настроеніе митинговъ было самое неуступчивое. Даже на кадетскомъ собраніи требованіе отдать подъ судъ «преступное министерство» было самымъ умѣреннымъ изъ всѣхъ.

Кириловъ слушалъ молча, потомъ ему тоже захотѣлось говорить. Онъ сначала боялся трибуны, мучительно стѣснялся толпы, но потомъ не вытерпѣлъ. Въ немъ какъ будто проснулись всѣ рѣчи, задушенныя въ тюремномъ безмолвіи и въ уединеніи полярныхъ пустынь. Нерожденныя, онѣ желали родиться и рвались наружу и жгли горло Кирилову. И въ одинъ прекрасный вечеръ онъ заговорилъ. Говорилъ онъ невнятно, шамкалъ беззубыми деснами и съ непривычки торопился и глоталъ слова. Все же толпа понимала его. Онъ говорилъ вещи простыя, наивныя, всѣмъ извѣстныя. О томъ, что всѣ люди братья, что бѣдные должны соединиться и помогать другъ другу, что людямъ нужна свобода, нуженъ свѣтъ, нуженъ кусокъ хлѣба. И толпа принимала съ восторгомъ эти простыя, ни къ чему не ведущія истины. Она инстинктивно чуяла, что этотъ странный старикъ такой же романтикъ, какъ она, и также взываетъ къ идеалу и хочетъ идти впередъ и не знаетъ, куда.

Каждое выступленіе Кирилова сопровождалось оваціей. О немъ заговорили.

Кончилось это тѣмъ, что начальникъ города призвалъ его къ себѣ и предложилъ ему немедленно уѣхать.

— Куда же я поѣду? — сказалъ Кириловъ съ недоумѣніемъ. — Вездѣ есть генералъ-губернаторы.

— Знаете, что, — предложилъ начальникъ почти дружелюбно. — Поѣзжайте въ Петербургъ. Тамъ жить легче. И въ случаѣ чего департаментъ подъ бокомъ. Скорѣе разберутъ.

И Кириловъ, недолго думая, собралъ свои пожитки и уѣхалъ въ Петербургъ.

6.

Извѣстный адвокатъ Гизлеръ устраивалъ званый вечеръ для «бывшихъ людей». Бывшіе люди были теперь въ модѣ. Ихъ называли героями, со всѣхъ сторонъ къ нимъ тѣснились, глядѣли въ глаза, говорили ласковыя слова. Для неимущихъ собирали деньги, болѣе виднымъ дарили цвѣты и даже женскія улыбки. Интеллигенція и общество, всѣ тѣ, кто въ свое время уцѣлѣли и прожили сыто и спокойно, чувствовали себя какъ бы въ долгу у пострадавшихъ и старались хоть чѣмъ-нибудь выразить имъ свое сочувствіе.

Часъ былъ поздній. Всѣ комнаты были полны гостями. Здѣсь перемѣшались вольные и ссыльные, адвокаты и подсудимые, статскіе совѣтники и неизбѣжныя курсистки, одинъ отставной генералъ, старенькій и совсѣмъ безобидный. Ссыльные, впрочемъ, преобладали; они были всѣхъ сортовъ: крѣпостные изъ Шлиссельбурга, каторжане съ Кары и Акатуя, романовцы изъ Якутска, старые ссыльно-поселенцы изъ всѣхъ ближнихъ и дальнихъ мѣстъ Россіи. Многіе изъ нихъ уже успѣли вновь пострадать за крамолу въ недавніе безпокойные дни и еле успѣли убраться во-время съ опаснаго мѣста. У нихъ были растерянныя лица, ибо неожиданные переходы отъ равнодушія къ надеждѣ и потомъ къ пораженію выбили ихъ изъ колеи, и они не знали, какъ чувствовать себя, по старому или по новому.

Иные совершали часть пути вмѣстѣ съ генераломъ Ренненкампфомъ и на ихъ лицахъ лежала тѣнь отъ «заложничьихъ» вагоновъ. Были и настоящіе бѣглые, уже успѣвшіе вернуться самовольно изъ новой ссылки. Они жили въ Петербургѣ по фальшивымъ паспортамъ. Они держались нервно, очень подвижно и безпокойно и усиленно говорили о «продолженіи» и о «новой волнѣ».

Большая часть публики столпилась въ столовой у длиннаго стола. Хозяинъ еще не садился. Онъ медленно и радушно переходилъ отъ одной группы къ другой и для всѣхъ находилъ новыя любезныя слова.

Гизлеръ былъ видный блондинъ съ золотистой бородой, изящно одѣтый и даже надушенный. Онъ прежде служилъ въ сенатѣ и былъ чиномъ коллежскій совѣтникъ. Всѣ дѣйствія его отличались утонченной вѣжливостью. Даже къ извозчикамъ онъ обращался въ такомъ родѣ: «Позвольте узнать, господинъ извозчикъ, сколько я долженъ вамъ заплатить?» Онъ ѣздилъ только въ вагонахъ перваго класса и возилъ съ собой портфель съ двумя отдѣленіями. Въ одномъ были бумаги, въ другомъ зеркало, зубная щетка, пилочка для ногтей, одеколонъ, постельное бѣлье. И, укладываясь на ночлегъ на какой-нибудь глухой донецкой вѣткѣ, онъ вытаскивалъ собственную наволочку и надѣвалъ на жесткій казенный валекъ. Гизлеръ спеціально защищалъ по двумъ статьямъ, 126-ой и 129-ой. У него было мягкое сердце, и онъ не хотѣлъ идти дальше восьми лѣтъ каторги.

Онъ былъ въ высшей степени благородный защитникъ, глубоко входилъ въ интересы подсудимыхъ и такъ увлекался подъ конецъ, что, ожидая приговора, волновался больше всѣхъ. Судьи любили Гизлера и поддавались его аргументамъ. Онъ всегда прекрасно зналъ и изучалъ дѣло. Рѣчь у него была мягкая, вдумчивая и очень убѣдительная. И подъ конецъ являлись вспышки страсти, которыя дѣйствовали какъ фейерверкъ и освѣщали все тѣло бенгальскимъ огнемъ.

Однажды послѣдній абзацъ своей рѣчи онъ началъ такъ: «Я прошу судъ, я умоляю судъ, я заклинаю судъ». И судъ подчинился заклинанію и вынесъ оправдательный приговоръ.

Иногда въ видѣ компенсаціи Гизлеръ бралъ какое-нибудь зловѣщее дѣло, одно изъ такихъ дѣлъ, откуда выходъ бываетъ, какъ изъ мертвецкой, только ногами впередъ, въ готовую могилу. Въ этихъ случаяхъ Гизлеръ сражался съ судьями зубъ за зубъ, оспаривалъ каждый клочекъ территоріи. Онъ пускалъ въ ходъ всѣ свои связи, обдумывалъ способы, какъ ускорить или, если нужно, затянуть дѣло, выкапывалъ полезныхъ свидѣтелей какъ будто изъ-подъ земли.

Онъ не отступалъ передъ экстренными средствами и часто самъ рисковалъ не хуже своихъ подзащитныхъ. О немъ говорили шутя, что онъ вывезъ одного изъ своихъ кліентовъ въ бѣльевой корзинѣ и везъ его такимъ образомъ больше тысячи верстъ.

Онъ умѣлъ добиваться смягченій даже въ такихъ судахъ, гдѣ, казалось, ничего не было, кромѣ первозданной адамантовой твердости. Но послѣ каждаго такого процесса онъ становился боленъ и ложился въ постель. Онъ расходовалъ слишкомъ много нервовъ на свои процессы и волей-неволей ему приходилось браться за болѣе легкія дѣла.

Другія адвокатскія лица тоже виднѣлись тамъ и сямъ, бритыя, самоувѣренныя, со взглядомъ фехтовальщика, какой пріобрѣтается на безконечныхъ перекрестныхъ допросахъ.

Почти всѣ они посвящали политической защитѣ по крайней мѣрѣ половину своего времени. Раньше политическихъ процессовъ было мало, но теперь они сыпались какъ изъ рога изобилія. Эти адвокаты забросили свои частныя дѣла и проводили время въ разъѣздахъ по всему алфавитному списку населенныхъ мѣстъ Россійской Имперіи: Барнаулъ, Баускъ, Бахмутъ. Половину своей жизни они проводили въ вагонѣ, другую въ тюрьмѣ на свиданіяхъ и въ судѣ передъ скамьей подсудимыхъ. Имъ приходилось принимать исповѣдь осужденныхъ, хранить тайны, исполнять предсмертныя порученія. Это были санитары освободительной войны. День и ночь они ходили по бранному полю, спасали раненыхъ и уносили убитыхъ. Но ихъ самихъ пока еще не брали непріятельскія пули.

7.

Самые почетные гости сидѣли на верхнемъ концѣ стола, и другіе поглядывали на нихъ съ неутомимымъ любопытствомъ и даже съ нѣкоторымъ страхомъ, какъ на старыя иконы, которыя внезапно ожили и заняли мѣсто за ужиномъ, рядомъ съ людьми.

Ихъ было пятеро и каждый изъ нихъ представлялъ какъ бы особый типъ, рельефный, законченный и отличный отъ другихъ.

Больше всѣхъ бросался въ глаза Каплинъ, могучій старикъ съ большой головой, въ тонкихъ сѣдыхъ волосахъ. Въ осанкѣ его было что-то львиное, но глаза у него были бодрые, жизнерадостные, и ни одна складка на лицѣ не говорила о томъ, что это плѣнный левъ. У него были загорѣлыя щеки и просторная одежда. Ближе всего онъ казался небогатымъ помѣщикомъ, который провелъ жизнь на деревенскомъ воздухѣ и только что пріѣхалъ изъ глубины провинціи въ столицу. Старикъ охотно говорилъ и часто перебрасывалъ острое слово на другой конецъ стола въ самую гущу чужого разговора. А рядомъ съ нимъ сидѣлъ человѣкъ съ пергаментнымъ лицомъ и унылыми глазами… Онъ слушалъ чужія рѣчи, но самъ не говорилъ ни слова. Это былъ Андрей Плавскій, тоже изъ недавнихъ плѣнниковъ. Онъ умудрился стать въ заточеніи ученымъ практиковъ прикладного типа, дѣлалъ гербаріи, изготовлялъ тонкіе препараты. Этимъ онъ спасся отъ сумасшествія и смерти, но говорить почти разучился. И поздняя воля не вернула ему этого главнаго дара людской общительности.

Хозяинъ подошелъ сзади и положилъ руку на спинку стула, за спиною Плавскаго.

— Ну… какъ вы себя чувствуете въ новой обстановкѣ? — спросилъ онъ осторожно.

Плавскій не отвѣтилъ. Вмѣсто него отозвался Феровъ, его сосѣдъ слѣва, крѣпкій, какъ дубъ, съ яснымъ лицомъ и пушистыми полусѣдыми волосами, которые удивительно шли къ его моложавому лицу.

— Мнѣ двадцать лѣтъ, — сказалъ онъ со смѣхомъ. — Я наслаждаюсь жизнью.

Другіе разговоры примолкли. Всѣ съ интересомъ смотрѣли на эту небольшую группу. Такъ занимательно было услышать рѣчи людей, которые какъ будто воскресли послѣ долгаго оцѣпенѣнія.

— Двадцать лѣтъ въ крѣпости я не считаю, — сказалъ Феровъ. — Я началъ теперь жить сначала. Чувствую себя студентомъ первокурсникомъ. Мнѣ кажется, я моложе многихъ, — прибавилъ онъ простодушно и посмотрѣлъ кругомъ.

Феровъ былъ человѣкъ съ крѣпкой волей и стальными нервами. Двадцать лѣтъ тому назадъ онъ просидѣлъ два года въ крѣпости подъ угрозой почти неминуемой смертной казни. Товарищи его сошли съ ума, но въ его душѣ не дрогнула ни одна струна. Онъ много читалъ, потомъ сталъ сочинять подробный и причудливый проектъ искусственнаго орошенія пустынь. Отъ казни онъ избавился почти чудомъ и потомъ въ крѣпости за всѣ двадцать лѣтъ былъ очень ровенъ, здоровъ и спокоенъ, даже въ самые тяжелые и испытующіе моменты.

Горе, гнетъ и близкая гибель не могли вывести его изъ равновѣсія, но теперь его опьянили свобода и радость. Онъ велъ себя, какъ юноша, почти какъ выпущенный школьникъ, игралъ съ молодежью въ крокетъ и кегли, бѣгалъ взапуски, волочился за барышнями, пѣлъ. Но двадцатилѣтнее спокойствіе какъ будто въѣлось въ его голубые глаза и румяныя щеки. Пѣнистое веселье свое онъ проявлялъ съ невозмутимымъ, почти торжественнымъ лицомъ. Его задорный громкій смѣхъ какъ будто былъ подернутъ и перевитъ сѣдиною.

Кириловъ сидѣлъ на другомъ концѣ стола. Противъ него сидѣли студентъ и молодая барышня.

— Какъ они сохранились, — тихо и восторженно сказалъ студентъ, нагибаясь къ сосѣдкѣ. — Это непостижимо.

Сосѣдка не отвѣчала. Но щеки ея пылали легкимъ румянцемъ и большіе глаза не отрывались ни на минуту отъ страннаго лица, юнаго и спокойнаго, въ пушистой рамкѣ полусѣдыхъ волосъ.

Рядомъ съ Кириловымъ сидѣли двое мужчинъ и женщина.

Одинъ изъ мужчинъ былъ бѣлокурый, въ курткѣ съ петлицами инженера. Другой былъ приземистый, черный и лысый, съ упрямымъ лицомъ. На лѣвой рукѣ у него не хватало пальца. Женщина и бѣлокурый говорили другъ другу ты. Вѣроятно, это были мужъ и жена.

— По чистой совѣсти, я не жалѣю, — говорила женщина. — Мѣсто мы потеряли и попали подъ судъ. И даже изъ Инска насъ опять прогнали. Но я не жалѣю…

— Всѣ деньги прожили. Одинъ остался инвентарь, малыя дѣти. Бери ихъ подъ мышку и ступай, куда хочешь.

Глаза ея смотрѣли ясно и спокойно. Видно было, что она дѣйствительно чувствуетъ, какъ говоритъ.

— Разъ въ жизни мы жили по-человѣчески, — продолжала женщина. — Что на сердцѣ накипѣло, все высказали. Были съ людьми, какъ люди, не какъ рабы. Сколько видѣли сильныхъ, прекрасныхъ, героевъ…

— Пускай судятъ, въ тюрьму сажаютъ. Будетъ подъ старость, что дѣтямъ разсказать.

— Позвольте, — сказалъ человѣкъ безъ пальца. — Я такъ не согласенъ. До старости еще далеко. Дайте срокъ. Мы имъ приготовимъ еще одинъ «дѣтскій разсказъ».

Инженеръ покачалъ головой.

— Не сули журавля въ небѣ, — сказалъ онъ полушутливо, — поймай синицу въ руки.

Человѣкъ безъ пальца, видимо, разозлился.

— Да что, они насъ убили? — сказалъ онъ… — Мы, кажется, живые. Въ жизни много мѣста безъ ихнихъ мѣстъ. А мѣста не будетъ, мы въ щели залѣземъ. Корни пустимъ, всей жизнью овладѣемъ. Жизнь — наша. Дай срокъ, мы имъ еще покажемъ. Будетъ еще нашего брата, воскресшаго Рокамболя…

— Дай Боже нашему теляти волка поймати, — сказалъ инженеръ.

— Наши телята вырастутъ и станутъ быками.

— А поумнѣютъ быки? — лукаво спросилъ инженеръ.

— Зачѣмъ имъ умнѣть? — улыбнулся товарищъ. — Быки затопчутъ волковъ своими твердыми копытами…

— Долго ждать.

— У Бога времени много, — сказалъ товарищъ. — Дольше ждали, теперь меньше осталось. Но я дождусь, — такъ же вѣрно, какъ теперь ночь на дворѣ. Дождусь и увижу. Своими глазами увижу, какъ они полетятъ вверхъ тормашками…

Холодный ужинъ шелъ къ концу.

Хозяинъ поднялся съ мѣста.

— Господа, — началъ онъ и быстро поправился, — товарищи! Я хочу предложить тостъ. Уже третій годъ идетъ движеніе. А что мы получили? одни слова. Дѣло будетъ, если мы сами сумѣемъ добиться. Но изо всѣхъ обѣщаній есть одно, которое стало дѣломъ — амнистія. Она выпустила изъ каменныхъ мѣшковъ столько страдальцевъ, усталыхъ и полузабытыхъ, и дала имъ возможность дожить на свободѣ. Если есть за что благодарить судьбу, то за эту амнистію. Я предлагаю выпить тостъ за амнистію, полную, безъ исключеній, прошедшую, настоящую и будущую.

8.

Куда идти, въ кинематографъ или въ государственную думу? Кирилова одинаково интересовало и то и другое. Тридцать лѣтъ онъ не былъ въ Петербургѣ. Теперь онъ вернулся, какъ ожившій мертвецъ, и не могъ усидѣть дома ни минуты. Его тянуло на улицу, въ толпу, къ конкамъ, на перекрестки, къ витринамъ лавокъ, къ выставкамъ фотографій.

И, проходя по Невскому или по Садовой, онъ любилъ узнавать старое, полузабытое, или замѣчать новое, чего раньше не было.

Новаго, впрочемъ, было не такъ много. Дома стали выше и сошлись плотнѣе, и мясной рынокъ на Сѣнной покрылся стеклянной крышей. На Невскомъ горѣло электричество и въ полночь было такъ же свѣтло, какъ днемъ. Но толпы отрепанныхъ женщинъ, какъ прежде, скитались по панели безъ призора и безъ хлѣба, и мостъ черезъ рѣку у царскаго дворца былъ тотъ же старый, деревянный, съ заплатками на выбоинахъ. Вмѣсто питейныхъ домовъ стали казенки и къ пѣшимъ городовымъ прибавились конные въ странныхъ шапкахъ, съ твердыми, какъ будто деревянными султанами, и, несмотря на вешнее время, съ неба падала та же слякоть и расплывалась туманомъ внизу.

Народу въ городѣ стало много, полтора милліона и вечеромъ или въ праздникъ они не знали, куда идти. Попрежнему въ городѣ даже по воскресеньямъ не было ни искры веселья ни даже мѣста, куда преклонить голову человѣку, оторванному отъ работы. Кириловъ заглянулъ какъ-то въ Народный домъ. Онъ былъ полонъ сверху и донизу. Заплативъ свой гривенникъ, люди толпились на лѣстницахъ и переходахъ и тоскливо глядѣли другъ другу въ лицо, какъ бараны въ загородкѣ.

Одно только было новое — кинематографы. Они расплодились, какъ грибы, во всѣхъ концахъ, отъ Гавани до Нарвской заставы.

И цѣлый день до поздней ночи во всѣхъ была публика и на всѣхъ хватало доходу.

Кириловъ тоже полюбилъ это новое зрѣлище. Оно давало отрывки изъ жизни, странные, непосредственные, безъ театральныхъ приготовленій и безъ музыкальныхъ предисловій, если не считать фонографа, хриплаго и веселаго, какъ голосъ пьянаго духа.

Онъ нѣсколько стѣснялся своего вкуса. Знакомые его были интеллигентные люди и еще не удѣляли вниманія такимъ вещамъ. Обычную публику этихъ зрѣлищъ составляли подростки и дѣти, солдаты, по вечерамъ приказчики и рабочіе.

Но все настроеніе Кирилова соотвѣтствовало этимъ страннымъ живымъ картинамъ. Послѣ возвращенія вся душа его была, какъ непрерывный кинематографъ. Онъ мало думалъ и плохо разбирался въ своихъ впечатлѣніяхъ. Онъ просто глядѣлъ и видѣлъ и потомъ запоминалъ и часто забывалъ. Какъ будто живыя декораціи развертывались предъ нимъ безконечнымъ свиткомъ и пробѣгали мимо.

И въ этотъ день прежде, чѣмъ использовать свой думскій билетъ, его потянуло къ живымъ картинамъ и онъ подумалъ почти стыдливо:

«Зайду на полчаса. Въ думу еще успѣю».

Вывѣска на кинематографѣ была кричащая и довольно безграмотная. Нелѣпыя картины въ окнахъ и въ передней комнатѣ музей рѣдкостей, какія бываютъ въ балаганахъ: восковыя фигуры королей и казненныхъ преступниковъ; всѣ неподвижныя, съ вытаращенными глазами, очень похожія другъ на друга. Маленькій амуръ съ изломаннымъ лукомъ, страшно засиженный мухами; кожа акулы, набитая сѣномъ, и Клеопатра съ обнаженной грудью и съ змѣей, дышащая при помощи старой часовой пружины. Клеопатра тоже была старая, подержанная, съ усталыми глазами, и можно было подумать, что она только что пришла съ подмостковъ изъ дешеваго «шантана» послѣ ночного разгула, и заболѣла отъ лишняго пива и отъ приказчичьихъ объятій.

Было еще рано и публики было немного: два гимназиста съ барышнями, толстая дама съ нянькой и двумя дѣтьми, какой-то маленькій мальчикъ, довольно оборванный и совершенно самостоятельный; пожилой офицеръ съ сыномъ кадетомъ.

Окна были завѣшены чернымъ и электрическіе рожки горѣли и давали иллюзіи ночи, на зло сѣрому полудню снаружи.

Потомъ фонографъ прохрипѣлъ обрывокъ увертюры, лампы погасли и стало темно. Только экранъ озарился смутнымъ мигающимъ свѣтомъ, похожимъ на блескъ ночи, облачной и лунной, отраженной въ озерѣ, и начался первый номеръ.

Картины были пестрыя, комическія и мелодраматическія, полныя возни и движенія, и въ то же время загадочныя въ своемъ беззвучномъ теченіи, похожія на сонъ или галлюцинацію — отрывки живой природы, реальной и незнакомой, улицы чужихъ городовъ, горные ландшафты, потоки, все какъ будто отраженное въ магическомъ зеркалѣ съ дрожащей, вѣчно зыблющейся поверхностью.

Но эти сѣрые призраки деревьевъ были гуще и краше нашихъ петербургскихъ садовъ; толпа на полотнѣ глядѣла веселѣе, чѣмъ русская толпа; проворно перебѣгали трамваи, и даже извозчики больше походили на людей; экипажи были нарядны и рѣзвыя лошади бѣжали стройно и легко.

Кирилову особенно понравилось состязаніе на лыжахъ въ Норвегіи. Одинъ за другимъ неслись бѣлые юноши съ горы, все внизъ, взлетали на бугры и перелетали черезъ рвы, падали черезъ голову, набѣгали другъ на друга и снова вскакивали и мчались дальше. И въ ушахъ будто звенѣлъ вѣтеръ отъ этого неустаннаго стремительнаго бѣга.

Но всѣ эти образы чужой жизни были странные, живые и вмѣстѣ призрачные, вызывавшіе вѣру и также сомнѣніе, и смутную зависть.

«Живутъ же люди, — думала публика, глядя на экранъ, — весело имъ».

И потомъ мысленно прибавляла: «А мы такъ жить не будемъ».

9.

Дума помѣщалась на широкой тихой улицѣ, далеко отъ Невскаго. Кириловъ пошелъ пѣшкомъ и сталъ узнавать о близости русскаго парламента по участившимся постамъ на безлюдныхъ перекресткахъ. Показались конные патрули и густо населенныя казармы. Вмѣсто городовыхъ повсюду стояли околоточные молодцоватаго вида по-двое и даже по-трое; потомъ потянулась линія извозчиковъ вплоть до чугунной рѣшетки передъ фасадомъ Таврическаго дворца. На площадкѣ за рѣшеткой было тихо. Справа сидѣла группа щеголеватыхъ гвардейцевъ съ тесаками и ружьями, какъ будто уже готовыхъ къ военнымъ дѣйствіямъ. Но крыльцѣ подъ колоннами частная публика вела собственную атаку. Въ полуоткрытыхъ дверяхъ стоялъ высокій жандармъ, очень статный, съ румяными щеками и тщательно подвитыми усами. Онъ закрывалъ обѣими руками входъ въ думское святилище, но, несмотря на геройскую выправку, на лицѣ его проступило безпомощное выраженіе. Отъ начальства былъ отданъ строгій приказъ: быть мягкимъ и вѣжливымъ. А публика лѣзла впередъ и знать не хотѣла никакихъ уговоровъ. Тутъ было человѣкъ тридцать, все больше молодежь, студенты, барышни, репортеры, нѣсколько рабочихъ, два три мужика. Иные поднимали вверхъ руки, вооруженные билетами, сѣрыми и синими; другіе просто лѣзли, разсчитывая пройти какъ-нибудь въ суматохѣ. Внутри за спиной жандарма тоже была толпа, лѣвые депутаты, репортеры покрупнѣе и поразвязнѣе, думскіе чиновники. Они протягивали наружу входные билеты, свои и чужіе, чтобы поддержать притязанія новыхъ пришельцевъ.

— Ахъ, Боже, не напирайте, господа!

Кто былъ посмѣлѣе, хватали наружныхъ за руки и втаскивали внутрь, несмотря на жандармскіе протесты. Внутри отъ самаго порога начиналась священная думская территорія и соотвѣтственно этому прекращалась власть придверника. Онъ сокрушенно махалъ рукой, потомъ крѣпко хватался за притолоку двери и повторялъ: «Оставьте, не напирайте!»

Въ общемъ двери думы были, какъ двери рая, и казалось, что тамъ за спиною жандарма спрятано великое счастье, и каждый входный билетъ есть билетъ на право участія въ новой жизни отечества.

У Кирилова былъ синій билетъ и онъ прошелъ безъ особаго затрудненія. Переднія залы были высокія съ бѣлыми стѣнами и свѣтлоначищеннымъ паркетомъ. Несмотря на ветхость старой постройки, все было подновлено снаружи и казалось чистымъ и свѣжимъ. Вѣшалки были лакированныя, телеграфныя стойки, по правую руку, сверкали надписями.

Главный швейцаръ былъ гигантъ, монументальный, какъ колонна, какъ будто иной нечеловѣческой природы. Другіе тоже были подъ стать, красивые, расторопные, необыкновенно услужливые. По первому слову какой-нибудь свитки въ смазныхъ чоботахъ, они стремительно бросались къ телефону или въ канцелярію, вызывали курьеровъ, помогали отправлять письма.

Въ общемъ было очевидно, что вся Россія собралась въ этотъ дворецъ въ парадномъ видѣ и прислала все, что у ней было получше. Населеніе избрало излюбленныхъ людей, армія прислала отборныхъ солдатъ, бюрократія дала видныхъ швейцаровъ и курьеровъ въ новенькихъ мундирахъ.

Вліяніе бюрократіи больше ничѣмъ не сказывалось.

Въ залѣ съ колоннами ходили цѣлыя толпы, самаго смѣшаннаго вида, пестрѣе, чѣмъ на ярмаркѣ или въ масленицу у балагановъ. Депутаты-кадеты въ пиджакахъ и депутаты-мужики въ поддевкахъ и киргизы въ тюбетейкахъ, поляки въ расшитыхъ кафтанахъ, деревенскіе ходоки въ армякахъ и даже въ лаптяхъ, татарскіе старосты изъ Симбирска и Казани въ сибиркахъ, съ странными висячими пуговицами, которыя застегивались въ неподвижныя петли, студенты въ мундирахъ и студенты въ косовороткахъ, барышни всѣхъ цвѣтовъ, всѣхъ званій и всѣхъ партій. Мѣстами мелькалъ чиновничій мундиръ, соболья накидка дамы хорошаго тона или золото камергерскаго шитья.

Публика ходила взадъ и впередъ, собиралась группами и жужжала, какъ улей.

Въ лѣвомъ углу была давка и шелъ обычный кулуарный митингъ, какъ будто на уличномъ перекресткѣ. Кириловъ подошелъ. Два студента посмотрѣли на него значительно и пропустили внутрь. Они приняли его за деревенскаго ходока и хотѣли открыть ему доступъ къ источнику думскихъ впечатлѣній.

Чиновникъ изъ думской канцеляріи, бритый, съ одутловатымъ лицомъ, спорилъ съ цѣлою толпой. Ему помогалъ высокій мужикъ въ поддевкѣ, съ длинной черной какъ будто подклеенной бородой.

— Не воображайте, — кричалъ чиновникъ. — Никто вамъ не отдастъ собственную, кровную, купленную…

Кругомъ него такъ и извивались крестьяне, молодые и старые, жилистые, плохо одѣтые, съ бурыми лицами и загорѣлыми затылками. Они подскакивали не въ очередь и потрясали кулаками.

— Сами возьмемъ, — кричалъ молодой хохликъ, съ лицомъ нѣжнымъ, какъ у дѣвушки, въ мережанной сорочкѣ, завязанной шелковой ленточкой. И на глазахъ его проступали слезы отъ безсильнаго и неудержимаго гнѣва.

И какъ въ извѣстномъ разсказѣ Успенскаго одно слово звенѣло во всѣхъ рѣчахъ и всѣхъ спорахъ: «земля!»

Это была какая-то стихійная жажда. Огромной Россіи было тѣсно въ ея собственныхъ нѣдрахъ отъ старыхъ граней. И она хотѣла сдвинуть межевые знаки, излиться внутрь и оттиснуться въ новыя формы.

Въ общей толпѣ «бывшіе люди» занимали не послѣднее мѣсто. Кириловъ встрѣтилъ знакомыхъ, сибирскихъ и русскихъ. Одни въ свое время успѣли осѣсть на мѣстѣ и обрости обывательскимъ мохомъ. Они стали новыми земцами и рылись въ культурѣ. Эти вошли въ думу сквозь главную дверь избранниками-депутатами. Другіе сохранили прежнія привычки и до старости катались взадъ и впередъ по бездорожью жизни, какъ перекати-поле. Эти вошли въ думу боковыми ходами, какъ журналисты или какъ свѣдущіе люди, эксперты и юристы, и просто какъ сторонніе наблюдатели въ числѣ публики. Были среди нихъ люди молодые и пожилые, и совсѣмъ старые и сѣдые, какъ Кириловъ. Молодые спорили въ общей кучѣ; старые ходили въ сторонѣ и молча смотрѣли на толпу разнѣженными глазами.

Въ дверяхъ раздался звонокъ, долгій, съ переливами. Колокольчикъ былъ новенькій, и самый звонъ былъ веселый, даже безпечный и вмѣстѣ деликатный и что-то обѣщающій, первый звонъ россійской законности.

Депутаты хлынули въ залу. Публика стала забираться наверхъ. Кириловъ усѣлся вмѣстѣ съ другими. У него было мѣсто въ первомъ ряду и было хорошо видно, какъ будто въ театрѣ.

Кресла наполнялись депутатами. Президіумъ уже былъ на своихъ мѣстахъ и предсѣдатель ждалъ за столомъ передъ графиномъ и колокольчикомъ. Въ залѣ было темновато и какъ-то покойно, несмотря на общее возбужденіе, которое чувствовалось вездѣ и заходило даже на хоры къ публикѣ. И вдругъ странное чувство охватило Кирилова. Ему казалось, что онъ все еще сидитъ въ кинематографѣ, большомъ, перворазрядномъ. Хоры казались райкомъ, а депутатскія кресла внизу театральнымъ партеромъ. И на заднемъ планѣ въ тускломъ свѣтѣ какъ будто мерцалъ экранъ и на немъ проходили другъ за другомъ картины думской жизни, споры, кулуарные митинги, новые законы, — какъ массовая галлюцинація, какъ нѣчто такое, что могло бы быть и должно было бы быть, но что не можетъ быть и не будетъ реальностью.

Онъ тряхнулъ головой, стараясь прогнать это странное чувство миража жизни, но оно не проходило. И вмѣстѣ съ нимъ выросло новое чувство, тоже знакомое и тоже кинематографическое: «Живутъ же люди». И потомъ сознаніе: «Нѣтъ, мы такъ жить не будемъ».

Колокольчикъ снова зазвенѣлъ. Очередной ораторъ взошелъ на трибуну и началъ длинную рѣчь, каждое слово которой было обвинительнымъ актомъ противъ стараго строя и стараго правительства. Но Кириловъ не слушалъ. Онъ закрылъ глаза и опустилъ голову на руки и въ умѣ его безпорядочно мѣшалось былое и текущее; старая Россія, Сибирь и новая Россія; живые призраки и живые люди. И самъ себѣ онъ показался живымъ призракомъ, никому не понятнымъ и не нужнымъ.

10.

Уже третій мѣсяцъ Кириловъ жилъ въ Петербургѣ. Комната его была за Невской заставой, въ шестомъ этажѣ съ окномъ на задній дворъ. Мебель походила на убранство тюремной камеры: кровать, стулъ, узкій столикъ, въ углу глиняный рукомойникъ. Впрочемъ, онъ проводилъ въ ней только ночи. Съ ранняго утра онъ уходилъ изъ дому и шелъ пѣшкомъ черезъ весь Невскій, а потомъ на Васильевскій Островъ, разыскивая знакомыхъ. Даже на конкѣ онъ ѣздилъ мало и все шагалъ по городу своей неторопливой размѣренной походкой.

До сихъ поръ ему не удалось устроиться. Пріятели, къ которымъ онъ обращался за работой, вмѣсто работы предлагали ему денегъ. Онъ неизмѣнно отказывался и шелъ дальше.

Неудалось ему приспособиться также къ общественнымъ интересамъ. Событія шли нелѣпымъ, трагическимъ темпомъ. Думу распустили, и побѣдители торжествовали побѣду, неожиданно легкую, и страсти ожесточились. Начались слѣпыя убійства и такія же слѣпыя скоропалительныя казни.

Кириловъ ходилъ между группами и говорилъ о примиреніи. Но никто не хотѣлъ мириться. Духъ партійный не дѣлалъ уступокъ. И даже такъ называемыя мирныя партіи ненавидѣли ядовитой ненавистью именно ближайшаго сосѣда. Шла общая война всѣхъ со всѣми.

Кирилова не понимали и въ свою очередь онъ не понималъ другихъ. Онъ казался имъ какимъ-то ходячимъ анахронизмомъ. Они казались ему то хитрыми и неискренними, то безнадежно сумасшедшими. Мало-по-малу рѣчи его пріобрѣли страстность и споры кончались столкновеніями. Волна всеобщей ненависти подхватила его и унесла съ собой. Онъ поссорился съ одной партіей, потомъ съ другой, потомъ со всѣми.

Теперь ему казалось, что вся неурядица происходитъ отъ ограниченной узости этихъ партійныхъ людей. И онъ ненавидѣлъ ихъ безпартійной ненавистью, которая была нисколько не лучше партійной. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сталъ чувствовать усталость и петербургская жизнь пробудила въ его старыхъ костяхъ недуги, до того незнакомые. По утрамъ ему было трудно вставать съ постели. Высокія лѣстницы его пугали и онъ поднимался на нихъ медленно и трудно, какъ на новую Голгоѳу. Одинъ разъ, сидя въ гостяхъ, онъ неожиданно упалъ въ обморокъ и потомъ долженъ былъ уѣхать на извозчикѣ домой.

Черезъ недѣлю послѣ обморока у него былъ обыскъ, полуслучайный, въ пылу массовой облавы. У него, впрочемъ, ничего не нашли и оставили его въ покоѣ.

Въ одинъ сентябрьскій вечеръ, когда онъ вернулся домой, хозяйка сказала ему, что его дожидается барышня. Онъ вошелъ съ слабымъ любопытствомъ. Навстрѣчу ему поднялась женская фигура и яркій лучъ зажженной лампы упалъ на ея молодое свѣжее лицо.

— Маруся, — воскликнулъ Кириловъ почти въ ужасѣ. Это былъ какъ будто новый призракъ, образъ его невѣсты, Маруси Сокуренко, точь-въ-точь такой, какой она была тридцать лѣтъ назадъ.

— Да, Маруся, — подтвердила дѣвушка, — Левицкая. Мы только что съ каникулъ пріѣхали, изъ Молчанска. И мама сказала…

Она неожиданно замялась и даже покраснѣла.

Кириловъ молчалъ.

— Александръ Никитичъ, — снова заговорила дѣвушка. — Вы не должны жить въ этой трущобѣ. Поѣдемъ къ намъ. Вы будете жить вмѣстѣ съ нами.

— Какъ я поѣду? — тихо возразилъ Кириловъ.

— Милый, родной, — просила дѣвушка, — поѣдемъ къ намъ. Мы три барышни, вмѣстѣ живемъ. У насъ и комната лишняя есть.

Кириловъ нахмурился.

Маруся неожиданно заплакала.

— У насъ свое хозяйство есть, — всхлипывала она. — Мы каждый день дома обѣдаемъ. А вы здѣсь въ грязи, въ бѣдности. Я не могу…

— Другіе люди живутъ въ бѣдности, — сказалъ Кириловъ, — не я одинъ.

Дѣвушка перестала плакать.

— То другіе люди, — сказала она наивно, — а то вы.

Она была до странности похожа на свою мать. Такъ же слегка оттопыривала нижнюю губу. И подъ глазами у нея были такія же крошечныя бѣлыя пятнышки, которыя теперь проступили яснѣе, какъ будто омытыя слезами.

— Богъ знаетъ, что вы говорите, — сказалъ Кириловъ. — А теперь вамъ надо идти домой. Поздно будетъ.

— Я посижу немножко, — попросилась Маруся. — Скажите, Александръ Никитичъ, какой вы партіи? Мы всѣ три эсдечки, твердокаменныя.

Кириловъ невольно усмѣхнулся, потомъ вздохнулъ. — Я партіи ссыльной, — сказалъ онъ. — Той, которой приходится терпѣть пуще всѣхъ.

— Александръ Никитичъ, — сказала опять Маруся, — позвольте мнѣ придти завтра. И всѣмъ намъ. Вы лучше знаете. Вы намъ разскажете. Мы хотимъ быть одной партіи съ вами.

— Ну, приходите, — просто сказалъ Кириловъ.

Въ эту ночь Кириловъ долго не могъ заснуть.

По старой привычкѣ онъ лежалъ съ открытыми глазами и думалъ.

Онъ думалъ о Марусѣ, о той, которая была прежде, и о той, которая есть теперь. И обѣ сливались въ одну.

— Глупая дѣвочка, — говорилъ онъ себѣ. — Какъ она будетъ на свѣтѣ жить? — Если бы у меня сынъ былъ такой, какъ я, и такой, какъ она, — они могли бы жить снова вмѣстѣ съ Марусей.

Онъ соображалъ медленно и уныло и какъ будто старался что-то увидѣть своими безсонными глазами въ темнотѣ ночи и въ темнотѣ будущаго.

Онъ увидѣлъ тюремную камеру, потомъ этапную дорогу.

«Такъ будетъ, какъ у насъ», подумалъ онъ грустно и покорно.

«Тюрьма будетъ и ссылка будетъ. И будутъ ждать избавленія, и вѣрить, и надѣяться. Потомъ когда устанутъ и перестанутъ надѣяться, — подъ черную старость придетъ желанная гостья — Амнистія Вторая. И они вернутся назадъ безсильные, опустошенные».

«Пусть такъ, — думалъ Кириловъ, — ничего не подѣлаешь. Такая дорога тернистая».

Глаза его сомкнулись крѣпче. И ему представилась дорога длинная, почти безконечная, усыпанная острымъ камнемъ и ярко освѣщенная солнцемъ. По дорогѣ босыми ногами шли мужчины и женщины. И самая ближняя пара были Марія Сокуренко и онъ, Кириловъ. По дорогѣ попадались верстовые столбы, на равныхъ промежуткахъ, маленькіе, съ номерами и надписью: Амнистія Первая, Амнистія Вторая, Амнистія Третья. Много было такихъ столбовъ и послѣдній чуть маячилъ на краю горизонта.

— Идемъ, — сказалъ Кириловъ. — Всѣ надо пройти, до самаго конца.

Солнце шло на закатъ и било ему въ глаза. Въ рукѣ его былъ длинный посохъ, посохъ странника.

— Впередъ, — сказалъ Кириловъ снова.

Онъ взялъ за руку Марусю Сокуренко и медленно побрелъ впередъ, тщательно выбирая дорогу и обходя самые острые камни.

С.-Петербургъ, 1907.

Борьба за право… ходить безъ шапки

(Человѣческій документъ.)

Александръ Никитычъ Кириловъ — мой старый знакомый. Я знаю его уже лѣтъ двадцать. Впрочемъ, у него много знакомыхъ во всѣхъ концахъ россійскаго государства. Есть знакомые въ тюрьмахъ — политическихъ и уголовныхъ. Есть знакомые генералы и даже знакомые министры.

Лѣтъ тридцать тому назадъ его арестовали по политическому дѣлу. Съ тѣхъ поръ оно и пошло.

По первому дѣлу, въ видѣ исключенія, его предали суду и даже оправдали, по второму — тоже. Это былъ извѣстный процессъ 193-хъ. Когда подсудимыхъ двѣ сотни, — волей-неволей кого-нибудь надо оправдать. Даже по выборгскому дѣлу первой думы судебная палата все же оправдала троихъ.

По третьему дѣлу Кирилова осудили на каторгу и сослали въ Сибирь. Черезъ нѣсколько лѣтъ Кириловъ бѣжалъ изъ Сибири. Послѣ того его хватали онъ бегалъ, отсиживалъ, опять бѣгалъ.

Въ свое время добрался до Колымска.

Если человѣкъ не умеръ, всякое несчастье проходитъ. Кириловъ отбылъ всѣ сроки и вернулся изъ Сибири въ Россію. Самъ по себѣ вернулся, на собственный счетъ, за два года до амнистіи.

Кирилову теперь пятьдесятъ пять лѣтъ отъ роду, а можетъ быть, даже немного больше. У него нѣтъ ни одного зуба во рту. Онъ потерялъ свои зубы во время оно отъ цынги въ Петропавловской крѣпости.

Есть люди, съ которыми ничего не случается. Кириловъ человѣкъ, съ которымъ всегда что-нибудь случается. О его приключеніяхъ, прежнихъ и настоящихъ, можно было бы написать цѣлые томы. Я описалъ часть его колымской жизни въ одномъ изъ своихъ разсказовъ. Быть-можетъ, когда-нибудь опишу и остальное.

Впрочемъ, несмотря на «преступное» прошлое, Кирилова въ сущности нельзя назвать неблагонадежнымъ. Въ его головѣ кишатъ идеи всякаго рода и брызжутъ фонтаномъ во всѣ стороны. Идеи вообще безпокойныя и враждебныя всякому правовѣрію, — правому и лѣвому и среднему. Года три тому назадъ Кириловъ желалъ помирить всѣ партіи. Партіи тогда росли и не хотѣли мириться. Теперь онъ ругаетъ всѣ партіи. Ругать партіи теперь легко, ибо онѣ на уклонѣ.

Разныя идеи есть у Кирилова; онъ ходитъ отъ человѣка къ человѣку, проповѣдуетъ, хлопочетъ. Питается чернымъ хлѣбомъ и кипяткомъ съ солью, живетъ на Малой Охтѣ въ четырехрублевой комнатѣ и все пишетъ, пишетъ, сочиняетъ проекты оздоровленія Россіи. Въ печать попадала только малая частица: разъ или два въ журналъ «Былое», раза четыре въ приложеніе къ газетѣ «Русь».

Каждый день онъ ходитъ съ Охты пѣшкомъ въ городъ и не истратитъ пятака на конку. Но если у него попадется лишняя десятка, онъ нанимаетъ себѣ секретаршу и диктуетъ, и платитъ ей три рубля за сеансъ. Впрочемъ, теперь у него есть послѣдователи. Часть его сочиненій они переписываютъ даромъ.

Время теперь такое, что каждый, кто хочетъ, можетъ имѣть послѣдователей, основать новую секту или новую школу. Идти куда-то нужно, но куда — никто не знаетъ. И всѣ дороги заперты. Люди стоятъ на перекресткѣ и глядятъ на прохожихъ и ищутъ. Кто-знаетъ, быть-можетъ, вотъ этотъ старикъ рѣшилъ квадратуру круга и знаетъ, какъ можно выйти на волю изъ тупика.

Идей у Кирилова такъ много, что онѣ не помѣщаются на писчей бумагѣ и переходятъ на визитныя карточки и даже на паспортъ. Въ паспортѣ его стоитъ: «Предъявитель сего, такой-то, отказался приписаться къ какому-либо изъ существующихъ сословій и называетъ себя „обитателемъ земного шара и сторонникомъ будущаго надбуржуазнаго строя“». Безъ шутокъ, обитатель земного шара это — офиціальное званіе Кирилова. И даже его калоши помѣчены буквами: З. Ш.

На одной изъ его визитныхъ карточекъ стоитъ:

«Въ условіяхъ нашей народной жизни сторонникъ трудовой монархіи».

На другой стоитъ…

Впрочемъ, если все писать, то я никогда бы не кончилъ…

Иныя изъ его идей весьма любопытны. Напримѣръ, идея о томъ, что нужно основать великое общество духовнаго обновленія на почвѣ религіи знаній. Найти для этого общества такую форму, чтобы могли объединяться разнообразные люди, которыхъ не удовлетворяетъ ни одна изъ существующихъ религій. Повсюду основать общины духовнаго обновленія, создать международный фондъ духовнаго обновленія.

Мы имѣемъ партію мирнаго обновленія и нѣсколько торжествующихъ партій военнаго обновленія. Теперь будемъ имѣть общество духовнаго обновленія.

Можетъ быть, въ концѣ-концовъ, намъ удастся обновить хоть что-нибудь.

Изъ всего, что сказано выше, ясно, что Кириловъ по существу человѣкъ оригинальный. Онъ думаетъ, ходитъ, дѣйствуетъ, ѣстъ и даже спитъ по-своему, — иначе, чѣмъ другіе.

Въ Россіи оригинальныхъ людей ужасно мало. Тѣ, которые были до послѣдняго времени, большей частью попадали подъ спудъ. Помню, въ Сибири, среди ссыльныхъ меня поражало обиліе такихъ характерныхъ своеобычныхъ фигуръ.

Одна изъ такихъ фигуръ — Кириловъ. Даже внѣшность его иная, чѣмъ у другихъ людей. На ногахъ до колѣнъ вмѣсто гетровъ голенища отъ старыхъ валенокъ. Воротъ рубахи разстегнутъ, руки спрятаны въ странную самодѣльную муфту. У пояса мѣшокъ, въ которомъ хранится бумага и письменныя принадлежности, какъ у старинныхъ писцовъ. На груди и спинѣ двѣ странныя торбы, прилаженныя, какъ у странника. Прошлымъ лѣтомъ Кириловъ жилъ на дачѣ въ глуши по Ирининской желѣзной дорогѣ. Ближайшая лавка была версты за полторы. Кириловъ таскалъ въ своихъ торбахъ разные припасы изъ лавки для себя и для сосѣдей. Благодаря этому костюму, иные сердобольные люди, проходя мимо, подаютъ Кирилову копеечку. Онъ не беретъ. Тогда они останавливаются и начинаютъ разговоръ.

Кромѣ того, лѣтомъ и зимою онъ ходитъ безъ шапки. Такимъ образомъ, мы пришли, наконецъ, къ тому, что написано въ заголовкѣ. Почему же Кириловъ ходитъ безъ шапки? Разскажу объ этомъ его собственными словами:

— «Въ 1878 году товарища моего по процессу 193-хъ Боголюбова-Емельянова наказали розгами за то, что онъ, уже лишенный по суду всѣхъ правъ состоянія, не снялъ шапки предъ оберъ-полицеймейстеромъ Треповымъ. Въ 1882 году харьковскій военно-окружный судъ приговорилъ меня къ лишенію правъ состояніи и каторжной работѣ въ крѣпости. Я сталъ лишеннымъ правъ.

Я отнесся къ своему положенію серьезно. Я думалъ: здѣсь, въ Харьковѣ, насъ знаютъ. Мы обезпечены отъ дурного обращенія съ нами. Тамъ, на далекомъ пути до карійской каторги, все можетъ быть. Попадется начальникъ конвоя, потребуетъ снять шапку. Я не сниму. И будетъ повтореніе боголюбовской исторіи.

Лежа ночью на койкѣ, я рѣшилъ для того, чтобы не снимать шапки, не надѣвать ея вовсе.

Въ то время политическимъ, какъ и всѣмъ вообще каторжанамъ, брили половину головы. Я стригъ другую до корня и носилъ ермолку. Потомъ, на поселеніи, голова моя привыкла настолько къ холоду, что шапка стала для меня непріятной обузой».

— Да вы бы носили самую легкую шапку!..

— Это для меня невозможно. Это, значитъ, — въ угоду неизвѣстно кому, я долженъ носить то, что мнѣ непріятно. На это я никогда не соглашусь.

«Голова — часть тѣла настолько приличная, что прикрывать ее нѣтъ нужды. Теперь для меня борьба за право не носить шапки стала органической потребностью. Въ этомъ часть моей личности».

— Есть другія болѣе серьезныя права. За нихъ надо бороться!

— Боритесь. Я борюсь за одно. Вы боритесь за другое.

Можно ли ходить по улицамъ Петербурга безъ шапки? Кириловъ ходитъ и попадаетъ въ участокъ. Описать всю безшапочную эпопею нѣтъ возможности. Кириловъ принесъ мнѣ цѣлый ворохъ замѣтокъ по этому поводу. Я передамъ только одинъ эпизодъ, по возможности, собственными словами Кирилова:

— «26 сентября, десятый часъ утра. Около Аничкова моста меня нагоняетъ городовой.

— Тебѣ нельзя ходить здѣсь. Сворачивай на Караванную.

— Мнѣ нужно на пріемъ въ общій департаментъ министерства внутреннихъ дѣлъ.

— Тебѣ говорятъ, сворачивай.

Обращаюсь къ околоточному:

— Скажите, пожалуйста, почему я не имѣю права идти по Невскому?

— Что такое?.. Зачѣмъ безъ шапки?..

— Мнѣ нужно въ министерство…

— Что, въ министерство?.. Отведите его въ участокъ…

Въ участкѣ часть комнаты отгорожена желѣзными прутьями сверху до низу. Въ загородкѣ стоитъ скамья. На ней могутъ помѣститься три человѣка. Четвертый можетъ встать у стѣны, между скамьею и печью. Три человѣка сидятъ въ клѣткѣ. Остальныхъ держатъ снаружи. Освобождается вакансія въ клѣткѣ и вотъ изъ наблюдателя становишься звѣремъ.

Товарищи мои по клѣткѣ были несчастные, потерянные для общества люди.

Одинъ былъ жуликъ въ студенческой формѣ, другой — нищій босякъ.

Съ первымъ у насъ завязался разговоръ о смыслѣ и дѣли жизни.

Босякъ разсердился.

— Задушилъ бы я васъ съ вашей философіей вмѣстѣ. Черта ли въ ней? Тутъ бы вырваться поскорѣй. Ей-Богу, задушу.

Онъ сердился на меня. Я своей фигурой, своими словами что-то поднималъ въ его душѣ, что-то будилъ.

Три часа дня. Рѣшетка отворилась. Меня вывели изъ клѣтки.

Спрашиваю въ конторѣ: — Скажите, пожалуйста, причину моего ареста.

— Ну, иди, не разговаривай. Некогда съ вами возиться.

Идемъ по Садовой во 2-й Спасскій участокъ. Пришли.

— Этого зачѣмъ къ намъ? — спросилъ секретарь.

— При протоколѣ приставъ прислалъ, — отвѣчаетъ конвоиръ.

— Могу ли просить васъ сообщить мнѣ протоколъ?

— Обыщите его.

Я самъ вынимаю все, что у меня имѣлось: 37 руб. 34 коп.

Меня ведутъ.

Темный коридоръ изгибается колѣномъ. Дверь открылась. Я вошелъ въ помѣщеніе, еще болѣе темное. Фигуръ не видно. Слышны голоса тѣней. Дверь затворилась за мной.

— 37 рублей 34 копейки! — говоритъ кто-то изъ арестованныхъ, — и сидитъ здѣсь! Ахъ ты, пустая голова. Да, я бы имъ показалъ, кто я. Я бы далъ себя знать! Видали такого дурака! Съ такими деньгами придти сюда!

Голосъ привѣтствуетъ меня изъ угла камеры. Глаза понемногу привыкаютъ. Я вижу фигуру на скамьѣ у стѣны. Человѣкъ говоритъ сердито и каждую фразу приправляетъ крѣпкимъ словомъ по моему адресу.

— Убивалъ бы такихъ негодяевъ. Вишь настрѣлялъ. А безработному человѣку копейки не дастъ.

— Не дамъ. Какой ты безработный!

— Вотъ они какіе, — и опять крѣпкое слово.

— Да бросьте спорить, — говоритъ молодой человѣкъ, по виду и костюму мелкій приказчикъ.

— Теперь хозяинъ разсчитаетъ, — тоскуетъ другой, полотеръ.

— Ѣсть хочу, — крикнулъ кто-то. — Ведите скорѣе въ Спасскую часть. Ужинъ прозѣваемъ.

— Стучите въ дверь, пусть отправляютъ скорѣй.

Двери отворялись, однихъ приводили, другихъ уводили.

— Ѣсть хочу! — опять крикнулъ кто-то изъ мрака камеры по направленію къ дверному окну.

— Кто хочетъ поѣсть, я могу дать сахарнаго песку.

У меня въ торбѣ было два фунта сахарнаго песку.

— Чего, сахарнаго песку? Развѣ это ѣда? — спросилъ полотеръ.

— Поѣшьте немного, аппетитъ перебьетъ. Сахаръ сытная вещь.

Поѣли сахарнаго песку. Полотеръ поблагодарилъ. Часы шли медленно. Всѣ молчали. Цѣлый день я пробылъ на ногахъ. Садиться опасался, чтобы не набраться насѣкомыхъ. Теперь я присѣлъ на полу на корточки. Приказчикъ тоже не садился, онъ ходилъ по комнатѣ и въ темнотѣ раза два натыкался на меня. „Безработный“ храпѣлъ подъ скамейкой.

Прошелъ еще часъ. Стали вызывать въ контору и отправлять. Я и еще одинъ остались послѣдними. Наконецъ, повели и насъ. Въ Спасской части находится такъ называемая „суточная“ камера. Я чувствовалъ себя усталымъ. Цѣлый день меня таскали по участкамъ. Передъ этимъ я много работалъ, писалъ. Легъ въ 12 часовъ ночи, всталъ въ три часа утра. Голова моя была, какъ въ туманѣ. Секретарь читалъ протоколъ. Но я плохо слушалъ. Ко мнѣ доходили только отдѣльныя слова: Идетъ по Невскому, руки въ муфтѣ, на привязи. Кричитъ. Возбуждаетъ своимъ видомъ вниманіе публики. Безъ шапки, грудь открыта.

Насъ повели изъ конторы въ суточное отдѣленіе. Арестованные уже поужинали.

Большая комната освѣщается электрическимъ рожкомъ. Въ ширину аршинъ 8–10; въ длину аршинъ 13–15. Одно большое окно. У стѣнъ нары. Двѣ печи, кранъ съ раковиной. На полу грязь. На нарахъ люди. На полу тоже люди.

Было еще рано, часовъ десять.

На нарахъ у окна расположилась аристократія, „генеральный штабъ“ камеры. Это все была молодежь. Они были одѣты почище. На нѣкоторыхъ блестѣли воротнички, другіе были въ крѣпкихъ, не рваныхъ синихъ и сѣрыхъ рубашкахъ. На полу помѣщались оборванцы. Одна нога въ сапогѣ, другая „на выставкѣ“. Всѣхъ хуже былъ сѣдой старикъ. Ниже опуститься, кажется, было бы нельзя. Онъ былъ шутомъ камеры. „Генеральный штабъ“ циничными насмѣшками доводилъ старика до слезъ.

Ко мнѣ подошелъ въ синей рубашкѣ молодой безусый парень. Это былъ „слѣдователь“ камеры.

— Мы слыхали: ты умѣешь гадать, погадай мнѣ. — Онъ протянулъ мнѣ руку.

— И мнѣ… И мнѣ.

Человѣкъ шесть или семь изъ состава „генеральнаго штаба“ поднялись съ наръ.

— Вотъ что, господа, я вамъ скажу. Вы молоды, я старъ. Хотите дурачиться, дурачьтесь между собою. Если хотите поговорить со мною о дѣлѣ, я къ вашимъ услугамъ. Поняли, ребята?

„Слѣдователь“ сразу сбавилъ тонъ.

— Дѣдушка, захочешь спать, мы тебѣ очистимъ мѣсто! Тутъ, подлѣ меня.

Онъ быстро вскочилъ на нары и раздвинулъ импровизированныя постели.

Каждый часъ приводили новыхъ. Были случайные люди: подгулявшій приказчикъ, извозчикъ, поссорившійся съ городовымъ, хозяинъ-портной, фабричный. Эти были трезвы, ихъ не трогали.

Когда приходитъ пьяный, „слѣдователь“ является на сцену.

За-полночь. Отворяется дверь. Входитъ рабочій, выпивши. „Слѣдователь“ обнялъ его и шаритъ въ карманахъ, достаетъ мелочь.

— Ну, братъ, это мнѣ на чай! Да у тебя еще, небось, есть.

— Нѣту, братъ… Развѣ я для тебя пожалѣю. Не вѣришь, ищи самъ.

Обыскъ продолжается. „Слѣдователь“ вытаскиваетъ паспортъ, закладную квитанцію. Все это переходитъ въ его распоряженіе.

— Бери, братъ, — говоритъ пьяный въ избыткѣ чувствъ, или, быть можетъ, онъ просто струсилъ. — Все бери.

Прибавилось и аристократовъ.

— А, это ты, Володька!

— Кто купилъ (кто арестовалъ)?

— Гдѣ?

— За какой товаръ? (товаръ — краденыя вещи.)

Они приходятъ въ котелкахъ, въ новенькихъ пальто, въ хорошо вычищенныхъ сапогахъ.

„Генеральный штабъ“ встрѣчаетъ ихъ радушно. Уступаетъ имъ мѣсто. Ихъ вещи осторожно развѣшиваются на окнѣ. Воротнички и рукавчики кладутся бережно въ сторонкѣ. Это — свои, аристократы.

Ночь прошла. Я освѣжилъ подъ краномъ холодной водой голову, грудь и шею.

Утро. Семь часовъ.

— Кто желаетъ дрова пилить?

— Желающихъ только трое. Я въ томъ числѣ. Послѣ душной камеры прохладный воздухъ обвѣваетъ пріятно голову.

Въ восемь часовъ принесли хлѣбъ, похлебку и кашу гречневую. Не всѣ ѣли хлѣбъ. Кашу и похлебку ѣли еще меньше.

Я хлебалъ съ удовольствіемъ горячую похлебку, очень жидкую. Картошка, пшено, вода. Слышенъ запахъ мяса. Для меня похлебка замѣняетъ чай. Я и дома не пью чаю, варю себѣ похлебку.

Въ десятомъ часу начали разводить кого по участкамъ, кого въ сыскное. Утромъ, освѣженные сномъ и завтракомъ, городовые и арестованные были лучше, бодрѣе, человѣчнѣе. Съ лучами солнца новыя надежды проснулись у каждаго. Силы были свѣжѣе и духъ бодрѣе.

Скоро вызвали въ контору. Приставъ держалъ въ рукахъ синій листокъ адреснаго стола.

— Вашъ адресъ?

Я сказалъ адресъ.

Приставъ пошелъ къ телефону.

Черезъ двѣ или три минуты онъ вернулся и объявилъ.

— Вы свободны!»

……………………………………………………………………………………………

С-Петербургъ, 1908.

На родинѣ Чехова

О, ты, украшенный природой Таганрогъ!..

Стих. Теряева на смерть Александра I.

(Къ пятидесятилѣтію дня рожденія.)

Я не былъ въ Таганрогѣ съ 1885 года. Съ того времени миновало полъ жизни. И все перемѣнилось. Немудрено, поэтому, что, подъѣзжая, наконецъ, къ моему родному городу почти черезъ четверть вѣка, въ одно осеннее хмурое утро, я проявлялъ нетерпѣніе и поминутно высовывался изъ окна. Когда въ вагонѣ рядомъ со мной снова задребезжала разсыпчатая греческая скороговорка, я былъ готовъ воскликнуть, подобно Пушкину:

Слышу умолкнувшій звукъ божественной эллинской рѣчи.

Намъ попались три коровы, красныя, въ пятнахъ, но даже въ ихъ пестрыхъ мордахъ мнѣ мерещилось что-то родное, таганрогское.

Я выросъ въ Таганрогѣ и учился въ таганрогской гимназіи почти одновременно съ Антономъ Павловичемъ Чеховымъ. Онъ былъ старше меня однимъ классомъ, но я и теперь помню его гимназистомъ. Онъ былъ «основникъ», а я — «параллельникъ». Онъ выглядѣлъ букой и все ходилъ по корридору мимо нашего класса, а мы прятались за дверью и дразнили его чехонью[4].

Мы встрѣтились потомъ въ 1899 году въ Петербургѣ и вмѣстѣ вспоминали Таганрогъ и нашего инспектора гимназіи, Александра Ѳедоровича Дьяконова, по прозвищу «Сороконожка», и «Сѣрое Пальто», который отчасти послужилъ прообразомъ «Человѣка въ футлярѣ». Послѣ того я уѣхалъ въ Америку. Когда я вернулся въ Россію поздней осенью 1904 года, Чехова уже не было на свѣтѣ…

Я вышелъ изъ гостиницы и пошелъ бродить по улицамъ, отыскивая новое и стараясь распознать старое. Улицы были пустынны, какъ въ доброе старое время, ибо Таганрогъ не растетъ, скорѣе — напротивъ. Но черноземная грязь, нѣкогда знаменитая на четыре ближайшихъ губерніи, исчезла. Улицы были вымощены камнемъ. Помню, мы называли Таганрогъ и Балту полюсами южной грязи, и по нашей школьной географіи эти города отнюдь не причислялись къ «сушѣ».

Вотъ магазинъ Адабашева. Здѣсь нѣкогда была лужа, въ которой утонула лошадь. Послѣ того двое молодыхъ грековъ нарочно завязили въ лужѣ телѣгу и усадили на ней пару мальчиковъ съ удочками. Не помню, ловилась ли рыба въ этой мутной городской водѣ, но телѣгу удалось вытащить только на слѣдующее утро. Вотъ домъ Джурича, бывшаго городского головы, первый большой трехъэтажный домъ. Когда строили его, мы собирались смотрѣть, какъ будто на диковину.

«Каменная лѣстница», ведущая къ морю внизъ.

Передъ нею старый знакомецъ, широкій сѣрый кругъ съ цифрами, — солнечные часы. Я вспоминаю, что эти часы, наперекоръ стихіямъ, показывали время съ ошибкою (свыше нормальной поправки), и ихъ приходилось провѣрять по карманнымъ часамъ. Пробую и убѣждаюсь, что они сохранили это удивительное свойство.

Мелкое, узкое море. Странно ловить глазами въ сыромъ туманѣ противоположный берегъ. Когда дунетъ вѣтеръ изъ степи, вода уходитъ, и бурое дно выступаетъ наружу отъ края до края. Когда-то въ этомъ морѣ ловилось множество рыбы, и по всему берегу стояли сушильни для знаменитой азовской тарани. Теперь тарань истреблена, и сушильни исчезли. Зато на берегу вздымаются черныя трубы заводовъ однѣ за другими. Металлургическій заводъ, кожевенный, котельный, фосфатный. Этими заводами жилъ Таганрогъ до послѣдняго времени, пока не сократились заказы и работа. Въ прежніе годы Таганрогъ жилъ хлѣбной торговлей и контрабандой, организованной въ широкихъ размѣрахъ почти офиціально. Онъ былъ тогда порто-франко русскаго стиля, возникшее отчасти въ явочномъ, отчасти въ интендантскомъ порядкѣ… Быть можетъ, иные помнятъ еще процессъ Вальяно, когда все купечество, и таможня, и полицеймейстеръ попали подъ судъ, и градоначальникъ внезапно умеръ, и казна насчитала сотни милліоновъ убытку. Теперь все это исчезло, торговля ушла по законному руслу въ Ростовъ и Одессу. И мѣщане изъ предмѣстій, по мѣстному «городскіе фараоны», уже не зарабатываютъ по пяти рублей въ день на каторжной грузкѣ, не пьютъ и не кутятъ, какъ прежде. Молодежь не срываетъ фонарей и не ставитъ уличныхъ заборовъ поперекъ дороги. Дай Богъ заработать на хлѣбъ. Кстати, съ того времени хлѣбъ сталъ вдвое дороже: вмѣсто прежнихъ двухъ копеекъ — четыре копейки за фунтъ. Мясо дошло до петербургскихъ цѣнъ. Даже прекрасные южные овощи вздорожали до крайности. Бавни, прасо, катранъ, баклажаны, «красненькіе», «синенькіе», «зелененькіе», кабаки и кабачки, что отнюдь не одно и то же. Вся эта благодать неоднократно перечислялась у Чехова…

Къ полудню я разыскалъ знакомыхъ. Ихъ оказалось полъ-города. Адвокаты, врачи, гласные думы, окрестные помѣщики. Все бывшіе однокашники, товарищи по двойкамъ и проказамъ. Только глядя на нихъ, я убѣдился, что всѣ мы постарѣли. То были пожилые, лысые, сѣдоволосые люди со взрослыми дѣтьми. У одного были даже внуки. Другой прожилъ 17 лѣтъ въ одной и той же квартирѣ, какъ будто приросъ къ мѣсту. Весь онъ словно обратился въ раковину, даже уши у него приняли форму раскрытыхъ устрицъ. Въ часы, свободные отъ паціентовъ и операцій, онъ размышлялъ о высокихъ предметахъ, о Богѣ, объ авіаціи, о безсмертіи души. Устрица, быть можетъ, размышляетъ о томъ же самомъ. Мы впрочемъ, казались другъ другу какъ будто воскресшими изъ мертвыхъ и все вспоминали наши старые школьные списки. Въ этомъ прибрежномъ городѣ они были пестрые, всѣхъ націй. Айналовъ, Безусъ, Бернарделли, Богоразъ… Лакіеръ, Ласкераки. — Мы передѣлали его въ Раскаряки. — Псима, Псалти, Псалураки…

— Помните Лагудинскаго? Онъ вызвалъ драться одинъ цѣлыхъ три класса: нашъ первый и два вторыхъ, основной и параллельный. И какъ мы ему тогда наклали…

— А Шаповаловыхъ помните? Ихъ было двое: Шаповаловъ-Кривоносъ и Шаповаловъ-Облегченное Удареніе. Шаповаловъ-Кривоносъ былъ мраченъ и любилъ рисовать памятники съ крестами. На памятникахъ онъ выводилъ какъ-то особенно четко: «Здѣсь покоится тѣло генерала отъ инфантеріи Н. П. Шаповалова, павшаго на полѣ брани».

Давнія героическія времена. Мы, гимназисты, ходили биться на кулачки стѣна на стѣну съ уѣздниками, учениками уѣзднаго училища. Они называли насъ Дрышпаками, — оскорбительное имя. Теперь этого имени никто не знаетъ въ городѣ. Помню, однажды, во время «маевки» въ день перваго мая, какъ намъ досталось на орѣхи. Мы бѣжали отъ самыхъ «Дубковъ» до городского сада. Впрочемъ, и у насъ были свои силачи: Дракули-Критикосъ. Онъ вытащилъ однажды лошадь вмѣстѣ съ телѣгой, завязшую въ грязи… Унановъ. Онъ поднималъ одной рукой пятипудовый куль муки…

Послѣ того каждое утро я обходилъ городскіе предѣлы, грязные базары, пустынныя предмѣстья, крутые берега и приморскіе пески, — всѣ тѣ мѣста, гдѣ мы нѣкогда бѣгали и дрались, купались и ловили рыбу. Павелъ Ивановичъ Буковъ, помощникъ класснаго наставника, который служитъ въ гимназіи больше сорока лѣтъ, мнѣ разсказывалъ, что А. П. Чеховъ тоже любилъ дѣлать такіе обходы.

— Какъ только пріѣдетъ, бывало, позоветъ меня, и вмѣстѣ ходимъ по старымъ мѣстамъ. Онъ только посмотритъ и молчитъ и вздыхаетъ…

Другой старожилъ, помоложе, сверстникъ Чехова, разсказывалъ тоже: — Чеховъ любилъ во время прогулокъ вспоминать подвиги дѣтства: «Вотъ здѣсь, — говоритъ, — мы когда-то выворотили полицейскую будку и поставили ее полицеймейстеру Кузовлеву въ сѣни, а потомъ позвонили и убѣжали. Теперь, должно быть, такихъ штукъ никто не дѣлаетъ».

Если бы Чеховъ былъ живъ, мы, быть можетъ, могли бы дѣлать такіе обходы вмѣстѣ…

Таганрогскіе улицы и переулки перемѣнили свои имена. Бывшій Полицейскій переулокъ переименованъ Полтавскимъ, а Ярмарочный — Гоголевскимъ. Одинъ изъ гласныхъ даже предлагалъ назвать Гоголевскимъ именно Полицейскій переулокъ на томъ основаніи, что Гоголь много обличалъ полицію. Бывшая Полицейская улица (тоже Александровская) нынѣ названа Чеховской. На этой улицѣ, во дворѣ, въ маленькомъ флигелѣ, родился Антонъ Чеховъ. Этотъ, флигель даже теперь отдается въ аренду за 10 рублей въ мѣсяцъ. Въ немъ обитаетъ бѣдная вдова. Недавно въ Таганрогѣ образовался Чеховскій кружокъ. Въ видѣ начала этотъ кружокъ полагаетъ нанять у вдовы одну комнату подъ Чеховскій музей. Комнаты, впрочемъ, такія крохотныя, что даже таганрогская память о Чеховѣ, — не больше наперстка, — все-таки не влѣзетъ въ середину. Тѣсно, должно быть, было Антону и братьямъ въ этихъ клѣтушкахъ и дальнихъ задворкахъ…

Переговоры о наймѣ комнаты велись при мнѣ.

— За границей такіе дома ставятъ подъ особую крышу, — сказалъ представитель кружка.

— Вы покроете, — сказала практичная хозяйка: — а кто-нибудь купитъ и развалитъ. — Да вы бы хоть дощечку прибили на воротахъ, — прибавила она. — А то пріѣзжаютъ разные люди, студенты, барышни, ходятъ по улицѣ, не знаютъ, гдѣ этотъ домъ.

Впрочемъ, въ этомъ флигелѣ Чеховы оставались только два или три года. У нихъ было собственное мѣсто на углу Елисаветинской улицы (тоже Конторской) и Донского переулка. Отецъ Чехова, Павелъ, съ братомъ своимъ, Митрофаномъ, построили здѣсь рядомъ по каменному дому. Въ одномъ изъ этихъ домовъ Антонъ Чеховъ воспитался и выросъ. Только передъ его отъѣздомъ въ университетъ, въ 1879 году, Чеховы, нуждаясь въ деньгахъ, заложили этотъ домъ мѣстному обывателю Селиванову за 600 рублей. Послѣ того домъ не былъ выкупленъ. Этотъ домъ истинная Чеховская колыбель. Недавно онъ былъ проданъ еврейскому благотворительному обществу за 5,000 рублей, и въ немъ помѣщается теперь еврейская богадѣльня.

Я посѣтилъ этотъ Чеховскій домъ въ одинъ унылый осенній вечеръ. Въ домѣ было темно и грязно. Вездѣ попадались узкія кровати, старые, неопрятные люди съ сѣдыми бородами, но комнаты остались безъ всякихъ измѣненій. Тотъ же странный полуподвальный входъ и рядомъ деревянное крылечко безъ перилъ, похожее на приставную лѣстницу, тѣ же неожиданныя окна подъ самымъ потолкомъ.

Сосѣдній домъ, построенный Митрофаномъ Егоровичемъ Чеховымъ, до сихъ поръ принадлежитъ его вдовѣ и сыну Владимиру Митрофановичу, двоюродному брату Антона Павловича. Въ этой семьѣ сохраняется культъ имени Чехова. Здѣсь можно услышать много интересныхъ разсказовъ о дѣтствѣ Чехова, о тѣхъ суровыхъ расправахъ, которыя тогдашніе отцы чинили надъ дѣтьми, даже надъ гимназистами. Въ самыя опасныя минуты молодой Антонъ спасался въ сосѣдній гостепріимный домикъ, ибо здѣсь господствовали болѣе мягкіе нравы.

У Владимира Митрофановича на стѣнахъ висятъ портреты А. П. Чехова различныхъ эпохъ. Мнѣ бросился въ глаза одинъ изъ позднихъ портретовъ. Чеховъ стоить на улицѣ передъ своею ялтинской усадьбой. У него впалыя щеки и изнуренный видъ, но онъ улыбается. Передъ нимъ двѣ собаки, бѣлая и черная. Черная собака слѣпая, а бѣлая — глухая. Чеховъ подсвистываетъ черной собакѣ, и она прислушивается, а бѣлая, глухая, бѣжитъ впередъ, какъ ни въ чемъ не бывало. Бѣлая и черная собаки, какъ будто старинная аллегорія, послѣдняя смѣна дня и ночи больного Чехова…

За Чеховскимъ домомъ прежде находился большой пустырь, который въ то время назывался «имѣніе куринаго царя». На краю этого пустыря ютился старикъ, разводившій куръ. Пустырь заросъ бурьяномъ и дикой коноплей. На этомъ пустырѣ Чеховъ съ братьями ловили щегловъ силкомъ «на принаду». Ловля щегловъ на принаду — это южный степной спортъ. Чеховъ увлекался имъ, даже будучи студентомъ. Однако, въ очеркахъ своихъ онъ ни разу не далъ описанія этого хитраго лова. Въ густомъ бурьянѣ ставится заслонъ изъ рогожи, натянутой на двухъ жердяхъ, воткнутыхъ въ землю. Передъ заслономъ на палкѣ привязаны отборные кусты бурьяна и конопли. Сверху повѣшена клѣтка съ пѣвучимъ щегломъ или съ самкой щеглихой для приманки птицъ. Въ заслонѣ прорѣзано квадратное окошечко, а за заслономъ прячется ловецъ, пригнувшись къ землѣ. У него въ рукахъ орудіе лова, — длинная камышина, сажени въ полторы, съ волосянымъ силкомъ на концѣ. Когда щеглы, пролетавшіе мимо, опустятся на бурьянъ рядомъ съ клѣткой, нужно просунуть осторожно камышину сквозь окошечко, навести силокъ на шею ближайшему щеглу и быстро утащить его къ себѣ, потомъ посадить щегла въ приготовленную клѣтку.

Я ловилъ щегловъ на принаду на собственномъ дворѣ, на самомъ краю предмѣстья Новостроенки. Помню, одинъ разъ я поймалъ трехъ щегловъ почти подрядъ.

Часть предмѣстья Новостроенки помѣщалась въ ямѣ. Здѣсь были высокіе тротуары и глубокія канавы, поросшія колючкой. А середина послѣ осеннихъ дождей наполнялась водою, какъ будто рѣка разлилась. Помню, однажды мы сдѣлали плотъ изъ старыхъ боченковъ и попытались отплыть на базаръ, отталкиваясь шестами. Мы завернули за уголъ и тутъ сѣли на мель.

Той лавки на Старомъ базарѣ, гдѣ когда-то торговалъ молодой Антонъ Чеховъ, уже не существуетъ. Исчезли даже другія лавки нашего дѣтства, не менѣе замѣтныя, — лавочка еврея Полтора-Жида; его называли такъ «по уличному» за огромный ростъ. Лавка Ивана Капусты. У него была вывѣска надъ дверью «Продажа чаю, сахару. И. Капусты». Знаки препинанія стерлись. И мы дерзко заходили въ лавку и требовали послѣдняго продукта. Старый Капуста бросался на насъ съ кнутомъ.

Срытъ съ мѣста также «Ляховъ дворецъ», съ разнокалиберными окнами, пріютъ городскихъ босяковъ. Въ этомъ домѣ обиталъ въ числѣ прочихъ портной Иванъ Малый, на дѣлѣ очень большой и несуразный мужчина. Онъ дешево шилъ и чинилъ одежду для бѣдныхъ гимназистовъ. Но часто послѣ починки сѣрыя гимназическія брюки попадали въ закладъ за кабачную стойку. Потомъ ихъ приходилось выкупать за лишній полтинникъ въ счетъ будущей платы.

А школа Булавы существуетъ до сихъ поръ. И содержитъ ее тоже дочь старика Булавы. По уличному школа прежде называлась: «Команда Булавы».

Въ бывшей Петровской крѣпости разрыты и засыпаны старинныя землянки. Онѣ лѣпились когда-то на полуподъемѣ крѣпостной горы и зарывались въ бурую глину, какъ норы. Здѣсь ютились бродяги и прятались въ землю отъ зимняго ненастья, какъ суслики. Владѣльцы землянокъ теперь переведены за городъ къ кладбищу. Тамъ выросъ новый поселокъ. У него выразительное имя: «Собачій хуторъ». Впрочемъ, городъ Таганрогъ въ общемъ пріобрѣлъ чинный видъ. На углу Петровской улицы уже не стоитъ Платоша Дуракъ, босой, въ порткахъ и рубахѣ. По твердой мостовой не пробѣжитъ Чепурушка, безъ юбки и въ соломенной шляпѣ съ живыми цвѣтами. Она жила на кладбищѣ, а цвѣты собирала въ полѣ. Мы, ребятишки, бѣгали за нею стадами.

Правда, подальше отъ центра бродятъ попрежнему задумчивыя свиньи и роются въ грязи. Но даже для свиней минувшіе годы принесли измѣненіе. Ибо ихъ рыло стало короче и завернулось вверхъ, къ небесамъ. Здѣсь нѣтъ никакого иносказанія, но если хотите, — вліяніе культуры. Нѣкоторая примѣсь англійской крови, іоркширской и беркширской, попала въ жилы простого россійскаго свинства. У іоркширскихъ свиней, какъ извѣстно, рыло короче и завернуто кверху.

Старый городской садъ, давняя таганрогская гордость, весь вырубленъ подъ корень и снова засаженъ молодыми деревьями. Говорятъ, весною въ немъ, какъ прежде, зелено и тѣнисто. Но я тщетно ищу старыхъ вѣтвистыхъ деревьевъ, подъ которыми когда-то любилъ отдыхать Александръ I. Исчезла низкая рѣшетка, черезъ которую въ «платные» дни мы такъ ловко перепрыгивали внутрь. Вмѣсто нея высокая кирпичная стѣна. Даже знаменитыя «каменныя бабы», собранныя съ ближнихъ степныхъ кургановъ, исчезли съ улицы. Онѣ убраны въ дворъ городской библіотеки. Я сдѣлалъ имъ визитъ. Онѣ стоятъ тамъ чиннымъ кругомъ, высокія, прямыя и толстыя, сложивъ руки на поясѣ; съ перваго взгляда я принялъ ихъ было за прежнюю городскую управу, которая внезапно воскресла, а потомъ окаменѣла.

Старый городской театръ почти не измѣнился, но въ немъ ставятъ теперь новыя, скучныя пьесы, Рышкова, Потапенки, даже «Анфису» Леонида Андреева. А помню я былые восторги. По имени актрисъ и пѣвицъ составлялись партіи. Были, напримѣръ, Шероховисты и Біазисты. Они давали другъ другу кулачныя битвы, тутъ же у входа. Въ то время еще не было ни газетъ, ни театральныхъ рецензій. Вмѣсто газеты по городу бѣгалъ подростокъ, длинноногій и всезнающій. Его такъ и звали: изустная газета. Помню, одинъ разъ Біазисты со злобой въ глазахъ два дня ловили его, чтобы избить за непочтительный отзывъ, и послѣ упали духомъ и вмѣсто него поймали и избили другого…

Только дальній конецъ предмѣстья Новостроенки, у самаго моря, еще сохраняетъ упорно прежніе нравы. Тамъ улицы не мощены, и какъ прежде утонешь въ грязи. Въ городѣ есть молодые люди, а на Новостроенкѣ попрежнему парни. Каждый вечеръ, окончивъ работу, «молодые люди» выходятъ на Большую Улицу вмѣстѣ съ дѣвицами и гуляютъ по тротуарамъ черной лавой, гуще, чѣмъ на Невскомъ. Это новая мода. Прежде рабочіе юноши не выходили на главную улицу. Парни держатся дома по-старому. Зато они не выносятъ, чтобы къ ихъ дѣвицамъ приходили чужіе на улицу въ гости. Если поймаютъ чужого, его подвергаютъ древнему наказанію, освященному обычаемъ. Сажаютъ на заборъ и принуждаютъ пѣть: кукуреку. Заставляютъ «плавать въ пыли», т. е. ползать на брюхѣ среди пыльной дороги. Въ числѣ другихъ удостоился пѣть на заборѣ бывшій городской голова, весьма извѣстный въ Таганрогѣ… Жители до сихъ поръ вспоминаютъ и смѣются. На Новостроенкѣ еще поютъ старыя мѣстныя пѣсни:

Въ Таганрогѣ огонь горитъ,

А въ Ростовѣ видно…

Какъ далеко отразились въ творчествѣ Чехова воспоминанія дѣтства, слѣды этой оригинальной таганрогской обстановки, шумъ торговли, разгулъ контрабанды, смѣшеніе племенъ, запахъ южнаго моря, приволье степей? Мнѣ кажется, меньше, чѣмъ можно было ожидать. Пейзажъ и природу русскаго юга, море и степь и разгулъ принесъ въ литературу другой писатель, буйный волжанинъ, Максимъ Горькій. Антонъ Чеховъ, «человѣкъ съ моря» (правда, только съ Азовскаго моря), вышелъ какимъ-то чудомъ писателемъ средней Россіи. Пейзажъ и природа, чувства и мысли Чехова принадлежатъ средне-русской полосѣ; Петербургъ, Москва, подмосковная деревня, «Вишневый садъ», «Мужики», «Въ оврагѣ», фабрика Хрыминыхъ и К°, «Три сестры», «Дядя Ваня». Все это сѣверъ, сложный и смутный, полный унылой прелести, блѣдныхъ красокъ и мягкихъ оттѣнковъ. Южныя краски, даже въ Таганрогѣ и въ Одессѣ, рѣзче, грубѣе и ярче.

Однако собственно таганрогскій пейзажъ и обстановка, старые городскіе разсказы, анекдоты и случаи изъ дѣйствительной жизни вкраплены въ творчествѣ Чехова, особенно въ раннемъ періодѣ, отдѣльными островками и цѣлыми кусками.

Разсказъ «Огни» — это разсказъ таганрогскій по всей картинѣ и по дѣйствующимъ лицамъ. Здѣсь даже попадается одно изъ южныхъ словечекъ, рѣдкихъ вообще у Чехова: «Греки Пендосы». Точно такой же таганрогскій очеркъ: «Степь». Малая Нижняя улица туда къ выгону, гдѣ стоитъ «красный домичекъ» въ глубинѣ широкаго двора, это именно и есть предмѣстье Новостроенка. Курганы и каменныя бабы; ночная птица, которая выкликаетъ: «сплю, сплю, сплю»; уменьшительное Ера отъ Егоръ (въ Таганрогѣ говорятъ даже Жора. Дѣда Чехова звали Егоромъ); зернистая икра въ жестянкѣ, которой отецъ Христофоръ угощаетъ болящаго, — все это характерное, таганрогское. Въ то время икра стоила дешевле и была доступна сравнительно небогатымъ людямъ. Теперь и въ Таганрогѣ фунтъ икры стоитъ четыре рубля.

Десять рублей въ мѣсяцъ за столъ и квартиру для пріѣзжаго гимназиста, въ родѣ Егорушки, въ то время было на Новостроенкѣ довольно обычной платой. Теперь дешевле 25 рублей невозможно устроиться.

«Палата № 6» — это таганрогскій сумасшедшій домъ.

Изъ раннихъ разсказовъ — «Холодная кровь», «Бракъ по разсчету», — это случаи изъ Таганрогской жизни. Въ то время Чеховъ еще пріѣзжалъ на родину каждое лѣто, и ему приходилось даже терпѣть нареканія отъ близкихъ за свою литературную нескромность. Въ разсказахъ нѣтъ ничего обиднаго, но провинція не любитъ, чтобы ее «выводили».

«Хирургія» — тоже таганрогское приключеніе. Старый дьяконъ съ зубною болью, высокій, коренастый старикъ, живъ до сихъ поръ. Фельдшеръ «хирургъ» уже умеръ. Фамилія у него была характерная: Довбило. Жаль, что она не могла попасть въ разсказъ Чехова.

«Лошадиная фамилія» — тоже таганрогскій анекдотъ, хотя и измѣненный. Въ Таганрогскомъ округѣ были два обывателя, довольно зажиточныхъ и видныхъ, Жеребцовъ и Кобылинъ. Имъ какъ-то случилось заѣхать одновременно въ ту же гостиницу, и ихъ записали на доску рядомъ особенно крупными буквами. Я помню, надъ этимъ смѣялись во всемъ Таганрогѣ.

У Чехова попадаются и другія знакомыя фамиліи изъ Таганрога и окрестностей: Нескубинъ, Иловайскій, Костюковъ.

«Левъ и Солнце» — это таганрогскій случай, разсказанный при томъ безъ всякихъ измѣненій. Прекрасные стихи:

Въ знакъ дружбы двухъ монархій Россіи и Ирана,

Изъ уваженья къ вамъ, почтеннѣйшій посолъ,

Я радъ бы самъ себя распластать, какъ барана,

Но, извините, я — оселъ, —

дѣйствительно, посланы были во почтѣ честолюбивому городскому головѣ.

«Дядя Ваня». Такъ звали въ семьѣ Чеховыхъ одного почтеннаго и пожилого родственника. Когда въ таганрогскомъ театрѣ давали эту пьесу, дѣйствительный «Дядя Ваня», въ общемъ совершенно чуждый литературѣ, отправился въ театръ, но на этотъ разъ былъ разочарованъ. Пьеса не имѣла ничего общаго съ Таганрогомъ.

О «Человѣкѣ въ футлярѣ» я разскажу ниже.

Впрочемъ, за послѣднія 30–35 лѣтъ со времени дѣтства Чехова общество таганрогское измѣнилось почти до неузнаваемости. Въ то время вездѣ преобладали греки. Въ городѣ пользовалась извѣстностью старая шутка, русско-греческая:

Присло Аверино,

Принесло немного вино;

Присло Ласкири,

Принесло немного сыри;

Присло Краса;

Принесло немного колбаса;

Присло Дросси,

Все поставило на подносѣ;

Присло Попандопуло

И все полопало.

Даже въ рабочемъ народѣ было много грековъ, хотя, подъ вліяніемъ людского притока съ сѣвера, они быстро русѣли. Я помню такія имена:

По книгамъ Ликіардопуло, а по-уличному Лонцовъ.

По бумагамъ Димитраки, а по-уличному «Кнышъ».

Самое видное мѣсто среди городскихъ богачей и нотаблей занимали два старика. Они носили одно и то же имя: Маркъ, и потому въ просторѣчіи назывались «двѣ Марки». Маркъ Вальяно и Маркъ Варваци. Маркъ Вальяно достаточно извѣстенъ по таможенному процессу. О немъ ходили цѣлыя легенды чудовищнаго неприличія, особенно, если принять во вниманіе его преклонный возрастъ. Маркъ Варваци происходилъ изъ семьи корсаровъ. Въ полуофиціальной исторіи города Таганрога, составленной П. П. Филевскимъ въ память двухсотлѣтія и изданной на средства города, сказано:

«Основателемъ Греческаго монастыря (1814 г.) былъ Иванъ Андреевичъ Варвацій, надворный совѣтникъ. Этотъ Варвацій былъ корсаромъ у себя въ Греціи, но съ заключеніемъ Кучукъ-Кайнарджійскаго мира прибылъ въ Россію, гдѣ былъ принятъ очень радушно, и ему были даны въ Астрахани рыбные промыслы, гдѣ онъ быстро нажилъ огромное состояніе. Это былъ человѣкъ щедрый, онъ много дѣлалъ добра, быть можетъ, желая загладить на старости лѣтъ свои корсарскіе грѣхи».

Старожилы говорятъ, что у стараго Ивана Варваци одно ухо было отрѣзано, — слѣды турецкаго плѣна.

Маркъ Варваци приходился внукомъ старому корсару. Онъ не основывалъ монастырей, но послѣ смерти своей оставилъ нѣсколько незаконныхъ дѣтей различныхъ фамилій, которымъ досталась значительная часть наслѣдственнаго состоянія.

Иванъ Варваци скупилъ за безцѣнокъ обширныя земли на берегу моря и заселилъ ихъ всякаго рода бѣглыми людьми (по такъ называемой Бѣглицкой косѣ). Эти поселенцы стали потомъ крѣпостными рода Варваци. Крѣпостническіе нравы въ Таганрогѣ были нисколько не мягче, чѣмъ въ средней Россіи. Мой старый пріятель, потомокъ крѣпостной семьи этого корсарскаго рода, особенно много разсказывалъ мнѣ о младшемъ братѣ Марка Варваци, Кузьмѣ. У Кузьмы Варваци была огромная дворня. Въ его домѣ все дѣлалось по расписанію, въ назначенное время — раскрывались ставни, поднимались жалюзи, вытирались полы. Малѣйшее отступленіе отъ правилъ или опозданіе вызывало кулачную расправу владѣльца. Кузьма Варваци былъ скоръ на руку и даже не разспрашивалъ. Подскочитъ и окровянитъ. Его лакеи постоянно ходили съ разбитыми лицами. Но если потомъ, въ болѣе спокойную минуту, лакею удастся доказать свою невиновность, полученныя плюхи засчитывались ему впередъ. Для этого велся особый реестръ, гдѣ каждый слуга имѣлъ активъ и пассивъ въ мордобойной монетѣ. Незадолго до освобожденія одинъ изъ лакеевъ, наскучивъ этими зачетами, своеобразно отомстилъ хозяину. У Кузьмы Варваци былъ дорогой сервизъ саксонскаго фарфора, который вынимался только въ особо торжественныхъ случаяхъ. Въ день именинъ хозяина вѣроломный лакей, принявъ отъ дворецкаго большой подносъ, уставленный фарфоромъ, сталъ подниматься по лѣстницѣ и вдругъ грохнулъ его съ площадки внизъ У него былъ значительный активъ полученныхъ и неоплаченныхъ плюхъ, и онъ сослался на него, чтобы избавиться отъ наказанія.

Послѣ отмѣны крѣпостного права Кузьма Варваци круто измѣнился. Онъ сталъ необыкновенно вѣжливъ, обращался къ слугамъ на «вы» и даже не возвышалъ голоса. Мѣста у него цѣнились, ибо онъ платилъ хорошее жалованье.

Теперь Таганрогъ обрусѣлъ. Онъ сталъ приличнѣе и грамотнѣе. Въ городѣ имѣется шесть среднеучебныхъ заведеній, не считая двухъ большихъ училищъ съ программой прогимназій. Общее число учащихся въ этихъ восьми заведеніяхъ достигаетъ трехъ тысячъ. Для городского населенія въ 50.000 (по послѣдней переписи) это сравнительно много.

На городскихъ выборахъ недавно побѣдили обновленцы. Я былъ на засѣданіяхъ. Дума собиралась въ полномъ составѣ, безъ абсентеистовъ, и рьяно голосовала: «да» и «нѣтъ», двигая стульями. Даже въ Маленькомъ клубѣ за карточной игрой заговорили о водопроводѣ.

Ибо водопроводъ — это городская мечта. Городъ до сихъ поръ пьетъ воду изъ колодцевъ, что возлѣ тюрьмы. Ее поднимаютъ наверхъ довольно нехитрымъ механическимъ приспособленіемъ. Оттого въ просторѣчіи вода эта называется «машинной водою». Каждая бочка машинной воды стоитъ полтинникъ. Впрочемъ, обыватели привыкли. Помню, когда мы въ первый разъ попали въ Петербургъ послѣ нашего машиннаго пойла, мы заболѣли желудкомъ отъ невской воды. Однако, въ то время невская вода была не то, что теперь. По словамъ Менделѣева, сказаннымъ на лекціи въ университетѣ, она занимала одно изъ первыхъ мѣстъ въ Европѣ по своей чистотѣ.

Къ чести Таганрога — въ немъ никогда не было отдѣла союза русскаго народа. Эта идіосинкразія заходитъ довольно далеко. Чиновники изъ союзниковъ, получая переводъ въ Таганрогъ, вмѣстѣ съ тѣмъ получаютъ инструкцію: — Оставьте политику. Тамъ это не подходитъ.

Новыя птицы, новыя пѣсни. Надя Сигида незабвенной памяти, которая умерла на каторгѣ подъ розгами и о которой мнѣ приходилось писать раньше, была прежде въ Таганрогѣ учительницей городской школы. Подруги ея уцѣлѣли и до сихъ поръ свято чтутъ ея память. Но, рядомъ со скромными городскими и церковно-приходскими школами, на Митрофаніевской площади выросла, можно сказать, цѣлая женская академія, точнѣе говоря, — четырехклассная школа съ программой прогимназій. Она помѣщается въ собственномъ домѣ въ три этажа среди обширнаго двора. Въ ней учится больше 500 ученицъ, все городская бѣднота. Окончивъ эту школу, можно поступить въ шестой классъ гимназіи.

Новыя пѣсни, новые люди…

— А есть ли у васъ политическія партіи? — спросилъ я почти въ шутку одного стараго знакомца.

Онъ немного подумалъ и сказалъ нерѣшительно: — Есть соціалъ-демократы. — Потомъ быстро поправился: — Нѣтъ, не такъ… Есть много хорошихъ рабочихъ, умныхъ, сознательныхъ…

И тотчасъ же снова прибавилъ, уже съ нѣкоторой гордостью: — У насъ не было ни разу еврейскаго погрома.

Я молча слушалъ.

— Въ то время у насъ велась большая пропаганда. Въ іюлѣ и въ августѣ передъ манифестомъ 17 октября въ «Дубкахъ» можно было подъ каждымъ деревомъ найти кружокъ. Пять или шесть рабочихъ, а посрединѣ студентъ или барышня. Они слушаютъ, она объясняетъ. Въ то время много сдѣлали.

Я слушалъ со страннымъ, смѣшаннымъ чувствомъ.

— А что, Никита живъ? — спросилъ я неожиданно.

— Какой Никита?

— И еще Василій изъ перваго кружка.

— Какъ ихъ фамиліи? — спросилъ знакомецъ съ нѣкоторымъ любопытствомъ.

Но я забылъ фамиліи и помнилъ только имена. И также помнилъ всю обстановку этого перваго кружка. Ибо лучше признаться сразу и безъ всякой утайки. Эта пропаганда, надъ которой теперь иные смѣются, получила начало именно въ наше далекое время. Мнѣ стыдно сказать, сколько лѣтъ отроду было первымъ пропагандистамъ. Ихъ было двое, и вмѣстѣ обоимъ было лѣтъ тридцать. Они долго старались составить кружокъ, но сначала все не удавалось. Попадался народъ неподходящій, пьяницы, хвастуны, плохіе работники, разные авантюристы, которыхъ въ народной средѣ не меньше, чѣмъ въ интеллигентной, вдобавокъ — люди пожилые. Съ ними иногда выходило и смѣхъ, и горе. Попробуй, растолкуй школьному сторожу, латышу и малограмотному, что такое классовый интересъ. И вдругъ, наконецъ, напали почти неожиданно на настоящую жилу. Никита и его братъ, Василій, и два Семена, рабочіе съ литейнаго завода въ предмѣстьѣ Касперовкѣ. Они были такіе же молодые, наивные, какъ мы сами, непьющіе, степенные, весь заработокъ они приносили домой и отдавали матерямъ. Кстати сказать, мать Никиты и мать Василія обѣ приняли живое участіе въ кружкѣ. Жалко, что я позабылъ ихъ имена. Мать Никиты была высокая, нѣсколько грузная, съ медленными движеніями. Она садилась на лавку, подперши щеку рукой, и слушала «чтеніе», внимательно, какъ въ церкви… Мать Василія была нервная, сухая. Она все суетилась, кипятила самоваръ и жарила лепешки, потомъ выскакивала на дворъ покараулить, нѣтъ ли подъ окнами «шпыней». Но въ то время на тихой Касперовкѣ о шпыняхъ не было помину. — Однимъ словомъ, Марѳа и Марія.

Работа на заводѣ производилась, какъ тогда говорили, въ длинную смѣну: 24 часа работы, потомъ столько же отдыха. Чтеніе начиналось къ вечеру послѣ продолжительнаго отдыха, и продолжалось часа два или больше. То, что мы читали, было высоко-невинно. Политическая экономія по Миллю, исторія — по Костомарову, Крестьянская война въ Германіи, «Что дѣлать?» Чернышевскаго. А еще грамматика и ариѳметика. И въ сущности говоря, нашъ кружокъ былъ скорѣе не революціонный, а мирнообновленческій, что ли. Но слушатели были захвачены всецѣло. Я помню ясно и ярко эти наивныя проявленія духовнаго восторга. Особенно, «Что дѣлать?». «Сны Вѣрочки» были для этихъ молодыхъ слесарей какъ будто евангеліе. Наше собственное евангеліе были скорбныя и страстныя «Историческія письма» Лаврова-Миртова. Они призывали насъ платить за «Цѣну прогресса», и многіе изъ насъ заплатили…

Кружокъ сталъ расти, раздвоился и далъ отростокъ. Боюсь все-таки, что эта мирная идиллія какъ-нибудь окончилась бы забастовкой на заводѣ. Но пропагандистовъ скоро убрали. Рабочіе остались цѣлы, и послѣ того я больше не зналъ, что съ ними сталось. Однако, всѣ позднѣйшіе кружки, и чтенія подъ старыми деревьями въ «Дубкахъ», посаженными еще при Петрѣ Великомъ, тянутся, какъ вѣтви отъ этого перваго зеленаго ствола.

Теперь Никитѣ и Василію было бы лѣтъ по пятидесяти. Мнѣ не пришлось разыскать ни того, ни другого. Но о Никитѣ я узналъ. У него есть теперь своя мастерская, станки и инструментъ и тридцать человѣкъ подручныхъ. Впрочемъ, онъ сохранилъ человѣческій образъ и не обсчитываетъ своихъ мастеровъ по субботамъ. Въ домѣ у него можно найти журналы и газеты. Подручные его — почти все молодежь. Въ 1905 г. считались передовыми и сами себя называли эс-деками. Своего хозяина они называли «буржуемъ», но до крупной ссоры не доходило ни разу.

* * *

Лучшіе годы моего дѣтства и юности прошли въ таганрогской гимназіи. Въ русской литературѣ есть много описаній классической гимназіи. Самое яркое сдѣлано недавно В. Г. Короленко въ его «Запискахъ моего современника».

Учитель Лотоцкій съ его желто-краснымъ попугаемъ, жирный Егоровъ, французъ Лемпи, нѣмецъ Кранцъ, — все это останется надолго, собранное вмѣстѣ въ терпкій, одуряющій букетъ.

Классическое образованіе, латинскія и греческія extemporalia, грамматическія правила въ стихахъ по средневѣковому образцу:

Panis, piscis, crinis, finis,

Ignis, lapis, pulvis, cinis…

На выпускномъ экзаменѣ все-таки иные ученики не умѣли даже читать по греческимъ удареніямъ. Мы выносили изъ этой учебы только неистребимую ненависть ко всему классическому міру. Этой ненавистью было насквозь пропитано русское общество. Уже въ зрѣломъ возрастѣ, послѣ Гиббона, Моммзена и Грота, я все-таки сохранилъ старое предубѣжденіе противъ античной древности. Только въ Римѣ, подъ высокими арками Большого водопровода, на плитахъ Аппіевой дороги, которыя не истерлись даже подъ копытами двадцати поколѣній средневѣковыхъ итальянскихъ ословъ, передъ кипарисами Адріановой виллы и колоннами форума, я излѣчился отъ этого предубѣжденія. Тамъ, блуждая въ толпѣ безчисленныхъ статуй, бѣлыхъ, торжественно-важныхъ, — столь непохожихъ на черныхъ и юркихъ живыхъ итальянцевъ, — научаясь признавать издали, какъ старыхъ знакомыхъ, Адріана и Августа, Сократа и Сенеку, я понялъ, наконецъ, какъ много силы и гордой красоты заслонили отъ нашихъ глазъ старые, злые педанты съ ихъ ветхой грамматикой.

Лысый чиновникъ въ вицмундирѣ, запачканномъ мѣломъ, какъ представитель аѳинской республики… Съ этой фигурой можетъ сравниться только другая, новѣйшая, — жирный погромщикъ съ резиной въ рукѣ, какъ поборникъ христіанства. Первая фигура — педагогическая, а вторая — политическая, но обѣ стоятъ другъ друга.

Наша таганрогская гимназія была до смѣшного похожа на ту, что описана у Короленки. Какъ будто всѣхъ этихъ учителей чеканили дюжинами изъ тусклаго олова по одной и той же казенной формѣ.

Учитель ариѳметики и географіи Крамсаковъ, съ длинными повисшими усами. Мы называли его: «Китайскій императоръ». Онъ отмѣчалъ уроки ногтемъ по книгѣ: отседова — доседова.

— Иванъ Ѳедоровичъ, это немного много!..

— Хо-хо-хо! Что же, немного или много?..

Пуститъ густой смѣхъ, какъ будто въ бочку, развеселится и сбавитъ. А намъ того и надо.

Иногда Иванъ Ѳедоровичъ пускался въ объясненіе урока.

— Теперь возьмите итогъ и раздѣлите пополамъ.

— Иванъ Ѳедоровичъ, мало — пополамъ…

— Ну, ну, возьмите третью половину…

— Иванъ Ѳедоровичъ, почему пухъ поднимается кверху?

— Молчите, вѣтромъ уноситъ.

— А воздушный шаръ?

— Молчите, безъ обѣда оставлю!..

Учитель алгебры и физики Островскій, длинный, какъ жердь. Онъ женился по любви на маленькой, круглой женщинѣ. Мы называли эти пару: «касательная къ кругу».

Его одного въ отдѣльности мы называли: Дылдой или Долдономъ. Дылдой — если «объясняетъ», Долдономъ — если «спрашиваетъ». Мы любили угадывать по его внѣшнему виду, какой онъ сегодня, — Дылда или Долдонъ, даже ставили закладъ, т. е. держали пари.

— Идетъ, идетъ!..

— Летитъ!..

— Прется!..

— Ну, какой сегодня?

— Кажется, Дылда.

— Ой, нѣтъ, Долдонъ.

— Нѣтъ, Дылда!

— Ей-Богу, Долдонъ!.. Ставлю копейку.

— Держу: — Дылда!

— Богоразъ, къ доскѣ!..

Вотъ тебѣ и Дылда… Смотришь: въ журналѣ стоитъ единица. Ибо Долдонъ разсыпалъ единицы щедрой рукою. Въ утѣшеніе мы сложили о немъ стихи:

Есть у насъ еще одинъ,

Ростомъ будетъ въ пять аршинъ,

Не успѣетъ сѣсть за столъ,

Какъ стоитъ въ журналѣ колъ.

Учитель чистописанія, Егоръ Андреевичъ Овсянниковъ, вѣчный женихъ:

Егорушка-чистота

Купилъ лошадь безъ хвоста,

Поѣхалъ жениться…

Учитель греческаго языка, Зикосъ. Онъ считался однимъ изъ столповъ гимназіи. То былъ грекъ изъ Ѳессаліи, высокаго роста и сердитаго вида. Мы говорили о немъ, что онъ былъ клефтомъ въ горахъ македонскихъ и бѣжалъ отъ ареста. Я не знаю точнаго значенія слова клефтъ по-новогречески, но по-древнегречески оно означаетъ просто: воръ. Иногда мы составляли древнегреческую фразу съ этимъ словомъ и просили нашего Зикоса перевести ее. Вмѣсто отвѣта онъ сверкалъ глазами и ругался по-гречески.

По-русски Зикосъ говорилъ изъ рукъ вонъ плохо. Помню, однажды въ классѣ онъ сталъ намъ объяснять значеніе слова эфебъ (юноша) и дошелъ даже до жестовъ, довольно неприличныхъ.

Впрочемъ, Зикосъ мало заботился о такихъ объясненіяхъ. Онъ думалъ только о томъ, какъ бы скорѣе собрать денегъ и уѣхать въ Грецію. Онъ бралъ взятки съ учениковъ и съ экстерновъ, открыто, съ блескомъ и въ оптовыхъ размѣрахъ. Бралъ и не находилъ въ этомъ ничего худого: — Худо, зачѣмъ худо?.. Тебѣ хорошо, мнѣ хорошо…

Онъ говорилъ намъ въ классѣ на своемъ полугреческомъ жаргонѣ:

— Dikaiosune (справедливость) и sofrosune (скромность) — это одна глупости. Надо — chremate (деньги)…

Законоучитель, отецъ Федоръ Покровскій, соборный протоіерей, блестящій и внушительный. Онъ мало обращалъ вниманія на уроки и въ классѣ читалъ газету. Чтобы не отрывать его отъ чтенія, ученики жарили катехизисъ подъ рядъ съ вопросами и отвѣтами. Важно было не останавливаться. Въ промежуткахъ отецъ Ѳедоръ любилъ умствовать съ учениками, даже съ иновѣрцами.

Монтанружъ, Стаканъ Карлычъ, классный надзиратель, тоже швейцарскій французъ, какъ Лемпи, тоже полный разсказовъ, только нажми настоящую пружину.

Все чинодралы, а не педагоги, по энергичному выраженію Чехова.

У В. Г. Короленки были все-таки свѣтлыя воспоминанія, — Авдіевъ, Игнатовичъ, Балмашевскій, старый священникъ Овсянкинъ, даже директоръ Долгоноговъ, важный, суровый, прямой.

У насъ, ей Богу, некого помянуть добрымъ словомъ. Мы отошли отъ 60-хъ годовъ еще на десять лѣтъ и, можно сказать, побили рекордъ классическаго оцѣпенѣнія. Чтобы не быть голословнымъ, приведу нѣсколько цитатъ изъ той же книги Филевскаго, а также изъ другой: «Очерки изъ прошлаго таганрогской гимназіи», его же. Надо замѣтить, что П. П. Филевскій — учитель той же гимназіи и человѣкъ, можно сказать, ультра-благонамѣренный. Его безпристрастное свидѣтельство тѣмъ болѣе драгоцѣнно.

«То было время самаго строгаго школьнаго режима, время безпощаднаго господства классицизма. Двѣ или три ошибки въ греческомъ или латинскомъ переводѣ исключали возможность получить удовлетворительную отмѣтку на экзаменѣ…»

«Дѣло реорганизаціи началось съ безпощадной строгостью. Въ два года гимназія была разогнана. Неумѣренные ревнители, вырывая плевелы, повырвали и лучшіе колосья. Даровитыхъ, выдающихся учениковъ не стало, какъ сквозь землю провалились. Были вопіющіе примѣры. Четвертый классъ имѣлъ 42 ученика, а черезъ два года подъ прессомъ древнихъ языковъ осталось только 16. Вновь наѣхавшіе воспитанники нѣсколько замаскировали это избіеніе младенцевъ…»

«Общество относилось къ гимназіи не всегда дружелюбно и не съ достаточнымъ уваженіемъ…. Доблестями моральными педагогическій персоналъ едва ли отличался… Доносы продолжались именные и безыменные, хотя на нихъ перестали обращать вниманіе. Были также доносы, въ которыхъ педагогическій совѣтъ обвинялся въ неблагонадежности, между прочимъ, и потому, что въ засѣданіяхъ совѣта курятъ, не обращая вниманія, что въ учительской комнатѣ виситъ икона и портретъ государя. На этотъ доносъ послѣдовалъ отвѣтъ въ томъ смыслѣ, что патріотизмъ — прекрасное чувство, но прикрывать имъ свои личныя искательства преступно…»

Эти цитаты можно было бы умножить вдвое и втрое.

Самыя выдающіяся фигуры нашей гимназіи въ то время были директоръ Рейтлингеръ и инспекторъ Дьяконовъ. Рейтлингеръ, Эдмундъ Рудольфовичъ, директоръ-громовержецъ, нѣмецъ изъ истинно-русскихъ, «строго-консервативныхъ взглядовъ», по словамъ Филевскаго. Онъ былъ человѣкъ огромный и тучный и по-своему довольно добродушный. Въ 1876 году онъ получилъ чинъ дѣйствительнаго статскаго совѣтника. Послѣ того съ нимъ стало легче ладить. Стоило только въ трудную минуту ловко ввернуть: «ваше превосходительство».

До Дьяконова инспекторомъ былъ около года А. А. Воскресенскій-Брилліантовъ. Тоже фигура престранная. По словамъ Филевскаго:

«Онъ на каждомъ шагу чудилъ и забавлялъ гимназистовъ. Порывисто поворачивался, гримасничалъ. Онъ былъ очень красивъ собой, на урокахъ часто отходилъ въ уголъ или за классную доску, смотрѣлъ въ маленькое зеркальце, которое всегда носилъ съ собою; расчесывалъ роскошную русую бороду и улыбался себѣ въ зеркало. Странно держалъ себя и внѣ стѣнъ гимназіи; въ театрѣ, напримѣръ, его часто останавливали, такъ какъ онъ, сидя въ партерѣ, клалъ на полъ орѣхи, раздавливалъ ударомъ каблука и кушалъ. Бывали случаи, когда въ самомъ патетическомъ мѣстѣ драмы раздается трескъ. Это инспекторъ кушаетъ орѣхи. Кое-какъ его терпѣли до года. Послѣ него былъ назначенъ инспекторомъ А. Ѳ. Дьяконовъ».

Дьяконовъ, какъ сказано, былъ прообразъ «Человѣка въ футлярѣ». Въ этомъ Чеховскомъ разсказѣ много таганрогскаго колорита, вплоть до любимаго таганрогскаго ругательства: «Ступай къ чертям собачьимъ». Дьяконовъ былъ тщедушный человѣкъ, въ сѣромъ пальто и сѣрыхъ прюнелевыхъ ботинкахъ. Объ этомъ пальто въ низшихъ классахъ ходили легенды. Говорили, что въ его воротникъ вшита змѣиная кожа головою къ спинѣ, и что благодаря этому Дьяконовъ имѣетъ возможность видѣть сзади.

Таганрогъ — городъ жаркій и очень пыльный. Одно спасеніе въ старомъ саду. Но гимназистамъ позволялось оставаться въ саду только до девяти часовъ. Съ половины девятаго «человѣкъ въ футлярѣ» вынималъ изъ кармана часы въ чехольчикѣ и принимался шнырять по аллеямъ, разыскивая преступниковъ. Спрятаться отъ него нельзя было нигдѣ. Сейчасъ же отыщетъ, молча подведетъ къ фонарю, сунетъ подъ носъ часы и сдѣлаетъ жестъ рукою: — «Уходи, куда хочешь, или домой, или въ гимназію подъ арестъ».

Я приведу въ дополненіе нѣсколько новыхъ цитатъ изъ того же неистощимаго Филевскаго:

«Онъ былъ строгій службистъ, строгій къ себѣ самому и къ другимъ людямъ…»

«Молодыхъ учителей поучалъ и даже распекалъ съ большей смѣлостью, чѣмъ директоръ. Очень не любилъ молодыхъ либераловъ. Изъ его изреченій можно было бы составить огромный кодексъ морали…

Былъ однажды случай, что онъ ударилъ по физіономіи дерзкаго мальчика перваго класса… Онъ сказалъ директору: „Драться, конечно, не слѣдовало, ибо это незаконно. Но я побилъ, и не раскаиваюсь. Позвольте мнѣ отпускъ, я поѣду къ попечителю“. Онъ съѣздилъ къ попечителю, вернулся назадъ, и послѣдствій инцидента не было».

«Одно время онъ состоялъ старшиной клуба. Дамы во время баловъ потребовали его устраненія, хотя онъ и былъ кавалеръ, т. е. не женатъ, ибо онъ отпускалъ въ уборныя счетомъ пудру, булавки и мыло туалетное. Въ своей частной жизни онъ былъ аккуратенъ до скупости. Былъ большой юдофобъ (ну, разумѣется!..)».

У «человѣка въ футлярѣ» была одна слабость, которой Чеховъ не коснулся. Онъ страстно любилъ гонять голубей. Изъ-за его голубей я имѣлъ много непріятностей. Дѣло въ томъ, что мы жили рядомъ, крыша въ крышу, и я тоже водилъ голубей. Почти всѣ гимназисты низшихъ классовъ водили голубей. Многіе мѣщане и чиновники были тоже завзятыми голубятниками. У меня было паръ десять, у Дьяконова гораздо больше.

Голуби у нашихъ голубятниковъ бывали разные, турмана и волохатые и даже маленькіе египетскіе.

У Дьяконова былъ одинъ необыкновенный «ленчистый» голубь, весь бѣлый съ желтыми крыльями, въ сизыхъ подпалинахъ, въ «лентахъ». Этого голубя цѣнили въ пять рублей.

Послѣ обѣда возьмешь бывало палку съ тряпкой, намотанной на концѣ, взлѣзешь на крышу и начнешь голубей шугать. Глядишь, а Александръ Ѳедоровичъ тоже лѣзетъ на крышу рядомъ и погонялка въ рукахъ, но онъ машетъ этой погонялкой не на голубей, а на меня.

— Слѣзь, шибеникъ, слѣзь! Зачѣмъ моихъ голубей пугаешь?

Нечего дѣлать, слѣзешь и сидишь на сѣновалѣ, ждешь, пока онъ перестанетъ. Четверть часа, полчаса. А онъ все шугаетъ: шу, шу! и какъ-то особенно тонко ржетъ отъ удовольствія.

Вотъ и не у терпишь и поднимешься тихонько на крышу съ другой стороны, авось, не увидитъ. Но глазъ у инспектора зоркій.

— Слѣзь сейчасъ, иди уроки учить. Директору скажу…

Поневолѣ приходилось гонять голубей по утрамъ и опаздывать на уроки.

Эта карьера длилась болѣе сорока лѣтъ и закончилась очень характерно, хотя и не столь трагически, какъ въ разсказѣ Чехова.

«Пріѣхалъ попечитель Сольскій, — продолжаетъ П. П. Филевскій, — и выразилъ неудовольствіе по поводу совершенныхъ мелочей, даже непредусмотрѣнныхъ уставомъ. На другое утро Дьяконовъ явился въ гимназію и сказалъ: „Я служу, какъ требуетъ законъ. Иначе служить не могу“. И подалъ прошеніе объ отставкѣ».

Къ этой характеристикѣ послѣ Чеховскаго разсказа, кажется, нечего прибавлять. Нелицепріятная жизнь, однако, нашла новую и неожиданную черту.

Дьяконовъ умеръ холостымъ и послѣ смерти своей оставилъ два дома подъ училища, а 75 тысячъ рублей въ пользу бѣднѣйшихъ учителей (городскихъ и народныхъ), на выдачу пособій и стипендій. Благодарные учителя поставили ему памятникъ. Теперь покойнаго Дьяконова въ Таганрогѣ иначе не называютъ, какъ «свѣтлая личность».

Не знаю, имѣлъ ли Антонъ Павловичъ Чеховъ случай узнать этотъ неожиданный эпилогъ своего прекраснаго разсказа. Я думаю, онъ бы доставилъ ему рѣдкое удовольствіе убѣдиться наглядно, что жизнь лучше беллетристики, даже талантливой.

Несмотря на эту позднѣйшую поправку, таганрогская гимназія, въ сущности, представляла арестантскія роты особаго рода. То былъ исправительный батальонъ, только съ замѣною палокъ и розогъ греческими и латинскими экстемпораліями, «не храмъ науки, а управа благочинія», — по выраженію Чехова, — «съ кислымъ запахомъ, какъ въ полицейской будкѣ». Люди чуть повыше этого арестантскаго уровня отсѣкались безпощадно, вытѣснялись, какъ масло изъ воды.

По словамъ Филевскаго, учитель Бѣлавинъ былъ переведенъ за либерализмъ, также и Караманъ, молодой, энергичный, ушелъ, не поладивъ съ директоромъ.

Я помню молодого учителя исторіи, Логинова. Онъ пробовалъ читать исторію несогласно съ учебникомъ Иловайскаго и сперва заинтересовалъ всѣ классы, но скоро наткнулся на директора и программу. Послѣ того онъ впалъ въ уныніе и запилъ.

По словамъ Филевскаго, онъ возненавидѣлъ гимназію и говорилъ, что съ отвращеніемъ открываетъ дверь въ нее. Въ концѣ концовъ, онъ былъ разбитъ параличемъ и умеръ въ больницѣ.

В. Д. Старовъ, учитель латинскаго языка, былъ человѣкъ доброй души и обращался съ учениками по-человѣчески. Помню, въ одномъ классѣ проворный ученикъ затѣялъ финансовую операцію процентнаго характера. Владиміръ Дмитричъ узналъ объ этомъ и на другой день сдѣлалъ классу внушеніе, очень мягко и не называя именъ. Слова его, однако, произвели такое впечатлѣніе, что процентная операція немедленно прекратилась, и юный финансистъ подвергся бойкоту товарищей.

В. Д. Старовъ былъ очень несчастливъ въ частной и въ служебной жизни и умеръ въ больницѣ.

Вотъ, кажется, всѣ. Можно, пожалуй, вспомнить добрымъ словомъ сторожа Ивана, по прозвищу Труба, который, случалось, давалъ приготовишкамъ «натуральные» щелчки въ голову, но заточеннымъ въ карцеръ часто подавалъ куски чернаго хлѣба изъ собственнаго пайка, и во время экзаменовъ ревностно помогалъ всѣмъ классамъ обманывать бдительность начальства.

Такова была таганрогская гимназія и ея учителя нашего учебнаго періода въ десятилѣтіе 1870–1880 гг.

Когда я свернулъ въ Гимназическую улицу и увидѣлъ знакомое зданіе, грязно-бѣлаго цвѣта, расплывшееся вширь, и старыя, облупленныя буквы вверху фронтона: Гимназія, — сердце мое, признаюсь, забилось сильнѣе. Вотъ здѣсь, бывало, у крыльца мы пили горячій сбитень, по двѣ копейки за стаканъ, здѣсь продавались копеечныя сосиски, а здѣсь марафеты, ужасные южные конфеты, трубочкой, въ красныхъ и синихъ полоскахъ, въ родѣ свернутаго флага. Теперь стали устраивать для гимназистовъ горячіе завтраки. Въ наше время пять копеекъ на завтракъ — было цѣлое богатство, доступное немногимъ; мы питались больше экстемпораліями и закусывали мѣломъ…

Я отыскалъ въ гимназіи старыхъ знакомыхъ. Во-первыхъ, Павелъ Ивановичъ Буковъ, классный надзиратель, живая лѣтопись гимназіи.

Я помню его красивымъ кудрявымъ шатеномъ. Мы сложили про него непочтительные стихи:

Павель Ивановичъ Вуке

Ѣдетъ верхомъ на быкѣ,

Подъѣзжаетъ къ кабаку,

Покупаетъ табаку.

Но Павелъ Иванычъ не обижался. Теперь уже ему за шестьдесятъ, и онъ выглядитъ старше прежняго.

Съ первыхъ словъ онъ сталъ напоминать мнѣ разныя подробности моей прежней жизни, которыя изъ моей собственной памяти давно изгладились.

— Помните ваше сочиненіе шестого класса: «Роскошь и комфортъ»? И еще, какъ васъ посадили въ карцеръ, по жалобѣ Островскаго, на каникулахъ, въ восьмомъ классѣ?..

Пришелъ латинистъ Борзаковскій, который пріѣхалъ въ таганрогскую гимназію за два года до нашего выпуска. Я узналъ его съ перваго взгляда. Онъ мало измѣнился, только волосы стали бѣлѣе.

Мы познакомились и съ другими.

— Вотъ нашъ застѣнокъ, — съ мягкой улыбкой сказалъ почтенный наставникъ, открывая дверь кабинета. — Войдите, пожалуйста. Здѣсь мы, случается, пытаемъ нашихъ воспитанниковъ.

Уже пройдя по коридору, я увидѣлъ первое измѣненіе. Дверной стеклянный глазокъ, тотъ, о которомъ такъ много писалъ Короленко, исчезъ изъ обихода. Въ моей памяти онъ тѣсно ассоціировался съ тюремнымъ «глазкомъ» и сталъ вдвойнѣ ненавистенъ.

Въ иныхъ дверяхъ еще сохранилось круглое отверстіе, но оно было задѣлано плотной дощечкой и стыдливо закрашено краской.

Понемногу мы разговорились.

— Есть ли у васъ чехи? — спросилъ я почти съ первыхъ словъ. Ибо въ наше время былъ въ Таганрогѣ знаменитый чехъ Урбанъ, грозный классикъ, язва гимназіи.

— Мы вамъ покажемъ чешскаго сокола, — сказалъ наставникъ съ нѣкоторой гордостью. — Учитель гимнастики изъ Праги. Ученики увлекаются.

Въ большой залѣ одинъ изъ младшихъ классовъ, построенный въ шеренгу, подъ руководствомъ молодого, проворнаго чеха маршировалъ и размахивалъ флагами. Я не замѣтилъ, впрочемъ, особаго увлеченія. Все-таки это было лучше латыни Урбана.

Я отложилъ напослѣдокъ разсказъ о чехѣ Урбанѣ. И. О. Урбанъ былъ одинъ изъ тѣхъ твердокаменныхъ чеховъ, которыхъ министръ Л. А. Толстой вызвалъ изъ Австріи задать намъ двойную порцію латыни.

Всевѣдущій Филевскій разсказываетъ о немъ такъ:

«У него были столкновенія съ учащимися и учителями въ Кіевѣ, Новороссійскѣ и Симферополѣ. Назначая Урбана въ Таганрогъ, попечитель П. А. Лавровскій сказалъ: „Я васъ перевожу въ Таганрогъ. Если вы и тамъ не уживетесь, то мѣста для васъ въ округѣ не будетъ“.

Изъ Таганрога Урбанъ писалъ жалобы и доносы въ округъ и министерство. Это именно ему попечитель Воронцовъ прислалъ вышеупомянутый отвѣтъ о томъ, что прикрывать личныя искательства патріотизмомъ преступно.

Онъ поставилъ какъ бы обязанностью отыскивать молодыхъ людей, политически неблагонадежныхъ, — говоритъ Филевскій, — и такъ какъ онъ обладалъ даромъ понимать ученика, то почти всегда угадывалъ и преслѣдовалъ безпощадно».

Кончилось все это взрывомъ квартиры Урбана, почти одинокимъ въ то глухое и смирное время. Надо было сдѣлать многое, чтобы довести учениковъ до такой ultima ratio populorum. Но Урбанъ былъ въ родѣ Щедринскаго Іудушки, донималъ рѣчами, ужимками, подмигиваніями хуже, чѣмъ уроками. Даже теперь, черезъ тридцать лѣтъ, иные изъ его учениковъ, вспоминая его приставанія, трясутся отъ злости…

— Какія теперь отношенія у васъ съ учениками? — спрашивалъ я довольно наивно, но почти непроизвольно.

— Теперь ничего. Жить можно.

— А списокъ запрещенныхъ книгъ есть по прежнему?

— Ну да, есть.

— Я помню, какъ намъ досталось за «Что дѣлать?», — припомнилъ я.

Директоръ немного подумалъ и мудро замѣтилъ: — Романъ «Что дѣлать?» — это безгрѣшная книга сравнительно съ тѣмъ, что пишутъ теперь. — Онъ назвалъ «Санина» съ отвращеніемъ и злобой. Я былъ готовъ возразить ему, что «Санинъ» въ сущности тоже книга не очень грѣшная, вопреки всѣмъ нападкамъ, но воздержался во-время.

— А Писарева мы утащили изъ фундаментальной библіотеки, — продолжалъ я припоминать.

— Отъ Писарева вѣетъ юношескимъ духомъ, — сказалъ директоръ. — Что изъ того, что онъ нападаетъ на Пушкина? Теперь Пушкинъ стоитъ незыблемо.

— А позже девяти часовъ вечера нельзя выходить? — спросилъ я снова.

— Да, нельзя позже семи…

— А въ Публичную библіотеку запрещено ходить?

— Это для ихъ же пользы, — сказалъ наставникъ мягкимъ тономъ.

— Стало быть, учителя и ученики все-таки представляютъ два враждующихъ лагеря?..

Былъ часъ большой перемѣны. За дверью ревѣло, шумѣло и топотало юное стоногое чудовище, имя которому — дѣтская толпа.

— Теперь что, — послѣдовалъ неожиданный отвѣтъ. — Вотъ въ 1905 году было дѣйствительно тяжко. Начальство отъ насъ отступилось, оставило насъ на произволъ судьбы. Общество было противъ насъ. Ученики тоже. Еще въ старшихъ классахъ было ничего, а въ четвертомъ и пятомъ — бѣда. Не то что блюсти за порядкомъ, а только блюдешь, чтобы калоша не полетѣла въ голову.

Я помнилъ учениковъ на оборонительной позиціи. А тутъ была вмѣсто того «эпоха активнаго наступленія».

— Хуже всѣхъ досталось Урбану, — продолжалъ тотъ же разсказчикъ. — Надо вамъ сказать, что лѣтъ за десять до того его сынъ влюбился въ дочь простого жандарма, — была, говорятъ, славная барышня, — и хотѣлъ на ней жениться, но отецъ не позволилъ неравнаго брака. Тогда юноша, видно со злости, взялъ и выкупался въ морѣ въ ноябрѣ мѣсяцѣ. Схватилъ тифъ и умеръ. Послѣ того Урбанъ очень опустился. Потомъ насталъ сумасшедшій 1905 годъ. Въ пятомъ классѣ ему бросали камни въ спину. Онъ подбиралъ эти камни и плакалъ и говорилъ, что возьметъ ихъ съ собою въ гробъ. Послѣ того онъ вышелъ въ отставку и скоро умеръ.

Такъ кончилъ свою карьеру чехъ Урбанъ.

— Дочь у него учится въ женской гимназіи, — продолжалъ разсказчикъ. — Понадобилась стипендія для нея. Куда тебѣ! Попечительный комитетъ всталъ на дыбы. «Не дадимъ!» Все ученики Урбана. Насилу усовѣстилъ ихъ. Чѣмъ же дочь виновата за дѣла отца?..

Завидная память для добраго стараго учителя.

Антонъ Павловичъ Чеховъ прошелъ сквозь таганрогскую гимназію, никѣмъ не замѣченный. — «Былъ хорошій ученикъ, но особенно не выдавался», — сказано у Филевскаго. Впрочемъ, дальше слѣдуетъ: — «На окончательномъ экзаменѣ Стефановскій (учитель словесности) обратилъ вниманіе педагогическаго совѣта на необыкновенную литературную отдѣлку и смыслъ сочиненія ученика Антона Чехова»…

Не знаю, быть можетъ, это и правда. Я хорошо помню И. С. Стефановскаго. Онъ донималъ насъ не сочиненіями, а памятниками древней словесности:

— Слово Даніила Заточника. Жилъ былъ Даніилъ Заточникъ и написалъ Слово Даніила Заточника. На озерѣ Лачь…

Больше того никто не зналъ и, какъ справедливо сказано въ концѣ «Слова»: — Кому озеро Лачь, а намъ горькій плачъ…

Одинъ таганрогскій студентъ разсказывалъ мнѣ не особенно давно, что во второмъ основномъ классѣ таганрогской гимназіи имѣется парта, за которой, по преданію, когда-то сидѣлъ Антонъ Чеховъ. Чеховская парта считается почетной и занимается по жребію. Къ сожалѣнію, кажется, это не истина, а только творимая легенда. Я разспрашивалъ многихъ. Никто ничего не знаетъ о Чеховской партѣ, ни учителя, ни также ученики, что гораздо показательнѣе.

Черезъ два часа, когда я сходилъ со знакомаго крыльца, я уносилъ съ собою тяжелое и смутное чувство. Въ концѣ концовъ, арестантскія роты остались арестантскими ротами, только смягчился режимъ, античные кандалы упали и замѣнились новѣйшими предохранительными связками, въ карцерѣ зажгли электричество.

Тѣ же запрещенія, аттестаціи, отмѣтки.

Успѣхи — 5.

Поведеніе — 5.

Прилежаніе — 5.

И вдругъ изъ Вниманія — двойка, хотя, кажется, при отличныхъ Успѣхахъ и такомъ же Прилежаніи, Вниманіе тоже должно быть, по меньшей мѣрѣ, на четверку. И изъ такихъ схоластическихъ тонкостей потомъ возникаетъ «исторія»…

Видно, на старомъ, гниломъ основаніи нельзя построить новое, свѣтлое зданіе.

Послѣ казенной гимназіи мнѣ пришлось посѣтить школьныя заведенія болѣе новаго типа. Я не стану описывать ихъ подробно. Коммерческое училище помѣщалось на Греческой улицѣ въ старомъ домѣ Варваци. Домъ этотъ странной постройки. Должно быть, почтенный корсаръ старался приспособить его для цѣлей контрабанды. Повсюду были таинственные закоулки. Въ толстыхъ стѣнахъ были сдѣланы потайные чуланы и шкафы съ крѣпкими дверями. Большому училищу здѣсь было тѣсно, какъ въ старомъ сундукѣ. Мнѣ бросилась въ глаза вереница малышей, которая извивалась зигзагами среди узкой и низкой залы. Они стояли чинно и плотно, сжимая въ рукахъ сильно зачитанныя книжки. Это были абоненты школьной библіотеки, ожидавшіе открытія. Надзирателя не было. Маленькіе люди смотрѣли другъ другу въ спину и даже не толкались, невзирая на все искушеніе. Я вспомнилъ взрослую публику у входа въ трамвай или у желѣзнодорожнаго оконца. Эти малыши лучше умѣли хранить порядокъ. Съ лѣвой стороны была курилка — для учениковъ. Что если бы покойный «человѣкъ въ футлярѣ» увидѣлъ это учрежденіе? Horribile dictu! Мы заглянули внутрь. Двое или трое полувзрослыхъ юношей степенно курили папиросы.

— А что, малышей не пускаете? — спросилъ мой спутникъ.

— Нѣтъ, не пускаемъ, — сказалъ одинъ изъ курильщиковъ ломающимся басомъ: — вѣдь мы обязались.

— Какъ прошелъ у васъ бурный годъ? — спросилъ я и здѣсь.

— Легко. Одинъ разъ ученики рѣшили бастовать. Я говорю имъ: «Зачѣмъ? Вѣдь у васъ, собственно говоря, нѣтъ требованій». — «Нѣтъ, говорятъ: — мы не можемъ, мы изъ солидарности съ другими». И бастовали недѣлю. Потомъ пришли и сказали: «Теперь довольно. Можно ли намъ снова ходить на уроки?»

Городъ отвелъ, наконецъ, училищу другое мѣсто, и оно строитъ себѣ новое зданіе. Зданіе это будетъ кончено къ осени. Тамъ будетъ свѣтлѣе и просторнѣе.

Въ техническомъ училищѣ я посѣтилъ мастерскія.

Мальчики и юноши усердно строгали и клеили дерево, рѣзали напилкомъ желѣзо, вертѣли колесо токарнаго станка. Они были въ рабочей одеждѣ, руки у нихъ были черныя, въ маслѣ, а лица свѣтлѣе и умнѣе, чѣмъ у вчерашнихъ питомцевъ казенной словесности. Въ витринахъ были свалены школьныя издѣлія, обязательныя и необязательныя.

Я не успѣлъ посѣтить казенную женскую гимназію. Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ тамъ произошла обычная «исторія», въ результатѣ которой одна изъ ученицъ лишила себя жизни. Послѣ того явилась новая начальница, и, кажется, началось смягченіе режима.

Зато я забѣжалъ на нѣсколько минутъ въ частную гимназію Яновичъ. Было время большой перемѣны. Еще съ лѣстницы я услышалъ веселые дѣвичьи голоса и звуки музыки. Въ большомъ залѣ начальница сидѣла за роялемъ и играла русскую. Двѣ линіи дѣвушекъ другъ противъ друга вели хороводъ. Кругомъ у стѣнъ стояли толпою молодыя зрительницы и рукоплескали отъ души. Можно было засмотрѣться на это неожиданное зрѣлище. Всѣ лица были такія оживленныя и фигуры граціозныя. И мнѣ показалось, будто здѣсь собраны самыя красивыя дѣвушки со всего города. Ибо ничто такъ не краситъ дѣтскія и юношескія лица, какъ свобода, простота и довѣріе. Эта картина была послѣдняя изъ моихъ школьныхъ наблюденій.

Вечеромъ въ знакомой семьѣ двое мальчиковъ заспорили. Одинъ «техникъ», другой — «коммерсантъ». Оба они славили свое учебное гнѣздо и горячились и не хотѣли уступать.

— У насъ лучше!

— Нѣтъ, у насъ лучше!..

Это были первые ростки школьнаго патріотизма, почти неизвѣстные въ Россіи. Ибо, въ свое время, случалось, спорили наоборотъ:

— У насъ хуже!

— Нѣтъ, у насъ хуже!..

— Какъ относятся прежніе казенные учителя къ этимъ новымъ училищамъ? — спросилъ я у знающихъ лицъ.

— Съ чувствомъ безсильной злобы. Они чувствуютъ, что почва уходитъ у нихъ изъ-подъ ногъ. Старѣются, шипятъ.

Въ городскомъ саду, на старой скамьѣ, я нашелъ послѣдній комментарій къ этому школьному прогрессу, врѣзанный глубоко ножемъ, примирительный и всеобъемлющій:

Гимназисты дураки,

Техники лягушки,

Коммерсанты арестанты,

Гимназистки душки.

Наша старая формула была проще:

Гимназисты дураки,

Гимназистки душки.

Въ послѣдній день моего пребыванія въ Таганрогѣ въ городскомъ театрѣ, по иниціативѣ Е. М. Гаршина, было устроено празднество въ память пятидесятилѣтія Литературнаго Фонда. Театръ былъ полонъ. Докторъ А., популярный въ городѣ, говорилъ рѣчь о значеніи русской литературы:

«Единственный источникъ гражданскаго мужества, любви и свободы, воспитательница поколѣній… Къ ней сохраняется въ нашей душѣ любовное, почтительное чувство».

Голосъ его срывался, сѣдая голова тряслась отъ волненія. Публика тихо слушала и даже не рукоплескала.

Пусть эта картина будетъ послѣдней чертой моихъ впечатлѣній на родинѣ русскаго писателя Антона Павловича Чехова.

С.-Петербургъ, 1909 г.

Примечания

1

Ахъ, сударыня, сыръ; онъ приготовленъ въ его селѣ.

2

Часовые, берегитесь.

3

Часовой не спитъ, одинъ. Часовой не спитъ, два. Часовой и спитъ, три. Часовой не спитъ, четыре.

4

Чехонь — порода рыбы.

Content

Собраніе сочиненій В. Г. Тана
Томъ восьмой
На родинѣ

Клавдія Гюнихъ

Дачники въ Калакаландѣ

Смерть Николая Петровича

Пашенькина смерть

Кириловъ

I. Ожилъ

II. Амнистія

Борьба за право… ходить безъ шапки

На родинѣ Чехова

Примечания