Владимир Привалов

Почетный пленник

Глава 1

Рыбалка не задалась с самого начала. Еще вчера прогноз погоды обещал восточный ветер, при котором в наших местах клевало всегда неважно. Утром прогноз подтвердился, но охота пуще неволи. Как известно, проведенное на рыбалке время в счет прожитого не идет.

Кастмастер, вертушки, джиг, быстрая проводка, медленная, с частыми остановками, простукивание дна результата не давали. Пусто, как в ванне. Ловля спиннингом с берега не так проста, как с лодки, – не везде можно закинуть, не всегда можно отцепить запутавшиеся снасти. Но зацепов не было, а настроение оставалось стабильно хорошим. Я настроился на отсутствие улова и тешил себя надеждой, что недавние августовские дожди пробудили грибницу. Тогда в паре укромных мест можно будет набрать лисичек. С такими мыслями и подошел к концу лова.

Красивое место – небольшой укромный песчаный пляж у подножия гладкой балтийской скалы. Старинный каменный пирс, на десяток метров уходящий в залив. Остров, берега которого поросли камышом, и протока между пирсом и островком. Когда-то пирс был опорой деревянного моста на остров, но дерево давно сгнило или было сожжено. По протоке изредка проносились моторки, поднимая волны, которые накатывали на пляж и затихали в камыше. Еще реже проходили яхты, на которых местные капитаны катали приезжих туристов. Места заповедные, красивые, те самые, где на камнях растут деревья. Карельский перешеек…

Туристы добирались и сюда, ставя палатки на пляже под скалой. Жители Северной столицы медитировали, купались голышом, напивались до изумления – в общем, кто как умел впитывали в себя красоту окружающей природы, оставляя на время городскую пыль и суету.

Сейчас пляж был пуст, и – что удивительно – чист, поэтому, «обстреляв» акваторию сначала с пирса, потом с пляжа, сделав последние забросы вдоль скалы, я сложил спиннинг и убрал его в рюкзак. Старенькая шимановская палка мне этим и нравилась: в сложенном состоянии она помещалась в рюкзак, оставляя свободными руки. А руки мне сейчас понадобятся.

По давней традиции я предпочитал не обходить скалу, углубляясь в лес, а лезть по скале вверх. Такое нарочитое мальчишество. То ли желание доказать себе, что порох в пороховницах есть, то ли жажда малой порции адреналина. Или потребность почувствовать себя эдаким покорителем – хозяином места, оглядывая с высоты пейзаж, достойный кисти художника.

Путь по скале был простым и хоженным не один десяток раз – щель, тянущаяся с земли до самого верха. С закрытыми глазами, конечно, я преодолеть этот путь не взялся бы, но все упоры для рук-ног известны, а движения привычны.

Трудное в подъеме место лишь одно – нужно подтянуться, встав на носочки, и зацепиться левой рукой за удобный выступ скалы. Потом поднять ногу повыше, упереться и продолжать восхождение. Все. Это единственное по-настоящему опасное место. И этот выступ был надежен, безопасен и удобно обхватывался четырьмя пальцами.

Позже я раз за разом возвращался к этому несчастному выступу. Вертел произошедшее со мной так и эдак, пытаясь понять, как монолитное тело скалы вдруг позволило отломить от себя кусочек именно в тот момент, когда он был моей единственной опорой.

Не было ни хруста, ни киношного размахивания руками, ни воплей. Продолжая удерживать отколовшийся камень в ладони, я беззвучно и бесконечно долго летел спиной вниз к земле.

Дурацкая мысль: «Конец спиннингу!» – крутилась, все ускоряясь и ускоряясь в голове. Удар. Выбитый из тела с дыханием воздух. Боль. Темнота…

Темнота отступает. Перед внутренним взором хороводят красные и оранжевые круги-всполохи. С трудом открываю глаза.

Бескрайнее голубое небо. Гладкое полотно скалы. Склонившиеся надо мной люди. Двое. Пожилой мужчина и какой-то малолетка.

– Диду… – шепчут мои губы. – Брат…

Мои губы?..

В поле зрения оказывается рука. Худая детская рука с полукружиями грязных ногтей и ссадинами на ладони.

Моя рука?..

– Кто я?

– Ултер, – сразу пришел ответ.

– Где я?

– Дома, – ответил тот же мальчишеский голос, робкий, готовый вот-вот сорваться в плач.

Склоненные люди что-то говорят, спрашивают, но понять это можно только по шевелению губ. Внутри головы лишь тонкий звон.

Я с трудом огляделся вокруг, тяжело ворочая головой, и дополнил картину с гладкой скалой и небом. Горы, горы, горы. Горные пики с заснеженными шапками вдали и поросшие густым ельником склоны вблизи.

И еле слышимый запах сероводорода, столь неуместный здесь и сейчас. Едва я почувствовал этот запах, как мальчишка внутри меня (или мальчишка вокруг меня, если я внутри него?) успокоился. От него пришла теплая волна спокойствия и умиротворения. Теперь уже сам мальчишка, хозяин тела, целенаправленно скосил глаза и уставился на темный провал в скале. Бог ты мой! Это же вход в пещеру! И насколько можно судить, в огромную пещеру!

– Мать Предков, – прошептал он. – Утренний Свет, Тропа Надежды… Лоно Матери… – Силы у нас обоих кончились, и рука, указывающая на пещеру, упала на землю.

Наши с мальчишкой спутники переглянулись. Глаза у них были круглыми. После приступа с хороводом ярких искр перед глазами стариков стало уже двое. Они подняли меня. От резкой боли, ослепившей все тело и взорвавшейся в пояснице, я начал ругаться. Словно сквозь вату, я слышал писклявый детский голос, произносящий родные для меня и чужие для него матерные трех-, четырех-, восьмиэтажные словесные конструкции.

Но вот солнечный свет перестал быть таким ярким, над нами оказался свод пещеры. Как только меня-нас опустили на землю, я-мы вновь отключился.

Олтер

Как все-таки здорово, что отец нас отпустил вместе с диду на подготовку Дня середины лета! Уху нам дядька Остах сварит вкуснющую! Ее никто, кроме него, в наших горах не сделает! Подумав об ухе, душистой, обжигающе-горячей, мальчик невольно сглотнул слюну. Хорошо с дядькой Остахом. На занятиях семь шкур спустит и врезать может, но это для дела… Для дела и потерпеть можно, так ведь?

А уху у нас в горах не знают. Мы – горцы, а горцы, всем известно, рыбу не едят. Дядька Остах же не горец. Он рыбак, мастер половить рыбку в мутной воде. Ага, это он сам про себя так говорит.

Мы с братом раньше тоже рыбу не ели. Носы воротили, когда дядька при нас ее ел. Вонючая, говорили ему, невкусная. Вот тогда нам Остах по секрету и рассказал, что дедушка, дан Эндир, «трескал рыбу, аж за ушами трещало». А наш дедушка был горец – о-го-го! Про него все знают. Кого ни спроси в горах, все про дана Эндира Законника слышали. Только про то, что он рыбу ел, знаем только мы и дядька. Так что это секрет.

Уху мы тоже втайне будем кушать, чтоб пастухи не увидали. А то слухи пойдут, что наследники рекса – рыбоеды и что честь даипову роняют. И диду, если увидит, опять ругать будет дядьку Остаха. Они всегда, как друг с другом встретятся, переругиваются. Не зло, а так, по привычке. Но постоянно. Только при нашем отце хорошо себя ведут. Отец, дан Рокон, молодой для них, в сыновья годится. Но они все равно при нем помалкивают, пока не спросят. У нашего отца не забалуешь. Дан – хозяин всех гор вокруг, сами должны понимать…

О чем я? Да, сколько раз мы уже с Ултером на Дне середины лета были… Ултер – это мой брат, Младший. А я – Олтер. Я – Старший. Это нас так дед назвал, Эндир Законник. Олтер и Ултер, Правый и Левый. Мы близнецы, похожи друг на друга как две капли воды. Нас только дядька Остах и различает. И Байни, кормилица наша. Даже отец путает. Остаха спрашивают: «Как ты узнаешь, кто есть кто?» А он плечами пожмет и говорит: «Чего уж проще. Один – задира, другой – тихоня». «Задира» – это он про меня…

Так вот, на празднике Дня середины лета, когда Мать Предков благодарят, мы с Ули всегда были, ни разу не пропустили. Но сегодня – особый случай. Чтобы заранее приехать, отдельно от всех, да еще и переночевать на Коленях у Матери Предков – такое в первый раз… Мать Предков – это наша родовая гора, из ее лона наш даип вышел. Только это очень давно было. А Колени Матери – это большой луг перед горой. Еще там горячие источники есть с тухлой водой и река протекает. Красота!

Диду должен все приготовить, чтобы праздник хорошо прошел и Мать Предков довольной осталась. Тогда урожай хороший будет, овцы хорошо котиться будут. Поэтому мы и едем заранее: пастухов проверить, на жертвенных ягнят посмотреть, костровища пересчитать, дрова прикинуть… Много дел у танаса перед праздником. А мы пока с братом искупаться успеем. Вспомнить бы, где купаться лучше – выше от Коленей или ниже? Эх, Ули бы спросить, да никак. Вроде и рядом, вон на коне покачивается, по сторонам головой мотает. Спросишь – диду с дядькой услышат и мигом обломают. Туда не ходи, это не трогай…

Я посмотрел на лицо диду. Строгий. И Ули на одной лошади с ним, спереди. Сам-то я еду с дядькой Остахом. Вот тоже несправедливость. Кони у нас с братом есть. Свои, личные – отец подарил. И в седле держимся хорошо, и охлюпкой… А наверх не пускают. Тем более к Матери Предков. Отец так и сказал: «Там тропа – одно название». Но тут отец прав. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Везде тропа как тропа, а в одном месте висит вдоль скалы над обрывом, как нитка. Слева скала впритирку, лишь бы колено не ободрать. А справа пусто: туманы и облачка. А вниз, за туман, я не смотрел. Нет, не боялся. Просто чтобы голова не закружилась. Дядька вел в поводу лошадь, а я обнял ее за шею и уткнулся в гриву. Слышу, диду сзади говорит:

– Хорошо ветра нет, летели бы сейчас до самого моря.

Я, потихоньку ведя взглядом по скале, обернулся и посмотрел назад. И от злости аж замер. И губу прикусил. Вот почему так? Ултер ведь и младший, Левый, и на ножах слабее, и на мечах… На мечах, правда, чуть-чуть совсем. Но на кулаках точно слабее. И трус! Вот отдадут меня, старшего, совсем скоро туда, и как он один – такой трус – останется?..

При нечаянной мысли об отъезде я загрустил. И разозлился еще больше. Трус и есть! Как в темный сарай собрались ночью лезть, так разревелся. И на чердак не полез летучих мышей гонять… Но вот стоит ему, как диду говорит, любопытный свой нос навострить – так все. Не удержишь. Вот и сейчас где тот трус? Сидит, головой крутит, рот раззявил. Все ему интересно. И за лошадь не держится. Вот и от диду ему по макушке прилетело, чтобы в чувство пришел.

Так же и с тем орлом было: подкараулили его охотники, сбили стрелой. Чтоб ягнят больше не таскал. Орел громадный, страшный, по земле катается, бьется. А Ултер уже к нему бежит. Орла только добили, а брат уже и разрешения спросил, и крыло орлу ножом отпиливает. Носился он с этим крылом, перья все расправлял… Пока оно не завонялось и вшей мы не подцепили. Ох и влетело нам тогда от отца… А когда нас наголо обрили – еще и я от себя добавил…

Как над обрывом пробрались, так и тропа вниз пошла и дышать и ехать сразу веселей стало. Потряслись мы еще чуток, и все. На месте!

Вот он – заповедный луг. Как на нем очутился, можно говорить – на Коленях. Или на Коленях Матери Предков. Вот и сама Мать Предков. А вон вход в нее, это Лоно Матери. Что такое лоно, отец нам тогда не объяснил и диду отмахнулся. Только дядька Остах развеселился: как корешки свои отрастите, так и узнаете, что за лоно, теплое да мокрое. Странные они люди, эти взрослые…

– К источникам ни шагу! – уходя навстречу пастухам, бросил диду.

– Ага. И к реке не вздумайте. И с Коленей ни шагу, – доставая свой заплечный мешок, добавил дядька Остах. Поглядев на нас, он рассмеялся. – Вечером искупаемся. Сейчас никак, вы же мне всю рыбу разгоните, неугомонные. Так что вечером, все вечером. Держите вот. – Всучив нам большую краюху хлеба, два вареных яйца и кусок сыра, он пошел вниз по течению речки.

Сейчас лето, дожди еще не пошли. Поэтому мелко, и вода весело булькает меж влажных камней. Внизу речка разливается среди них, как на блюдце. Есть такие места между камнями, где вода с весны стоит и так нагревается! В них купаться – самое то. Дома внизу такого нет. Джура от дома близко, но течение сильное, вода глубокая и такая холодная, что в любую жару пьешь – и зубы ломит.

Вот и верь после этого взрослым. Они слово отцу дали, что будут слушаться? Дали. А слово сыновей дана Дорчариан надо держать!

– К реке не ходи – вода холодная, утопнешь. К источникам не ходи – вода горячая, сваришься. И где справедливость? – возмутился я.

– Айда к Лону.

– К Лону Матери? С ума сошел? Туда ж нельзя…

– Внутрь – нельзя, – серьезно кивнул Ули. – А снаружи, рядом, – можно.

– Ну, если рядом… – неуверенно протянул я, – тогда пошли.

И мы пошли. Тогда-то это все и случилось…

Мы шли вдоль гладкой скалы, к пещере, и вдруг брат крикнул мне: «Смотри!» – и показал наверх. Я поднял голову и увидел сороку, которая, смешно взмахивая хвостом и хлопая крыльями, пролетела над нами. А потом опустилась прямо на скалу, в одну из расселин. Вся скала была в таких расселинах и неглубоких трещинах. В одну из них она и села. Наверное, там у нее гнездо. Снизу же не видно. Вот и Ули так подумал.

– Знаешь, почему сороку воровкой называют? – спросил меня брат.

Я пожал плечами. Что тут отвечать – раз воровка, значит, ворует.

– Сороки как увидят блестящее, сразу хватают и к себе в гнездо тащат. Даже, говорят, сокровища у них находили. – У брата аж глаза загорелись.

Вот тут гадский подземный клибб и дернул меня за язык.

– Ага, – говорю, – скажи еще, что у нее там имперский золотой спрятан.

Я как про Империю сказал, так и расстроился. Опять об отъезде вспомнил. Словно больной зуб языком потрогал. А Ули-то слабее меня, привык, что мы везде вдвоем. А теперь один будет. Вот я и решил: чтобы он сильнее стал, надо его на скалу загнать. От этого руки сильнее становятся, я знаю. И стал его подначивать.

– Тебе же до гнезда все равно не добраться, – говорю, – руки слабые. А имперский золотой – это же куча денег!

У брата и так глаза горели, а как он брови по-особому нахмурил и подбородок выпятил, я сразу понял: все. Его теперь лавиной не сдвинешь.

Он сандалии скинул и полез босиком. Сначала по одной трещине, она вбок немного уходила. Потом по другой. Гляжу, он все ближе и ближе. И сорока тоже увидела, застрекотала громко, завозмущалась и улетела. А расщелина закончилась. И Ули надо было ногу поглубже засунуть, упереться и рукой до верха дотянуться. И вот он вытянулся, схватился за уступ. Держится за него, ногу стал вытаскивать, и тут у него из-под руки что-то темное вылетело, как мокрая тряпка, и медленно падает. А я на эту тряпку гляжу. А она чавкнула и об землю… Смотрю, а это мох. Поднимаю глаза – а Ули уже падает. Спиной вперед и руками размахивает. Мне сначала страшно стало и ноги отнялись. А потом я рванулся – брат медленно-медленно падал, только воздух вдруг такой плотный стал, как вода. Я и не успел его поймать.

Я даже не помню, как закричал. Потом рассказывали, что очень громко. Сказали, эхо гулять начало. Так что все, кто был рядом, услышали.

Я на Ули смотрю – он лежит, глаза закрыты. Не шевелится, кровь не течет. А я боюсь до него дотронуться. И тут меня сзади за волосы ка-а-ак схватят. У меня слезы брызнули. Это диду подбежал. То есть танас Гимтар. Он тоже испугался – лицо у него белое стало, а губы синие. И кричит: «Что? Что с ним?» Как будто не видно. Я и говорю: «Сорвался» – и рукой на скалу показываю, чтобы понятно стало.

Тут меня диду отпустил, и из него как будто воздух выпустили, только и сказал: «Я же говорил…» А чего говорил? Ничего не говорил. Про то, что по скале нельзя залезать, уговора не было! Но я ему про это не сказал, конечно.

И тут смотрю – у брата глаза зашевелились. Глаза закрыты, но шевелятся, как во сне. Я и вскрикнул. Тут Ули глаза и открыл. Я даже испугался – он смотрит и не видит никого. А потом на меня посмотрел, на диду – и не узнает никого. Плохой такой взгляд, как чужак из-за угла выглянул. Никогда такого взгляда у брата не было. А он вдруг и говорит: «Диду, – и руку поднимает. Правую. – Брат». А потом спрашивает: «Кто я?» Я говорю: «Ултер». А он: «Где я?» Я опять: «Дома». И заплакал.

Антон

Конфликта личностей не случилось. Какие личности – такие и конфликты, так сказать. Куда же десятилетнему парнишке против моих почти сорока! Его мир – яркий, цельный, насыщенный, полный детских переживаний и открытий – я принял разом, целиком, одним тяжелым файлом. В моей жизни появилось еще одно детство, параллельное тому, земному. О том, что моя прошлая жизнь тоже станет еще одним файлом, я старался не думать.

Ултера выручило религиозное сознание. И детская пластичность психики, конечно. В мое сознание парень булькнул как в омут с головой. Но ничего, выплыл. Как увидел священную гору предков – так и успокоился. Воля Матери Предков. Бояться нечего.

Так что последующее горение, сменяющие друг друга периоды памяти и беспамятства, осознанности и бреда – это уже был продукт моей личности. Кроме того, психосоматика почти полностью отключила тело. Навредить себе или окружающим я был не в состоянии.

Даже многие годы спустя, обладая самой разнообразной информацией об этом новом мире, я мог только догадываться, как легко история страны – и даже нескольких стран – могла пойти иначе, если бы близкие Ултеру люди поступили бы чуть по-другому.

Наше близнецовое будущее было рассчитано, вымерено и вплетено в определенную канву событий. Десятилетиями планы просчитывались и корректировались. И мое падение – наше падение – все это разрушило. Во всяком случае, так тогда показалось всем, кто в эти планы был посвящен.

Гимтар

Не люблю я тот день вспоминать. Седых волос тогда у меня вдвое против прежнего прибавилось, не меньше. Мне тот крик полгода уснуть не давал, в ушах стоял. Подбегаю, смотрю: лежит. Крови нет, без движения. Кто из них – Правый или Левый – понять не могу. Кто их, клиббов мелких, разберет…

Как Ули в себя пришел – плохо помню. Только мысли хороводом по кругу скачут, одна за другой. «Плохо, плохо. Как не вовремя. Как не вовремя», – как будто такое вовремя случиться может. И тяжелые мысли, плохие, неправильные. «Калекой будет? Или дураком станет? Плохо, плохо… Как не вовремя. И Хранители все прибудут. Лучше бы Оли…» От этой мысли паскудной мне совсем плохо стало. А тут Остах прибежал. Задыхается, в правой руке прут с двумя рыбинами нанизанными сжимает. Я как этих рыб проклятых увидел, так меня волной накрыло. Бросился на этого рыбоеда и кинжал вытащил.

Если бы Оли в ноги не бросился – порезали бы мы друг друга. Только плач и всхлипы нас и остановили. Разом опомнились. А Правый все остановиться не может, только всхлипывает и повторяет: «Ули, Ули…»

Мы с Остахом смотрим: Левый лежит, глаза открыл, в лице ни кровиночки, смотрит на Мать Предков и повторяет:

– Воля Матери. Лоно Предков. Лоно Матери.

И так по кругу. Мы с Остахом переглянулись, руки под Ули подсунули, подняли. Он вскрикнул. Глаза распахнул – а взгляд не его. И на чужом, незнакомом языке замолотил. Голосок прежний, писклявый, а как будто руганью лается. Потом лицо опять поменялось, и снова:

– Лоно Матери. Лоно Матери.

Мы и понесли. Что уж тут. Сколько смерти в лицо ни смотри – больше одного раза не умрешь. О том, проклянут ли нас Хранители за то, что покой Матери нарушили, не думал. И о том, казнит ли нас за сына Рокон, тоже нет мыслей. Словно заговоренные идем с Остахом и несем парня. А только в пещеру зашли – замолчал Ули. Лицо разгладилось, дыхание глубокое, спокойное. Положили мы его, а Остах и говорит:

– Ты иди, я здесь побуду. Посижу с ним. Я же рыбоед.

Я на него посмотрел – а у него кукан с рыбами в руке так и зажат. Получается, он с рыбой в Лоно зашел и все заветы Матери похерил. Ну дела… Мало нам трудностей с Левым – теперь еще и с Остахом… Хродвиг на него, чужака, давно зуб точит. Пришла беда – отворяй ворота.

Олтер, Старший, Правый

Тот долгий день я хорошо помню. Вчера вечером, после того как Ули упал, я только плакал. Как маленький плакал, пока не уснул. С утра просыпаюсь – лежу на кошме у горячего источника, шкурой укрытый. Рядом один из пастухов. Увидел, что я проснулся, кивнул мне, поднялся и ушел.

Не успел я встать – подходит диду, танас Гимтар. Глаза красные, под глазами темно – ночью не спал. Мне стыдно стало, что я всю ночь продрых, пока Ули… На глаза навернулись слезы.

– Не реви… – прохрипел диду. Потом прокашлялся и повторил: – Не реви.

И протягивает мне кружку с горячим отваром. И хлеба кусок с брынзой.

– Теперь ешь и слушай. И запоминай, – голос у диду уставший, но очень строгий. – Ули жив и жить будет. Так Остах сказал. Он человек опытный, я ему верю.

Я даже своим ушам не поверил. Вчера с ножом на дядьку кинулся, а сейчас так хорошо про него говорит…

– Так он его вылечит? – спросил я.

– Нет, не вылечит. Тут специальный человек нужен, врачеватель.

– Но они же только в Империи живут!

– Правильно мыслишь, – кивнул танас. И наклонился ко мне, крепко взял за ворот и притянул к себе. И долго на меня смотрел. Я таким диду никогда не видел, мне даже страшно стало. Я слышал, что его многие боятся, но не верил.

Теперь верю.

– Что ты готов сделать, чтобы брат выздоровел? – вдруг спросил диду.

– Все! – крикнул я. – Хоть сам со скалы упаду!

– Дурак, – сказал диду. И стукнул меня по голове. – Дурак.

И улыбнулся. Я как его улыбку увидел, сразу перестал бояться. И вспомнил, что танас Гимтар самый умный человек в горах Дорчариан. Умнее его только дедушка Эндир был, но он умер. А раз диду улыбается, значит, придумал, как Ули вылечить.

– Со скалы падать – дело нехитрое. А хитрое – это как Ули к врачевателю отправить. Ведь в Империю-то ты должен ехать, в Школу наместника.

– Так давай Ули вместо меня отправим, – вскочил я.

– Тихо! – рыкнул на меня диду. И усадил обратно. – Не кричи. Разговоры наши тайные, и слышать их никому нельзя.

– И рассказывать никому нельзя?

– И рассказывать, – серьезно кивнул диду. – Кому надо, я сам расскажу.

– Отцу? – спросил я.

– Дану – в первую очередь, – опять кивнул диду. – А Ули мы отправить не можем. В нашем с Империей договоре прописано: отпускать в Империю наследника на обучение и проживание. А наследник у нас кто?

– Я, – сказал я и огорчился.

А диду замолчал и внимательно так на меня стал смотреть. Но не тем, страшным взглядом, а обычным. Смотрит – и ждет от меня чего-то. Чего ждет? Он же взрослый, еще и самый умный в горах. Диду, видимо, сам это понял и вздохнул.

– Врачеватели живут в Империи, так?

– Так, – кивнул я.

– Ты через две седмицы должен отправиться в Империю, учиться в Школе наместника, так?

– Так, – согласился я. И немножко расстроился.

– О том, кто упал со скалы, знаем только я, ты, Ули и Остах, так?

– А пастухи?

– Они знают, что упал один из сыновей дана, а который – не знают. Вас же даже отец родной отличить не может.

И тут я понял. И заулыбался. И только хотел закричать, но диду рукой закрыл мне рот. И глаза у него опять стали строгие-строгие. Как у него такие разные глаза получается делать?

– И запомни. Это теперь самая главная наша тайна. Храни эту тайну ради брата! Теперь ты – Ултер Младший. А в пещере лежит Олтер Старший.

Остах

С рыбой я, так или иначе, всю жизнь хороводился. От рыбы, судя по всему, и помру. Родился в рыбацкой деревушке, в провинции Атариан. Сызмальства с отцом в море ходил. После одной памятной встречи в море помимо рыбы стали и еще кое-что возить. Для добрых людей. В обход порта, конечно. Но так, по мелочи. А хотелось большего. Норов у меня всегда был горячий.

Сговорился я с «добрыми людьми» и в один чудесный день уехал из деревушки в Арраин. И сам стал «добрым человеком», как мы сами себя называем. Империя нас не жалует, называя преступниками. И контрабандистами. Лет сто назад кого ловили – вешали, в назидание остальным. Потом тогдашний император посчитал такое слишком расточительным, и нас стали продавать в рабство. И других преступников тоже.

Вот и меня ночью прямо с бабы сдернули – и в яму. Нашлась сволочь, в открытую против меня не посмел, а дорожку я ему перешел, – вот и сдал меня страже, багор ему в глотку.

Вот тогда я Эндира и встретил. В столице провинции, в Атриане. Приласкал слегка кандалами… С ручными-то оковами ночью перед торгами справился, а с ножными – ржавыми, страшными – не успел. Времени не хватило… Я ручные обратно накинул для вида и пошел, куда повели. На площадь. Ну а там, как только ножные сняли, – распорядителю по башке двинул и бежать. И влетел прямо в лошадь, разогнался слишком. Эндир потом, правда, говорил, что нарочно лошадь у меня на пути поставил… Но это… Дело давнее.

Влетел я в эту лошадь со всего маху, а всадник на меня сверху кинулся. Я и его кандалами попытался приголубить, да куда там. Спеленал меня, как ребеночка малого.

Я уж думал – все, отбегался. За нападение на благородного рабством уже не отделаешься. А он меня взял и выкупил. А вечером и освободил. «Я, – говорит, – тут сам пленник. Так что мне пленников не с руки плодить». А потом как-то все завертелось, что стали мы вместе работать, дела всякие проделывать под носом у Империи. Когда он в горы вернулся и меня с собой взял.

И как так случилось – седмицы за две до смерти – мы как раз дела подбили, подошли к окну. А на лужайке Правый с Левым носятся, деревяшками машут. Им тогда уже семь исполнилось. Поворачивается ко мне – лицо светится. Счастливый человек. А дан Эндир Законник – он был такой… Сложный человек, большой… Да, большой человек он был. Я с ним и в ночных поножовщинах в Империи спиной к спине резался, и бордели мы с ним все облазали. И в войнах я его спину берег. И рядом был, когда он сына новорожденного водой из священного источника омывал… Многое было промеж нас. Но таким я его прежде не видел.

– Спасибо тебе за внуков, Остах. И впрямь пацаны на меня похожи… Плохие из нас родители… Когда б не ты…

Не говорили мы на такие темы никогда. А тут вдруг начал. Чувствовал что-то?

– Ты мне сбереги парней, Остах, – попросил он тогда.

А это надо знать, кто такой дан Эндир Законник, который за двадцать лет лаской и таской всех соседей привел под свою руку, чтобы оценить. Оценить просьбу – не приказ. Я даже говорить тогда ничего не стал, кивнул только. А через пару седмиц дана не стало.

Ули на лежанке овечьих шкур еле слышно застонал и опять заговорил. Не по-нашему. И интонации не его.

Вот это меня по-настоящему пугало. И этот мутный в беспамятстве чужой взгляд Ули. И чужой язык. Этим я не стал делиться даже с Гимтаром, старым лисом. Этот горец, веслом ему по темени, уже все решил. Наследника от имперцев увел, а им увечного подсунул. Ну не сука?!

Хотя… Злюсь я, злюсь и бешусь. И не прав – правильно все танас решил. И лицо у него было дерганое, измученное, когда он мне про новые расклады сообщал. Переживал.

А когда я поднялся, в пещеру уходить, Гимтар спросил:

– Ты что с рыбой сделал?

Я пожал плечами. Что сделал? Она же потрошеная уже, а в глубине пещеры в закутке небольшой ледничок нашелся. Туда и положил. Так ему и ответил. А он в ответ кивнул и сказал:

– Готовься.

А чего тут готовиться? Суд Хранителей – он и есть суд. От прошлого суда и рабства Эндир меня освободил. Теперь некому. За такое святотатство – затащить рыбу в Лоно Матери – старый Хродвиг казнит и глазом не моргнет.

Олтер, который теперь Ултер; Старший,

который теперь Младший

Праздник середины лета начался. На Колени Матери выходили женщины с венками цветов на головах. Они кружились и весело распевали песни.

Я стоял рядом с танасом Гимтаром и ждал отца с Хранителями. Диду сказал, что заутро он послал навстречу отцу пастуха с запиской. Так что дан Рокон уже все знает. А мне крепко-накрепко теперь надо помнить: я – это Ули. Я – Младший. А Старший – Олтер, скоро поедет в Империю, где живут врачеватели. И они его вылечат.

После поющих женщин показались всадники. Сразу за ними, в крытых повозках – Хранители. А уже после них появилась знаменитая повозка Хродвига – са́мого старого Хранителя. Все в горах называли ее домом на колесах – это один из охотников придумал, когда увидел, как старый Хродвиг в ней на ночлег устроился. Говорят, внутри повозки все коврами и мягкими подушками устелено! Вот бы в ней прокатиться! Про эту чудо-повозку даже песенка была, и мы с Оли тоже громко пели ее вслед Главе Хранителей:

Скрип-скрип!

Дом на колесах скрипит,

Слышишь?

Скрип-скрип!

Правосудие не за горами!

Только взрослые почему-то появлению Хродвига обычно не радовались. Может, потому, что охранников его черных боялись? Ултер присмотрелся к пятерке воинов рядом с домом на колесах. Бородатые – аж глаз не видно, – в черных бурках, черных шароварах и на черных конях. Сам Хродвиг тоже всегда в черной бурке – и зимой и летом. Другие Хранители нарядные. У одного пояс с вышивкой, у другого ворот рубахи расшит.

Наконец дом на колесах остановился, возница вытащил из-под днища лестницу и открыл дверцу. Я моргнул и увидел, как из-за повозки отец появился. И как я его раньше не увидел? Таким спокойным отец никогда не был. Только вот зачем-то за рукоять меча держится. Я почувствовал, как рядом вздрогнул диду.

Конные приблизились и спешились. Отец чуть кивнул мне, подошел и встал рядом. Седые Хранители встали полукругом напротив. Ровно посередине и прямо напротив нас стоял Хродвиг. Он был такой старый, что постоянно ходил с посохом, с какими обычно ходят пастухи.

– Мы видим только одного твоего сына, дан Рокон. И я спрошу тебя: где сын твой, дан Рокон? – спросил Хродвиг.

Голос у него был на удивление громкий, не старый.

– В Лоне Матери, – так же громко ответил отец.

Все вокруг притихли, а потом поднялся шум. Но Хродвиг пристукнул посохом и крикнул:

– Тихо!

И все замолчали.

– Как это случилось? – опять спросил Хранитель.

И тут вперед вышел танас и начал рассказывать. Диду Гимтар рассказал им, как все было. Только нас с братом по имени он ни разу не назвал. Один упал, другой стоял рядом. А вот про то, как Ули про волю Матери Предков говорил, долго рассказывал.

– Это верно, что он говорит о воле Матери? – спросил Хродвиг и посмотрел на меня. У меня от его взгляда мурашки по коже побежали. Я посмотрел ему прямо в глаза и кивнул.

– Я спрошу тебя еще, дан Рокон. Верно ли, что Остах, прозванный в народе рыбоедом, был в Лоне вместе с твоим сыном? – Хродвиг опять повернулся к отцу.

– Верно, – сказал отец. – Был рядом.

– Мы хотим видеть его.

Откуда-то сзади вышел дядька Остах и встал между нами и Хранителями. И тут мне стало страшно. Я понял, что это и есть тот самый Суд Хранителей, про который нам рассказывал Гимтар.

– Верно ли, что ты пронес в Лоно Матери рыбу, тобой пойманную?

– Верно. Но в том не было умысла и произошло невольно, – ответил дядька.

Он стоял, слегка согнувшись и выставив вперед левую ногу. В такой стойке он учил нас с братом на ножах драться!..

– Где сейчас эта рыба?! – выкрикнул кто-то из Хранителей.

Остах сгорбился и качнул головой:

– Там же. В Лоне.

Вот тут уже крик и гомон поднялся такой, что успокоили всех не сразу.

– Принеси ее.

Остах пожал плечами, повернулся и пошел к Лону. Опять поднялся шум, но он зашел в пещеру и почти сразу же вышел. В руках он нес прут с нанизанными двумя рыбинами. Подошел прямо к Хродвигу и протянул ему. Главный Хранитель не взял рыбу, только наклонился и осмотрел. Сморщил нос и велел Остаху:

– Жди, – и Хранители отправились совещаться к священному источнику.

Отец негромко спросил дядьку Остаха:

– Что с сыном?

Остах, чуть повернув голову, ответил:

– Все так же в беспамятстве. Но дергает руками и ногами, так что не поломался, дан.

А дальше началось самое трудное. Надо было просто стоять и ждать. Вот я увидел, как Хранители подозвали одного из пастухов, а потом он пошел от них к костру.

Наконец Хранители вернулись от священного источника. Старый Хродвиг в полной тишине спросил:

– Что ты намеревался сделать с этой рыбой?

– Съесть! – крикнул Остах.

Толпа загудела.

– Сырой? – усмехнулся Хродвиг.

Дядька не ждал этого вопроса. Он буркнул в ответ:

– Сварить уху. Ну, рыбный суп.

– Вари, – кивнул Хранитель. И показал посохом на ближайшее кострище, где уже развели костер.

Отец с танасом Гимтаром переглянулись. Как и я, они не поняли, что решил Суд.

В полной тишине дядька Остах, насвистывая что-то себе под нос, варил уху. Мы с братом много раз видели, как это делается, поэтому было неинтересно. Но все остальные смотрели не отрываясь. И вот он последний раз посолил и снял котелок с огня.

– Готово! – повернулся он к стоящим чуть поодаль Хранителям.

Старый Хродвиг подошел к дядьке Остаху. В одной руке тот держал котелок, а в другой – деревянную ложку. Хродвиг вытащил из руки Остаха ложку, зачерпнул ухи, подул… И съел. Передал ложку следующему Хранителю, и тот проделал то же самое. И так по очереди, один за другим, все Хранители попробовали ухи.

Когда последний Хранитель отдал ложку дядьке, Хродвиг громко, чтобы все слышали, сказал:

– Воля Матери Предков такова: запрет на рыбу отменен. Мать Предков разрешает дорча есть рыбу. Тем, кто захочет.

А ухи я в тот день так и не поел.

Рокон

– Ты точно все решил? А если тебя узнают? Если встретит кто из прежних дружков?

Остах сидел рядом с Гимтаром на одной скамье. Три чаши вина и нехитрая снедь на столе. Все предпочитали можжевеловое пиво, и именно поэтому дан велел принести вина.

– Большинство моих знакомых уже на том свете. Да и лет сколько прошло… Отпущу бороду, надену эту вонючую бурку…

На этих словах танас вскинулся, а Рокон пристукнул по столу. Спорить и ругаться эти двое могли с утра до вечера, если их не остановить. Обычно эта ругань извилистым путем приводила к простым и внятным решениям. Но сейчас не тот случай да и времени нет…

– Язык я давно выучил, так что буду горцем…

Гимтар язвительно хмыкнул, но ничего не сказал.

– Не могу я парня одного отправить, рекс…

Рокон поморщился. Рексом в горах его звали только Остах и Алиас Фугг, Голос Империи. Который, к слову, уже присылал на прошлой седмице корзину персиков. Персиками накормили свиней, а намек поняли: Империя о договоре не забыла и о минувшем десятилетии наследника помнит. Помнит и ждет. Остах тем временем продолжил:

– Я твоему отцу, рекс, обещал присмотреть за парнями, но разорваться надвое не могу. Потому одного оставлю на вас, а за вторым присмотрю сам. Со мной, если что, ему и сбежать можно, и в местах тайных отсидеться. И тропами ночными через весь Атариан прокрасться. На цыпочках. И старый Хродвиг все-таки недаром меня к изгнанию приговорил. Езжай, мол, милый, с наследником в свою Империю и жри там свою рыбу…

– Про рыбу ты загнул, – опять влез Гимтар. – Теперь мы из-за тебя только одну рыбу и будем есть. Суп с потрошками? Мясо запеченное? Брынзы кусочек? Нет, рыбу подавай! Дожили! Дорча – рыбоеды, тьфу!

Рокон несильно стукнул ладонью по столу.

– Вам Суд Хранителей не нравится? – спросил он. – Хродвиг тебе не гож? Он себе на горло наступил и Остаха не тронул. Понять бы еще, с чего такая милость…

– «Бывших рабов не бывает», – кивнул Гимтар, успокаиваясь.

– Вот. Столько лет мечтать добраться до Остаха, а тут… – Рокон махнул рукой. – И так все кувырком, а теперь еще и глава Хранителей…

Все задумались, и в комнате установилась тишина.

Антон, который теперь Ултер,

который теперь Олтер

Над деревянным бортом арбы монотонно мелькали спицы вращающегося колеса. Арба по самые борта была забитой соломой, а на пуховом тюфяке лежал я и пялился то в небо, то на мелькающие спицы колеса, то на спину Остаха, правившего мулом. Высоко в небе парил черной точкой орел. А я свое отлетал. Когда теперь встану? И встану ли?

В составе большого каравана мы ехали в Империю. И если для десятилетнего паренька это стало бедой и неожиданностью, то для меня, сорокалетнего, – спасением. Как бы ни пытался я затаиться в теле десятилетнего ребенка, несуразности все равно рано или поздно вылезли бы наружу. Конечно, оставался Остах, очень опасный дядька, то и дело кидавший на меня задумчивый взгляд. И эту проблему надо решать. И решать как можно скорее. Но как?

Спицы колес продолжали равнодушно отсчитывать на свой нехитрый манер преодоленный путь…

Пришел я тогда в себя в нашей с братом комнате, в вилле Эндира, летней резиденции отца. По правилам, вилла должна была именоваться виллой Рокона – в честь нынешнего хозяина. Но отец наотрез отказывался менять прежнее название. Перечить ему никто не смел. Вот и звали по-разному: вилла Эндира, летняя вилла, старая вилла.

Я открыл глаза, поднял руку и откинул тяжелую овечью шкуру, которой был укрыт. Было ужасно жарко и хотелось пить. Шкура сползла и упала на пол.

– Проснулся, – раздался голос брата. – Проснулся!

– Не ори, – одернул Олтера голос дядьки Остаха. Наставник склонился надо мной, вытирая мне пот со лба. – Как ты, парень?

– Пить… – только и смог просипеть я.

– Это сейчас. – Остах повернулся к глиняному кувшину, стоящему на столе. И велел брату: – Беги к отцу.

Шлепанье босых ног, звук откинутой занавеси и громкий удаляющийся крик: «Проснулся! Отец, брат проснулся!!!»

Остах приподнял меня и подсунул подушку под спину. Затем приподнял обеими руками под мышки и прислонил к стене. Придерживая голову, напоил водой вдосталь. Когда я напился, он спросил, внимательно глядя мне в глаза:

– Ты меня узнаешь?

– Да, дядька Остах, – кивнул я.

– Где мы находимся? – продолжал свой расспрос воспитатель.

– Дома, – ответил я. И уточнил: – На вилле Эндира.

У нас было два дома. Летняя резиденция и зимняя, в Декурионе, горском священном городе-крепости в глубине гор. Безрадостное место.

Остах удовлетворенно кивнул:

– Сейчас придет рекс. Кое-что расскажет тебе. Ничего не бойся. Я с тобой буду.

Услышал приближающиеся шаги, быстро сжал мне плечо и повторил:

– Я с тобой.

А потом убрал руку и отошел от топчана.

Занавесь, отделявшая комнату от входа в общее помещение, откинулась, и вошел отец. «Дан Дорчариан, повелитель и защитник племен алайнов, дворча, дорча, дремнов, гверхов, гворча, квельгов, терскелов», – всплыл в голове полный титул Рокона. Я отметил про себя, что мальчишка отца немного побаивался, но безусловно любил. Матери они с братом не знали, она умерла после родов, и воспитывались они родичами-мужчинами. Вслед за отцом вошел его советник – танас Гимтар, мой диду, то есть двоюродный дед.

Рокон подошел и сел на край топчана.

– Как ты, сын? – требовательно спросил он.

Вот дает папаша! Таким тоном приказы отдают, а не с малолетними детьми разговаривают. И попробуй на такой вопрос ответить правду – плохо мне, мол, папа. Мне страшно, я не знаю, что со мной…

Отец, не дожидаясь ответа, продолжил допрос:

– Ты узнаешь меня?

– Да, отец.

– Ты помнишь, что произошло?

– Я упал со скалы. Но я не помню, как оказался дома.

– Тебя привезли. Ты был в горячке. Говорил бессвязно и не открывал глаза.

И тут отец неожиданно ущипнул меня за ногу. Больно! Больно, черт тебя возьми, садист средневековый!

– Ай! – вскрикнул я.

– Хорошо, – кивнул Рокон. – Подними ногу.

Я попытался – сначала правую, потом левую. Ничего не вышло. Ноги были словно я отсидел их и не слушались. Отец нахмурился:

– Попробуй согнуть.

– Не получается… – Мальчишеский голос дрогнул, и я расплакался. И увидел, как Оли тоже молча глотает слезы.

– Перестань плакать. Не время, сын. Попробуй пошевелить пальцами.

Я попробовал. И у меня получилось! Я шевелил пальцами обеих ног и не мог остановиться! Слезы сразу высохли.

– Хорошо, – кивнул отец. – Остах говорит, ходить ты будешь. И бегать будешь.

– Так все будет, как раньше? – радостно спросил я.

– Нет. Как раньше, не будет, – мотнул головой отец. – Сегодня ты уезжаешь в Империю.

Я увидел, как по красному лицу Оли опять потекли слезы.

– Перестань. Или выйди отсюда, – велел ему отец.

Оли сразу же вытер нос ладонью и постарался не плакать. Дан вновь повернулся ко мне.

– Сегодня ты уезжаешь. Тебя, – он выделил это слово, – уже два дня дожидаются посланник наместника, имперские купцы и прочая свора имперцев.

– А как же Правый?.. – растерянно спросил я, глядя то на отца, то на брата.

Отец наклонился ко мне и раздельно произнес:

– Теперь ты – Правый. Теперь ты – Старший. Теперь ты – Олтер. – Помолчал и добавил: – Понятно?

– Ничего ему не понятно, – встрял в разговор Гимтар. – И никуда он сегодня не поедет. Завтра.

– Но имперцы!.. – вскочил на ноги отец.

– Перетопчутся, – отрезал Гимтар, присаживаясь на освободившееся место.

На людях Остах и Гимтар во всем подчеркнуто слушались и никогда не оспаривали сказанного или сделанного их вождем, который был моложе их более чем вдвое. Однако с глазу на глаз они и спорили, и даже выговаривали дану.

Советник продолжил вразумлять своего правителя:

– И не дави так на парня, дан. Передавишь.

Диду повернулся ко мне, улыбнулся и тем тоном, каким обычно уговаривают капризных детей съесть «еще ложечку», продолжил:

– Так надо. Сейчас ты болен, ты упал. Повредил спину. В Империи, как ты должен помнить из моих уроков, есть врачеватели. Они поставят тебя на ноги. С тобой поедет Остах, – продолжал уговаривать больного танас. Я заметил, как при этих словах зло дернул уголком губ отец. – У нас… Ты же знаешь старейшин… если у сына дана неладно с ногами… – диду замолчал, пряча глаза. И закончил: – Так будет лучше для всех.

Да уж. Старейшины сел – ретрограды те еще. И если воин, который вернулся увечным с войны, довольно легко встраивался в горское общество – безногий тачал сапоги для тех, что с ногами, однорукий водил чабаном отары овец, то увечный сын вождя – совсем другое дело: несчастья, мор и отсутствие удачи в бою… Любой намек на физическую ущербность в семье властителя грозил отцу бо-о-ольшими неприятностями. Вот и придумали, как спихнуть калеку. И долг перед Империей выплатить. Умники, блин. Взбесился я тогда, но виду не подал. Кивнул послушно:

– Так будет лучше, – повернулся к отцу. – Я понял, отец. Теперь я – Олтер, Старший.

Все замолчали. Отец посмотрел на меня, дернул уголком губ и сказал:

– Будем собираться. Вечером устроим пир.

Когда они с диду вышли, у меня из ушей уже пар валил. Если бы не Остах и брат, то натворил бы дел. Но, глядя на заплаканные глаза брата и его остановившийся взгляд, одернул сам себя. Вот у кого мир рушится! Я-то взрослый, перебедую, переиначу, переиграю всех и вся. Сдам карты по-новому. А вот брату сейчас туго. И мое падение, и сводящая с ума неизвестность после этого. Был Старшим – стал Младшим. Был Правым – стал Левым. С младых ногтей знал, что надолго уедет в Империю, будь она неладна, – а остается дома. И брата, больного, вместо него…

Да, парня надо спасать. Вдох-выдох. Поехали.

– Вот здо́рово!.. – натянув глупую улыбку, протянул я. Краем глаза увидел круглые глаза брата и продолжил игру: – В Империю поеду. Учиться. Там же книг в библиотеке!.. – со счастливым видом зажмурился я. – Все перечитаю. – Я нахмурился и повернулся к брату: – Ты же не обижаешься? Я не нарочно упал, честно.

– Конечно нет, – подбежал ко мне брат и вцепился в руку. – Ты и правда хочешь в Империю?

– Ага, – кивнул я с уверенностью, которую не испытывал. – Вернусь обратно самым умным. А ты здесь самым сильным должен стать. Понял?

Брат кивнул, а я продолжил:

– И на мечах лучше всех биться, и на топорах… Понял? И чтоб меня никто не забывал! – внушал я брату. Тот стоял и кивал с открытым ртом. Я, веселясь, закончил: – А кто слово про меня плохое скажет – ты тому мечом плашмя по заднице.

И брат наконец рассмеялся. Такая вот она, ложь во спасение.

Глава 2

Алиас Фугг

Алиас Фугг, приглашенный на пир в честь поступления наследника рекса Рокона, правителя земли Дорчариан, малолетнего Олтера в Школу наместника провинции Атариан – а именно так официально именовалась та пьянка, на которой он присутствовал, – чувствовал себя мерзко и тошно, словно утренним тоскливым похмельным утром.

Малолетний Олтер, правда, ни в атарианскую, ни в какую-либо другую школу еще не поступил. «Да и поступит ли теперь? – подумал Алиас. – И вообще, сможет ли просто ступать? Ступать по земле, например».

Алиас Фугг, Голос Империи в землях Дорчариан, главный имперский чиновник в горах на много дней пути вокруг, смотрел на полулежащего за пиршественным столом бледного, изможденного мальчишку, виновника торжества. И то, что он видел, ему не нравилось. Очень не нравилось.

Чувство обиды и злости, которое всегда возникало, едва он переступал порог этой виллы, при взгляде на увечного только усилилось. «Наследник рекса Рокона – калека. Внук Эндира Законника!.. Невозможно! Его что, хотят спрятать в Империи от соплеменников? Или, наоборот, подсовывают нам калеку? А что будет, если он не доедет до наместника? А что скажет Сивен Грис, увидев увечного? Какая ценность у такого неполноценного заложника? И чем это все грозит мне?» – эти и многие другие невеселые мысли одолевали имперского чиновника.

Начавшееся исподволь, незаметно от самого Алиаса – месяц, два месяца назад? – ощущение того, что под ногами не твердое тело гор, а зыбь болота, изводило его. И потому, когда пришло известие о падении наследника рекса Рокона со скалы, он даже облегченно воскликнул: «Вот оно!»

Вот он, ход противника! Конец этой вязкой тягомотины и тишины перед землетрясением. Но нет, посланный нарочный вернулся с уверениями, что все произойдет согласно древним клятвам и уложениям, что наследник отправится в школу. Последняя задержка добавила нервозности, но вот он – прощальный пир. И новые вопросы, чтоб их!..

Алиас Фугг, Голос Империи в землях Дорчариан, шутил, громко хохотал, провозглашал здравицы и принимал их, интересовался погодой и видами на урожай, рассказывал о погоде и урожае в Империи, травил байки и побасенки – словом, вел себя, как полагается человеку его статуса и положения: полудипломата, полусоглядатая, полуразведчика.

И, продолжая шутить, есть-пить, отвечать на вопросы и задавать их, про себя Алиас Фугг думал о другом: «Неужели я, обжегшись на молоке, дую на воду? Или с парнем что-то и впрямь нечисто и мои подозрения обоснованны?..»

Он ненавидел приходить сюда, но не мог не прийти, когда его приглашали. Таковы его должностные обязанности имперского чиновника. Для него до сих пор это место именовалось виллой Векса, а никак не виллой Эндира. Местом, куда он приехал когда-то молодым, одним из большой свиты, будучи всего лишь курьером, а уехал личным порученцем наместника провинции! Местом, где он совершил главную ошибку жизни. Местом его поражения. И краха своего покровителя.

Он помнил совсем другие пиры под этой крышей, совсем другие разговоры, совсем другую музыку. Хористки и танцовщицы приезжали сюда из сияющей Арны; борцы и кулачные бойцы, гимнасты, конники, лучники состязались за богатые призы; философы, астрономы, инженеры и прочий ученый люд искали здесь внимания хозяина дома и его гостей. Огромных крабов, осьминогов, морскую рыбу везли в закрытых ящиках, забитых льдом и опилками, через пол-Империи. На пиршественных столах стояла только серебряная посуда…

Да, он не сидел тогда напротив хозяина дома – на месте почетного гостя, но не сидел и у двери. В честь него тогда не звучали здравицы, и к нему не обращались с вопросами. Но…

Продолжая шутить и улыбаться, поддерживать разговор и заводить его, он смотрел на потолок, на стены и читал узоры и сети трещин, знакомые до последнего завитка, как раскрытую книгу. Он вспоминал…

Вилла Векса. Годы и годы назад

Когда-то давно Векса Кнея, сиятельного наместника провинции Атариан, Алиас боготворил. Алиас был маленький и видел Векса Кнея лишь издали. Пару раз. Но уже тогда он знал, что Векс Кней – главный. И что он, Алиас, с папой и мамой живет на земле Векса. И что для всех людей, кого знал маленький Алиас, этот человек был главным.

Тот день, когда он увиделся с наместником лицом к лицу, он не забудет никогда. Эту встречу устроил папа. Держа его за плечи впереди себя, как деревянную куклу на негнущихся ногах, отец привел его под ясные очи наместника. Папа – старший письмоводитель и архивариус – волновался, как сейчас понимал Алиас, не меньше своего малолетнего сына.

– Вот, сиятельнейший, – отец подтолкнул сына вперед, – это мой сын Алиас. Он уже умеет читать и писать. И если на то будет ваше дозволение, будет развивать свои знания в вашей школе, наместник. Вольнослушателем, конечно, – согнулся в поклоне отец. Замечание о вольнослушании, как много позже узнал Алиас, говорило о том, что денег на полноценное обучение сына у архивариуса не было.

– Учеником, Клай, учеником! – махнул рукой наместник. – Плохим бы я был чиновником, если бы такого сообразительного парнишку оставил вольнослушателем, так ведь? Тем более мальчика, что живет в моем доме! Глядишь, и вырастет тебе будущая смена, Клай. Будет на кого место оставить. Так что учись, парень, – и Векс Кней вновь махнул рукой, на сей раз показывая, что аудиенция окончена.

Ох уж этот знаменитый взмах главного! Повинуясь этому взмаху, возвышали и изгоняли, пороли и награждали, вешали, отрубали руки, осыпали золотом или заливали в глотку горячий свинец… По этому взмаху строились мосты и города, снимались с насиженных мест огромные массы людей, двигались армии и флоты. Этот знаменитый взмах мог означать как «быть по сему!», так и «все прочь!», как «славься в веках, мой друг!», так и «отрубите этому засранцу голову!».

По этому взмаху руки Алиас позже становился учетчиком, помощником письмоводителя, сопроводителем писем, курьером, а затем и личным порученцем. Повинуясь этому взмаху руки, Алиас побывал в половине Империи – в сияющих дворцах и виллах, в мрачных трущобах и пыточных подвалах. Он посетил и некоторые сопредельные земли. Студеный ветер выдувал из него последнее тепло; суховей пустынь медленно поджаривал тело; крепкий морской бриз просаливал живьем…

По этому взмаху Алиас Фугг выполнял незначительные, пустяковые, рутинные, официальные, личные, а потом и тайные поручения главного. За много лет между ними сложились особые рабочие отношения, и место детского священного трепета заняло глубокое, безграничное уважение к талантам и уму этого незаурядного человека. Государственного деятеля. И столь же горьким и яростным было чувство, что одной из причин падения этого человека послужил он сам, Алиас Фугг…

Фугг, вынырнув из воспоминаний, осмотрелся. Эти проклятые стены, этот мраморный пол, этот потолок со знакомыми, как морщины на руке, трещинами – это все они напоминали о прошлом и запускали вновь и вновь цепь воспоминаний и бесплодный поиск невозможных уже решений.

Провинция Атариан. Дворец наместника Векса Кнея Годы и годы назад

В один из зимних погожих дней, когда Алиас наслаждался покоем, огнем домашнего очага и горячим пряным вином, его вызвал к себе наместник.

– Прохлаждаешься? – вместо приветствия спросил его Векс.

– Согреваюсь, – возразил ему Алиас. Он давно отметил, что от подобной манеры беседы наместник получает удовольствие. Игра словами и пикировка, в рамках приличий, конечно. Видимо, нечасто Вексу удавалось общаться таким образом. – Но боюсь, по вашему повелению вскоре придется и прохладиться.

– Придется, – кивнул с улыбкой, отмечая удачный каламбур, Векс Кней. И, прекратив улыбаться, кивнул порученцу на стул: – К делу.

Алиас присел к столу. Бумаг на нем не было, и потому он приготовился слушать. И услышал.

– Из летней виллы в горах голубь принес странное письмо от управляющего. Сошла лавина. Дом не пострадал, но ушли все местные работники. Рабы тоже волнуются. Съезди, Алиас, посмотри и разузнай, что к чему. До Эндира тебе сейчас не добраться, он в своей зимней берлоге в горах, – увидев, как изменилось лицо собеседника, Векс добавил: – Да и незачем тебе с ним видеться. Поговори с кем-то из местных, кто на человеческом языке хоть пару слов связать может.

– Но я умею говорить на дорча… – заметил Алиас.

– Я помню, – кивнул наместник, – но мне нужен кто-то выше, чем пастух. А кто-то выше – это тот, кто знает имперский. Да и не мне тебя учить, – махнул рукой он, – не впервой.

– Разъезд брать? – Разъездом они именовали десяток солдат из личной гвардии наместника, которых иногда, во время выполнения особых поручений, брал с собой Алиас.

– К чему? – дернул головой Векс. – Горцев баламутить? Хотя… – задумался он. – Возьми до Перекрестка, зимой на дорогах всякое бывает. В горах же сейчас безопасней, чем в Империи… – вздохнул наместник и задумался.

– Так я пойду? – через некоторое время решился прервать молчание Алиас.

– Ступай, ступай, – продолжая о чем-то думать, ответил Векс, теребя гриву седых волос. И крикнул в спину уже вышедшего порученца: – И сильно там не копай, туда и обратно.

Возможно, эта фраза и стоила карьеры влиятельному политику? Алиас до сих пор не знал ответа…

Зима была мягкой, но в горах и предгорьях лежал снег. Никакой опасности от лавины для зданий поместья посланник не заметил. Да, снег сошел с гор, но снежный язык не дотянулся до виллы, лишь слегка задев дальний фруктовый сад и сломав десяток деревьев.

Как он понял после разговора с испуганным Этом, управляющим, который во время летних приездов наместника со свитой и носа не казал из своего домика, затруднения вызвала не столько стихия, сколько люди. Местные, горцы из ближайшего села, разом перестали появляться. От работы отказались, взяв расчет. Перестали приходить поставщики провизии, дров и фуража. Посланные в село рабы вернулись, привезя необходимое. Но привезли с собой также и арбу слухов и телегу сплетен. Как утверждал управляющий, рабы разбежались бы, будь им куда бежать.

– Зима ведь, – сказал косоглазый Эт, пожав плечами и вздохнув. Левый глаз его косил в сторону, отчего казалось, что он что-то задумал.

– И что рассказывают? – спросил Алиас.

– Чешут языками что ни попадя. И место проклятое, и боги отвернулись, и что лавины теперь одна за другой пойдут, а уж до конца зимы точно до нас доберутся. Лавины, рассказывают, бесшумно ночью стронутся – раз, и все: ни убежать, ни спрятаться. Задохнемся, мол, все, кто в доме будет. И хоронить никого не надо.

Покивав в ответ на сумбурный рассказ, если этот пересказ сплетен можно назвать рассказом, Алиас двинулся в село. И обнаружил того, кто был значительно выше, чем любой пастух. И кто говорил на общем не хуже его самого. Встреченным оказался брат рекса, Гимтар, который совершал зимний объезд.

И первой ошибкой посланца наместника стало то, что Алиас поверил в эту случайность. Его оправдывало лишь одно: что он никогда ранее не слышал имени этого человека и не знал, насколько хитрым, коварным и беспощадным тот может быть.

– Да какое там проклятие богов!.. – сплюнул себе под ноги Гимтар, выражая таким образом свое отношение к подобной чуши. – Это место всегда таким было, потому там и села нет. Земля хорошая, а села нет – почему, думаешь? Только в давние времена – видишь прямоугольные каменные остовы? – стояли тут дома-башни. Обойдешь такой дом вокруг – ни дверей, ни окон. А дверь только на высоте двух-трех ростов человека. И лестница приставная. Это чтоб лавиной не выломало двери с окнами да не задавило людей внутри. Вот так и жили. А потом пришли вы, – опять сплюнул Гимтар, – дома-башни разрушили и стали из их камней свое поместье строить. А если б вы всех местных к тому времени не разогнали-вырезали, глядишь, кто бы из них и подсказал вашим, что к чему…

– Так сколько лет уж вилле – и ничего! – проигнорировав обвинения, произнес Алиас. – И ничего, и никогда!

– И ничего, и никогда, – покивал головой горец. – А потом совпадет такое, что и снегу насыплет, и теплый ветер зимой с моря пригонит. Теплый ветер упрется в склон, – показал рукой, – и вверх пойдет. Подует такой ветерок пару-тройку дней – и все.

– Что «все»? – не понял Алиас.

– Если бросить на холодную сковороду кусок сала или масла и поставить сковороду на чуть теплые угли, потом поднять сковороду и чуть ее наклонить – что будет?

– Соскользнет масло.

– Верно. Так вот: склон – сковородка, снег – масло, а теплый ветер с моря, – горец дернул подбородком туда, откуда приехал Алиас – в сторону предгорий и Империи за ними, – это угли. Снег подтаял снизу и соскользнул.

Немного постояли. Посмотрели на склоны, поросшие ельником. Почему-то раньше они всегда казались Алиасу далекими и красивыми. А сейчас – удивительно близкими и оттого пугающими.

– Вот мы… – горец запнулся и поправил себя, – вот правитель Эндир строиться будет на том берегу реки и чуть дальше, – показал рукой Гимтар. – Для ржи там земля слишком каменистая, а для выпаса ее слишком мало. Горы там ближе, но мельче, да и склоны крутые. Снег не задерживается. Красота! Годное место!

– И когда рекс собирается строить? – внешне безразлично спросил имперец, не ведая, что заглотил приготовленную для него наживку.

Гимтар замялся:

– Люди нужны всякие… да и дел сейчас по горло. – Он помолчал, придумывая достойный ответ, и вскоре нашел его: – Как правитель скажет – сразу начнем.

«Понятно, – подумал Алиас, – денег нет. И специалистов. Имперская архитектура – это не хижины из камня или мазанки из глины. Тут без множества специалистов никуда. И воду подвести, а нечистоты вывести. И сад разбить. Уложить черепицу. Проложить и замостить дорожки. Спроектировать колонны и портики… Сплошная головная боль для неподготовленного ума».

Они поговорили еще о всяких пустяках и разъехались. Поручение главного было выполнено, все, что нужно узнать (как думалось тогда), он узнал, и теперь можно было отправляться назад.

Потом еще много раз он проживал внутри себя тот день и то, как можно было повернуть дела, обладая сегодняшними знаниями. Был ли он неопытен тогда? Нет, к тому времени он уже выполнял весьма хитроумные и многозадачные поручения. Были ли горцы искушеннее в интригах? Нет, по сравнению с Вексом они были слепыми кутятами.

Но Эндир их переиграл. Новичкам везет. Он хорошо усвоил все, что получил в имперской школе. И хорошо знал правила игры. Да, Эндир переиграл тогда, но потом заигрался. И потому, хоть и сидит он, Алиас, сейчас в этой проклятой вилле Эндира, но тело самого Эндира уже около трех лет покоится в его посмертном доме в запретном Городе Мертвых.

Гимтар

Гимтар любил смотреть на этого главного имперца в стенах летнего дома. Ни вслух, ни про себя он не именовал это место виллой Эндира, как все. Летний дом, летняя вилла, старая вилла – вот то, что слышали от него окружающие.

Гимтар видел, как Алиас Фугг веселился и умело вел светскую беседу обо всем на свете и ни о чем одновременно. И видел фальшь. Видел, как корежит этот Голос Империи. Как бересту на углях. И от этого ему было хорошо.

Если бы только было возможно, он собственноручно бросил бы на уголья самого имперца, но правила игры не позволяли. Пока не позволяли. И потому Гимтар, напротив, приставил к нему своих людей с наказом беречь его как зеницу ока. Врага нужно знать хорошо и держать его поближе, на виду.

Да, игра. Игра, которую начал его брат, Эндир Законник, много лет назад. И первую партию они с братом провели здесь, в вилле Векса Кнея. Двадцать четыре года назад.

Ох и наломался он тогда с ближниками, пытаясь стронуть этот чертов снег со склона! Но им это удалось, и небольшой карниз, обрушенный на склон, вызвал сход снега. Лавиной это мог бы назвать только тот, кто видел снег впервые в жизни.

Потом раздал всем работникам виллы Векса деньги и передал повеление дана Эндира. Научил, что говорить и как говорить. Рабы – изнеженные ублюдки – перепугались сами и напугали управляющего, старого пьяницу. И вскоре приехал он. Тот, кто сейчас сидит напротив и поднимает кубок, широко улыбаясь.

«Как же ты выплыл, сучонок? – в который раз задавал себе этот вопрос Гимтар. – Твой покровитель упал на самое дно, придавленный, а ты с этого дна вдруг поднялся. Стал маленькой, но фигурой. Что же ты такое знал или сделал, что следующий наместник определил тебя сюда?»

Да, когда он в первый раз увидел Алиаса, то сразу понял – парень непрост. Умные глаза, проницательный взор. Внимание к мелочам. Говорил на дорча. И все равно проиграл. Не потому, что плохо играл, вовсе нет. А потому, что не знал, что партия уже началась и с ними уже ведут игру. Да и что он мог знать о горах, о снеге, приезжая на виллу лишь летом в составе свиты наместника? Он съел все, что скормил ему Гимтар: и лавину, и землю за рекой. И, как и положено исполнительному курьеру, донес до наместника. И накормил того тем же блюдом, что сварганили они с Эндиром.

Потом, весной, к дану Дорчариан обратились купцы, приехавшие за зимними мехами. Обратились от имени наместника – продать ту землю, где сейчас находится имперская резиденция. Ту самую землю, про которую зимой Гимтар рассказал Алиасу.

Векс Кней просьбу свою о покупке земли составил так, что отказать ему не представлялось никакой возможности. Брат и продал. Тогда они получили больше денег, чем надеялись получить, но меньше, чем хотелось бы.

А потом через подставных лиц Эндир выкупил виллу Векса, которую тот выставил на торги. Все свои сбережения, что они с Остахом наскирдовали в веселые денечки, когда брат еще не был даном, отдал. И объявил во всеуслышание себя собственником, а землю – выморочной. Потому как по древнему соглашению между Империей и землями Дорчариан эта территория могла быть имперской, только если ею владел наместник провинции Атариан.

Да, за такие штуки Эндира и прозвали Законником. «Запомни, брат, – говорил ему Эндир, – с ними нужно уметь сражаться, и их же оружием».

Я помню, брат.

Землей теперь владел не наместник и даже не гражданин Империи, а дан Дорчариан. И уже как дан он и объявил, что земля эта теперь не имперская, но дорча.

А потом в горы приехал наместник. Якобы посмотреть на постройку своей новой виллы, что обещала быть краше прежней. А остановился он, вместе с немалой свитой, в которой было необычно много воинов против прежнего, в своей прежней вилле. На правах гостя. Потому как кто может отказать такому гостю?

И вызвал к себе Эндира, дана Дорчариан. Точнее, позвал в гости. В короткой записке так и было написано: «Эндир, приезжай в гости. С братом».

Да, наместник умел играть. Переглянулись они тогда – отказаться нельзя. А чем обернется поездка в гости, предугадать невозможно. Отправили тогда Остаха с маленьким Роконом к Матери Предков и поехали.

– Развлекаешься, Эндир? – спросил высокий сухопарый старик с гривой седых волос.

Они стояли напротив сидящего за круглым мраморным столиком наместника.

– Нет, Векс, – ответил Эндир и, не дожидаясь разрешения, сел в кресло рядом с наместником, отщипывая виноград, лежащий в блюде на столе. – Делаю свою работу.

Гимтар стоял ни жив ни мертв, стараясь не шевелиться.

– Свою работу? – доброжелательно переспросил Векс Кней.

От этой доброжелательности Гимтар напрягся еще больше.

– Работу правителя, – кивнул Эндир, продолжая кидать в рот – ягоду за ягодой – крупный красный виноград.

– Вкусно? – спросил наместник.

Эндир кивнул, продолжая есть.

– И в чем же заключается работа правителя? – спросил старик, склонив голову к плечу.

– В умножении подданных и их объединении. В умножении земель и их объединении. В упрочении власти правителя, объединяющего всех подданных и все земли своими законами, – бойко оттараторил Эндир.

– Ты хорошо помнишь мои уроки, ученик, – усмехнулся Векс Кней. – Но неужели твоя память стала хуже? Ты забыл одно – благо Империи.

– Я не гражданин Империи.

– Но подданный. – Указательный палец старика ткнул в сторону собеседника.

– «Народы квельги, терскелы, алайны, дремны, дворча и дорча, гверхи и гворча отныне, добровольно и без принуждения, одаривают Империю как доброго соседа чем сами захотят, не позднее Дня долгого лета», – приподняв взор к потолку, процитировал Эндир.

Старик вдруг громко захохотал, склоняясь к столешнице. Хохотал он долго и с чувством, утирая слезы. Эндир сел прямо, положив обе ладони на край стола. Гимтар незаметно оглянулся – не вошел ли кто в комнату. Но они по-прежнему были только втроем.

– Законник, – хохотал старик, тряся указательным пальцем, – законник! Знаешь, кто дал тебе это прозвище? – успокаиваясь и вытирая глаза платком, спросил он.

– Ты, – кивнул Эндир. И добавил: – Учитель.

– Вот что, – другим голосом бросил наместник. Веселье с него слетело, как сдернутое покрывало. – Ты, – махнул он рукой Гимтару, – садись, не стой.

Гимтар присел в кресло рядом с креслом брата.

– Я не знаю, как тебе удалось выкопать все эти указы и уложения. Сохранились ли в горах подлинники или копии либо нет, – продолжил наместник. Когда он говорил таким тоном, желания перебивать не возникало. – Мои законники голову сломали и глаза свои затерли, пока нашли то уложение, согласно которому ты увел у меня мою землю.

Он помолчал, глядя на Эндира. Тот приглашение возразить что-либо не принял и молча ждал продолжения.

– Они взялись оспорить эту сделку. Но если я – наместник провинции Атариан – буду судиться с тобой… над этим станет потешаться вся Империя. А власть этого себе позволить не может. Над властью нельзя смеяться, Эндир. А сейчас ты выслушаешь мое повеление, дан Дорчариан, Эндир Законник. – Наместник поднялся с кресла. Эндир с Гимтаром немедленно вскочили со своих.

– Я повелеваю тебе, дану Дорчариану, и всем данам, что будут после тебя, жить и править в бывшей имперской вилле наместника. Потому как во всех землях Дорчариан нет и быть не может жилища лучшего, чем это. Ибо иное умаляет величие Империи и императора, да продлятся его дни. Жить полагается с семьей, свитой и дворней, как и должно Правителю. И обо всем этом, – голос его смягчился, и он сел обратно, махнув им рукой, – ты подпишешь бумагу, Законник. Хорошую бумагу, правильную.

После этого он поднял колокольчик и позвонил. На звон прибежал писарь, неся свитки, чернильницу и перья. За ним плелся еще кто-то.

Перед ними расстелили свиток с написанным загодя текстом.

От виллы отъезжали молча. Оглянувшись, Гимтар спросил:

– Я не понял: мы выиграли или проиграли? Родовую землю с имением себе вернули, как и хотели. Но мы теперь в нем как заложники будем, в кулаке у имперцев…

Дан Эндир помолчал. Потом пожал плечами:

– Посмотрим. Сначала я увидел, как он постарел, и решил немного расшевелить. И в итоге сказал ему больше, чем стоило…

– Про старое соглашение? Между нашими племенами и Империей?

– Верно, – кивнул Эндир. – Дал ему понять, что мы не считаем себя их вассалами и на то у нас есть право. Тогда я проиграл. Не стоило этого упоминать, но он меня поймал… Сейчас он скручивает нить нашего разговора в клубок. Потом уберет клубок немного в сторону, а потом вновь неторопливо начнет разматывать…

– Что за глупости…

– Он сам так учил меня. Но связать из этой нити многое он не сможет – коротковата нить… Но вот потянуть за нее сможет – и может вытянуть многое.

– А все он может вытянуть?

– Может, – опять кивок. – Умнее человека я в жизни не встречал. Но у него не будет времени спокойно подумать, так?

– Надеюсь, – выдохнул Гимтар. – Нужные нам новости уже разлетелись по Империи.

– Конечно, разлетелись! – расхохотался Эндир. – Мы же сами приделали им крылья. И ноги.

Тогда они оказались правы. Векс Кней был уверен, что извернулся и вновь вышел сухим из воды. Как же – ведь он заставил горцев подписать договор, что вся семья рекса, вместе с женами, детьми, внуками, живет на вилле, когда в соседнем имении гостит наместник. То есть фактически на все это время рекс и вся его семья находятся в заложниках. Такого изъявления покорности не мог добиться ни один наместник до Векса.

Победа Империи и склоненный рекс горцев… Вот только многочисленные недоброжелатели Векса Кнея и его семьи уже успели нашептать арнскому престолу о позоре наместника, одураченного вонючим горцем. Опала, изгнание – и через пару лет бывший наместник тихо угас в родовом имении на берегу моря. Клубок остался пылиться на полке неразмотанным.

«Но как же ты смог долететь к нам в долину, Муха? – вновь спросил себя Гимтар, глядя на уставший улыбаться Голос Империи. – Ведь тебе оторвали все твои крылышки!..»

Антон-Олтер (отныне и навсегда только Олтер)

Большие колеса арбы все продолжали монотонно, чуть поскрипывая, вертеться, иногда тяжело переваливаясь на неровностях извилистой горной дороги. Земля (или иная планета) тоже совершала свои обороты – и солнце приблизилось к горизонту. Начался вечер.

Наш немаленький караван растянулся по дороге, спускавшейся с предгорий. Теснины и скалы сменились холмистой местностью, а наша родная речка Джура также менялась, потихоньку превращаясь из узкой полоски кипучей воды в широкий стремительный поток.

На ночевку остановились в распадке между холмами, на опушке соснового леса. Судя по многочисленным следам от колес, обложенным камнями костровищам, перекладинам между деревьями для разбивки походных укрытий и шатров – место для путников известное и привычное.

Сколько нужно вещей десятилетнему мальчишке, уезжающему из дома? Когда родители собирают дитятко в летний лагерь за городом, достаточно и одной сумки: трусы, носки, футболки, зарядки для гаджетов.

Здесь зарядок для гаджетов никто не предлагал, и мальчишка уезжал не в детский лагерь на одну смену, а в другую страну на долгий срок. И потому скарба, принадлежащего мне и моим сопровождающим, набралось две повозки. Что там было? Ума не приложу, а ознакомить меня с содержимым почему-то никто не удосужился. Помимо пары телег неизвестного добра меня сопровождал сам Остах, не отходящий от меня ни на шаг (как будто я в нынешнем своем состоянии могу куда-то деться), некий дедок, копошащийся сейчас в одной из подвод, и пятеро крепко сбитых горцев в одинаковых безрукавках мехом внутрь и черных просторных штанах, заправленных в кожаные мягкие сапоги. На широких ремнях висели то ли короткие мечи, то ли длинные кинжалы.

Сейчас парни – а было им около двадцати – споро работали: кто-то расседлывал животных, ведя в поводу к журчащей неподалеку Джуре, кто-то, прихватив топор, отправился в лес за дровами. Дедок, прекратив свои изыскания, мелко крошил мясо в котелок с водой, отправив последнего из парней чистить овощи. Все были заняты работой. Кроме меня с Остахом.

Что же, иерархия вполне понятна. Приказы здесь отдавал дядька Остах. Пятеро парней – соплеменники, из нашего даипа. Кровные побратимы, одним словом. Подчиняются Остаху беспрекословно, хотя он им по большому счету чужак. Значит, что? Правильно – распоряжение либо Гимтара, либо лично дана. Скорее последнее – отец расстарался. Ну а дедок – я вспомнил, что звали его Ллуг, – был просто завхозом, кашеваром и прочее. Такая у нас нехитрая компания. Я стоял вне иерархии – вроде как самый главный, сын правителя и прочее. Но сопляки здесь не отдают приказы и делают до поры до времени то, что им велят. Такое положение дел надо менять. Хорошо хоть количество людей, которые могли мне что-то велеть, ограничено. Во всяком случае, дома, в горах. Как будет в Империи? Поживем – увидим.

«Имперская» часть каравана была куда значительнее. Когда к нам присоединились купцы, я не заметил – задремал в начале пути. Их крытые повозки с высокими бортами, чем-то тяжело груженные, занимали бо́льшую часть поляны. Как я смог понять из обрывков разговоров, хранящихся в памяти Олтера, с купцами и торговлей были какая-то напряженность и недовольство со стороны отца и Гимтара. И если даже в моей детской головенке сохранились данные об этом недовольстве – значит, дан Дорчариан и его советник обсуждали несправедливую торговлю с Империей не один вечер. Щемили нас купцы, одним словом. А почему у нас нет своих торговцев? Загадка. Нет данных. Ладно, разберемся с этим в свое время.

Среди становящихся в ряд, борт к борту, купеческих повозок расхаживал высокий мужчина, энергично размахивающий руками. Если руками машет – значит, руководитель. Примета такая. Вон как руками водит… Ага, вот и затрещина одному бедолаге прилетела.

Помимо купцов в «имперской» части нашего каравана присутствовали и официальные лица. Речь идет о том субъекте, который с деланым безразличием меня разглядывал на пиру. Алиас Фугг, Голос Империи в землях Дорчариан, собственной персоной. Впрочем, к его чести, он не пялился на увечного в открытую, а делал это аккуратно, невзначай. Но я его внимание к своей персоне заметил и отметил. Интересно, что он за фрукт и какие у него полномочия? Нет данных.

Вот и сейчас он держался среди своей челяди слегка отстраненно и самостоятельно обихаживал своего скакуна. При этом он то и дело внимательно зыркал по сторонам, а его сопровождающие споро сооружали походный лагерь, что выдавало в них хорошую организацию и сноровку. Выглядел Голос Империи в землях Дорчариан при этом весьма просто. Можно даже сказать, что его внешний вид никак не соответствовал его должности.

Запыленный, видавший виды дорожный плащ. Деревянные сандалии с высокой шнуровкой. Короткий меч на поясе. Никаких украшений, никаких статусных побрякушек. И сам он выглядел при этом как один из толпы – за сорок, ближе к пятидесяти, чуть сутулый, сухощавый, с неприметным лицом.

И при всем этом Алиас Фугг мне откровенно не нравился. Может быть, это из-за первого впечатления на пиру? Или накладывались предубеждения сына дана относительно Империи? Не знаю. Но с этим типом надо держать ухо востро.

Я ставшим уже привычным жестом пошевелил пальцами ног. Сначала правой. Потом левой. Попытался согнуть ногу в колене. Фигушки. Не работают мои ноги, не слушаются. Панику отставить, доверимся мнению профессионалов, что ходить (и даже бегать) я буду. Напряг ягодичные мышцы. Отлично! Расслабил. Снова напряг. Теперь костяшками пальцев стал массировать квадрицепцы, потом икроножные. Добрался до ахиллесова сухожилия. Затем стал слегка прихватывать мышцы, разминая и отпуская их, поднимаясь снизу вверх, от ступней к паху. Вдруг это как-то поможет моим непослушным конечностям, улучшит кровообмен и прочее? Да и привык я так – делать хоть что-то, делать что могу, чем не делать совсем ничего.

Подняв глаза от кончиков ног, я увидел стоящего около меня Остаха. Стоящего и внимательно разглядывавшего то, чем я занимался.

«И давно стоим, дядя?» Я как можно шире и искреннее ему улыбнулся.

– Идем повечеряем, парень, – сказал он и осекся, виновато посмотрев на меня. Да уж, идти в своем нынешнем состоянии я мог разве что на руках. Остах закашлялся и поправился: – Я отнесу.

Подхватив меня под мышками и под коленями, он отнес меня прямо к костерку. Вокруг него (а точнее, вокруг висящего над огнем котелка, в котором что-то побулькивало и издавало дразнящие ароматы) сидела наша небольшая компания. Кто-то уже расстарался, и рядом с деревом была брошена большая охапка сена с расстеленной поверх овечьей шкурой. Остах бережно опустил меня на шкуру так, чтобы спиной я оперся на ствол дерева. Удобно. Удобно, черт возьми! От долгого лежания и полудремотного состояния мои мышцы задеревенели. Сколько же продлится мое нынешнее состояние?

Я увидел, как к нашему костру направился тот высокий энергичный мужик, которого я окрестил купцом. Когда он приблизился, оказалось, что он высоченного роста. И к тому же альбинос, с рыжевато-белой копной на голове, бесцветными бровями и ресницами. Его подвижное лицо улыбалось. Улыбалось исключительно и только мне – маленькому, но важному.

«Интересно, как он ко мне обратится?» – успел подумать я.

– Олтер! – воскликнул подошедший.

«Молодец, – подумал я. – Ловко обошел титулование и прочие вещи и напрямую обратился к наследнику по имени. И мальчишке приятно – как взрослый к взрослому. Профессионал!»

– Меня зовут Буддал Нест, я имперский купец в землях Дорчариан, хороший знакомый твоего отца. – Я заметил, как отвернулся Остах. – Но для меня большая честь, если ты будешь звать меня просто Буддал. Как твой отец и дядя, – продолжал купец.

– Диду, – машинально поправил его я.

– Что? – переспросил меня купец.

– Гимтар – мой диду, то есть двоюродный дедушка. Он брат дедушки Эндира, – ответил я ему. И добавил: – Только он умер.

– Кто? – воскликнул Буддал, всплеснув руками. – Гимтар умер? Но когда? Я ведь только что…

– Нет, – перебил его я. – Умер дедушка Эндир. Давно, когда мы с братом маленькими были. А диду Гимтар живой.

Буддал расхохотался. И хохотал долго и от души, вытирая слезы. Я понял, кого он мне напоминал – доктора Ливси из советского мультфильма «Остров сокровищ». Правда, он не носил парик, но смеялся так же заразительно и двигался столь же энергично.

Всласть отхохотавшись, Буддал продолжил:

– Я хотел пригласить тебя к нашему столу, Олтер. Слуги приготовили чудесный ужин. А также у нас есть виноград, персики, заморские лакомства. Вяленые сливы и вишни, орешки в меду.

«Ага, бочка варенья и корзина печенья. И вафельный стаканчик мороженого. Чем еще подкупить ребенка? И какой ребенок моего возраста сможет отказаться?»

– Дядька Остах! – позвал я на дорча. Мы условились, что имперского Остах будто бы не понимает. Мне показалось или брови у нашего Ливси вздрогнули и чуть было не начали ползти на лоб, но вовремя остановились?

Дядька Остах повернулся:

– Да, Олтер.

– Мы можем поесть с ними?

Остах задумался.

– Олтер, – обратился ко мне купец на отличном дорча, – а ты не мог бы представить мне…

– Остах, – оборвал его дядька. – Я – Остах. И дан поручил мне отвечать за наследника. Днем и ночью.

– О! – воскликнул Ливси. Как будто потерянного горячо любимого родственника повстречал. – Я приглашаю тебя, Остах, к нашему столу. Наследнику очень важно как можно скорее и больше разговаривать на имперском. Хотя – отмечу это без лукавства – имперский у него безукоризнен. Однако где, как не среди уроженцев Атариан, он сможет больше узнать о той стране, где теперь будет жить?

Язык у Ливси был без костей, и молоть им он мог долго. Видимо, это понял и Остах, потому как поднял руку и сказал:

– Хорошо. Мы идем.

Я сделал вид, что обрадовался. Идти не хотелось. Не хотелось категорически. Хотелось зарыться в сено, сказаться больным и не видеть никого и ничего. Впрочем, делать вид и не приходилось – эмоции бурлили и зашкаливали. Ребенок во мне веселился, грустил, горевал и делал это, как и полагалось ребенку, на полную катушку.

Остах уже привычным движением подхватил меня и понес. Я обнял его за шею, чтобы ему было легче. Идти, правда, было недалеко.

Глава 3

В отличие от моих соплеменников, расположившихся на земле, имперцы достали и разложили большой длинный стол, накрыли его ярко-бордовой скатертью, поставили походные скамьи. Вот тут и случился небольшой прокол. Сидеть-то я мог, но только прислонясь спиной к неподвижной опоре. К стволу дерева, например, от которого меня оторвали и притащили сюда.

Буддал соображал мгновенно. Раздав пару подзатыльников, он поднял на ноги всех своих слуг, и те вручную моментом прикатили одну из своих распряженных повозок с высокими бортами. Причем, заметьте, прикатили не ближайшую, а вытащили из центра ту, на которую указал Буддал. Видимо, самую легкую, которую без особого труда можно выкатить без помощи животных. Все это говорило о том, что купец, во-первых, был прекрасно осведомлен, где и что у него находится. Во-вторых, умел быстро принимать правильные решения, не теряясь и не рефлексируя понапрасну. Словом, не только водил руками, раздавая затрещины, но и действительно организовывал.

Прикаченную повозку поставили сразу за скамьей, параллельно ей, имитируя отсутствующую спинку. Купец быстро присел, откинулся спиной на импровизированную опору. Результат ему не понравился, и потому через минуту прикатили большую бочку, на бочку положили большую подушку, за бочку поставили повозку. Ну, вы поняли: Жучку за внучку, бабку за дедку… А на бочку посадили маленького меня.

– Удобно? – спросил меня Буддал.

И не улыбается. Переживает. Мне даже неловко стало.

– Удобно! – воскликнул я. – Никогда на бочке не сидел! А что в ней? Вино?

Вот теперь порядок. Теперь узнаю доктора Ливси. Купец опять захохотал, запрокидывая голову назад. Глядя на него, и я улыбаться начал.

Чудо, а не человек!

– Добрый вечер. – Произнесенное негромким голосом приветствие отрезало смех, как ножом.

За стол присаживался Алиас Фугг. Видимо, приглашенный ранее.

«Ведь не хотел идти…» – со злостью подумал я, придвигая к себе тарелку с куриной ножкой и нарезанными овощами, что мне положил Остах.

– А! – отреагировал купец. – Наконец-то! Олтер, позволь представить…

– Брось, – махнул рукой Алиас. – Вчера я весь вечер наливался вином на пиру в честь нашего юного гостя.

Юного гостя… так, значит?! Ах ты, зараза!

– И потому ему прекрасно известно, кто я. Не так ли, мальчик? – спросил меня Алиас Фугг, глядя мне в лицо.

Мальчик! Вот гад!.. Хорошо бочка высокая и смотрит он на меня не сверху вниз. Но – спокойнее, спокойнее…

– Да, – кивнул я, – вы главный имперский гость в наших горах, Голос Империи, Алиас Фугг.

– Главный имперский гость? – переспросил Алиас. – Интересно, кто меня так называет? Рекс Рокон или танас Гимтар?

«Не зарывайся, Антон! Не зарывайся, – одернул я сам себя. – Засыплешься!»

– Не помню, – смутился я.

– Ты не представил мне еще одного гостя, – обратился к купцу Алиас, сделав ударение на слове «гость» и указав подбородком на Остаха.

– Это Остах, он отвечает за безопасность наследника, – ответил Буддал на дорча из уважения к собеседнику.

Остах оторвал зубами кусок куриного мяса.

– Ты родич рекса? – спросил Алиас, с легкостью переходя на горский.

– Я родич рекса, – кивнул головой Остах с набитым ртом.

– Ты из его даипа? – продолжил расспрос имперец.

– Нет, – продолжал рвать зубами куриную плоть Остах, – я из даипа его матери, Столхед.

– Столхед? – спросил Алиас. – Столхед, дочь Столаха? Редко доводится слышать это имя. Не думал, что дан держит при себе кого-то из ее родичей.

«Столхед, – повторил я про себя вслед за ними. – Столхед, Столхед… Дочь Столаха».

Я всматривался-вслушивался в память мальчика, но тщетно. Это имя ему незнакомо.

– А зачем тебе слышать? – простодушно спросил Остах, вытирая губы рукой. – То наши, горские дела.

От подобной неучтивости Алиас Фугг не сразу нашелся что сказать.

– Вкусно? – влез в разговор, сглаживая неловкость, Буддал.

– Вкусно, – закивал я. И спросил: – Так я и вправду сижу на бочке с вином?

– Нет, Олтер. – Теперь купец не стал хохотать. – Кто же вывозит вино от дорча? Вино везут к вам, потому как виноград у вас в горах вы не выращиваете. Только вот пьете вина вы до обидного мало, предпочитая можжевеловое пиво.

– Так это пиво! – попытался я подпрыгнуть на бочке. – Папа любит пиво.

– Нет, – вновь не согласился Буддал. – Горцы растят зерна так мало, а пьют пива так много, что выпивают все сами. На продажу ничего не остается. Только на обмен друг с другом.

– Так что же в бочке?! – воскликнул я. – Или она пустая?

– Она не пустая, – ответил купец и не стал меня томить. – В ней земляное масло.

Да иди ж ты! Нефть!

– Масло… – протянул я. – Его что, есть можно?

– Некоторые женщины умащивают им свою кожу, чтобы сохранить молодость. Но кушать его еще никто не догадался. – И добавил, видимо, специально для меня: – Оно несъедобно. Им мажут корпуса кораблей, чтобы древесина была прочней и меньше разъедалась соленой водой. Используют при строительстве дорог. И много где еще…

– Интересно, – прервал наш диалог Алиас. – Мы пригласили юного наследника, чтобы начать знакомить его с жизнью в Империи, а рассказываем ему о горах, которые остались позади.

Мне показалось или нашего Ливси только что стукнули по носу?

– Что ты знаешь об Империи, Олтер?

«Олтер» – вместо «юный гость» и «мальчик». Предполагается, что наследник возгордится оказанной ему честью и начнет разливаться соловьем? Зря стараешься, дядя. Ничего крамольного в этой детской головенке не хранится.

– Империя… – протянул я. – Она большая. Рядом с нашими горами находится провинция Атариан. Самый главный город в провинции – город Атриан. Туда-то мы и едем. Всего в Империи двенадцать провинций. И одна столица – сияющая Арна, на берегу моря. Там живет император. Море – это когда много-много соленой воды. Воды так много, что, когда смотришь вдаль, ничего больше, кроме воды, не видишь. – Я помолчал, словно заново осмысливая мной сказанное. Это было в памяти парня, так что ничего придумывать мне не пришлось. – Только мне кажется, так не бывает. Как это, «кроме воды ничего не видно»? Даже ни одной горы?

На сей раз Алиас Фугг не сдержался и рассмеялся вслед за доктором Ливси.

– Бывают такие земли, – вытирая слезы с глаз, сказал Буддал, – в которых гор нет вовсе. И в которых гор ты не увидишь даже издали. Этому тебя будут учить в школе, куда ты направляешься, как и многому другому.

– А ты учился в школе? – спросил я купца.

– Конечно, – кивнул он, – иначе не смог бы стать купцом. Я учился в школе, потом в университете…

– В Школе наместника? – перебил его я.

– О нет, – покачал головой Буддал. – У моего отца не было столько денег. В Школе наместника могут учиться дети только очень состоятельных людей. Вот наш Голос Империи, – учтивый кивок в сторону чиновника, – учился в той самой школе, в которой будешь учиться и ты.

– Твой отец был очень богат? – с интересом спросил я имперца. И увидел, как затвердели желваки и сжались губы у Алиаса Фугга.

Наконец-то попал. Задел за живое. И попал в цель, как могут попадать только дети – не целясь и не зная, что стреляю. Просто ляпнул языком наивно и бесхитростно. И какой спрос с ребенка?

– Мой отец, – ответил Алиас, – служил у наместника Векса Кнея. Сиятельнейший отметил его верную службу и хорошую работу и предложил ему устроить меня в школу.

– Высокая честь, – объяснил мне Буддал.

– Это было высокой честью и огромным доверием, – кивнул Алиас. И неожиданно сказал: – Однако чудесный ужин! Мы все устали, и людям необходимо отдохнуть. А детям – в первую очередь. Легких снов!

– Легких снов!.. – нестройно повторили все присутствующие.

Он встал из-за стола и, еще раз небрежно кивнув, удалился.

Стало уже почти темно. Сквозь не запахнутый пока проем двери походного шатра я смотрел, как на моей арбе устраивается на ночлег Ллуг. Взбивает в куче попышнее сено, застилает шкурами. Сам я лежал на своем пуховом тюфяке, который кто-то заботливый перенес в шатер, так что пусть его… Дедок вроде как не чесался, будем считать, кровососущих насекомых в мой тарантас он не занесет.

Я прокручивал внутри себя недавний вечерний разговор. Вроде бы нигде я не прокололся, но все было очень тонко. Очень тонко и очень опасно. Никто не подозревал – и не мог подозревать – в теле мальчишки кого-то другого, но и купцу, и чиновнику от мальчишки нужна была информация, которую он мог по наивности и малолетству разболтать. Из-за этого пристального внимания я чувствовал себя дерганым параноиком и в словах видел второй и третий смыслы, которых, может, и не было вовсе.

Вот почудилось мне или нет, что Остах и Буддал знакомы, но тщательно скрывают знакомство? Кажется мне или Остах остерегается Алиаса Фугга? Мнится мне или Алиас Фугг подозревает, что близнец – не наследник: не старший, а младший сын правителя?

Ответов не было, одни страхи и другие не очень приятные эмоции и мысли. Чем я могу здесь заниматься? Что знаю и умею? Как и полагается подавляющему большинству жителей благополучного двадцать первого века, знаю я много чего, но по верхам.

Стекло. Знаю, что нужен песок. Кварцевый? Знаю, что стекло варят и катают, если нужно оконное. Сварю ли я стекло? Да ни в жизнь.

Порох. Тоже мимо. Все, что знаю, – селитра. Селитру добывают из куч дерьма. Дерьмо я найду, а что дальше? Мимо.

Железо. Полное фиаско. Булат? Какой булат! Я даже не знаю, чем железо отличается от стали. Кузни я никогда в глаза не видел. Разве что в кино.

Арбалет? Приблизительно. Однако неумение работать с железом… Сомнительная идея.

Нефть. Казалось бы – рояль роялей в кустах. Царский, императорский рояль. В моей истории за нефть разрушались государства и проводились масштабные операции вторжения. Древнейшие страны с тысячелетним укладом стирались в пыль. А тут – бочка с нефтью под задом. И что я могу сделать с нефтью? Бензин, керосин, парафин, солярка… Да ничего я не могу! Потому как названия-то знаю, а что дальше? Гуманитарий он гуманитарий и есть. Можно попробовать греческий огонь забабахать…

Тяжело без Википедии, одним словом.

Возможно, я смог бы усовершенствовать уже имеющиеся модели и механизмы. Водяное колесо, к примеру. Помню, что КПД колеса выше, если струя падает сверху. Возможно, смогу что-то промычать по поводу создания лесопилки. Было бы кому мычать. Самому мастерить – не вариант.

Что-то не то получается. Нужно плясать от того, в чем разбираешься. А в чем я разбираюсь? Мелкотоварное не промышленное сельское хозяйство – вот в чем. И это в масть. Адски будет не хватать современных мне материалов и машин, но если надо будет, справимся. Главное, чтобы сельхозкультуры были знакомые, а не с планеты Альдебаран. Хотя морковь, лук, капусту, огурцы, тыкву, яблоки я здесь уже наблюдал, так что прорвемся. Хлеб и пиво – значит, злаковые… А если найдутся картофель, подсолнечник…

Именно наличие такого букета различных сельскохозяйственных культур (и некоторые другие детали, в которых я не был столь уверен) подсказало мне, что я не в земном мире, если можно так сказать. Не на том отрезке развития человеческой цивилизации, где жил я прежде, скажем так. На столе местных аборигенов присутствовали некоторые овощи и фрукты, как будто эпоха Великих географических открытий уже произошла. Тем не менее развитие ремесел говорило о том, что я нахожусь где-то то ли в Античности, то ли в раннем Средневековье. Во всяком случае, таковы были мои мысли на этот счет. Так что мое куцее знание истории здесь роли не играет.

Перед моим внутренним взором уже кустились помидорные кущи с красными лопающимися плодами, кукуруза выше человеческого роста…

Мысли путались, глаза слипались. Я медленно погружался в сон. Подтянув шкуру, укрылся с головой и лег на бок. И уснул.

Проснувшись, не сразу понял, где я. Сквозь неплотное полотнище шатра пробивалась серая хмарь рассвета. Только-только начало светать – ночная темень едва развиднелась.

Крутило живот – по-видимому, орешки в меду, виноград и персики после плотного ужина не пошли впрок. Перед сном мне предлагали сесть на горшок, но тогда нужды не было. А сейчас нужда была столь большой, что если тотчас же ничего не предпринять, то можно оконфузиться и испачкать штаны. Что ж, придется сдаваться.

Я слегка толкнул в плечо спящего рядом Остаха, и он тотчас открыл глаза. Быстрым взглядом окинув помещение шатра, он лишь после беглого осмотра посмотрел на меня.

– Что случилось, Оли?.. – шепотом спросил спутник.

– Живот крутит… – жалобно протянул я. Тоже шепотом, чтоб не всполошить кого ненароком.

Остах вздохнул и стал подниматься ворча:

– Кто же виноград на ночь ест? Ведь предлагал же вечером горшок… – впрочем, бухтел беззлобно, для порядка. Что взять с ребенка неразумного?

С сомнением посмотрев на горшок – который потом все равно придется выносить, да и вонища может остаться в шатре, – он подхватил меня привычным жестом. Перед этим успев накинуть черную бурку.

Распахнув кожаное полотнище входа, заменяющее дверь, он несильным пинком заставил пододвинуться спящего парня. По-моему, его звали Барат. Или Йолташ. Парень вскинулся, хватаясь за кинжал.

– Спи… – шепотом успокоил его Остах. – Мы до кустов и обратно.

Что-то пробормотав спросонок, парень рухнул обратно на расстеленную кошму.

Рдели горками углей костры, рядом с некоторыми из них сидели люди, сгорбившись и укрывшись плащами.

«Часовые? – мелькнула мысль. – За такое несение караула шпицрутенов здесь не полагается, ненароком?»

Остах отнес меня в ближайшие кусты. Ближайшие кусты оказались совсем не близко, и идти пришлось изрядно, так как все пространство у опушки было подчищено и, кроме здоровенных горных сосен, там ничего не росло.

Сняв штаны и «вывесив» меня, как мамашки держат совсем уж малышей, Остах сопел сзади.

«Интересно, он и задницу мне подтирать будет?» – подумал я. Впрочем, мысль была дурацкая, потому как живот схватило совсем немилосердно. Не обращая внимания на облепивших меня комаров, я расслабился. Сразу же полегчало. Подождав немного, я неловко завозился.

– Все… – шепнул я воспитателю.

Но вместо того чтобы предпринимать известные действия, Остах приблизил лицо к моему уху и тяжелым шепотом спросил:

– Ты кто, парень?

Это было так неожиданно, так внезапно! Меня тут же скрутил очередной спазм, похожий уже на приступ медвежьей болезни.

Мне казалось, что исподволь я был готов к подобному варианту событий. Близкие мальчишке люди неизбежно должны были меня раскрыть, рано или поздно. Поэтому я придумал легенду про Волю Матери Предков, ретроградную амнезию. И, как мне казалось, был готов к серьезному разговору. Но вот так, с голой задницей в лесу… Теперь я как никто другой понимал выражение «поймать со спущенными штанами» – положение более глупое и беспомощное представить трудно.

Пока я лихорадочно размышлял, что делать, эмоции ребенка вновь взяли верх, и Оли захлюпал носом. Это хлюпанье грозило перерасти в плач.

– Тихо! – вдруг резко оборвал меня Остах.

Руки, держащие меня, напряглись. Было в его интонации что-то такое, что враз оборвало начинающуюся детскую истерику. Остах медленно-медленно, не разгибаясь и продолжая держать меня в прежнем, неприглядном виде, двигался вглубь кустарника. Наконец он остановился и так же медленно усадил меня прямо голой задницей на землю. Прямо на сухие колкие сосновые иголки. Опустился на землю рядом, уложил и рывком надел штаны. Я протестующе пискнул.

– Тихо… – вновь оборвал меня шепотом. – Смотри вокруг и не поднимай голову.

Сам он лег рядом и укрыл нас обоих черной буркой.

– А что такое?.. – прошептал я в самое ухо дядьки.

– Что-то не так, – дернул плечом Остах. – Молчи, смотри и слушай.

«Смотри и слушай! И нюхай! Не мог подальше отойти… Впрочем, было бы о чем переживать… Что случилось с Остахом, что он прервал мой допрос, так удачно для него складывающийся? Видимо, что-то нешуточное. Что же, будем молчать и слушать».

Порывы теплого воздуха изредка налетали с гор, запутываясь и шелестя в листве одиноких среди сосен берез. Ночная темень медленно отступала. Начали распеваться первые, редкие еще, утренние птахи. И тут я увидел. Увидел периферическим зрением движение в лесу справа от меня. Переведя взгляд на это место, я долго смотрел туда, но не увидел ничего.

«Померещилось?» – спросил я сам себя. Но нет – из-за ствола сосны показалась человеческая фигура, пригнувшаяся к земле. Человек медленным шагом двинулся в сторону нашей стоянки. В руке он держал лук с уже натянутой тетивой.

Стараясь не выдать себя движением, под буркой я ткнул под ребра Остаха, смотрящего в другую сторону. Тому не пришлось, подобно мне, приглядываться. Человека с луком он увидел тотчас и хищно осклабился, едва заметно кивнув. Видимо, до конца не был уверен в своих подозрениях.

– А теперь… – горячо зашептал он мне на ухо на грани слышимости, – слушай сюда, парень… Сейчас мы долго будем лежать. Может, долго-долго лежать. И по-прежнему будем смотреть и слушать. Даже если перед твоим носом появится кто-то – не вздрагивай и лежи, как лежишь. Когда начнется потеха – лежи камнем. Лежи, пока я – или кто-то из наших – не велит тебе другое. И молчи, – оборвал он мои вопросы, – это не игра.

Лежали мы, надо сказать, не очень удобно. Воняло дерьмом, прогалина походной поляны была видна едва-едва. Обострившийся слух различал журчание реки, скрадывавшее звуки. Постепенно начали затекать руки. Потом заныла шея. Поясница. Спина. Нестерпимо захотелось переставить локти с впечатавшимся в кожу сучком. Зачесался нос. Проснувшаяся не к месту букашка заползла под рубаху, начав путешествие вдоль позвоночника…

Я продолжал смотреть за фигурой лучника, что оказалось не просто. Замирая, он растворялся в предрассветных сумерках, теряясь за стволами деревьев, и лишь дальнейшее продвижение помогало мне вновь его обнаружить. Краем глаза я наблюдал и за своим воспитателем. Лицо Остаха – в последнее время все больше озабоченное и нахмуренное – разительно изменилось. Черты его заострились, складки меж бровей разгладились, губы сжались в тонкую полоску. Создавалось ощущение, что и уши у него сейчас стоят торчком – словно охотничья собака встала на след.

Заметив мой взгляд, Остах едва заметно кивнул головой, указывая направление, куда мне стоит взглянуть.

«Мать честная!..»

У одного из деревьев стояли сразу трое лучников. А за ними виднелись еще фигуры. Видимо, мы лежали на самом фланге нападающих – а таинственные незнакомцы, несомненно, были нападающими, кем же им еще быть? – так как близкая речка не позволяла им растянуть цепь стрелков дальше. Увиденный мной лучник был крайним в цепи.

И тут произошло сразу множество событий. «Своего» лучника я теперь видел сбоку и со спины, почти на грани зрения. Он подобрался к краю прогалины и замер.

Неожиданно среди хора распевшихся утренних пичуг прозвучало уханье совы, резанув по уху.

– Ради Матери Предков, парень, лежи камнем!.. – прохрипел Остах, стиснув мне рукой шею.

«Больно, черт ты старый!»

На стоящую фигуру лучника, который, услышав сигнал, вскинул лук, с дерева упало темное пятно. Остах перестал придавливать меня к земле и только шипел яростным шепотом:

– Живьем, Барат, живьем!.. – от переполнявшей его энергии Остах скреб пальцами по прошлогодней листве. – Вот сучонок, пайгальское семя, опять на верхотуру забрался! Медузу тебе в мошонку, что творишь! Как ты глотку режешь, хайлендер недоношенный!.. – Остах закусил губу, чтоб не заорать.

«Эк моего воспитателя разбирает! Ему самому ножом помахать охота, да я мешаю».

Фигура тем временем, встав во весь рост, подняла руку с коротким клинком, и – «Дор-рррча! Дор-рррча!!!» – раздался боевой клич.

От его вопля все лесные певцы мигом замолчали. На мгновенье упала тишина, в которой слышны были щелчки спускаемой тетивы. А потом звуки посыпались лавиной – вопли, крики, проклятия, ржание лошадей.

– К оружию! – закричал кто-то.

– Дорча! Дорча! – заухало недалеко.

– Лежи камнем! – уже не скрываясь, крикнул мне в лицо Остах. И, вскочив, побежал к Барату.

Сердце у меня билось так, что кровь прилила к голове, в висках бухало молотом, закладывая уши. А в голове дурацким хороводом металась по кругу одна и та же мысль: «Убежал и даже ножа не оставил… И даже ножа не оставил…» – и глупая обида на оставившего меня одного дядьку.

Опять мальчишка на волю вырвался. С этим что-то надо делать. В подавляющем большинстве случаев вел партию я. Десятилетний мальчик не то чтобы затаился во мне – нет, подобного шизофренического раздвоения сознания у меня не наблюдалось. Просто я стал Ултером (хоть он теперь Олтер), мальчик стал Антоном, а мы стали единым целым. Но в моменты сильного эмоционального потрясения реакции маленького мальчика вырывались и не знали удержу. С одной стороны, меня это здорово выручало, с другой – как сейчас, например, – мешало.

Подавив панику, я взял себя в руки. Кровь в ушах перестала так сильно шуметь, и я услышал звон железа. Все-таки дошло дело до рукопашной. Значит, планы нападавших сорваны? А может, напротив, они дорезают сейчас ополоумевший со сна лагерь, а затем начнут потрошить купеческое добро? Потом, если не наткнутся на сжавшегося от ужаса в комок десятилетнего мальчишку в кустах, растащат это добро по своим разбойничьим норам. Помереть от жажды мне не грозит – до речки я доползу и на руках. Потом остается только выползти на место побоища и ждать, кто на него пожалует следующим…

Все эти мысли промелькнули у меня за какие-то мгновения. А тем временем я наблюдал, как подбежавший к Барату Остах с размаху залепил ему справа, отчего у того мотнулась голова. Что-то коротко ему прокричав, он махнул рукой в мою сторону и для ускорения хлопнул парня по спине. Барат, не оборачиваясь, рванул в мою сторону. Бежал он, вертя головой.

«Не понял толком, где я», – догадался я.

Подняв руку из-под бурки, я помахал. Взгляд Барата тут же зацепил движение, и, обрадованный, он припустил еще быстрее.

Чудом умудрившись не вляпаться в мою кучу, он опустился на бурку рядом со мной.

– Залезай под бурку, – скомандовал я.

– Чего? – ошалело спросил парень. Левое ухо у него наливалось красным.

«Оглох, что ли? Или не отошел еще от схватки?»

– Под бурку, она темная, и нас не видно, – объяснил я ему. – Для маскировки.

– Для маскировки… – с пониманием протянул Барат, отодвигаясь и залезая под бурку. В руках он продолжал сжимать окровавленный кинжал и при этом двигался так ловко, словно тот был продолжением руки.

– Кто они? Их много? – спросил я.

– Тихо! – приподнял руку с раскрытой ладонью Барат. – Лежим и слушаем!

«Что? Снова лежать и слушать?..»

Лежали мы недолго. Мою разыгравшуюся фантазию о кровавой сече на поляне прервал бегущий в нашу сторону человек. Бежал он быстро, не скрываясь, сучья летели у него из-под ног во все стороны. По-видимому, парень несся вперед, не разбирая дороги. Возможности разглядеть, кто это – свой или чужой, не было ни малейшей. Через пару мгновений нам доведется узнать, оббежит этот лось наше убежище по дуге или ломанется насквозь. И что-то мне подсказывало, что скорее последнее.

«И даже нож не оставил», – теперь уже без всякой паники с сожалением подумал я, взглянув на Барата. Тот подобрался. Кончик кинжала, который он держал перед собой почти над самой землей, слегка подрагивал.

Бегущий приблизился. Традиционная овечья безрукавка. Шаровары, заправленные в мягкие сапоги. Широкая лента на лбу, удерживающая длинные волосы. И небольшой топорик на длинной рукояти в правой руке, который он держал на излете, как дубину, направив в землю. Вот он вломился в подлесок, взметнулась бурка, навстречу ему кинулся Барат. Короткий укол кинжалом, отскок назад и влево. Бежавший по инерции сделал еще пару шагов и, даже не успев вскинуть руки, рухнул на землю, заливая ее кровью. Гортань у него была вскрыта. Подергавшись и посучив ногами, он затих. Откинутый смертельными конвульсиями топор валялся в шаге от моей головы.

Барат опустился рядом с поверженным и, глядя то на меня, то на труп, тоскливо произнес:

– И этого – наглухо. Опять меня накажет, что не живьем взял… Ну что поделать? Ведь сам учил меня… В шею, чтоб наверняка. – Потом, видимо о чем-то вспомнив, он отодвинул меня подальше от расплывающейся лужи крови, вновь примостив на бурку. Мы сели лицом к тому месту, откуда выбежал бедолага.

– Ты как, Оли? – спросил меня Барат. – Живой?

Думал он при этом о чем-то своем. Его глаза обшаривали местность перед нами.

– Живой, – пискляво ответил я. – Дя-я-ядька-а-а Оста-а-ах мне даже но-о-ожа не оста-а-ави-и-ил!..

Ну что ты будешь делать! Опять разревелся, сопли распустил. Хотя чего уж там, страшно было не на шутку.

– Тихо! – цыкнул на меня Барат.

«Да что они заладили все – тихо да тихо! Я маленький, и мне страшно, мать вашу за ногу!»

Барат сам испугался того, как он прикрикнул на наследника.

– Держи, – сказал он, протягивая мне свой кинжал. Протерев его перед этим о безрукавку убитого и взяв себе его топор.

– Это мне?.. – ошарашенно спросил я. Плач как рукой сняло.

– Тебе, Олтер, – серьезно кивнул Барат. – Тебе нужен нож? Возьми мой, это честь для меня.

– Спасибо, – не стал отнекиваться я. Кинжал для меня был явно большим и слишком громоздким, но отказаться было выше моих мальчишеских сил. – Спасибо, Барат!

– Что уж там, – улыбнулся он. И добавил: – По-моему, все кончилось.

Он еще раз прислушался, и мы услышали победный крик. «Дорчариан! Дорчариан!» – орали несколько глоток.

– Ты спрашивал, кто они? – спросил меня Барат. – Не знаю, как другие, а он, – нагнулся над убитым и сорвал с его головы цветную вышитую налобную повязку, – гворча. Предатель, – сплюнул на землю парень.

«Гворча», «предатели» и «изменники» в памяти Олтера становились в один ряд. Мальчик знал с самого раннего детства, что гворча – злые и опасные люди, которых стоит опасаться. Когда взрослые при нем с братом изредка произносили «гворча», то всегда так же сплевывали на землю, как только что Барат. Как будто осквернили уста этим словом и, сплюнув, таким образом очищались от заразы. Однако конкретных деталей в моей новой памяти относительно предательства этих самых гворча не хранилось.

Мы услышали переливчатый свист. На том месте, где раньше Барат убил лучника, стоял кто-то, призывно взмахивая рукой. По-моему, это был Остах. Также к нам бежал тот парень, что спал у двери шатра. Подол его безрукавки был заляпан кровью. Подбежав, он посмотрел на меня, повернулся и заорал:

– Хорошо! Живой!

«Чего уж хорошего. Сходил покакать, блин…»

– Ты как, брат? – спросил подбежавший Барата.

– Ни царапины, – довольно ответил ему тот и спросил в ответ: – А ты? – и кивнул на испачканную кровью безрукавку.

– Пустое, – махнул рукой Йолташ. – Прижали меня крепко. Но учитель со спины напал. Помог, вдвоем мы их тут же взяли.

– Живьем? – поинтересовался Барат.

– Какое там…

Мне показалось или Барат победно на меня посмотрел?

– Один недобиток ничего толком сказать не успел: похаркал кровью и кончился.

– Учитель злится? – спросил Барат.

– Его не поймешь, – пожал плечами Йолташ. – Рычит, конечно, но так… Для порядку…

– Йолташ!!! – прервал их далекий вопль.

Пригнув головы, парни тут же подхватили меня и побежали к поляне.

– Это он тебя? – кивнул на красное ухо брата Йолташ.

– Ага, – на бегу ответил Барат. – За то, что живьем не взял.

«Вот и информация подоспела. Йолташ и Барат – братья, а Остах, значится, их учитель. Ножевого боя, как я полагаю».

Насколько мастерски Остах владел своим страшным тесаком, который предпочитал мечу или топору, Олтер не знал. Но ножевому бою близнецов учил именно дядька, из чего следовало, что и братьев Барата с Йолташем он учит тому же.

– Жив? – коротко спросил меня Остах, вперив в меня требовательный взгляд.

– Да, – кивнул я.

– А это что? – недоуменно спросил дядька, увидев у меня кинжал. Даже шаг вперед сделал.

– Барат подарил. Мне одному было страшно без ножа. А он подарил, – сбивчиво начал объяснять я.

– Не подходит, – сказал Остах. – Не по руке, слишком тяжелый… – Но, увидев, как я двумя руками прижал кинжал к себе, остановился. Повернулся и посмотрел на Барата.

– Барат! Рыбьи твои потроха! Как думаешь, отчего наследник до сих пор без оружия ходит? Думаешь, у дана оружейная опустела, сыночку кинжала не хватило?

Парень вжал голову в плечи и опустил глаза. Дядька помолчал. Помял пальцами нижнюю губу. И устало добавил:

– Отец его должен был одарить. Или наместник. За победу какую или еще как… – Он махнул рукой. – Однако… подарок в бою – это свято. Отдариться не забудь, – велел мне Остах.

Он повернулся и велел братьям:

– Парня на бочку, и от него ни на шаг.

«Парня на бочку – звучит-то как! – думал я, развалившись на «своей» бочке. В отличие от вчерашнего дня, бочку поставили в тени дерева, и я удобно оперся спиной о ствол. – Свой баррель нефти, хе-хе!»

В стороне сволакивали трупы нападавших, наваливая кучей. Куча была невеликой – с десяток тел. Наш Ллуг вместе с парочкой из купеческого обоза деловито обирали их, складывая одежду, носимые вещи и оружие раздельно. Голых мертвецов укладывали штабелями рядом, перекладывая дровами.

Стараясь не смотреть на сортировку мертвецов, я оглядывал место рассветного побоища. Самого побоища как раз и не наблюдалось. Для наших погибших копали могилы. Всего три ямы. Погибшие, насколько я мог понять, были опять-таки из окружения Буддала. Сам купец как ни в чем не бывало метался между походным столом, за которым мы вчера ужинали, и своими повозками.

Его яркий шатер уже освободили от растяжек и подпорок, полотнище разложили на земле и скатывали в рулон. Я посмотрел на свой шатер. И не узнал его. Покосившаяся груда шатра была вся утыкана стрелами. Недалеко от шатра валялись не прибранные еще трупы. Впрочем, к ним уже направлялись двое из «похоронной команды».

Шатер Алиаса Фугга представлял не менее плачевное зрелище, только тела нападавших, если они были, успели унести.

Что же – картина получалась уже не такая ясная, как я представлял себе прежде. Никаких разбойников с большой дороги не было, на повозки, шатер купца и его самого никто не покушался. Нападавшие оказались какими-то непонятными предателями гворча. У моего шатра нашли свой конец немало врагов, а вот, судя по количеству выпущенных стрел, шатер Голоса Империи не был их первоочередной целью.

А как бы поменялась ситуация, если бы Алиаса Фугга прикончили? Мы еще на территории земель Дорчариан или уже в Империи?

Как же не хватает исходных данных! Как не хватает информации! Мозг жителя двадцать первого века от подобной депривации вскипал. Черт возьми! У меня уже от этих раскладов, от бесплодного гадания ум за разум заходит!

– Не волнуйся, наследник Олтер. – Ко мне неслышно подошел Алиас Фугг.

Пока я терзался неразрешимыми из-за недостатка информации вопросами, то незаметно для себя самого мусолил потными детскими ладошками рукоять подаренного кинжала. А невидящий ничего взгляд почему-то остановился на груде мертвых тел.

«Да он, видимо, думает, что я переживаю, что ни одной глотки не успел вскрыть! – подумал я. – Видок у меня, наверное, тот еще. Как у малолетнего палача-садиста».

– Не волнуйся, – повторил, присаживаясь на камень рядом со мной, имперец. – Все позади. Твоя жизнь вне опасности.

«Хотел бы я быть в этом уверен», – подумал я.

Глава 4

Братья покосились на Алиаса Фугга, но ничего не сказали. Видимо, сел он не настолько близко, чтобы они смогли вмешаться. По-имперски парни не понимали ни слова и потому чиновник, чтобы не нервировать мою взвинченную после боя охрану, говорил со мной на горском.

– А кто эти люди? – спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Эти люди из племени гворча. Слыхал о таком?

Я кивнул.

– И что же ты слышал?

– Что они плохие и их надо опасаться, – честно ответил я. – И они предатели.

– А кого они предали, ты знаешь? – щурясь на рассветное солнышко, продолжал Алиас.

«Милый разговор. Что тебе надо от меня? Я десятилетний абориген с гор. Малолетний козопас и сын главного козопаса. Что такому важному человеку нужно от меня, мальчишки?»

Но с этим неприятным типом нужно если не дружить, то хотя бы не восстанавливать против себя. И потому я ответил:

– Нет.

– Они предали твоего деда, мальчик. – Это подошел освободившийся от допроса дядька и тяжело сел по правую руку от меня, тяжело приваливаясь спиной рядом. Взмахом руки он отослал братьев прочь.

Удобно сел. Отгородился мной от имперца.

– Дедушку Эндира? – спросил я.

– Да, – подтвердил Остах и замолчал.

Я помолчал тоже, дожидаясь, что дядька продолжит. Но он молчал.

– Твой дед был тогда еще молод и только взял власть, – не выдержал имперец и продолжил разговор: – Уже тогда его стали называть Эндиром Законником…

– Это потому, что он хорошо все законы в школе выучил? – не выдержал я-мальчишка.

– Верно, – благодушно кивнул Алиас, продолжая жмуриться от солнечных лучей. Как кот на завалинке. – В той самой школе, где ты вскоре окажешься, он был одним из лучших учеников.

Если бы у меня были ноги – точнее, если бы мои ноги были здоровы, я бы вскочил и начал бегать по поляне. А так я просто подпрыгнул на месте и скинул бурку.

– Как?! Дедушка учился в той самой Школе наместника?

– А в какой же еще? – Это уже раздалось справа. От Остаха.

– Ну… – неуверенно протянул я. – Просто в школе. В имперской…

– Нет, – усмехнулся Алиас, – это была та самая школа. Наместник был другой, а школа та же. И вот когда твой дед ее окончил, он продолжил жить в доме наместника. Он мог пойти служить в армию или поступить в столичный университет, но не захотел.

– А почему он не вернулся домой, когда окончил школу? – удивился я.

– Потому что есть такой закон – наследник живет в Империи до тех пор, пока не унаследует власть. Пока из наследника дана сам не станет даном.

М-да. А все намного веселее, чем я думал.

Алиас Фугг, сложивший руки на коленях, приоткрыл глаза и посмотрел на меня. Видимо, сочтя, что последняя фраза малолетнему собеседнику может быть непонятна, он пояснил:

– Твой дедушка должен был оставаться в Империи до тех пор, пока был жив его отец. А когда его отец умер бы – тогда он становился правителем после него. И уехал бы обратно в горы. Таков закон.

– Плохой закон, – прокомментировал я.

– Плохой закон – тоже закон, – пожал плечами имперец.

Помолчали. Алиас достал какую-то тряпицу, положил меч на колени и стал очищать лезвие.

– Твой дедушка тоже считал этот закон плохим. И потому он нашел книгу, в которой этот закон записан. И узнал, что закон немного не такой, как все думают. Тогда он уехал в горы на празднование Дня середины лета, а обратно в Империю уже не вернулся. Чуть позже все узнали, что Хродвиг – отец твоего дедушки – отдал власть сыну. Так твой дедушка стал рексом. Рексом Эндиром Законником.

– Молодец! – Как же хочется колесом пройтись по поляне! Я засмеялся громко, счастливо, во всю силу, без остатка, как хохочут дети. – Хороший дедушка!

– Твой дедушка хороший, – согласно кивнул Алиас, внимательно смотря мне прямо в глаза. И, со стуком вогнав меч в ножны, добавил: – Был.

Я почувствовал, как сидевший рядом – плечом к плечу – Остах от этого слова вздрогнул. Алиас, вновь достав меч, стал протирать лезвие маслом.

– Когда Эндир принял титул, все подвластные племена принесли ему клятву верности в вашем священном городе-крепости…

– Декурионе, – опять влез неугомонный я-мальчишка.

– Декурионе, – согласился Алиас. – Но когда Эндир с малой свитой возвращался вниз, в долину, на него напали гворча, забыв свою клятву. Они решили убить нового правителя и править сами. Но твой дедушка сумел вырваться и бежать. А потом он собрал войско и разбил гворча. Выгнал их из их домов и изгнал из долины.

– Вот почему гворча – изменники, – удовлетворенно кивнул головой я. И сплюнул на землю.

– А ты похож на него, – закончив протирать меч, невпопад заметил имперец.

– На кого? – растерялся я.

– На Эндира, когда он был мальчишкой в твоем возрасте.

– А откуда ты знаешь? – недоверчиво поинтересовался я.

– Я был первым, кому он разбил нос, когда приехал в школу, – невозмутимо пожал плечами Алиас Фугг.

– Не может быть! – закричал я.

– И прозвал меня Мухой, – продолжил воспоминания Голос Империи. – Меня до сих пор так некоторые зовут.

В этот момент к ним подошел Буддал. Он услышал последнюю фразу, и его брови против воли взметнулись вверх. Алиас Фугг ему мило улыбнулся. По-видимому, после драки у него было прекрасное настроение.

– Слуги приготовили завтрак, – приглашающе махнув рукой на стол, уставленный тарелками, сказал Буддал. И вдруг заорал, глядя куда-то мне за спину: – Зачем мертвяков подпаливать, олухи! Мы завтракать собрались!

– Я готов съесть быка, – сказал, поднимаясь, Алиас. Его хорошее настроение было непоколебимо…

Я уминал молочную горячую кашу с дымком. Наш столь интересный разговор дал мне такую богатую пищу для ума, что вкуса другой пищи – помимо умственной – я не ощущал. Вот то, что горячая – это да. Поэтому не забывал дуть на очередную порцию каши, зачерпывая ее деревянной ложкой. И думал.

«Появляется информация – проясняются и мотивы. И чем мне не понравился Алиас Фугг до этого? Что лицемерил на пиру? Так работа такая. Что он работает на Империю? Так неизвестно, как у меня жизнь сложится. Могу ли я сам себе с уверенностью сказать, что мечтаю вернуться в горы? Тем более выясняется, что мне не просто Школу необходимо окончить, а куковать там до тех пор, пока дан Рокон не помрет. А отец у меня в добром здравии и расцвете сил.

Так зачем мне менять высокий уровень цивилизации на низкий? И мои знания скорее воспримет общество с более развитой технологической базой. Главное, не лезть в политику, сильно не высовываться – и тогда можно хорошо устроиться…» Фантазия опять понесла меня неизвестно куда. Домик у моря, рабочий кабинет с окнами в сад… Прекрасные пейзанки… Я притормозил сам себя и продолжил анализировать актуальную информацию.

«А тот древний старикан – Хранитель Хродвиг, что устраивал судилище над Остахом, выходит – мой родной прадедушка. По рассказам брата, весьма бодрый старик! Сколько же лет этому аксакалу?»

Я отхлебнул горячего травяного отвара и продолжил размышлять.

«Алиас – симпатичный мужик. Оказалось, что он просто во мне видит школьного приятеля и вспоминает свое детство и всякие там милые школьные шалости. Вот и причина его разговоров со мной. Ностальгия – сильнейший мотив. И столько информации разом… А дед у меня, по всему видать, был молоток. Всех несогласных вколотил по маковку в окрестные скалы».

– …надо! – услышал я громкое окончание фразы Остаха и тяжелый удар ладони по столешнице. Моя тарелка подпрыгнула.

– Не вижу причины, – спокойно ответил имперский чиновник.

– Гворча напали на наследника, да? – напирал дядька. Он показал рукой на меня. Говорили они на горском.

– Да, – ответил ему на дорча Алиас.

– Убили бы – остался другой, младший, да? – продолжал бушевать Остах.

– Я забыл твое имя, уважаемый, – внезапно спросил его имперец.

– Остах, – буркнул дядька.

– Необычное имя для горца.

– Тебе не нравится мое имя, имперец? – угрожающе спросил Остах, нагнув голову.

– Нравится, – невозмутимо кивнул Алиас. – Но я не пойму, зачем тебе голубь.

«Какой голубь, что я прослушал? Почтовый голубь?»

– Предупредить Рокона, рассказать о нападении! – заорал, вскакивая, Остах.

– Ах вот оно что! – всплеснул руками имперец. – Ты о рексе Роконе, правителе земель Дорчариан! Когда ты вот так запросто говоришь – Рокон – я, право слово, не сразу успеваю сообразить, о ком ты.

Чем больше сердился Остах, тем менее он становился похож на горца. Нет-нет да и проскальзывал в его речи имперский акцент. И с Роконом он прокололся – горцы звали правителя «дан». Или «дан Рокон».

«А ведь, похоже, речь идет о безопасности братишки. Отца действительно надо предупредить».

– Конечно же мы тотчас же пошлем голубя, чтобы рассказать рексу о произошедшем, – проникнувшись, закивал головой Алиас, подняв открытые ладони перед грудью. – Ты сам напишешь письмо?

Язык дорча не имел письменности. И конечно, Голос Империи знал об этом.

– Твой голубь – твое письмо! – отрезал Остах, усаживаясь обратно.

Буддал имел бледный вид и переводил взгляд от одного к другому – от Остаха к Алиасу и обратно.

После злополучного завтрака, когда письмо под совместную диктовку Алиаса и Остаха было написано и запечатано личной печатью Голоса Империи, а голубь освобожден из ивовой клети и выпущен, караван тронулся в путь.

Остах, еще не остыв после перепалки, пристал ко мне по поводу кинжала. Прицепленный на пояс, кинжал и вправду выглядел донельзя несуразно, – болтался между ног и то и дело бил по коленям, когда меня брали на руки.

– Великоват для тебя, – в который раз повторил Остах, вертя кинжал в руках. – И слишком острый, – заметил он, проверив большим пальцем заточку лезвия.

– Но ты же сам сказал, что подарок… – жалобно протянул я. – В бою…

– Я сказал, – не отказываясь от своих слов, кивнул Остах. – Подарок в бою, от всего сердца – великая вещь. Против такого что скажешь… Вот и не позорь ни клинок, ни себя! – вдруг крикнул он, возвращая мне кинжал. – Вычисти его для начала, убери в ножны и храни, пока не подрастешь! А себе повесишь на пояс учебный нож.

«Ага, который тупой как палка…» – заточки у учебного клинка не предполагалось вовсе.

Посмотрев на мою надувшуюся физиономию, Остах улыбнулся и сказал:

– Как будешь держать кинжал, покажи.

Я взял рукоять обычным хватом ножа. Против воли рука ухватила слишком большую для моей ладони рукоять кинжала, как утопающий хватает соломинку. Аж пальцы побелели. От напряжения клинок ходил ходуном.

– Еще, – сказал дядька.

Я показал обратный хват ножа.

– Ладно, – кивнул дядька. И повторил указания: – Кинжал вычистить и убрать. На пояс повесишь учебный.

Он постоял, помял пальцами нижнюю губу, прикидывая что-то, и крикнул:

– Барат!

Парень примчался тотчас же. Все вокруг сворачивали лагерь, и братья были заняты тем же.

– Подарил Оли кинжал, вот и… – видимо, он хотел закончить: «…нянчись с ним», – но не стал. – Теперь ты везешь Олтера, – и кивнул на мою арбу с уже уложенным в нее пуховым тюфяком.

Видимо, благословив таким образом наше боевое товарищество, Остах кивнул и отправился командовать сборами.

И вот теперь я продолжаю свой путь вместе с молодым воином.

– Барат, – позвал я парня. Ему было чуть за двадцать, и хоть для Оли он был взрослым, я его воспринимал как молодого парня.

– А? – лениво, не оборачиваясь, переспросил он.

– А почему ты на лучника с дерева спрыгнул?

– Потому что я на дереве был, – ответил парень.

Немногословный у меня попутчик. А я хочу информацию. Хочу любую информацию в неограниченных количествах. Как в Интернете.

– А зачем ты на дерево залез? Неужели все, кто ночью на страже стоит, на деревья залазят? – начал свой расспрос я.

Барат закашлялся.

– Ну… у меня мать из пайгалов… – начал Барат, стеснительно покашливая. – Вот кровь и дает о себе знать, как мама говорит.

«Пайгалово семя», – вспомнил я ругательство Остаха. Видимо, сгоряча дядька напутал. В случае Барата семя было дорча, а вот лоно – пайгала.

Пайгалы, пайгалы… Что-то такое хранилось в памяти… Перед внутренним взором всплыла картинка народных гуляний. Праздник! Между двумя высокими треногами на высоте много выше человеческого роста натянут тонкий канат. На нем выделывают фигуры высшего пилотажа мужчины, женщины, дети – все по очереди. Прыгают по тонкому канату, идут по нему с завязанными глазами, крутят сальто, выписывают мечами восьмерки. Рядом музыканты играют на пронзительно звенящих дудках и гулко ухающих барабанах. Народ веселят ярко одетые ряженые с напяленными личинами.

– Пайгалы – веселые, – поддержал разговор я.

– Пайгалы не веселые! – от возмущения Барат оглянулся. – Пайгалы… – он замолчал, подбирая слово, – гордые! Знаешь, откуда взялись пайгалы?

«Шутишь, друг? Да если бы и знал, то молчал в тряпочку. Говори, мой друг, говори! Пой, ласточка, пой! Внимательнее собеседника ты в жизни своей не встречал!»

– Нет, – замотал головой я.

– Тогда слушай, – отвернулся от меня Барат и заерзал, устраиваясь поудобнее. И начал свой рассказ: – Однажды давным-давно, так давно, что об этом помнят только камни, из дальнего далека пришли в нашу землю лунолицые люди. Были они роста небольшого, и лошадки у них низкорослые и лохматые. Но были они очень злые. И люди, и их кони. Все сжигали, все вытаптывали, всех убивали на своем пути. Как саранча, что иногда залетает в долину… Ты знаешь, что такое саранча? – сбился с тона сказителя Барат.

– Знаю, – ответил я. – Как кузнечики, только их много и жрут все подряд.

– Правильно, – кивнул Барат и вновь перешел на «сказительский» тон. – И было лунолицых так много, как саранчи в плохой год. Они сожгли все города у моря. Сожгли все города между морем и горами. Сожгли все города рядом с горами. И наконец, остановились у входа в долину. Высокие каменные башни и стены остановили их. Злые наездники начали пускать стрелы, что затмили собой солнце, и пускали их три дня. Но защитники спрятались в башнях, и стрелы не причиняли им вреда. Тогда лунолицые разозлились еще больше, срубили все деревья, что были рядом, и построили хитрые машины, что метали камни. И метали они камни еще три дня и разрушили и башни, и стены… Ты слушаешь? – захотел убедиться мой сказитель, оборачиваясь.

Имитировать интерес не приходилось – я был увлечен не на шутку.

«Слушаю! Да я записываю, блин! Монголоидные кочевники, стена и башни на входе в долину. Саранча – бич урожаев. Конечно, я слушаю!»

– Да, да, да! – закричал я, хлопая в ладоши.

– К тому времени мудрые старейшины отправили всех женщин и детей в горы, а мужчины остались, чтобы задержать лунолицых. Те напирали своей несметной ордой, а горцы отступали, сваливая на голову захватчиков камни. И так они забирались все выше и выше в горы. У злых лунолицых воины и лошади стали задыхаться. И остались только самые храбрые горцы и самые отважные лунолицые. И дошли они до места, когда отступать уже было некуда. И была там битва, и гордые горцы победили. Врагов изрубили в куски и побросали в самую глубокую пропасть.

И с того места – а звалось оно Пайгала – и пошли заново все горские племена. Разошлись оттуда воины искать своих женщин с детьми и основали новые племена и села. А некоторые храбрецы остались жить там. Понял?

«Ну-ну. Остались жить на верхотуре, а когда спустились проверить, ушли ли захватчики, оказалось, что прежнее место занято», – переиначил я, подытоживая информацию.

– Понял. Вот только не понял, а как они на канате стали ходить?

– Не перебивай старших! – рассердился собеседник. Впрочем, его сердитость была напускной. – Сейчас расскажу.

Жизнь высоко-высоко в горах была тяжелой. Но люди привыкли там жить. Только себя они считали горцами, а жителей долины – нет. И вот однажды один бедный-бедный пастух пас отару овец. С неба упал орел и схватил овцу. Он поднялся невысоко и полетел к гнезду. А пастух увидел, что овца была не какой-нибудь соседской, нет! Была овца его собственной. И была она у него последней. Горючими слезами залился пастух, а потом его объял такой гнев, что схватил он камень и кинул в орла. И таким сильным был его гнев, что камень попал в цель. Орел отпустил овцу, и та упала на землю. Побежал пастух, чтобы забрать себе и мясо, и шерсть, но оказалось, что путь к овце ему преградила пропасть. А через нее перекинуто упавшее дерево. Деваться пастуху было некуда, взял он в каждую руку по камню и пошел на ту сторону. Дошел, взвалил овцу на спину и пошел обратно. Вот с того пастуха и стали люди в Пайгале канатоходцами, а со временем и звать их стали пайгалами.

«Ох уж мне этот фольклор… Все дели на два, если не на три. Но интересно».

Колеса арбы вновь стали оказывать на меня гипнотическое действие, и, уже засыпая, я сонно спросил Батара:

– Так ты пайгал или дорча?

– Я!.. – вскинулся он, возмущенный, оборачиваясь. Но, увидев, что я почти уже сплю, добавил миролюбиво: – Я дорча, Оли. Но мама у меня из пайгал.

Проснулся я оттого, что мы остановились. Я приподнялся на локте и увидел, что дорога идет через мелководную в этом месте речку. Из-за брода караван вытянулся в ниточку, и образовался небольшой затор из повозок. Увидев, что я проснулся, Барат махнул кому-то рукой.

– Буддал подъезжал, хотел говорить с тобой. Увидел, что спишь, – уехал. Просил позвать, когда проснешься.

Я увидел, как ко мне приближается Буддал верхом на тонконогом скакуне.

«И моего Буцефала тоже везут где-то. Хоть бы дали погладить… Когда же я теперь смогу на него сесть? – подумал я, с удивлением отметив про себя, что скучаю по коню. Скучать скучаю, а ведь даже имени у коня нет. Или обычай такой, что «детскому» коню имя не положено?»

Буддал приблизился, как-то странно сидя в седле.

– Здравствуй, Олтер, – сказал он, остановив коня.

«Виделись же уже сегодня».

– Здравствуй, Буддал Нест, – поддержал его торжественный тон я.

– Еще вчера я хотел сделать тебе подарок, – произнес купец, посматривая на мой кинжал, лежащий со мной рядом. Увидев, что я поймал его взгляд, он улыбнулся и пояснил: – Но не успел. Мы как-то так быстро разошлись…

«Ага. Увидел, что наследнику стали подарки делать, и засуетился – побоялся последним оказаться. И что же ты можешь подарить увечному? Меч? Книгу? От книг я бы не отказался. Вот только читать толком Олтер еще не научился. Но это дело наживное».

Буддал неловко заерзал в седле, нелепо изогнулся, поворачиваясь назад, и достал из-за пазухи белый комочек.

– Кролик?! – не сдержав удивления, воскликнул я.

– Кролик?.. – опять захохотал Ливси. – Нет, Олтер, это не кролик. Это твой друг на долгие годы. В далекой стране за морем эти собаки ценятся за свою преданность. Пока он еще слишком мал и не успел понять, кто его хозяин. Но стоит тебе покормить его седмицу-другую, и он привяжется к тебе на всю жизнь.

– А какой он будет, когда вырастет? – спросил я с интересом.

– Это мне неизвестно, – виновато пожал плечами Буддал. – Мой товарищ по торговым делам привез суку из-за моря, которую ему продали за баснословные деньги. Собака оказалась непраздной и через два месяца ощенилась. Мой младший сын Фиддал случайно увидел выводок и выпросил себе одного. И одного я взял себе.

«Вот заливает. Подцепил где-то дворнягу и теперь развешивает лапшу на уши бедному мальчишке».

Я взял на руки крохотный комочек. Комочек заскулил и попытался залезть ко мне под мышку.

– Чего же ты боишься? – ласково спросил я его. – Трусишка!..

И засмеялся.

– Точно! – воскликнул я. – Трусишка – кролик! Я назову его Кролик – Кайхур!

– Вообще-то поговаривают, что это весьма свирепая порода, – неодобрительно заметил купец. – И уши у него маленькие, а не большие, как у кролика.

– Это моя собака? – спросил я его.

– Твоя, – был вынужден согласиться Буддал.

– И я могу назвать ее как хочу? – задал следующий вопрос я.

– Можешь, – кивнул купец. – Но…

– Значит, буду звать его Кайхуром, – не слушая возражений, громко сказал я и поднял щенка высоко над головой.

Барат, услышав знакомое слово, обернулся, посмотрел на щенка в моих руках и рассмеялся.

– Вот уже и люди смеются… – забурчал купец. Видимо, недоволен, как отнеслись к его подарку. А нечего дворняг всяких подсовывать! – Мой младший сын Фиддал назвал своего пса Хиндурином – Лютым. Ты, кстати, сможешь с ним познакомиться. Он будет учиться в одной с тобой школе и жить там же.

– С кем? С этим Хиндурином? – спросил я собеседника.

– Нет же! С Фиддалом, моим младшим сыном. В этом году он также поступил в школу наместника.

«Так вот где собака порылась… Понятно. Куй железо, не отходя от кассы, – и расположением возможного будущего правителя Дорчариан заручиться, и дружбой с сынишкой. Дальновидно».

Вытащив щенка из-под мышки, я приблизил его мордашку к своему лицу. Щенок был весь белый, а глаза – красноватые.

«Ну точно – кролик. Альбинос, блин».

Щенок чихнул и лизнул меня в кончик носа.

– Вот и подружились, – удовлетворенно сказал торговец, хлопнув коня по шее. Отъезжая, он сказал: – Увидимся за ужином, Олтер.

– Спасибо, Буддал! – крикнул я ему в спину.

Не оборачиваясь и не прекращая движения, купец поднял руку и помахал мне.

Как только он удалился на достаточное расстояние, Барат прокомментировал:

– Ну и уродец! Надо этого ублюдка утопить, пока не поздно. У пайгалов…

Щенок тявкнул. Точнее, попытался тявкнуть. Вышел какой-то сип.

«Сообразительный собакен», – подумал я, прижимая Кайхура к груди.

– Нет, Барат. Это подарок. А подарки не топят.

Щенок завозился в моих объятиях на груди, мило зевнул во всю пасть и задремал. Мы тронулись. Я тоже пригрелся и вздремнул.

Тем временем мы преодолели широкий, но мелкий брод. В окружающем мире, казалось, ничего не изменилось – шумели все те же деревья, щебетали все те же птицы, все та же дорога расстилалась под колесами. И все это было так, но было верно и другое: мы ехали по иной земле, здесь звучал иной язык и действовали иные законы.

Не было ни постов, ни таможен, ни трактира, ни пограничного столба или межи – никакого знака, но все, включая малолетнего Олтера, знали, что, преодолев брод на Джуре, мы въехали на территорию Империи.

Остах

– Приветствую тебя, Голос Империи в землях Дорчариан! – на безупречном имперском произнес Остах, подъезжая к едущему поодаль от остальных Алиасу Фугу.

Скрываться под личиной горца не имело смысла. Уже не раз и не два имперец давал понять: он не верит в то, что Остах горец. Что ж, Остах был согласен с тем, что эту партию он проиграл, но игра-то продолжалась…

Теперь он делал свой первый ход в новой партии. Быть может, Гимтар с интересом продолжил бы прежнюю игру как ни в чем не бывало – его-то как раз не смущали условности, недомолвки, долгоиграющие интриги. Но Остах был не таков. И потому он выждал момент, когда имперец ехал на своем скакуне один, и обратился к нему.

Алиас посмотрел на него долгим взглядом – лошади перешли на шаг, двигаясь рядом – и коротко усмехнулся.

– Надоело притворяться, Остах? – спросил он.

– Так ты знаешь меня? – прозвучало вопросом на вопрос.

– Любишь прямые вопросы… – задумчиво, словно рассуждая сам с собой, произнес имперец, – и предполагаешь, что получишь прямые ответы…

«Да, Отец Глубин и все его рачьи дети тебе в задницу! Да! Прямые вопросы и прямые ответы».

Однако годы, проведенные с Эндиром, а потом – с Гимтаром, даром не прошли.

Он промолчал.

– Давай попробуем, – не дождавшись ответа, кивнул Алиас. – Я видел тебя дважды…

«Вот это память! Сукин сын, столько лет прошло!..»

– Дважды? Один раз я помню. Это было в столичном борделе, где мы столкнулись нос к носу. И это был самый дорогой бордель в самом дорогом городе Империи! Помню, я подумал тогда: откуда у курьера такие деньги?

– Я уже не был курьером, – без труда парировал Алиас. Вел он беседу легко и непринужденно, казалось, наслаждаясь общением. – И был там по делам главного. А вот на какие деньги забавлялись вы с Эндиром? В те годы он ведь жил на пансион, что выплачивала ему Империя, или я что-то путаю?

«Мы жили на деньги, которые могли вытащить из Империи любыми способами. Любыми!»

– Ты сказал, что мы встречались дважды, – ушел от ответа Остах. – И первый мы вспомнили. Какой же второй?

– Ты путаешь, – поправил его Алиас. – Мы вспомнили именно второй случай. А впервые мы встретились, когда ночью вы ввалились пьяными в виллу Векса и переполошили всех слуг. Выкинули в окно управляющего, который пытался вас утихомирить. Бедняга разодрал морду о розовый куст и сломал руку.

– Да быть того не может! – искренне воскликнул Остах. Такие подробности об увечьях управляющего, косоглазого Эта, мир его праху, он узнал впервые.

– А утром, – продолжал Алиас, – главный послал меня к Эндиру, дабы тот к полудню явился к нему. Перегар в комнате был такой, что я чуть не захмелел, – хмыкнул Алиас.

«Да, уж. Молодое вино – оно такое…» – Остах прекрасно помнил то утро, когда этот лопоухий бледный парень с испачканными чернилами ладонями зашел в их комнату…

Вилла Векса Кнея

Много лет назад

– А-а-а! Кто прилетел к нам! Муха! – захохотал Эндир. – И что ты принес нам на своих крылышках, Муха?

– Сиятельнейший Векс Кней велит тебе, Эндир, не позднее полудня явиться к нему, – уставившись в стену напротив, ломающимся баском строго произнес паренек.

– Сиятельнейший Векс велит мне? – продолжал веселиться Эндир. – Или старик сказал: «Пусть этот балбес придет к полудню, как проспится»?

Паренек покраснел. И оттопыренные уши покраснели тоже. Остах понял, что примерно так дело и обстояло.

Последнее слово тем не менее лопоухий постарался оставить за собой:

– Не позднее полудня! Запомни, Эндир.

Посыльный развернулся и двинулся прочь.

– Куда, Муха?! Принеси кувшин воды. Алиас, не дай погибнуть товарищу! Воды! – Вопли остались без ответа.

– Муха, смотрю, ненадолго засидится в писарях. Старик уже и мелкие поручения ему дает, – задумчиво констатировал Эндир.

– А почему Муха? – спросил Остах, растирая помятое со сна лицо.

– Моя вина, – дурашливо поклонился Эндир. – Когда я впервые прибыл в столь хорошо знакомый нам город Атриан и был столь юн, что даже не ведал, по какому назначению можно использовать некоторые члены своего тела…

Остах фыркнул и заржал. Эндир хочет пошутить. Ну-ну…

– …то первым, кого я увидел, едва миновал дворцовую ограду, был милый лопоухий мальчонка, что встречал меня у ворот. Когда сопровождающие меня взрослые, обрадованные окончанием длинной дороги и долгожданным прибытием, занялись животными и поклажей, сей юный отрок, подойдя ко мне, отозвал в сторону. Влекомый любопытством, я оказался в дивном саду. И там, под старой яблоней, усыпанной тяжелыми плодами, этот ребенок, этот первый имперский ребенок, кого я видел столь близко, спросил меня своим тоненьким голоском, доверительно склоняясь к моему уху…

Во время всего рассказа Эндир бегал по комнате, то изображая себя самого, вертящего по сторонам головой от изумления, то имперского мальчика, сложившего руки перед грудью. Сейчас же Эндир маленькими шажками приблизился к Остаху, лежащему на кровати, нагнулся прямо к нему и пропищал писклявым голоском:

– А правда, что все горцы задницу пальцем вытирают?

Остах заржал и смеялся так, что заныли мышцы живота. Эндир сидел рядом и тоже хохотал.

– Что, взаправду?.. Не врешь?.. – между приступами смеха просипел Остах.

– Правда, – закивал Эндир, – не вру. – И замотал головой, не в силах больше говорить.

– И что ты? – отсмеявшись и вытирая слезы, спросил Остах.

– А что я? Я тогда по-имперски мало разговаривал. Учитель у меня хороший был, но говорить-то не с кем. Так он мне этот вопрос два раза повторил, прежде чем до меня дошло.

– А когда дошло?

– Крикнул: «Прихлопну, как муху!», в гневе так коверкая имперские слова, что вся местная шантрапа, что в кустах пряталась, от смеха чуть не лопнула.

– Неужто только крикнул, и все? – не поверил Остах.

– Нет, конечно. По уху ему врезал. Шантрапа, обрадованная, из кустов сразу ко мне кинулась: мол, что, не успел приехать, а уже маленьких обижаешь?..

– А ты сразу в зубы, – кивнул Остах, хорошо знающий нрав своего друга.

– А я в зубы, – согласился приятель. – Они меня повалили и месить начали. Я нож достал, одному в ногу воткнул, второму чуть ухо не отрезал. Они ж и думать не думали, что у мальчишки нож может быть… Потом разняли нас.

– А дальше?

– Дальше? – переспросил Эндир. – Тот, которому я чуть ухо не отсек, оказался сыном наместника, Тьором. Сдружились мы с ним. Ну да ты его знаешь… А Муху все передразнивали моей коверканной фразой. Так и приклеилось – Муха. Да он и не обижался. Безобидный парень.

Эндир громко хлопнул в ладоши и поднялся с кровати. Обычно хлопком он подводил черту разговору, а за этим, как правило, следовало решение. Привычка эта осталась у него до конца дней.

– Хорошо посмеялись, – подытожил он. – И голова теперь не болит. Меня Старик опекает, так что пожурит и отпустит. А тебе наши подвиги просто так с рук не сойдут. Старик тебя накажет, чтобы мне урок преподать.

– Накажет? И пусть, – пожал плечами Остах. – Не впервой мне с поротой спиной ходить.

– А на кресте вниз головой висеть не приходилось? Или с зашитым ртом у столба сидеть на перекрестке?

Остах замотал головой.

– Так что слушай меня, Остах. Ты помнишь тот дом, где вчера гуляли?

– Нет, – посерьезнел вслед за покровителем Остах. Висеть вниз головой ему не хотелось. – Темно же было, и в селе этом вашем я первый раз…

– Понятно, – оборвал его Эндир. – Значит, так… – он задумался. И с досадой произнес: – Когда ты уже язык выучишь?

– Да это ж весь рот себе переломать можно! – воскликнул Остах. Тема была наболевшая. – Этот ваш гворч…

Эндир подошел и коротко, без замаха, ткнул костяшкой указательного пальца Остаха в грудь. Мышца сразу онемела. Остах осекся на полуслове.

– Запомни, – жестко сказал ему Эндир. – Мой язык – дорча. Это, – он махнул рукой себе за спину, – мои земли. Земли дорча. И вскоре я возьму власть. И ты встанешь рядом.

Это не было вопросом. Остах кивнул.

– Сейчас ты вылезешь в окно, пройдешь по дорожке через сад. Пересечешь ограду поместья и двинешься в сторону гор, к селу. Иди уверенно, как будто спешишь с поручением. В селе найдешь дом старейшины. Он в самом центре села, у площади. Ты будешь повторять, как глупый ребенок: «Дорча, Эндир, Гимтар». Повтори.

– Дорча, Эндир, Гимтар, – обреченно повторил Остах.

– Когда будешь говорить «Эндир», укажешь на виллу. А «Гимтар» будет вопросом. Покажи.

– Дорча, – сказал Остах. Возражать он даже не пытался. – Эндир, – он показал себе за плечо. И спросил: – Гимтар?

– Хорошо. Когда найдешь брата, расскажешь ему все. Он укроет тебя. Пока не выучишь язык, не появляйся.

– Что?.. – Вот этого Остах точно не ожидал. Это ж насколько все затянется!

– Когда я вновь увижу тебя, ты скажешь мне… – и он произнес длинную фразу по-горски. И перевел: – Густой туман накидкой белой лежит на склонах. Сияет снег седою гривой на горном пике. Бездонна мудрость, как пасть ущелья. Запомнил?

Остах пошевелил губами. Эндир повторил еще раз, и Остах кивнул.

– Тогда ступай. – Эндир хлопнул его по плечу.

– Вспомнил? – спросил Алиас Фугг.

Остах вынырнул из воспоминаний и кивнул.

– Вспомнил. Я многое помню и многое знаю, Муха.

– Те, кто много знают, живут или очень хорошо, или очень недолго. – Имперец потрепал своего скакуна между ушами. – Как ты живешь, Остах?

«Клиббово проклятье! Это разговор для Гимтара, не для меня. Я начинаю гневаться, а это плохо!» – подумал Остах.

– Ты много лет работал со словами, Алиас. Переписывал, писал, передавал слова от одного к другому… – начал Остах.

Алиас с интересом склонил голову к плечу. Остах продолжал:

– А я работал ножом. Тесаком. – Он хлопнул рукой по ножнам. – Не словами. Я не мастак говорить, Алиас.

– Ты излагаешь свои мысли весьма ясно.

– Вот именно: ясно. Я ясно говорю тебе, Алиас: про тебя мне Законник рассказывал многое. Может быть, все.

– Все? – вскинул брови Алиас. – Как интересно…

«Заинтересован. Но не напуган».

– А правда, – вдруг тоненько пропищал Остах, – что все горцы задницу пальцем вытирают?

Алиас удивленно посмотрел на него, не понимая. Потом озарение осветило его лицо. Он вспомнил.

– Тебе известно многое, – грустно улыбнувшись, согласился он. – Но все, что ты можешь знать обо мне, уже давно протухло за давностью лет и никому не интересно… Тухлую рыбу никто не покупает: ты же Рыбак, должен понимать…

«И даже прозвище Рыбак знает… Мне с тобой не справиться, клиббово семя!..»

– Никому не интересно?.. А твоим врагам? А Сивену? – перебил его Остах.

Услышав это имя, Алиас дернулся.

«А вот теперь клюнул, до задницы крючок заглотил. И подсекать не нужно», – подумал Остах.

Лошади привыкли друг к другу и шли в ногу.

Помолчали. Хорошо помолчали, как могут молчать только друзья. Или враги.

– Доказательств у тебя нет никаких. Потому как быть их не может. Только слова.

– Только слова, – не стал спорить Остах.

– Но я выслушаю тебя. Чего ты хочешь?

– Чтобы ты сохранил свои знания обо мне при себе. В твоих отчетах – устных или письменных – мое имя не всплывет.

– Молчание за молчание… Что же, это справедливо, Остах Рыбак.

– Это справедливо, Алиас, сын Клая, – сощурился Остах.

Повернув лошадь и отъезжая, Остах сказал:

– А ведь Эндир считал тебя хорошим парнем. Как же так получилось, Алиас?

Фугг резко повернулся.

– Как получилось?! Ты меня спрашиваешь об этом?.. – Лошадь слегка взбрыкнула, и имперец натянул поводья. – Векс Кней считал Эндира сыном!.. – Голос его сорвался, и Алиас прокашлялся. – Чем же он отплатил за заботу? Как же так получилось, Остах?

Глава 5

Олтер

Кайхур залез под край тюфяка и дрых, изредка вздрагивая всем телом и перебирая лапами. За обедом я, по совету Буддала, покормил его смоченным в молоке хлебом. Щенок то и дело норовил присосаться к указательному пальцу.

Теперь у меня свой мини-зоопарк: я, Кайхур и Буцефал. Меня отнесли-таки к моему скакуну, который оказался невысокой кобылкой весьма флегматичного нрава. Забавно – в детском представлении рисовался статный конь героической наружности, а в действительности оказалась милая кобылка. Но переименовывать ее я не стал – быть ей Буцефалом! Все равно в этом мире никто не знает, что это за зверь такой. Коней на переправе не меняют, не так ли?

Что же, попробуем прикинуть свой актив на сегодняшний день. Упомянутый выше зоопарк – личная лошадь и щенок неизвестной, но потенциально дорогой заморской породы. Барат, с которым у меня, после недавних событий, стали складываться доверительные отношения. Прицепом к нему шел Йолташ, которого я пока плохо знал.

Остах… С ним все очень сложно. Для маленького Оли ближе человека на свете не было. Ближе был только брат, но он ощущался просто частью самого Олтера. Отец, диду Гимтар, дед Эндир, умерший три года назад, – все они были родные, но одинаково отстраненные, застегнутые на все пуговицы и строгие. Добрым был Тарх – великан, друг Рокона. Но его братья видели нечасто. Остах был не таков. Сколько себя братья помнили – дядька всегда был рядом. Захотелось выпросить у отца коня – бежали к дядьке, он поможет. Разбил локоть – кто остановит кровь? Дядька Остах. С кем поделиться секретом и посоветоваться? С дядькой. Перед кем повиниться за шалость? Перед дядькой.

Олтер вспомнил, как однажды Остах крепко поругался с Роконом из-за них. Чуть до беды не дошло. По детскому недомыслию они подпалили общинный сарай с зерном. Хорошо, пламя сразу заметили и потушили. Отец разгневался и велел Остаху выпороть обоих на конюшне. А Остах отказался. Отказался при свидетелях – самих нарушителях. А прямое неповиновение дану – это дело такое… опасное, одним словом. Тем более если дан такой вспыльчивый, каким был в те годы Рокон.

«Я им, Рокон, задницы до трех лет мыл. И от горячки выхаживал, за седмицу глаз не сомкнул ни разу. Велишь пороть – пори сам», – и много чего еще другого. Хорошо, Гимтар его утащил. А порол их отец тогда самолично. Сначала Старшего, потом Младшего. Месяц потом на животе спали.

Но тот Остах – для того Оли. Для нынешнего Олтера Остах был опасен. «Ты кто, парень?..» – стоял в ушах страшный шепот в рассветном лесу. С тех пор тот вопрос повис в воздухе, но никуда не делся.

Олтер повернулся, выглядывая из своего передвижного командного пункта. Посмотрел назад. Чуть отстав от всех, пустив коней шагом, Остах беседовал о чем-то с Алиасом Фуггом.

Меня не покидало ощущение странной уверенности в том, что следующим собеседником Остаха стану именно я.

«Но что же они обсуждают так долго?.. Утреннее нападение? И насчет Алиаса я, похоже, прав оказался – нормальный он мужик. Вон как мило беседуют».

При мысли об утреннем нападении я вспомнил и о перепалке за завтраком, и о выпущенном голубе. И сердце кольнуло длинной острой иглой.

«Что я? Я взрослый, здоровенный и тертый мужик. Пусть и малолетка. Притворюсь сумасшедшим. Сбегу. Придумаю что-нибудь. А вот как там братка? Он-то ведь совсем щегол. Пропадет без меня и Остаха. Неужели эти твари, недобитки гворча, и на него напали?»

Перед глазами стояло лицо братишки с прикушенной губой. Он так делал, когда злился на меня или не соглашался с чем-то. Глаза мои наполнились слезами.

«Ну, твари, если что с братом случилось – молитесь! Только вам это не поможет. Знать не знаю, как я это сделаю, но всех найду и всех на тот свет спроважу».

Горах

Старый Горах услышал хлопанье крыльев наверху и со вздохом поднялся со скамьи. Теплые денечки он коротал рядом со своей каменной башней, выполняя его нехитрую работу. Когда-то, на старой вилле, дел было столько, что только успевай поворачиваться. А сейчас? Осталась всего-то пара десятков голубей против прежних нескольких сотен.

Шагая по скрипучей лестнице, Горах вспоминал, как косоглазый Эт, управляющий, приметил его, босоногого мальчишку со стадом гусей. Поговаривали, что Эту левый глаз подарила ведьма за неизвестные заслуги. И теперь ведьмин глаз подмечал то, чего другие не видели. Например, в чем человек хорош. Правда это или нет, никто не знал, но работников себе Эттон подбирал отличных.

Так получилось и с Горахом. Эт, коротко переговорив с отцом мальчишки, привел того в имение. На виллу Векса, пусть будет легок его посмертный путь. Подведя мальчика к голубиной башне, сказал ему:

– Работать будешь здесь, – и показал на верх башни. – Спать будешь здесь, – кивнул на маленький домик с черепичной крышей, который прилепился у подножия.

Но все это было давно. Сейчас и башня другая, и жилье не похоже на прежнее. Зайдя в голубятню, Горах сразу увидел того серого, которого недавно отправил вместе с хозяином. Серый воинственно ворковал, распушив хвост и крутясь на месте. Хвастался, видать. Аккуратно подозвав голубя, ласково шепчась с ним, Горах напоил его водой и открепил свиток. Голубь громко и раскатисто загулил, нетерпеливо переступая на одном месте.

– Соскучился уже? – приговаривая, Горах безошибочно отправился к нужной клетке. Голубка уже давно волновалась и места себе не находила. – Сейчас, сейчас…

Открыв клетку, Горах запустил уставшего работника к суженой, насыпал зерна, налил воды и закрыл дверцу. Спустившись с башни на землю, он положил свиток на стол, где вдосталь солнечного света, и близоруко сощурился.

Хозяин велел все свитки запирать в ящик. Кроме тех, что будет присылать он сам для рекса – дана Рокона. Это было обговорено особо. Читать Горах был не мастак, но уж короткое имя правителя смог бы разобрать. Повернув свиток, Горах увидел то, что искал. Одно слово, один аккуратный ряд букв.

«Рокон».

Не мешкая, радуясь возможности размяться, Горах припер снаружи дверь палкой. Вывел ослика и накинул на него попону. Идти недалеко – на прежнюю виллу за реку, но и он уже немолод. Можно и вовсе отправить нарочного. Но Горах знал, что Гимтар – на вилле. А показаться танасу на глаза, да еще со свитком… лишним точно не будет.

Потеребив тубус, висящий на шее, Горах хлопнул ослика. Тот фыркнул и неспешно двинулся знакомой дорогой, к мосту. Новая вилла, в которой теперь жил Голос Империи, стояла наособицу, окруженная с трех сторон горами. Чтобы выбраться на большую дорогу, нужно проехать по высокому каменному мостику и въехать в село.

Тракт, пересекающий долину, делил Архогу надвое. Архога – большое богатое село, первое в чересполосице сел долины. Оно встречало путника, прибывшего со стороны Империи в горы, огородами, фруктовыми садами и полями. Недаром имперцы издавна так хотели закрепиться на этих благодатных землях с мягкой зимой и незнойным летом. И лишь упрямство и неукротимость горцев сдерживали их. Сколько войн в свое время прокатилось по долине – никто и не упомнит.

Выехав на горный тракт, Горах повернул осла налево, к старой вилле. Он так и не научился называть ее виллой Эндира, зовя про себя просто старой. А нынешнюю, в которой он служил голубятником, называл соответственно новой.

Ослик трусил по пыльной дороге, рядом журчала Джура, спокойная летом. Прозрачный воздух на фоне безупречно голубого небо то и дело расчеркивали крыльями ласточки, охотясь за насекомыми. Особенно птицы любили пролетать над руслом реки. И как не сталкиваются?

«Куда вам до моих птиц!» – с гордостью подумал старый голубятник. В его башне жили голуби из Атриана, портового Арраина и даже сияющей Арны! Только выпусти такого – и, встав на крыло, голубь быстрее ветра помчится к своему далекому дому!

Горах опять потрогал тубус со свитком. Дорога сделала поворот, и показались фруктовые сады. До старой виллы ехать осталось совсем немного. Это понял и ослик, прибавив шаг.

Шум, крики, стук дерева и звон железа Горах услышал издалека. Чуть проехав вдоль ограды, он увидел, как на небольшой мощеной площадке, окруженной хозяйственными постройками, сражались люди. Одни, вооруженные мечами и ростовыми щитами, защищали вход в здание. Другие, тоже вооруженные, но более разнообразно – топорами, мечами, копьями – нападали, пытаясь пробить стену щитов.

Вытянув шею, Горах сощурился. Он пытался найти знакомое лицо, но людей было слишком много, и солнце било прямо в глаза. Тех, что укрывались за щитами, Горах и вовсе не мог рассмотреть.

Самого дана Рокона было трудно не увидеть. Тот стоял чуть поодаль, с двумя мечами, лежащими на плечах. Он смотрел на схватку и переговаривался с Гимтаром и огромным воином в имперском доспехе.

«Бык», – вспомнил Горах прозвище ближника вождя.

По широкой дуге, по самому краю площади, Горах двинулся к дану. Ослик настороженно прядал ушами, вздрагивая всем телом от громких воплей. Они почти подъехали, когда раздался громогласный крик, эхом заметавшийся по площади.

– Куда! Куда ты прыгаешь, как кобель на суку? – кричал Рокон. – Ведь ни одного щита не сбили, клиббово семя!

Ни нападавшие, ни защитники на окрик вождя, впрочем, не обратили ни малейшего внимания. А вот ослик не выдержал и встал как вкопанный. Горах сразу понял – уговаривать бесполезно. Будь он ослом, он бы тоже не захотел приближаться к такому громкому и грозному человеку. Но он не осел и поручение свое должен выполнить.

Гимтар, заметивший посыльного, едва он только появился на площади, дернул Рокона за край кольчуги. Тот оглянулся на танаса, а потом всем телом развернулся в сторону голубятника.

К тому времени Горах уже слез с осла и приблизился. Рокон вложил мечи в ножны. Склонив голову, старик открыл тубус и протянул свиток дану. Тот порывисто схватил его, сломал печать и развернул свиток.

Пробежав глазами по написанному, он коротко спросил Гимтара:

– Где сын?

– В конюшне, – ответил Гимтар, протягивая руку.

– Один?

– Со своей мелкотней, – сказал Гимтар, читая содержимое свитка.

Развернувшись на пятках, Рокон широким шагом двинулся прочь с площади. Закончив читать, Гимтар бросил через плечо рослому воину в имперском доспехе:

– Заканчивай.

И двинулся вслед за вождем, попутно прихватив за рукав мявшегося в стороне голубятника.

Раздался громкий переливчатый свист, и шум схватки утих.

– Давно голубь прилетел? – на ходу поинтересовался танас.

– Только что… Я сразу сюда…

– Это правильно, – кивнул Гимтар. – Сколько голубю лететь? Как далеко они сейчас?

– Да он и запыхаться не успел! – замахал руками голубятник, едва поспевая за танасом. – Пустили его с утра… А сейчас они… – Старик зажмурил левый глаз, прикидывая расстояние. Обучая голубей, он изъездил дорогу до Перекрестка и далее вдоль и поперек. – Должно быть, на границе, у брода.

– Значит, уже в Империи… – задумчиво произнес Гимтар. – Уже в Империи.

Они прошли еще немного, и танас резко остановился. Он повернулся к старому голубятнику и сжал ему предплечье.

– Ты правильно сделал, что сразу приехал, Горах.

«Помнит! – обрадовался старик. – Помнит мое имя!»

– Будь готов, что нам понадобятся голуби. Ведь у тебя есть такие, о которых не известно имперцам?

– Голос совсем не разбирается в голубях, – махнул рукой Горах. – И ни разу не был в башне. А когда учишь одного голубя, нетрудно выучить и еще парочку…

Гимтар понимающе хмыкнул:

– Ступай. Можешь перекинуться парой слов с внуком. Добрый воин растет!

«И про внука помнит!»

А танас двинулся дальше. Работать с людьми его научил брат. И – немного по-своему и сам того не понимая – пройдоха Остах. Помнить людей, даже самых незначительных, по именам. Разбираться в их заботах. Голубятник работал с ним не за деньги и не за страх. Его внук был принят в личную сотню дана, а о такой чести семья Гораха не могла и мечтать.

Рокона он догнал у самой конюшни. Вождь стоял у ограды, не выходя на открытое пространство. Гимтар подошел и встал рядом. Как обычно – за правым плечом. На площадке перед раскрытыми дверями конюшни Ултер (теперь и навсегда – только Ултер) выхаживал по кругу свою кобылу.

– Смурной он какой-то, – сказал Рокон, не отрывая глаз от мальчишки.

– Это пройдет, – заметил Гимтар. – Чего вскинулся-то? Людей в имении едва не полсотни. Охрану сами ставили…

– Я должен был увидеть сына, – ответил Рокон.

– Увидел? – спросил танас.

– Я потерял одного сына и не могу потерять и второго! – Рокон резко повернулся, и глаза его опасно сузились.

– Ты не потерял сына… – мягко поправил Гимтар.

– Мы отправили парня в Империю, как бычка на убой!.. – прошипел Рокон, со всей силы ударив кулаком по деревянному столбу забора. На костяшке лопнула кожа и пошла кровь.

– Это не так, – возразил ему танас. – Поставить парня на ноги могут только там. Имперские врачеватели. А у нас – лишь скинуть со скалы. А в остальном… Остах выкрутится.

– Остах… – устало возразил ему Рокон, глядя как капли крови медленно падают в придорожную пыль, – уже не молод.

– По бабам бегает как молодой. Пойдем в дом… Нечего челяди глаза мозолить. И руку тебе замажу. – Не ожидая возражений, Гимтар потащил племянника за собой.

Нанеся на руку вождю дурнопахнущую мазь, слуга убрал глиняный горшок со стола и засобирался.

– Принеси пива, – велел ему Рокон. – И чего-нибудь на зуб.

– И позови Быка, – добавил Гимтар.

Тот поклонился и вышел.

Тарха прозвали Быком после того, как он по малолетству на спор свалил бычка ударом ладони в лоб. Спорил и подзуживал его Рокон, главный приятель по детским играм. Время шло, а приятели так и ступали по жизни плечом к плечу. Бык был громогласен, предан и очень силен. Когда он вошел, в просторной комнате сразу стало мало места. Вслед за ним появился слуга, неся кувшин пива и нехитрую снедь на большом круглом подносе.

– Тащи еще два, – пробасил Бык, разливая пиво по двум кубкам – Рокону и Гимтару. Подняв кувшин, он осушил его двумя мощными глотками и крикнул вслед удаляющемуся слуге: – А лучше три. И поживее! – Он отстегнул шлем и снял его, вытирая с лысой головы пот. И наконец уселся.

– Как новики? – поинтересовался Рокон.

– Гонять их еще и гонять. Но толк будет. – Гигант с невероятной скоростью поглощал сыр и мясо, лежащие на столе. Он взял с подноса вошедшего слуги кувшин и ополовинил его. Тарх дождался, когда слуга поставит на стол принесенное и выйдет. Бык понизил голос и спросил:

– Что случилось, вождь? – Несмотря на свои габариты, тугодумом Бык не был. К тому же он знал своего друга как облупленного, и отвлечь его пустыми вопросами было непросто. Тарх кивнул на замаранную мазью руку друга.

– Гворча напали на Олтера и Алиаса Фугга во время ночной стоянки, – сказал Гимтар.

Бык со стуком опустил кувшин на стол и вскочил.

– Они отбились, никто не ранен, – успокоил его Рокон.

Бык быстрым шагом подошел к окну.

– Нам нужно больше людей, – бросил он на ходу.

Гимтар двумя ладонями ударил по столу.

– Успокоились! – рявкнул он. – Тарх! Сядь обратно.

Бык послушно двинулся назад и сел.

– Кто ставил охрану? – спросил танас.

– Мы, – пожал плечами Рокон.

– На виллу можно напасть? Быстро и внезапно? Малым отрядом?

– Малым отрядом – нет, – замотал головой гигант. – В горах и по дороге дальние и ближние посты, на ключевых точках виллы дежурят пятерки. Как обычно.

– Так что ты вскочил и бегаешь, как гусак с оторванной башкой? – опять вспылил Гимтар. – У гворча нет войска. Нет людей.

– Но чтобы напасть на Оли и Голоса, силы они нашли, – заметил Рокон. Он подсунул свиток Быку, чтобы тот за его чтением остыл. Читал Бык не очень хорошо. – Прошло столько лет… может быть, у них теперь есть войско?

– Откуда? Они еле нашли горстку людей для вылазки на рассвете, расстреляв шатры из луков. И сбежали. Удары из-за угла – вот их тактика. Вот их сила. И опасность.

– Помните прошлый раз, когда мы слышали об этом проклятом племени? – спросил Гимтар.

Рокон и Бык переглянулись. Еще бы они не помнили! Квельги тогда восстали против Эндира, а изгнанники выступили у них союзниками. В долине началась междоусобная война, и Эндир отправил сына к Матери Предков с горсткой преданных воинов. И Бык, конечно, увязался следом. Куда уж без него. Время было невеселое – даже облегчиться в кусты Рокон отправлялся под вооруженным конвоем.

Посмотрев на их лица, Гимтар хмыкнул.

– Вижу, что вспомнили. А почему мы с Эндиром отправили тебя к родовой горе? – задал вопрос танас. Обращался он к Рокону, но вопрос был для двоих.

– Мать Предков всегда защитит своих детей, – пробасил Бык.

– Верно, – кивнул Гимтар, поглядывая на Рокона. – Что еще? Ведь воинов у Эндира в долине было куда больше, чем та горстка, с которой он отослал своего наследника?

Рокон, хоть и был мал, но помнил наставления отца перед отправкой в горы, как сейчас.

– Гьерды, – сказал дан. – Побратимы.

– Верно, – согласился танас. – Вся наша долина от Архоги, – он посмотрел в открытое окно, – здесь, внизу, до Паграбы – это села. Одно за другим. Мы уже не всегда знаем, где кончается одно и начинается другое. И пусть одно село зовется квельгским, а другое – гверхским… но за сотни лет все перемешались. И вся долина – одно большое село.

– Но все признают власть дана Дорчариан, – гулко произнес Бык. – Мы все это знаем. К чему ты, танас?

– Недаром в старых имперских документах данов Дорчариан звали князями долины, – продолжил Гимтар, словно не услышав Тарха. – Это потом уже стали звать рексами. За столетия жизни бок о бок многие в селах породнились. Кто не породнился кровно, но кого свела судьба – как вас – стали гьердами.

Друзья переглянулись.

– Что сделает гьерд, когда за головой его побратима, что остановился в его доме, придут соседи?

– Встанет с оружием на пороге, – ответил Бык. Он уже понял, куда клонит Гимтар. И это ему не нравилось.

– Что будет делать гьерд, когда к его двери придет все село? – продолжал допытываться Гимтар.

– Достанет и щит тоже, – вставил и свое слово Рокон.

– Потому мы и отправили вас, парни, тогда наверх. Все, кто окружал вас, были проверенными людьми. А за тех, кто остался внизу, ручаться мы не могли. Слуга перережет горло наследнику? Или гонящий мимо отару пастух воткнет ему в спину кинжал? Мы с Эндиром устали прятать тебя и бояться.

– И ничего не изменилось? – обреченно спросил Рокон. Отсылать сына не хотелось. Он думал, на нем это все закончилось.

– Многих мы вычистили. И столько лет прошло. Но где уверенность, что тот или этот или другой – не гьерд гворча?

«Или не подсыл имперцев? – добавил он про себя. – Которые, если что, наследника из своих ласковых рук больше не выпустят. Наплюют на законы. Или новые напишут, с них станется».

– Раз эти шакалы объявились, то жди беды. – Бык приложился к кувшину.

– Тарх прав. Гворча слабы и, как шакалы, сбиваются в стаю. У них должен быть союзник, они не смогут без него.

– Мятеж? – привстал Бык. – Война?

– Тишина! – отрезал Гимтар. И разом успокоился. – От моих дознатчиков – полная тишина. У Колодца, в шахтах. В селах. На пастбищах. В предгорьях. Везде тишина. После падения Оли со скалы пошли шепотки… Но через месяц-другой они прекратятся.

– Теперь не прекратятся… – вздохнув, сказал Рокон. – На Оли и Голоса напали гворча…

– Или люди, притворяющиеся гворча, – заметил Бык.

– Или так, – кивнул Рокон. И положил перед собой оливку. – Наши разъезды ни на Долинном тракте, ни в горах чужих воинов не видели, так? – Рядом легла вторая оливка.

– Не видели и не слышали, – согласился Бык.

– Мой танас, мои глаза и уши, приготовлений к мятежу не усмотрел, так? – Третья оливка присоединилась к двум другим.

– Не усмотрел и не услышал, – кивнул Гимтар, с интересом разглядывая натюрморт.

– Последнее большое появление гворча в горах – это их участие в мятеже квельгов. Шестнадцать лет назад, так?

– Семнадцать, – быстро поправил Гимтар. Оливка не прибавилась.

– А тридцать лет назад сами гворча развязали войну…

– Тридцать один, – опять влез дотошный танас.

– Тридцать один, – согласился Рокон. – Сколько же лет должно быть их возможным побратимам?

– Старичье, – выплюнул оливковую косточку Бык.

Гимтар неодобрительно покосился на него. И заметил:

– И старичью хватит сил, чтобы перерезать горло ребенку.

– И к той междоусобице с квельгами, и к восстанию гворча приложили руку имперцы? – спросил Рокон своего советника.

«А парень вырос», – подумал Гимтар.

Бык удивленно смотрел на друга.

Гимтар молча кивнул. Рокон аккуратно взял две оливки из трех и отправил их в рот. Гимтар хмыкнул и продолжил.

– Значит, нападение на Олтера и Алиаса Фугга есть, – он показал на оставшуюся одинокую черную ягоду на столешнице. – А признаков гворча окрест и приготовлений к возможным волнениям нет. Что это значит?

– Нападение – дело рук имперцев! – припечатал Бык. – Или ложная тревога!

Гимтар вопросительно посмотрел на племянника.

– Мы не жрецы, чтобы гадать по потрохам. Имперцы или нет – не важно. Важно другое. После всего этого, – он показал на оливку, – что делать с Ултером?

– Усилить охрану! – ответил Тарх.

– С Эндиром мы когда-то уже отвечали на подобный вопрос, отправив двух мальчишек в горы. И мой ответ – тот же, – сказал Гимтар.

– У мальчика должно быть детство, – неожиданно возразил Бык.

– Оно у него было, – ответил танас. – И кончилось. У одного и у другого.

В комнате повисла тишина.

– Мне страсть как не хочется отправлять Ули в горы… – продолжил танас. – Но скоро Большая ярмарка, народу будет море. И наших, и имперских… И скайды, и северяне – все будут. На кривой козе и пьяной собаке, – скривился Гимтар.

– Хродвиг сейчас в Архоге, – неожиданно сказал дан. Гимтар попытался что-то сказать, но Рокон властным жестом не позволил ему этого сделать. И продолжил: – Вскоре Хранитель отправляется наверх, в Пайгалу. Если он разрешит, Ултер поедет с ним кружным путем в Декурион.

Гимтар встал. Подошел к окну. Покачался с носка на пятку. Постучал костяшками по подоконнику. Подергал себя за бороду. Не оборачиваясь, глядя куда-то во двор, произнес:

– После смерти твоего отца я делал все, чтобы ты научился принимать решения сам. Решения, достойные вождя. Достойные памяти и дел Эндира. Ты научился. Но ради благословения Матери Предков, мальчик, – почему Хродвиг?

Быку остро захотелось исчезнуть из комнаты, но сделать это не было ни малейшей возможности. «Мальчиком» при нем Рокона никто не называл уже много-много лет.

– Ултеру нужен учитель. Мудрый учитель. Ты оставишь свои дела и поедешь с парнем? Я? – спросил Рокон.

– Я могу, – вызвался Бык.

– Сиди уже… – бросил ему Рокон.

– Но чему его может научить уставший от жизни старик?

– Этот старик – твой отец, как бы ты ни хотел это забыть. И мой дед. И бывший дан Дорчариан. И еще он Хранитель. И глава Суда Хранителей. Ему столько лет, что, когда я думаю об этом, мне становится страшно. Сколько еще причин я должен тебе назвать?

– Он не поддерживает нас и то, что мы делаем.

– Он мог вбить Остаху тех рыбин в его уже мертвую глотку. Но он не сдал толпе Остаха, хоть и мог, – жестко сказал Рокон. – Тебе напомнить любимое присловье Хранителя про рабов?

– Бывших рабов не бывает, – тихо произнес Бык, поднимая кувшин с пивом.

– Именно, – кивнул Рокон. – Но он встал на нашу сторону.

– Или нарочно отослал и мальчика, и Остаха, – не согласился Гимтар.

– Хродвиг мог поднять смуту – с калечным наследником и рыбоедом в придачу ему даже пальцами щелкать не пришлось бы. Но он, напротив, потушил пожар, – жестко ответил Рокон. – Помог мне спасти и сына, и Остаха.

На это возразить Гимтару было нечего.

– Люди меняются, мой танас. Даже такие старые, как он. Ты вспомнил, как отослал двух маленьких сопляков в горы. Когда мы были там, нас окружали только воины. Как вы с отцом и хотели. И воины делали то, что умели. Они убивали, убивали и убивали всех, кого видели. Чтобы ве́сти о том, где я нахожусь, не разнеслись по окрестностям. Чтобы не допустить гворча до меня. И научили убивать и нас.

Тарх сжал столешницу своими огромными ладонями. Дерево протестующе заскрипело.

– Своего сына я научу убивать сам. Не такое уж это хитрое дело. Или Бык научит. – Гигант согласно кивнул. – А сейчас ему нужны другие уроки. И другие учителя.

– Ты знаешь, мой мальчик… – сказав это, Гимтар лукаво улыбнулся, глядя, как вздрогнул Рокон, – твой отец иногда делал что-то неправильное, противное здравому смыслу. Когда он предлагал такое, в груди у меня все пылало, а в кишки словно насыпали углей. Как сейчас. Я не соглашался! Я кричал, я махал руками, я пинал стены! Я приводил столько доводов, сколько нет звезд на небе! А он все делал по-своему. А потом оказывалось, что все было сделано верно.

Гимтар отошел от окна и сел обратно. Положив руки на столешницу, он навалился на нее грудью и, глядя прямо в лицо Рокону, сказал:

– Поступай, как считаешь нужным, мой дан, – и, откинувшись назад, добавил: – Но вот с Хродвигом говорить будешь сам.

Ултер водил свою лошадь по кругу. Утром он принес ей яблоко и морковку, как всегда делал с Олтером после пробуждения. Чтобы ненароком никому не проговориться, даже про себя он звал брата так: Олтер. А себя – Ултер. Чтобы не перепутать. Сначала было трудно. Но так нужно было сделать для того, чтобы имперские врачеватели вылечили ноги брату. И чтобы он снова мог ходить. А теперь Ултер уже почти привык к новому имени.

Сегодня гадкий Мерех заявил ему, что никакой у него не боевой конь. «Боевая кобыла, боевая кобыла!» – кричал он на весь двор, показывая пальцем. Когда братьев было двое, гаденыш – внук старейшины Архоги – боялся близнецов. А как Ултер остался один – осмелел. Надо бы дать ему в ухо, но настроения нет.

Ултеру было все равно.

Лошадка быстро схрумкала угощение и потерлась головой о плечо, чуть не свалив Ули на землю. Найвах, как всегда молча, помог Ули надеть уздечку и вывести лошадь во двор. Он оперся на стену и смотрел, как Ули водит лошадь по кругу. Один круг, второй… На двадцать первом круге Ули запнулся и перестал считать.

Мерех еще покричал немного. Мальчишки вокруг него зубоскалили и смотрели на Ули. Но он не отвечал, и тогда они отстали. И ушли со двора.

А потом пришел отец. И Бык. Бык раньше любил брать близнецов на плечи. Чтобы им лучше было видно. Он брал под мышки одного из близнецов, поднимал к своему лицу. Грозно-грозно сдвигал брови и громко кричал: «Ты кто, воин?» И тогда нужно крикнуть в ответ: «Правый!» А брат кричал: «Левый!» И Бык рассаживал их по плечам. Одного – на правое, а другого – на левое.

В глазах у Ултера защипало, а в носу стало мокро. Но он сдержался.

– Ултер, подойди! – позвал отец.

Найвах сразу же отлип от стены и подхватил поводья из рук мальчика.

– И наших приведи, – велел конюху Тарх.

Ултер подошел к отцу. Тот посмотрел на его мокрые глаза, но ничего не сказал. Только потрепал по голове.

– Догонишь нас, – сказал он Быку. Тот кивнул. Они вышли со двора и направились в сторону ворот.

– Ты кушал? – спросил Рокон.

– Да, отец, – ответил Ултер.

Они дошли за ворот. Воины, охранявшие их, подтянулись. Их напарники, сидевшие в караулке, вышли и встали в ряд вдоль стены. Быстро и молча.

Отец посмотрел на них и неохотно кивнул.

– Ждем Быка и выезжаем. Малым кругом, – сказал он им и повернулся к сыну. – Сегодня рано утром на стоянку Олтера и Алиаса Фугга напали, – понизив голос, произнес он, глядя в лицо сыну. Увидев его открытый рот и круглые глаза, положил руку на плечо и поспешно добавил: – Никто не ранен и не убит.

Но Ултера все равно затрясло. В это время раздался стук копыт. На дороге показался Бык, ведя в поводу двух коней. Отец вскочил в седло и приказал:

– Бык, возьми сына. За мной.

Тарх уже уселся на своего здоровенного жеребца. Его так и звали – Сильный. Не каждый конь сможет Тарха на себе нести! Отец долго искал такого коня, прежде чем купил. Великан нагнулся, подхватил мальчика и посадил перед собой. При этом он ласково встряхнул его и добродушно прогудел:

– Ты кто, воин?

– Левый, – пропищал Ултер.

И не выдержал, заплакал. Хорошо, отец с воинами уже отъехали. Бык прижал мальчика к себе и приговаривал басом:

– Ну будет тебе, Ули, будет…

Под это бормотание и покачивание в седле Ултер незаметно для себя задремал.

Проснулся он, только когда они проезжали по рыночной площади Архоги. Спросонья Ултер закрутил головой, не сразу поняв, где находится. Проехав немного, кавалькада свернула к дому старейшины.

Когда Бык с Ултером въехали в просторный двор, отец уже входил внутрь дома, сопровождаемый кем-то из слуг. Воины принялись перешучиваться со служанками, выглянувшими во двор, но Бык цыкнул на них и выгнал всех за ограду.

– Чего им здесь делать? – спросил он у Ултера, ссаживая его с коня. – Мы вот тут посидим на лавочке и сами вдвоем за порядком приглядим. Так, воин?

– Так! – серьезно ответил Ултер. Рядом с Быком за порядком он готов смотреть. Сколько угодно!

Лавка громко скрипнула, когда на нее опустился Тарх, но устояла. Веса же присевшего рядом мальчика дубовая скамья даже не заметила.

– Помнишь, – спросил его гигант, – как на этой рыночной площади летом пайгалы выступали?

– Было весело! – кивнул Ултер. – И пряников медовых мы наелись от пуза!

– Это да. Пайгалы натянули канат от того дома, – Бык показал на крышу слева, видневшуюся над оградой, – до того, – и показал на дом справа. – И чего они только на том канате не вытворяли! Помнишь, я вас тогда обоих на плечи посадил?

– Ага! – закивал мальчик. – Там один пайгал за канат так хитро ногами зацепился и как давай вокруг него крутиться – раз! раз! раз!.. – Ултер вскочил и начал махать рукой, описывая круг. – Как праща! Я думал, он сейчас раскрутится и улетит.

– И влепится в стену, – хмыкнул Бык. – Дома кругом, лететь-то некуда.

Ултеру шутка понравилась, и он засмеялся. Выбежавшая служанка с поклоном подала мужчине большую кружку с белоснежной шапкой пены, а Ултеру – маленький кубок с медвяным напитком.

– А ты знаешь, что из пайгалов получаются хорошие воины? – спросил Бык.

– Какие же они воины? – удивился Ултер. – Над ними же все смеются!

– Над ними смеются, – объяснил ему Бык, – только потому, что они сами так хотят. Ну нравится им народ веселить, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Ултер.

– Вот. А если они за оружие возьмутся, то смеяться над ними уже трудно будет…

– Даже тебе?

– Даже мне, – не стал отнекиваться гигант.

Очередная служанка поклонилась Быку и что-то ему сказала. Тот буркнул что-то одобрительное, и она с поклоном сказала Ултеру:

– Вас зовет ваш отец, господин. Идите за мной.

Мальчик посмотрел на Быка. Тот улыбнулся ему и показал глазами на дверь.

Ултер встал и направился за девушкой внутрь дома. Они прошли через внутренний дворик с большой каменной печью и зашли в полутемную комнату. У маленького окошка сидел старик, закутанный в черную бурку.

Девушка быстро поклонилась и убежала. Ултер растерянно огляделся. Кроме него и старика, в комнате он никого не увидел. Отца не было.

– Подойди ближе, мальчик. Ты узнаешь меня? – Голос у него был не как у старика. Звонкий голос. Он протянул руку и взял посох, прислоненный к стене.

Увидев посох, Ултер сразу его вспомнил:

– Ты Хродвиг! Хранитель!

– Верно, мальчик, верно.

Старик заерзал на лавке и обхватил посох двумя руками. Поставил его перед собой и уперся о вершину посоха подбородком. Его бледные голубые глаза слезились. Старик сощурился.

– Я велел тебе подойти ближе! – Его неожиданно громкий голос в маленькой комнате хлестнул по ушам.

Ултер вздрогнул. Он вспомнил Суд Хранителей, дядьку Остаха с двумя рыбинами на прутике и догадался.

«Теперь я на Суде Хранителей! Теперь Хродвиг судит меня!»

Мальчик понял, что старый Хродвиг каким-то образом узнал его страшную тайну о нем и Ули. Хранитель знает, что он обманщик! Сейчас он выпытает из него всю правду, а потом велит казнить.

Он подошел ближе к старику и встал в центр комнаты.

«Наверно, меня сбросят в пропасть».

– Еще ближе! – потребовал Хранитель.

«А может, он сам хочет казнить меня? – подумал Ули, приближаясь. – Проткнет меня своим посохом».

Встав на расстоянии вытянутой руки, Ултер уставился мимо старика в окно.

– Похож, – бормотал старик, рассматривая лицо мальчика, – похож…

«Он видит, что я похож на Олтера, а не на Ултера! Он все знает!»

Мальчик со страхом посмотрел на Хродвига. Все его лицо как будто облеплено белой паутиной, такой он был старый.

– Что ты дрожишь как осиновый лист! – вспылил старик.

– Прости, Хранитель, – сказал Ултер. И неожиданно для себя самого спросил: – А где остальные Хранители?

– Почем мне знать?.. – опешил Хродвиг. – А зачем они тебе?

– Я ведь на Суде Хранителей… – объяснил ему Ултер. Он как-то разом перестал бояться. – А ты один…

Старик вдруг заухал. Они с братом однажды слышали, как в лесу ухала ночная птица. Тогда они поспорили, сова это или филин. Так же ухал и Хродвиг. А потом Ули понял, что старик так смеется. Вдруг он резко перестал ухать и спросил:

– А что, тебя есть за что судить, мальчик? – и его холодные голубые глаза беспощадно уставились прямо в глаза Ултера. – Ты что-то скрываешь?

Ултер вспомнил падающего брата и как тот махал руками, когда падал. Вспомнил бледное лицо в поту и его прощальный взгляд, когда он уезжал. Ултер сглотнул комок слюны и твердо сказал, глядя прямо в глаза Хранителю:

– Нет.

Глава 6

Старик с трудом разогнулся, выпрямляясь.

– И не стой, садись. – Он посохом подтолкнул навстречу Ули маленькую скамеечку, стоявшую у него под ногами. – Хочешь кушать?

– Нет, – ответил Ултер, присаживаясь.

– Твой отец – дан Рокон, – сказал Хродвиг. Он ничего не спрашивал, но Ултер на всякий случай кивнул.

«Да, мой папа – дан Дорчариан».

– Кто отец дана Рокона? – А вот это уже был вопрос. Вопрос был легкий, и Ултер совсем перестал бояться.

– Дедушка Эндир! – выкрикнул мальчик.

– Дан Эндир, – поправил его старик.

– Дан Эндир, – уже тише повторил за ним Ули.

– А кто отец дана Эндира? – последовал новый вопрос.

– Не помню, – беспечно пожал плечами Ултер. – Он уже умер, это же давно было.

– «Уже умер… не помню…» – передразнил его Хродвиг. И рассердился: – Своих предков до́лжно знать до седьмого колена! И чему вас только Гимтар учит! Мало я его порол!

«Он порол диду Гимтара!..» – вскочил Ултер. Он опять стал бояться этого старика. Немножко.

– Что вскочил, козлик? Садись, кхе-кхе, правнучек…

Ултер присел на самый край скамеечки. Старик смотрел на него и чего-то ждал. Ултер не понимал, чего тот от него хочет.

Хродвиг вздохнул и сказал:

– Я!

– Что «я»? – вырвалось у мальчика.

– Я – отец Эндира! – пояснил старик. И добавил: – Который умер.

Бедный Ултер снова вскочил на ноги, но Хродвиг стукнул его посохом по плечу, усаживая обратно.

– И еще я твой прадедушка, – добавил он как ни в чем не бывало.

«Это же сколько ему лет?!» – подумал Ултер. И спросил с затаенным восторгом:

– И ты порол дедушку Эндира и диду Гимтара? – Это было невозможно, но он же сам говорил об этом!..

– Вот этой рукой. – Старик растопырил пальцы. – Неслухи они были те еще. Пока Эндира Империя не забрала.

– А после отъезда Эндира Гимтар сразу хорошим стал? – поинтересовался Ули.

«Что, и мне тоже придется стать послушным? Брат ведь уехал?»

– Куда там! – махнул рукой Хродвиг. – Еще хуже стал. Но не мог же я наказывать одного и не наказывать другого! Вот и вырос он такой… – недоговорив, старик замолчал.

«Старый Хродвиг – мой прадедушка!» – повторил про себя Ули, пытаясь привыкнуть к этому.

Протянув руку и взяв кувшин, старик налил себе воды.

– Что ты знаешь о гворча? – спросил старик мальчика и начал пить.

– Гворча?.. – растерянно переспросил Ултер.

«Брат бы рассказал… Из нас двоих он умник».

– Нам рассказывали…

– Перестань говорить «мы» и «нам», – перебил его прадед. – Говори о себе. Говори «я», мальчик.

– Я слышал… – попробовал сказать Ули. «Я» вместо привычного «мы» было каким-то ущербным. – Что они предатели. Они плохие.

Старик со стуком поставил кубок на стол.

– Я расскажу тебе правду. Но это будет тайна. Ты умеешь хранить тайны, мальчик?

«Ура, еще одна тайна!» – обрадовался Ултер.

– Конечно, я умею хранить тайны! – воскликнул он.

Старик посмотрел на него и хитро улыбнулся:

– Эх, молодо-зелено… Слушай. Когда твой дед Эндир принял у меня власть, я уступил ему трон, передал Щит Вождя и Ладонь Матери. Одет я был как простой пастух, в одну черную бурку. Как сейчас, – и он погладил бурку, на которой сидел. – И всех моих ближних воинов не было рядом. Эндир вошел в тронный зал, за ним шли его брат и многие воины. А я сидел на троне один, в черной бурке. И никто из приближенных не окружал трон. Тогда люди решили, что Эндир заставил меня отдать власть…

– А как все было? – не выдержал мальчик.

– Сиди и слушай, – одернул его Хродвиг. – Все роды и даипы поклялись ему в верности и принесли дары. Все, кроме гворча. Тогда Эндир рассердился и сказал всем, что спустится в долину и соберет войско. И заставит гворча склониться перед собой.

Старик молча пошевелил губами. Ултер молчал: сидел и слушал.

– Когда новый правитель с малым отрядом выехал из Декуриона, на спуске у ущелья его поджидали гворча. Они не желали видеть Эндира даном и потому хотели убить его и забрать власть. Но мы перехитрили их. Мои воины уже давно были там и сидели в засаде на тех, кто пришел за Эндиром. Они ударили с двух сторон – люди Эндира и мои люди. И раскатали гворча в кровавую лепешку! – Старик счастливо рассмеялся.

Ултер тоже засмеялся, обрадованный, что с дедушкой Эндиром ничего плохого не случилось.

– Вы их перехитрили! – Ули вскочил со скамеечки и побежал вдоль стола, размахивая воображаемым мечом. Отрубленные головы гворча разлетались одна за другой: взмах – направо! Взмах – налево!

– Мы заманили всех главных людей гворча в одно место и разом покончили с ними, – кивнул старик, с улыбкой наблюдая за правнуком. – Это все Эндир придумал. А я согласился. И эту тайну – что гворча не присягали дану и не предавали его – ты должен хранить! – строго сказал Хродвиг.

Ултер послушно кивнул.

«Подумаешь! Было бы что хранить! Разве это тайна? Вот мой секрет – всем тайнам тайна!»

– Но вот затем Эндир сделал ошибку.

Ултер остановился, вложил воображаемый меч в ножны и прислушался.

«Дедушка Эндир ошибся?..»

– Он спустился с войском в долину, выгнал всех оставшихся гворча из их домов. Затем он объявил их всех отступниками и изгнал из наших гор.

– Нужно было их всех убить, – кровожадно сказал Ули, опять вытаскивая меч.

– Вот! – обрадовался Хранитель. – Вот! И я говорил Эндиру – из детей вырастут воины, а матери будут нашептывать им в уши про погибших отцов. Но Эндир изнежился в этой своей Империи. – Хродвиг нахмурил брови, вспоминая давний спор. – И вот теперь те дети выросли и напали на твоего брата!

– Что?! – вскрикнул Ули.

– Это гворча напали на стоянку, – кивнул старик, – где спали твой брат и важный имперец.

– Дедушке нужно было их всех убить, – сказал Ултер, сжимая кулаки. – Всех-всех! Ни одного не оставить!

– Правильно, их нужно было всех убить. И детей тоже! – опять обрадовался прадед. – Вот ты – настоящий дорча! – похвалил он мальчика.

Ултер расправил плечи.

– Тебе бы нужно стать наследником, – не глядя на Ултера, задумчиво произнес Хродвиг. – Жаль, что ты Младший! – вздохнул он.

«Я Старший!» – чуть не закричал мальчик, но сдержался. Он умеет хранить тайну. И тогда брат снова будет ходить. Остах обещал!

Старик помолчал.

– Тебе бы надо взять власть после Рокона, а не этому имперскому калеке… – рассуждал вслух Хранитель.

Ултер вздрогнул, как от неожиданного подлого удара.

– Он не калека! Он не имперский! – Слезы хлынули из глаз. – Он мой брат! – закричал Ули, выбегая из комнаты в просторный внутренний двор под открытым небом.

«Гадкий! Мерзкий! Подлый старикашка!» – билось в голове у Ултера.

– Доволен, старик? – укоризненно спросил Рокон, выходя из-за занавески, скрывающей вход в соседнее помещение.

– Доволен, – серьезно кивнул Хранитель. – Крепкий парень. Наша порода.

– Крепкий парень? Это же просто маленький мальчик, которого ты выжал, как мокрую тряпку. А после еще просушивал над медленным огнем…

Ултер выбежал во двор. После сумрака комнаты и из-за текущих ручьем слез солнце светило особенно ярко. Ултер ничего не видел вокруг себя.

Но услышал. Знакомый голос произнес:

– Что ты разорался в моем доме про своего брата – калеку, Ули? Теперь тебе твой братец не поможет…

Слезы мигом высохли. Перед ним, опираясь спиной на каменную печь, стоял Мерех и гаденько улыбался.

– Разнылся, что один остался? – продолжал глумиться внук старейшины. – Так были бы вдвоем – невелика разница! Братец же теперь тю-тю… без ножек. Калека! – заржал Мерех.

Ултер дернулся от этого ужасного слова, как от пощечины. Перед глазами стояло бледное лицо брата, который с улыбкой говорил ему:

«А кто слово про меня плохое скажет – ты тому мечом плашмя по заднице».

А затем Ултер вспомнил слова Хранителя:

«Их нужно было всех убить. И детей тоже!»

«И детей тоже!» – повторил про себя Ултер и двинулся к Мереху.

– Сын дана Дорчариан не может быть маленьким мальчиком, – возразил ему Хранитель. – Он может быть только сыном дана. Видишь, этот твой Олтер… или Ултер? – запутали вы меня…

Вдруг со двора раздались громкий детский вопль и испуганный женский крик. Рокон схватился за рукоять меча и подбежал к дверному проему. Во дворе Ултер оседлал какого-то мальчишку. Держа голову противника обеими руками, он бил ею об угол печи. Из рассеченного лба лежащего противника текла кровь. Мальчишка кричал, рядом голосила напуганная служанка, а Ултер молча и сосредоточенно продолжал свое дело.

– Я же сказал – крепкий парень, – прошелестело за плечом Рокона. Старик удивительно тихо и быстро для своего возраста поднялся со скамьи и подошел к дану. Рокон скосил глаза и посмотрел на деда. Тот увлеченно наблюдал за дракой.

– Толк будет. Крепкий парень, – поймав его взгляд, вновь повторил Хродвиг.

«А правнук ему понравился. Это хорошо!»

Взметнулась входная дверь, едва не вылетев вместе с коробкой из пазов. Во двор вылетел Бык, держа в правой руке обнаженный меч. Увидев перед собой детскую драку, он остановился и осмотрелся вокруг. Увидел Рокона в стороне и вопросительно посмотрел на него. Дан успокаивающе махнул рукой.

«А то полдома разнесет», – подумал дан.

Бык кивнул, вложил меч в ножны и оттащил Ултера. Тот не хотел отпускать жертву, вцепившись в парня ногами, но против силы Быка сделать ничего не смог. Тарх потащил Ултера наружу, что-то бубня парню на ухо. Служанка бросилась к окровавленному мальчишке, который лежал на земле.

Хродвиг вернулся к покинутому месту и вновь уселся на расстеленную бурку. Как ни в чем не бывало он продолжил:

– Твоего отца недаром имперцы прозвали Законником. Он смог сделать так, что тебя мы им не отдали.

«И Гимтар до сих пор не смог простить тебе этого».

– Но у тебя не получилось это повторить. – Указательный палец старика уставился в грудь дана.

– Никто не виноват, что у меня родилась двойня, – глухо ответил он. – Ты знаешь, все должно было пойти иначе.

– Никто не виноват, – легко согласился Хранитель. – И вот парень едет в Империю… Твой отец, Эндир, надо признать, многое сделал для даипа и возвысил его. Но годы в Империи изменили его! Изнежили! Он даже не смог справиться с этой гордячкой! Своей собственной женой! С этой… – Хродвиг зло сплюнул себе под ноги.

– Тебе не стоит плохо отзываться о моей матери, старик, – обманчиво спокойным голосом произнес дан Дорчариан.

«А ведь Гимтар предупреждал меня… Разговор может плохо кончиться. Рано обрадовался, что правнук понравился деду».

– «Старик»… – передразнил его Хранитель и закашлялся. – Можешь звать меня «дедушка Хродвиг», – и он, довольный, заухал своим противным смехом. – Что же ты не зовешь меня по имени?

Старик… – задумчиво повторил он, отсмеявшись. – Я хоть и старик, но мужчина. Мне все равно, как ты называешь меня. Пока не поносишь мое имя. Но что же ты не зовешь по имени свою мать? Ведь у нее такое красивое имя – Столхед! – он с видимым отвращением произнес это слово. – И почему она не рядом и не помогает тебе растить внуков? – Хродвиг подался вперед всем телом и сузил глаза.

Рокон в ответ промолчал, и Хродвиг опять сплюнул на пол.

– Что Империя сделает с калекой? Или ты объявишь его недееспособным? – пристукнул посохом Хранитель, внезапно меняя русло разговора.

– Я не откажусь от сына! – выкрикнул Рокон.

– И ты слабый, хоть и вырос в горах, – с горьким сожалением в голосе произнес Хродвиг. Он откинулся назад, опершись спиной на стену, и устало прикрыл глаза. Он устал. – Ведь были же раньше люди-волки. А сейчас? Одни люди-зайцы вокруг…

«Я устал. Мое время уже на исходе, Мать Предков. Но почему вокруг одни слабаки?»

– Вот и сделай Ултера сильным, – зло бросил ему Рокон. – Сделай волком.

Хродвиг распахнул глаза.

– Ултера надо спрятать. На время, – пояснил Рокон. – Пока мы не разберемся с угрозой от гворча.

– И ты просишь меня помочь тебе? – недоверчиво спросил старик.

– Как дан просит Хранителя, – кивнул Рокон. – И как внук просит деда. Помоги, Хродвиг!

«Помоги, Хродвиг, – повторил про себя старик. – Переступил через гордость, внучек? Обратился по имени? Чем же я могу помочь тебе, мальчик?»

– Угроза не только в гворча, дан. Империя! Империя всегда и везде, в каждой щели и за каждым углом! Империя может не захотеть увечного и потребовать себе здорового, – кивнул старик, задумавшись. – Может, потребовать признать наследником здорового и отдать согласно договору?..

– И что тогда?

– Ты дан, тебе решать, – пожал плечами старик. – Но Ултера надо спрятать. Выиграем время. Придут к тебе от наместника. Или тот же Фугг: «Где тут второй был, здоровенький?» А здорового-то и нету. В долине нету. В Декурионе нету.

– И где же он? – с интересом спросил дан.

– Где-то в горах, – пожал плечами собеседник. – Глава Хранителей Хродвиг проводит с сыном дана Ултером обряд посвящения, – с серьезным видом пояснил старик. Только смешинки в слезящихся мутных глазах прыгали, портя картину.

– Какой обряд? – не понял Рокон.

– Какая разница? – махнул рукой Хродвиг. – Древний. Скажем, поход в Город Мертвых.

– Что? – не понял Рокон. – При чем тут…

– Что имперцы могут знать о наших обычаях?! – оборвал его Хродвиг. – Не думаешь ли ты, что мы действительно туда пойдем?

– Так ты поможешь?

«Кому? Тебе, Гимтару, правнуку? Или себе?»

– Помогу, – кивнул он.

Клоп

Клоп чуть присел, привычно подставив спину. Бурдюк закинули на загривок, и широкие лямки тотчас же впились в плечи.

– Пошел! – раздалось над ухом.

Горцев Клоп ненавидел всем сердцем. Доброты в своей недолгой жизни он видел мало – может, где-то там, в родной деревушке у берега большой реки, кто-то и был добр к нему. Но этого Клоп не помнил.

Имперцы напали на рассвете, похватав их всех, сонных и безоружных. Мужчин, которые могли оказать сопротивление, убили. Детей сгоняли в кучу на речной пляж. Здоровенный имперец залез грязными пальцами в рот мальчишке, проверяя зубы. Мальчишка укусил его, а имперец рассмеялся. Сказал что-то своим и избил его. Но избил так, чтобы мальчик мог идти на своих двоих. Он и прозвал его – Клоп. Потому что кусачий. С тех пор и повелось. Даже лицо того имперца уже забылось, и настоящее имя выветрилось за ненадобностью, а кличка так и прилипла.

Потом было плавание через море. В корабль их забили вниз, под палубу, так тесно, что те, кто был послабее, умирали. А труп продолжал стоять – падать-то некуда…

Клоп напряг мышцы ног и встал. Нужно поймать равновесие – чуть наклониться вперед, чтобы тяжесть не так вдавливала в землю, а чуть-чуть помогала идти. А для этого надо остановиться – на самую чуточку, на мгновение. Но и этого мгновения у него не было.

– Пошел! – опять прокаркал ненавистный горец и хлестнул его по икрам сзади.

Бить выше им запрещалось – можно ненароком повредить бурдюк с драгоценным земляным маслом. И оттого все ноги у рабов Колодца были в шрамах. Стиснув зубы, Клоп сделал свой первый шаг с новой ношей наверх. Широкие террасы-уступы были выглажены бесчисленными поколениями рабов. В середине каменного уступа виднелась небольшая выемка-тропинка.

Колодец принадлежал непосредственно Империи, потому рабы были имперские, государственные. Это хуже всего – поскольку одного, главного хозяина не было, потому как до Империи месяц пути. Но в противовес этому было множество мелких хозяев.

Рабская жизнь научила Клопа, что добрых хозяев не бывает. Бывают такие, у которых живется сытнее. Если повезет.

Три года назад Клопу повезло – он работал на вилле у моря. Пахал, бороновал. Сажал пшеницу и рожь, собирал, молотил, веял. Возил весной навоз на поля. Зимой чистил коровники. Там было хорошо, там можно было украсть – украдкой напиться молока. В птичнике одна глупая пеструшка откладывала яйца в самом дальнем темном углу. Заметив это, Клоп вытащил из стены камень и с улицы по утрам воровал яйца. И там же с жадностью их выпивал.

Вспомнив вкус тех яиц, Клоп сглотнул вязкую слюну.

Как и случается, кто-то донес счетоводу. Эту породу рабов Клоп тоже ненавидел, но меньше, чем горцев. Счетоводы были ученые и постоянно считали. Считали и считали – целыми днями! Клоп и подумать не мог, что столько вещей можно сосчитать! Камни, бревна, доски, снопы, ведра – все, чего касалась рука раба, подлежало счету! Даже время проклятые счетоводы научились мерить – и считать! Но самым несправедливым было то, что счетоводы сами были рабами. Но при этом они не работали – только считали!

Счетовод на вилле посчитал, сколько яиц украл Клоп. Его наказали и продали.

Потом была работа в богатом имении, но недолгая. Он разбил голову долговязому конюху, который хотел отобрать у новичка его пайку. Раб с разбитой головой прожил два дня. Тогда Клопа вновь наказали. И отправили сюда – в горы.

Здесь немного повезло – определили в Колодец, а не в шахту. Работа в Колодце тоже не мед, но в шахте раб жил год. Сильный раб – полтора. В Колодце работалось легче. Когда становилось темно, рабов сгоняли в бараки. И можно было отдыхать. Имперцы боялись поджечь колодец и не зажигали огня рядом. И потому времени на сон оставалось вдосталь. Нигде раньше, за всю свою рабскую жизнь, Клопу столько спать не доводилось.

Наконец путь наверх был закончен. Клоп сделал последний шаг из Колодца на поверхность. Вышел из-под навеса, укрывавшего Колодец. Слепило солнце. Проходя мимо Арратоя, раб отвел глаза. Учетчик кинул камешек в ведерко. Камень был белый – а потому раб мог напиться. Воды здесь давали вволю.

Присев, Клоп скинул бурдюк. Другой раб схватил его и поволок сливать в огромные каменные чаши. Дальше масло нагреют и разделят. Потом разольют в разные бочки – и опять посчитают!

Раньше Клоп думал, что все счетоводы одинаковы. Но он ошибался, Арратой объяснил ему это. И не просто объяснил, а доказал!

Пайка у Клопа стала немного тяжелее. Он присмотрелся вокруг и заметил, что кривоногий Егер тоже отводит глаза от учетчика. И заводила барачных драк Киор странно приутих в последнее время. И все они стали чуточку больше кушать. Незаметно для окружающих.

В три глотка выпив кружку воды – а вода здесь, в горах, была вкусная, этого не отнять, – Клоп свернул к колодцу. Его ждал путь вниз налегке, и можно было отдохнуть.

– Быстрее! – раздался громкий голос.

«Эти вонючие козопасы ни слова не хотят выучить на имперском», – с ненавистью подумал Клоп. Даже «быстрее» они говорили на своем, приучив всех остальных к их резким и хлестким, как удары кнута, словам.

Он сам за долгие года мытарств быстро выучил имперский и забыл родное наречие. Он даже забыл, как зовется его народ. К чему ему это все?

Горцы держались особняком. Они смеялись и плевали вслед редким имперским чиновникам. Впрочем, не задевая их и не затевая драк. Когда изредка приезжал какой-либо важный имперский чиновник, горцев убирали с глаз долой, а рабов охраняли приехавшие с чиновником дорожники. Имперские дорожники были сущими волкодавами, и вот их, пожалуй, Клоп по-настоящему боялся. Наслушался об их проделках, чего уж там.

Горцы ели свою домашнюю еду. Когда надсмотрщики, гортанно переговариваясь, разламывали брынзу и нарезали маленькими изогнутыми ножичками холодное мясо, рвали на кусочки круглые лепешки – все рабы ненавидели их еще больше.

В Империи даже свободные – из тех, кто победнее – могли отведать мяса только по праздникам, а горцы уплетали его каждый день. Они были богачами – и сами не знали этого!

Иногда горцы кидали в сторону рабов кости. Когда начиналась свалка из-за объедков, надсмотрщики веселились. Они делали ставки, хлопая друг друга по плечам. И от этого Клоп ненавидел их еще больше.

И потому то, что предложил счетовод Арратой – ограбить и унизить горцев, – сразу понравилось Клопу. Пусть даже после этого им и не выбраться из этих проклятых гор, но после такого можно и помирать. Правда, помирать не хотелось. А Арратой уверял, что знает человека, который сделает все бумаги. С ними можно жить в Империи. Потому как бумаги сделают имя. От мысли, что у него будет имя, Клоп иногда спотыкался на ровном месте, получая новые удары.

Оставалось только выполнить все задуманное и добраться до Империи. Шанс был и его стоило хватать двумя руками. И впиться зубами, чтобы не упустить. Жизни у Колодца все одно не будет – иногда черное пятно земляного масла вспучивалось пузырями, и подземный газ травил всех, кто был поглубже, близко к горловине. Те, кто был наверху, успевали убежать.

Раб, чье время пришло, истощенный работой или болезнью, падал в Колодец и с головой окунался в черную вязкую жижу. Пока упавшего доставали, многие захлебывались. Их отвозили за бараки и сжигали.

Поговаривали, что иногда надсмотрщики сжигали еще живых рабов. Веселились.

Раб не имеет имущества, как объяснил ему Арратой.

«А что у тебя есть, Клоп?» – спросил он его. Клоп не понял тогда и пожал плечами – что может быть у раба? Даже носимая одежда принадлежала не ему, а Империи.

«А злость у тебя есть? – спросил его Арратой. – Ненависть?»

О, этого добра у Клопа было с избытком! Он так и сказал учетчику.

«Так ты подаришь им свою месть?»

Подарок? Подарок от того, у кого ничего нет?! Клоп хищно осклабился. Его подарок – его месть – горцы не забудут долго. Очень долго! И не только горцы-надсмотрщики! Сами горы содрогнутся от его мести!

Олтер

– У меня был долгий муторный разговор с Алиасом, парень. И совсем не осталось сил и терпения играть с тобой в гляделки, – сказал Остах.

Догнав нашу арбу, он пересел прямо ко мне и уселся у меня в ногах. Пустил умного коня идти рядом. Сидел Остах спиной к Барату, правившему мулом. Говорили мы на имперском, которого Барат не знал.

Остах быстро наклонился и подобрал кинжал, который торчал из-под моего лежака. Как мы и договорились, я снял его с ремня и вычистил.

Остах вытащил кинжал из ножен. Придирчиво осмотрел проделанную мной работу, зачем-то понюхал лезвие и кивнул. И бросил мне учебный нож взамен кинжала. Я поймал его двумя руками и, радуясь появившейся возможности спрятаться за работу, стал неловко цеплять нож к поясному ремню.

– Ты не так держал нож, парень, – наконец нарушил тишину Остах.

Я не сразу понял, о чем он.

– Я просил тебя показать, как ты будешь держать кинжал Барата. – Парень, услышав свое имя, обернулся. Остах ткнул его в спину, и тот понятливо уставился на дорогу впереди себя.

– Ты схватил нож вот так. – И он показал мне как.

«Обычный хват ножа», – подумал я.

– Когда я только-только начал учить тебя с братом, то первым делом я выбил из вас эту дурь.

– Какую? – вырвалось у меня.

– Такую, – кивнул он на зажатый в руке кинжал. – Хвататься за нож, как утопающий – пощади его Отец Глубин! – хватается за протянутое весло.

Кинжал вдруг ожил в его руке и запорхал между пальцами. Обнаженное лезвие то и дело пускало солнечные зайчики. Загипнотизированный этими росчерками, устав юлить и прятаться, я все рассказал ему. Как на духу. Будь что будет.

Рассказал все, сбиваясь и перескакивая с одного на другое. Не знаю, что в рассказе было от меня-взрослого, а что от меня-ребенка. Я был словно в бреду.

Повисло тяжелое нестерпимое молчание. Скрипели колеса арбы, мул хлестал себя хвостом, отгоняя гудящих слепней. Остах перекинул кинжал из одной руки в другую. Обратно. Еще раз.

– Тридцать шесть лет… – задумчиво произнес он. Перестал перекидывать кинжал, и его острый кончик уставился прямо на меня. – Ты знаешь, если бы я только ведал как, то вырезал бы тебя, чужак, из Оли.

Кончик кинжала слегка подрагивал в его руке.

– Я бы вырезал тебя, чужак. Кинул бы под копыта мула в дорожную пыль.

Мне стало страшно. Я понял, что решение Остах принимает прямо сейчас, в эти секунды. И если он примет не то решение, то жить мне осталось всего пару мгновений.

«Вырезать чужака из Оли…»

Очнувшись, Остах поспешно убрал кинжал.

– Прости, Оли.

Я почувствовал, что мои щеки, шея и ворот рубахи мокры от слез.

Остах начал массировать мои ноги, как я делал это недавно.

– Я видел, как ты это делал, – словно подслушав мои мысли, сказал дядька. – Это поможет?

– Не знаю, – признался я. – Не повредит точно.

Остах приблизился ко мне вплотную так, что я чувствовал его прерывистое дыхание.

– Ты должен был умереть, понимаешь, мой мальчик? – спросил он. Голос его прервался.

– О чем ты? – со страхом спросил я. А ну опять за кинжал возьмется?

Но кинжал продолжал покоиться в ножнах.

– Я успел перекинуться парой слов с твоим братом. Посмотрел на то место… Ну, где ты сорвался. Облазил там все. Это было высоко, Ули. Очень высоко. А падал ты спиной вниз. После такого не выживают.

Меня начала бить дрожь.

– Я поклоняюсь своим богам, Ули. Но Матерь Предков спасла тебя в тот день. Она подставила тебе этого Антона, и вы оба выжили. Я не могу понять как. Но у богов свои правила, парень. Вы оба должны были погибнуть, ты – у себя, а Оли – здесь.

– Тайна должна остаться с нами, – продолжил Остах. – Рокон и Гимтар не смогут принять такое. Они решат, что хитрая Йотль завладела тобой. Их рука не дрогнет. И потому запечатай свои уста, парень.

– А ты? – спросил я.

– Я долго наблюдал за тобой. Я видел, как ты заботишься о… – Он запнулся.

– О себе? – с улыбкой спросил я. – Ведь это и есть я, дядька Остах.

– Боюсь, это больше меня, парень. В моей голове подобное не уместится, – замотал он головой. И задумался. – Пожалуй, я буду относиться к тебе как к Оли, который внезапно поумнел.

– Который резко поумнел и стал говорить и делать неожиданные вещи, после того как упал, но был спасен волей Матери Предков, – закрепил я ментальный якорь.

– А ведь так все и было! – обрадовался Остах.

«Ну вот и ладушки!» – с облегчением подумал я. Ощущение скинутого с себя груза было таким явственным, что мне казалось – я могу летать. Летать?.. С моими ногами? С досадой я ударил по безжизненной ноге кулаком.

«Больно!» – чуть не вскрикнул тотчас. С чувствительностью все нормально. Будем надеяться, уровень медицины в Империи находится на достаточном уровне. Говорят, в Древнем Египте уже ставили пломбы и проводили трепанацию…

Жажда созидательной деятельности была нестерпима. Мы ехали по холмистой огромной поляне. Сплошной нежно-розовый ковер цветков иван-чая покрывал все, насколько хватало глаз. Вдали, у леса, где особенно ярко светило солнце на южном склоне, кипрей уже начал пушиться. То и дело пух летал в воздухе, а обочина была покрыта им кое-где, в ямках, как снегом.

– Пусть Йолташ наберет мне листьев этой травы, – попросил я. – Только не там, где белый пух. Лишь те, что с розовыми цветками.

– Зачем? – недоуменно спросил меня Остах.

– Надоело пить воду. Хочется напитка, который я… любил пить раньше, – ответил ему.

«Как же здорово перестать скрываться! Здорово, здорово, великолепно!»

Дома я и впрямь отдавал предпочтение копорскому чаю перед индийским. Я любил ходить в лес, потому сам собирал, ферментировал и сушил кипрей узколистый, или, как его привыкли называть у нас, иван-чай. А потом с удовольствием его пил. В невообразимых количествах: с мятой, чабрецом, сушеной малиной, листьями груши и яблони, черной смородиной…

Остах подумал, огляделся – к тому времени наша арба стала в караване замыкающей – и громко крикнул:

– Йолташ!

Через пару мгновений парень уже был рядом.

– Да, учитель.

– Возьми суму побольше и собери листья вон того растения. С розовыми цветками.

Йолташ нахмурил брови, удивленный, но послушно кивнул.

Перечить учителю? Ха, дурных здесь нет!

– Только… – Остах опять огляделся, – сделай так, чтоб тебя никто не видел. А суму потом сюда положишь, – и он похлопал по сену рядом с собой. – И молчок!

Йолташ понятливо кивнул и уехал выполнять порученное.

– А ты можешь объяснить мне, что здесь вообще происходит? – осторожно спросил я. – Дорчариан, Империя…

Остах не ответил. И долго молчал. А потом сказал:

– Нет. Не могу, – и развел руками. – Это не совсем мои тайны, парень. И слишком многое на кону.

– Чем меньше людей знает, тем лучше, – понятливо кивнул я.

Обрадованный Остах закивал в ответ.

– Ты говорил с Алиасом об утренней битве? – спросил я. Информационный голод никуда не делся. И его требовалось утолить.

– Какая битва! – рассмеялся Остах. – Так, стычка.

– Мы всех убили?

– Что ты! Почти все убежали. У нападавших все пошло не так. Ты со мной отошел… гм-м… в кусты. Алиас никогда не спит в шатре. Долгая служба приучила его спать под телегой, он и спит так всегда. Купца разбудил вот этот разбойник, – и Остах двумя пальцами погладил Кайхура. Тот поднял голову и зло тявкнул. Получилось очень тихо и совсем не страшно.

– Вот так же он и тявкал в сторону леса. Буддал, не будь дураком, вздел доспех, натянул тетиву и своих поднял, кого успел. И встретил их стрелами. Он неплохой лучник.

«Вот уж никогда бы не подумал…»

Я взял щенка и посадил себе на грудь.

– А ты у меня, оказывается, герой, мой маленький кролик? – сказал я, глядя в его красноватые глаза. Щенок улыбнулся мне во всю пасть и застучал по мне хвостиком.

– Какой же это кролик? – удивился Остах. – Это какое-то маленькое чудовище…

– Кайхур… Кайхур, – напевно произнес я. Щенок поднял ушки торчком. Хвостик замолотил еще сильнее. – Его зовут Кайхур.

От подобных новостей Остах только головой покрутил.

– А мне показалось или ты с Буддалом и раньше был знаком? – невинно спросил я.

Остах огляделся:

– И что, так сильно заметно?

– Нет, – успокоил его я. – Просто я наблюдательный, а всерьез меня никто не принимает. Мальчишка – что с него взять!

– Никак не могу привыкнуть к тебе, парень… – сказал Остах. – В свое время я имел с ним дело. И за эти дела его могут заковать в железо. – Он помрачнел, о чем-то вспомнив. – Но то дело прошлое. Хотя Буддал не должен был сейчас ехать с нами. Мы с Гимтаром проверяли.

– Алиас подстроил?

– Не подстроил, – мотнул головой Остах, – прямо попросил. Чтобы народу побольше в караване ехало. На дорогах Империи бывает неспокойно.

– Вернемся к нападению, – попросил я. – Могу понять, для чего они хотели убить меня. Месть гворча и все такое… Но для чего им нужен был Голос Империи?

– С чего ты взял? – быстро спросил Остах.

– Шатры видел. И наш, и его – в решето.

– Шатры-то я видел, – кивнул Остах. – У Алиаса спросил. Тот не знает. Или говорить не хочет.

– А Алиас неплохой человек… – сказал я рассеянно, думая о чем-то своем.

– С чего это ты так решил? – поинтересовался дядька.

– Ты долго разговаривал с ним, и вы улыбались, – пожал плечами я. – Он учился вместе с дедушкой Эндиром. По-моему, он хорошо к нему относился. Да и мне он понравился.

– Алиас не был его другом. И был намного моложе его: учились они в разных классах. Он очень опасный человек, Ултер. Послушай меня, – наклонился ко мне дядька. – Опасайся его! Не верь ему! Он меняет маски – как дышит. Он показался тебе добрым школьным приятелем Эндира? Таких масок у него полные сундуки! – Остах покрутил головой, надеясь найти взглядом Алиаса. Но не нашел. – Мы так и не поняли, как после падения Векса он смог стать Голосом Империи! И нынешний наместник, Сивен Грис, его на дух не переносит.

– Как это? – заинтересованно спросил я.

«Жаль все это слышать про имперца. Мужик только-только начинал мне нравиться».

– А вот так! Формально Голос Империи наместнику не подчиняется! Докладывает, это не сомневайся, но не подчиняется! Во всех этих службах имперских и кто кому чего должен – сам клибб ногу сломит.

«Бюрократия – она такая», – мысленно согласился я.

– Но не это главное, парень. – Голос Остаха стал тяжелым. – Гимтар считает, что именно Алиас Фугг отравил Эндира!

– Что?! – вскрикнул я.

– То! – сказал Остах, положив мне руку на плечо. – Твоего деда отравили, в этом нет сомнений. А вот кто это сделал – достоверно мы так и не смогли узнать.

«Что же вы за игры такие ведете, в которых травят правителей? И в какой переплет я попал?»

Глава 7

Ултер

Ултер старался, чтобы никто не видел, как у него болят руки. На левой ладони саднили сбитые костяшки, особенно над мизинцем и безымянным. После драки их промыли и смазали какой-то липкой дрянью. Стоило ими задеть что-то, как всю ладонь словно обжигало.

А вот правая рука вчера выглядела совершенно обычной. Вот и диду Гимтар осмотрел ее и все. Спросил, не болит ли? А она не болела! Совсем. Ее и не стали лечить. А зачем лечить, если она здоровая…

Но когда Ултер проснулся утром, ладонь распухла и появился синяк. И рукой стало больно двигать. Но Ултер никому ничего не сказал. Зачем его лечить, когда он уезжает из дома?

Пока Бык вчера вез его домой, он все вытянул из Ултера. Так и спросил: «Ты чего на этого дурака набросился?» Тогда Ултер и рассказал. А Бык потрепал его по волосам и сказал: «Молодец, Левый! За брата встать – святое. Надо было и мне ему наподдать за Правого!» Только это он зря! Он же быка с ног свалил, когда маленький был! А сейчас этого Мереха одним пальцем убьет и не заметит! Ултер так ему и сказал, они посмеялись даже.

Но дома, после ужина, его вызвал к себе отец. Быка там не было, а вот диду Гимтар был. Отец молчал, только вино пил, а диду начал говорить… И такого наговорил!.. И что гость не может бить ни рабов, ни слуг, ни детей хозяина дома. И что Мать Предков печалится, и что честь дана задета…

Ултер стоял посередине комнаты перед столом, заставленным тарелками, кубками и кувшинами. Все, кто ужинал, ушли, а отец с танасом остались. Дан сидел на своем большом кресле с высокой спинкой, а Гимтар стоял сбоку от стола, поближе к мальчику. Ултер смотрел на пол и разглядывал мозаичный рисунок. Рисунок был знаком до последней черточки. На нем голая женщина поила коня в ручье.

Диду Гимтар продолжал ругаться.

«А зато я знаю, что тебя твой папа Хродвиг порол», – подумал тогда Ултер.

Но вслух не сказал, конечно. Сдержался. Но когда услышал, что в наказание его отправляют вместе со старым Хродвигом в горы, не сдержался от такой несправедливости и закричал:

– Мерех обзывал брата калекой!

– Что? – вскочил со своего места отец. Он поднялся так резко, что кубок с вином упал на пол и разлился. Но Рокон этого не увидел. – Этот щенок назвал моего сына калекой?

– Да! – продолжал кричать Ултер. – Сказал, что брат теперь «тю-тю, без ножек»!

– Рокон… – попытался что-то сказать Гимтар, но дан одним махом перепрыгнул через стол, в следующее мгновение оказался рядом с Ултером и вытащил кинжал. Он проделал это так быстро, что Ултер и испугаться не успел.

– Если кто-нибудь еще назовет твоего брата калекой – ты убьешь его вот этим кинжалом! – прорычал отец. От него сильно пахло вином.

– Рокон! – опять сказал диду.

– Мало того что Хродвиг, так и этот щенок туда же! – рявкнул на него отец. – У этого сопляка Мереха не хватит мозгов придумать такое! Сопляк повторяет за своим отцом! Или дедом!

– В тебе говорит вино!.. – прошипел Гимтар, утаскивая за руку Ултера.

«Может, тогда, когда диду тащил меня в комнату, он мне руку и вытянул?..» – вдруг подумал Ули, вспоминая вчерашний вечер.

Ултер проснулся, едва рассвело. Первым делом он подумал, что ехать никуда не надо. Отец ведь его не ругал? Не ругал, а, наоборот, подарил свой кинжал. Жаль только, что не успел подарок отдать – слишком быстро его диду вчера увел.

Не успел Ули так подумать, как в комнату вошли слуги и стали собирать вещи в дальнюю дорогу. И тогда Ултеру стало понятно, что он действительно уезжает.

Когда он вышел во двор, то первым делом увидел свою кобылку. И обрадовался. Хоть кто-то знакомый будет рядом! Она тоже потянулась к нему, узнав и поводя ноздрями.

«Забыл!..» – испуганно подумал Ултер и побежал в кухню, пока отец с Гимтаром не появились. Маленьким ураганом залетев в кладовую, он схватил два румяных яблока и побежал обратно. Воинов стало больше, но отца с диду еще не было. Кобылка схрумкала сначала одно яблоко, а затем второе и опять толкнула его головой.

– Это она так обнимается, – объяснил Найвах.

– Тоже пришел проводить? – спросил его Ултер.

Конюх кивнул. Только Ултер не понял, кого он провожал: лошадь или его самого?

– Я собрал для тебя щетки и скребки, крючок и запасную сбрую. Эти олухи, – он посмотрел в сторону слуг, – забрали. Следи, чтобы они чистили ее каждый день.

– Я сам буду! – сказал Ултер. – Ты показывал, я помню.

– Хорошо, – кивнул конюх. – Она не была еще в лесу, – заторопился Найвах, увидев приближающегося Тарха. – Не давай ей есть желудей!

– И листьев дуба тоже, – наставительно произнес Бык, отодвигая конюха. Он посадил Ултера на лошадь и взял поводья в руку. – А то сдохнет.

– И дай ей имя! – попросил Найвах, уходя.

– У тебя что, лошадь без имени? – удивился Бык, вышагивая. Лошадка покорно шла за ним. – Безымянная?

– Да… – застеснялся Ултер.

– И правильно! – поддержал его гигант. – Чего имена раздавать тем, кого и не знаешь толком, а?

– Точно! – согласился Ултер.

– Вот так назовешь, скажем, Ласточкой – а она тихоней окажется! – пробасил Бык.

– Именно такой она и будет, – заметил Гимтар, подходя к ним. – Как раз тихоню я и выбирал. Но не из пугливых.

Он посмотрел на Ултера, и тот отвел глаза. Он немного еще обижался на диду.

– Как твоя рука? – спросил Гимтар. – Болит?

– Нет, – соврал мальчик. И опустил опухшую правую руку вниз, чтобы спрятать за крупом лошади.

– Тебя проводит Рокон. А я здесь останусь, – сказал ему Гимтар. – Хранитель продолжит наши уроки счета, чтения и письма. Будь внимателен и не опозорь меня!

«Тебя Хродвиг порол», – мстительно подумал Ултер.

– Хорошо! – сказал он вслух.

– И будь осторожен, Ултер!

– Я буду, – пообещал мальчик.

Гимтар постоял немного, дернул себя за бороду и направился к слугам, раздавая указания. Наконец они выехали со двора – отец с воинами, Ултер с Быком и слуги. В хвосте тащились груженные поклажей арбы.

Они проезжали через фруктовые сады. На некоторых яблонях уже висели красные яблоки. Тарх наполнил ими седельную сумку, подмигнув Ултеру:

– Своей тихоне все за один раз не скорми! Ей много яблок сразу нельзя, понял? Два яблока утром, как сегодня, и все!

Ултер кивнул улыбаясь.

– Чего лыбишься? – спросил Бык. И сделал грозное лицо.

– Тихоня! – крикнул Ултер, нисколечко не испугавшись. – Я дам ей имя Тихоня!

Олтер

Мы сидели в караван-сарае, как я про себя окрестил это смешение склада, таможенного поста, таверны и гостиницы, и дегустировали горячий копорский чай. Точнее, дегустировал только я, поскольку только я знал, каким может быть вкус. А мои спутники реагировали на чай по-разному.

Остах пил как ни в чем не бывало, шумно прихлебывая и закусывая засахаренными медовыми сотами. Буддал откровенно наслаждался. Вдыхал аромат, делал долгий глубокий глоток, а затем прислушивался к ощущениям.

– Вкусно! Божественно! Никогда я не пил, мой друг Олтер, ничего подобного. Откуда у тебя этот божественный напиток?

Напиток и впрямь получился что надо. Если бы Йолташ привез еще и цветки вместе с листьями, то добавились бы еще и цветочные нотки. Но с парня какой спрос? Велели набрать и принести листья, он и выполнил. Поставил суму рядом со мной, посмотрел вопросительно и поехал себе далее.

Леса и перелески вокруг потихоньку сходили на нет. Появились первые виллы с обширными полями и виноградниками. Из некоторых имений – видимо, из тех, где хозяева были дома, Алиасу Фуггу приходили приглашения погостить.

Не знаю, были эти приглашения простой формальностью, или обязанностью уважить имперского чиновника, или традицией, но все эти предложения Голос Империи вежливо отклонял. Мол, дела службы, понимаете, и все такое…

После откровений Остаха бояться Алиаса я не стал. С чего бы? А вот относиться с настороженностью и неким опасливым интересом – да. Занятный он все-таки тип. Переступив границы Империи, он надел бордовый плащ, блестящие цацки на голову и грудь. Даже сандалеты и те блестели. При этом всем мне казалось, что носить все это он не умеет и не хочет. Ему бы любимый потертый плащ, мягкие яловые сапожки… А здесь – сиди себе на коне и выпячивай грудь!

Я попросил Барата накинуть полог на арбу. Барат с братом мигом поставили широкие высокие дуги-арки из орешника и раскатали поверх них тростниковую циновку. Нечего всем встречным-поперечным пялиться на увечного мальчика! И то, чем он занимается.

Парни собирались поверх циновки натянуть еще и кожаный полог, но я воспротивился. Жарко, дождя нет. Снаружи меня не видно, а я изнутри вижу все. Такое я люблю, такое положение дел мне нравится!

Привычно устроившись полулежа, я организовал себе рабочее место: расстелил справа и слева от себя широкие льняные полотенца. На то, что слева, высыпал и расстелил ровным слоем собранные листья. Дал им подсохнуть и подвялиться.

Разглядывал окрестности и то, как живут местные плантаторы. Жили, надо сказать, неплохо. Площадь имений, на беглый взгляд, гектаров по десять. Крупный и мелкий скот, птичники. Сады, виноградники, поля. Видимо, оливковые рощи – никогда их раньше не видел. Прудов только не заметил.

По мере подвяливания листьев собирал их и скручивал в ладонях. В этом и есть весь секрет – разрушить структуру листа, чтобы выступил сок. Именно тогда начинается ферментация, и далее получается чай. Некоторые прокручивают листья в мясорубке, некоторые замораживают. Мне нравился именно такой, долгий и медитативный ручной способ. Скрученные, побуревшие от выступившего сока комочки складывал на то полотнище, что справа. Когда переработал все собранное сырье в комочки, туго свернул полотнище, чуть увлажнил ткань и обвязал суровой нитью. Сверток положил на передок арбы, где потеплее.

И вот сейчас мы сидели и пили такой «быстрый» чай. Масса еще была зеленой, а настой – светлым, но сильный аромат и нежный вкус делали свое дело.

– Откуда у тебя такой божественный напиток? – повис в воздухе вопрос Буддала. – Нигде в горах мне не предлагали ничего подобного.

– Да это же… – начал я и получил пинок под столом. Остах чересчур громко отхлебнул чая и демонстративно закашлялся.

– Так это же только для дана и его семьи! – воскликнул он. – Травы собирают на заповедных лугах в последнее весеннее полнолуние. Понимать надо!

«Во загибает!.. – с восхищением подумал я. – Сейчас еще про обнаженных горянок – сборщиц чая – заливать начнет».

Впрочем, до горянок дело не дошло. А вот торг уже начался. О том, что копорский чай может стать товаром, я совершенно не подумал. Хоть и знал, что в свое время торговля этим чаем измерялась тысячами пудов. Справедливости ради надо сказать, что по большей части наши предприимчивые предки так подделывали настоящий китайский чай.

Если можно, я бы еще и о полезных и лечебных свойствах иван-чая рассказал!.. А впрочем, почему и нет?

Я рассеянно сказал Остаху:

– А еще диду Гимтар говорил отцу, что для мужчин такой чай очень хорош. Помогает ночью сильней становиться…

– О! – только и смог сказать Остах. Глаза его остекленели. Видимо, подсчитывал барыши.

Буддал от этого известия только сокрушенно вздохнул. Теперь-то я точно видел, что эти торговые компаньоны давно работали друг с другом. И Буддал понимал, что теперь Остах с него живого не слезет.

Будем надеяться, здесь и сейчас закладывается основа моего ближайшего финансового благополучия.

Я зажмурился и сделал глоток.

«Нет, определенно, ферментироваться листьям еще часиков десять, а потом сушить».

– Сколько?! Пагот справедливый!.. – услышал я полузадушенный всхлип Буддала и улыбнулся.

Ултер

Когда они въехали в Архогу и проезжали по просторной рыночной площади, Ултер увидел справа дом старейшины. Там он вчера отдубасил Мереха. Саму драку он помнил плохо, а вот бешеные глаза отца вечером – хорошо.

С затаенной надеждой он посмотрел на отца. Будет ли он сейчас наказывать Мереха, его отца и деда? А ведь дед Мереха, Мадр, – большой человек, старейшина Архоги! Когда открывается Большая ярмарка, именно он громко говорит и угощает осенним пивом дана. После того как дан пригубит и кивнет – подносят пиво и купцам из Империи! Важный человек Мадр, известный! Но Ултер знал: если отец велит, то воины выволокут и Мадра, и Мереха прямо на площадь.

Но отец проехал по площади, даже не посмотрев в сторону дома старейшины. Ултер немного расстроился. Наверное, дан будет наказывать их без него. Тяжело вздохнув, Ули двинулся дальше.

«А хорошо я вчера этому гаденышу врезал! Руки вот болят только. Если левой рукой еще можно держать поводья, то правая болит все сильнее. Хорошо, что Тихоней совсем не нужно управлять – смирная лошадка сама идет вслед за остальными…

А все этот Мерех виноват. Жаль, отец не вытащил всю эту семейку на площадь и не всыпал им плетей!»

С этими мыслями Ултер не заметил, как они проехали сквозь все село, и почти сразу, через поля, начиналось следующее село – Андана. И потом, поднимаясь все выше и выше, одно село сменяло другое. Последним в этой веренице сел долины было Паграба.

Каждый год дан со всеми домочадцами перебирался из осенней долины в зимний Декурион. Они двигались длинной вереницей колесниц и всадников в богатых праздничных одеждах. Впереди ехал отец на тонконогом жеребце. Даже жеребец был нарядный – с красивой попоной и высоким седлом, а в гриву и хвост были вплетены разноцветные ленты. Сразу за даном двигались ближние воины – Малый Круг. Он с братом и диду Гимтаром ехали в колеснице следом. Люди встречали своего дана, стоя вдоль улицы, смеялись и улыбались. И им с братом тоже радовались и бросали цветы! На площади каждого села отца ждал старейшина. Он кланялся отцу, а отец – ему. Дану подносили дары, а отец громко благодарил жителей села.

И так было в каждом селе, до самой Паграбы! В некоторых селах они ночевали. Потом был перевал, который взрослые постоянно боялись не успеть преодолеть. Но всегда успевали. А затем ждала узкая страшная дорога – и каменный город-крепость. Декурион.

В Декурионе им с братом не нравилось. Там было темно, холодно и совсем негде играть. Во двор их с братом не отпускали, потому что и двора-то не было – одни пропасти и обрывы кругом.

Все села долины, как бусины на нитку, нанизывались на дорогу, что их соединяла. А сама дорога в долине вилась рядом с рекой Джурой. Где-то дальше, за Паграбой, был Колодец, в котором имперцы добывали земляное масло. И шахты. Еще где-то там были земли алайнов, где постоянно бились с северянами. Но про это Ултер знал лишь совсем чуть-чуть.

Дорогу, соединяющую все села воедино, местные называли просто – Дорога. Так, с большой буквы. А имперцы – Долинный тракт. А уже от нее, у каждого села, отходили в горы свои дороги, дорожки и тропки. Они вели к полям, на пастбища, к другим селам.

На перепутье их поджидала небольшая группа людей, окруживших крытую повозку на больших колесах. Такую повозку Ули уже видел. Это был знаменитый дом на колесах Хранителя Хродвига. «Скрип-скрип! Правосудие не за горами!» – напел про себя Ули.

Пятеро одинаковых всадников в черных бурках, на черных конях внимательно смотрели на подъезжающих. Даже борода у каждого из пятерки была черная.

«Черные люди», – подумал Ули.

Ултер подъехал ближе и увидел в повозке прадеда. Отец остановился, нашел сына глазами и двинулся к нему. Ултер понял, что проводы почти закончились. Сейчас отец скажет ему пару слов на прощанье. А дальше он поедет с этими грозными людьми. И с Хранителем.

– На этом месте мы разойдемся, сын, – подъехав, сказал дан Рокон и быстро обнял Ули. – Дальше ты поедешь с Хродвигом и его людьми. Слуги со скарбом поедут по Дороге и доберутся позже.

– А куда мы поедем? – спросил Ули.

– Хродвиг тебе все расскажет. Послушай, Ули, – сказал отец. – Пойми, эта поездка не наказание. Ты понял меня? Это не наказание! Вчера ты все сделал верно!

– Когда врезал Мереху? – спросил Ули.

Отец кивнул.

– Но тогда почему я должен ехать? – удивился Ули.

– Мы хотим спрятать тебя. На время. Пока Гимтар разберется, что происходит, – объяснил Рокон. – И я хочу, чтобы Хродвиг учил тебя. Он много лет был даном. И еще он – Глава Хранителей. Он очень мудрый!

Ултер вспомнил вчерашние обидные слова старика и прикусил губу.

«Имперский калека!»

– Я знаю, он может говорить неприятные вещи… – Отец смотрел сыну прямо в глаза. – Но это не потому, что он злой. И не потому, что хочет обидеть. Нет, он просто очень старый, и ему все равно…

– Все равно?

– Да, сын, ему совсем все равно, что подумают о нем люди. И как сказанное отзовется в других.

Ултер не совсем понял последние слова отца.

– А еще он знает столько горских сказаний и легенд – ты не представляешь… – покачал головой отец.

– Больше, чем кормилица Байни? – не поверил Ули.

– Конечно! – махнул рукой отец. – Намного больше. И если ты будешь прилежным учеником, я думаю, он тебе обязательно расскажет что-нибудь интересное. – Отец подмигнул ему. Только глаза у него оставались невеселыми.

Они чуть-чуть помолчали, и отец вдруг отстегнул свой кинжал от пояса. Увидев счастливые глаза сына, он засмеялся:

– Уж не думал ли ты, что я забыл об обещанном подарке?

«Прости отец, подумал!..»

– Хродвиг научил Гимтара, – сказал отец, протягивая ему кинжал. – Научит и тебя. Прими от меня мой дар, сын, и владей им с честью!

Они уже достаточно высоко поднялись, и села долины были как на ладони. Каменные дома с соломенными и земляными крышами казались игрушечными. Серо-желтая нить Дороги петляла рядом с темно-синей нитью реки. Эти две нити так и вились друг подле друга, иногда пересекаясь небольшими высокими каменными мостиками. Большая крытая повозка, в которой ехал Хродвиг, чуть раскачивалась и скрипела своими огромными колесами.

Боль в правой руке пульсировала все сильнее, и, чтобы отвлечься, Ултер разглядывал все, что попадалось ему на глаза. После того как он поздоровался с Хродвигом и они двинулись в путь, Ули стал изучать удивительную повозку Хранителя. Тем более что сам Хродвиг не стал занавешивать оконные проемы, а задремал, сидя внутри, и чуть слышно посапывал.

Его чудо-повозка была запряжена двумя пятнистыми мулами с мохнатыми ногами. На передке сидел возница, такой же черный, как и все остальные спутники. Двое из них ехали на своих черных лошадях впереди, двое сзади, чуть приотстав, а еще один сбоку, на противоположной от Ултера стороне.

Ули заглянул в повозку. Изнутри она вся была занавешена толстыми войлочными коврами, сиденьями служили два больших сундука, стоявшие друг против друга. Сундуки также были застелены коврами. Хранитель, обложенный подушками, спал, укутавшись в свою любимую бурку. Ноги его лежали на жаровне. Углей в ней сейчас не было, только небольшая подушечка.

«Хорошо ему, – позавидовал ему Ули, – а у меня рука так болит, что хоть волком вой».

Но выть конечно же нельзя. Горцы не воют! Иначе все бы поняли, какой он слабак. И отправили бы вниз, обратно к отцу. А вниз не так уж и хотелось. Здесь интересно! Когда еще он сможет в доме на колесах прокатиться? А Хродвиг ему обязательно разрешит!

Закончив с повозкой, Ули перевел взгляд на охрану. Уж они-то не дремали, а зорко поглядывали по сторонам. Так что рассматривать их Ултеру было не так-то просто. Не то что глазеть на спящего Хродвига!

Поэтому Ули сумел разглядеть только тех воинов, что ехали впереди. Рассмотрел он их со спины. Горцы были хорошо вооружены: кинжалы, короткие мечи, луки в налучнике и с колчаном, полным стрел. Вдруг они оба одновременно повернули головы налево, и Ултер повторил их движение.

Из густого ельника у дороги выбрался всадник, который направился прямиком к повозке. Грозные охранники даже за кинжалы не взялись!

Незнакомец подъехал прямо к Ултеру. Не обращая никакого внимания на мальчика, сказал Хродвигу:

– Дорога пуста. За нами никто не едет.

– Хорошо, – ответил старик. Вид у него был бодрый, как будто и не спал вовсе.

– Посмотри на нашего спутника, Хоар. Это мой правнук, Ултер. Посмотри на Хоара, Ултер, это мой охранник и товарищ.

– Здравствуй, Хоар! – приветствовал его Ултер. Как младший – старшего.

– Здравствуй, Ултер, сын Рокона! – ответил ему воин. Он чуть наклонил голову перед сыном дана Дорчариан.

Что-то рассмотрев, он вдруг нахмурился и подъехал к мальчику вплотную.

– Что у тебя с рукой? – продолжая хмуриться, спросил он.

– Ничего, – быстро ответил Ули, пытаясь спрятать ладонь в густой гриве Тихони.

Но не тут-то было! Хоар уже держал его за запястье, поворачивая руку вправо и влево, рассматривая ее. Хранитель сощурил глаза и громко щелкнул языком.

– Проклятье! У семи пастухов один ягненок – и того волки утащили!

«Я не ягненок!» – хотел сказать Ули, но промолчал.

– Дай лист капусты! – велел вознице воин, не отпуская руку мальчика.

Возница бросил поводья, и умные мулы тотчас остановились. Все встали. При этом чернобурочники окружили повозку и смотрели по сторонам. Возница поднял крышку ящика, на котором сидел. Он склонился, перебирая и сдвигая что-то. Вытащил кочан капусты и с хрустом отломил большой верхний лист. Спрыгнув с облучка, возница подбежал к ним.

Обрадованная Тихоня потянулась к угощению, но мужичок хлопнул ее по морде. Та возмущенно заржала.

– Не трогай Тихоню! – закричал Ули.

Мужик в ответ ощерился и показал белые зубы.

– Он немой, – объяснил ему Хродвиг. – И лошадник, животные его любят. Смотри на свою лошадку, вон уже как ластится к нему. И не обиделась совсем.

– Это Тихоня, – объяснил ему Ули и посмотрел на лошадь.

«Предательница!»

Возница отдал капустный лист Хоару и почесывал Тихоню между глаз. Лошадка в ответ смешно прядала ушами и подставляла шею – чтоб и там почесал.

Хоар растер лист между ладонями и хорошо его размял, а затем обернул вокруг опухшей ладони. Замотал все это ниткой, чтобы не сползло, а потом связал концы какого-то платка и повесил его на шею мальчика. Продел в платок руку Ули и подвесил ее таким образом.

– Пусть так повисит пока. На привале трав заварю. И мазь достанем. Все пройдет, – сказал он Хранителю.

Тот покивал в ответ, думая о чем-то своем. Возница залез на свое привычное место, и они тронулись дальше. Чернобурочники молча, как и ранее, разъехались, восстановив походный порядок. Хоар поехал рядом с Ултером, нога к ноге.

– Про такое не молчат, парень, – воин смотрел на перевязанную руку Ули, – а говорят сразу. Товарищ в бою должен знать, если рядом кто-то из своих ранен, понял?

Мальчик покраснел.

– У тебя же есть кинжал?

– Конечно есть! – Ултер с гордостью продемонстрировал свой клинок. – У каждого настоящего горца должен быть кинжал!

– Почему же тогда у Хродвига его нет? – хмыкнул охранник. – Или ты думаешь, он ненастоящий горец?

Ули посмотрел на Хранителя и задумался. Кинжала у него и вправду не было. И никогда с оружием Ултер его не видел. Но Хранитель был самым настоящим горцем. Может быть, так случилось потому, что Хродвиг совсем старый?

– Не наседай на парня, Хоар, – вдруг заухал Хродвиг. (Опять смеялся!) И пояснил: – Хранители не носят клинков, мальчик. Слово и закон гор – вот наше оружие.

Ничего себе! О таком Ултер никогда не слышал!

– Хороший кинжал, – похвалил охранник. – Откуда он у тебя?

– Отец подарил, – с гордостью сказал Ултер.

– Оружие просто так не дарят… – заметил Хоар.

– Это понятно, просто так даже чирей на попе не вскочит, – со знанием дела сказал Ули. Эту присказку Бык любил повторять. Особенно когда новиков учил.

– Почему не вскочит? – захохотал воин.

– Чтобы вскочил – попу надо почесать! – объяснил мальчик народную мудрость.

Тут уже засмеялась вся молчаливая охрана. Даже возница. Отсмеявшись, Хоар спросил:

– Так за какой поступок награда?

Ултер и рассказал. Про то, как Мереха избил, который на целую голову его выше и на год старше!

– И еще отец сказал, – громко, чтобы Хродвиг слышал, произнес Ули, – всех, кто брата обзывать будет, – колоть кинжалом. И резать.

– За брата встать – дело правое, конечно… – задумчиво произнес воин. – Только, прежде чем резать-колоть, не забудь противника на поединок вызвать. Тогда, если болтун на попятную пойдет, с него можно и виру взять. Ведь так по закону, Хранитель?

– Так, – буркнул Хродвиг, закутываясь в бурку. – По закону.

– Значит, руки ты в драке и повредил? – уточнил воин.

Ултер кивнул.

– Левая как, не болит? – И Хоар посмотрел на ободранную руку, держащую поводья.

– Не болит, если не стукаться… – пояснил мальчик.

– А вот кто тебе удар ставил, хотел бы я знать? Бить надо вот этими костяшками и вот так. – Он показал свои намозоленные костяшки над указательным и средним пальцем. А затем звонко впечатал кулак в раскрытую ладонь левой руки. – Вот так… – медленно повторил он и впечатал еще раз.

– Кулаками махать – это для простолюдинов, – небрежно заметил Ули.

– Да, и в Империи так говорят, – хмыкнул Хоар. – Потому благородные там предпочитают друг с другом бороться на арене по правилам.

– Ерунда это! – махнул рукой Ули. – Меч – вот оружие воина!

– М-да… Как интересно. А как же кинжал? – Хоар посмотрел на кинжал, лежащий на коленях Ули. – Давай уже его на пояс повесим… – и ловко закрепил ножны на поясе.

– Кинжал тоже можно, кинжал – оружие горца! – воскликнул Ули.

– Ах вот как… А топор – оружие? А лук, булава, праща? Щит, наконец? Посох? – засыпал Ултера вопросами Хоар. – Запомни, парень: хороший воин – сам по себе оружие.

Он внезапно замолчал и привстал в седле.

– Едет кто-то. Поеду встречу, – и он шлепнул коня по крупу.

Вдали на горной дороге Ули увидел фигурку человека верхом на осле. Фигурка быстро приближалась. И Хоар выехал ей навстречу.

– Послушай, Хродвиг, – позвал Хранителя мальчик. – А Хоар – он кто?

– Ты слышал. Охранник.

– У отца много охранников, они так себя не ведут, – продолжил расспрашивать Ули.

– А как они себя ведут? – заинтересовался старик.

– Как эти, – и Ули показал на черных воинов.

– А Хоар чем плох?

– Он не плохой! – возмутился Ули. – Просто он так запросто говорит с тобой…

– Запросто? – повторил Хродвиг. – Запросто – это как ты сейчас? – и заухал по-совиному, довольный.

Ултер никак не мог привыкнуть к его смеху.

– Но ты же сам вчера сказал, – с возмущением произнес мальчик, – что ты мой прадедушка! Значит, мне можно!

– Сказал, сказал… – отмахнулся старик. – Правнучек! А Хоару я сам разрешил. А то и словом в дороге перекинуться не с кем. Он парень сообразительный, и язык у него подвешен как надо.

Хоар вскоре вернулся. Вернулся не один – рядом с ним на тощем ушастом осле ехал мужичок. Был он такой же невзрачный, как его серый ослик, – всклокоченный, одетый в короткую рубаху и суконные шаровары, закатанные до колен. Простой, без всякой оправы, кинжал висел спереди, как и принято у горцев. Босые ноги и руки перепачканы землей.

Одним движением спрыгнув с осла, он бросился к Хродвигу, с непроницаемым лицом взирающему на него из своего возка. Дорогу мужичку преградил один из «черных», а Хоар спешился и зашел незнакомцу за спину.

– Хранитель! Хранитель! Само Великое Небо послало тебя! Прости за мой вид – Эйду забрали, и я должен поспеть везде… Потому как дети, Хранитель! Детей надо кормить! И Ойкон пропал. Вот я в огороде и…

– Постой, – прервал маловразумительный поток слов Хродвиг. – Кто ты и откуда?

– И откуда узнал про Хранителя? – быстро добавил Хоар.

Незнакомец обернулся на Хоара, стоящего у него за правым плечом:

– Помилуйте! Но кто не знает повозку Хранителя? Люди увидели дом на колесах, а я как только услышал… Ведь Эйду забрали, а дети…

– Понятно, – прервал его Хоар. – Отвечай Хранителю.

– Так я и говорю – не по закону! Не ведьма Эйда!..

– Имя! – рявкнул, не выдержав, Хоар. – Как тебя зовут?

– Ойден… – вжав голову в плечи, ответил мужичок.

«Эйда, Ойкон, Ойден – это же с ума можно сойти…» – подумал Ули.

– Так ты из Ойдеты? – спросил Хоар и сплюнул.

– Так и есть, – быстро закивал мужичок. – Из Ойдеты. Откуда ж еще?

– Молчать! – опять рявкнул Хоар. Ойден послушно замолчал и сжался.

Хоар сделал знак рукой. Один из «черных» спешился и занял его место. Сам Хоар подошел к повозке и открыл дверь. Он достал из-под днища хитро закрепленную лесенку для того, чтобы старик мог спуститься. Но Хродвиг вылезать не пожелал, а велел воину:

– Присядь.

Хоар сел на нижнюю ступеньку скамейки и продолжил расспрос:

– Отвечай коротко. Это понятно?

– Да, – кивнул Ойден.

– Эйда – это кто?

– Так жена моя! Только забрали… – Хоар сдвинул брови, и мужичок осекся.

Всклокоченный, босой, он так вжал голову в плечи, что Ултер хотел рассмеяться. Но не стал.

– Кто ее забрал?

– Люди старейшины, Эйдара…

– Эйдар – старейшина деревни Ойдеты. Так?

– Так! – кивнул головой проситель.

«Еще и Эйдар! И живут в Ойдете! Головой они все стукнулись, что ли?..»

– И в чем он обвиняет твою жену?

– Что она ведьма! – крикнул мужичок. – Но это не так! Она, конечно, слаба умом и говорит плохо. А как Ойкон пропал – и вообще не говорит, только плачет. Но это ж…

– Пустое… – махнул рукой Хранитель, останавливая речь Ойдена. И сказал, обращаясь к Хоару: – Надо ехать.

– В Ойдету? – уточнил воин. – Мы поедем в Ойдету, Хранитель?

Хродвиг не ответил, а захлопнул дверь и откинулся на стенку повозки, прикрыв глаза. Хоар пожал плечами и задвинул лесенку обратно.

– Веди! – бросил он мужичонке. И велел едущим впереди охранникам: – От себя его не отпускайте.

Тронулись с места. Ехали не спеша – дорога и так была не очень хороша, а после того, как свернули с нее, стала и вовсе ужасной. Поросшая жесткой невысокой травой, то и дело засыпанная мелкой щебенкой – по ней нечасто ездили и плохо за ней следили. Или не ухаживали вовсе.

– Ты уверен, Хродвиг? – спросил, подъезжая, Хоар.

– Я не меньше твоего не хочу там показываться. И никто из Хранителей на моем месте не захотел бы… – не открывая глаз, заметил старик.

– Я и не упомню, когда там последний раз появлялся Хранитель, – продолжил Хоар.

– Конечно, не помнишь. Тебя и на свете еще не было. Полвека уже минуло… – фыркнул Хродвиг.

– Но то, что его сбросили со скалы в ущелье, мне известно, – хохотнул Хоар. Вышло у него, впрочем, невесело.

– Нужно воспользоваться случаем и появиться там. Тем более когда к моему суду воззвал местный. Это раз. Лучше, если первым Хранителем, кого они увидят впервые за много лет, будет их Глава. Пусть и такой дряхлый старик, как я. Это два. А третье ты назовешь мне сам… – неожиданно закончил старик.

Когда после ужина взрослые начинали свои разговоры, их с братом обычно отправляли спать. Меньше всего Ули сейчас хотелось, чтобы его куда-то отправили, – разговоры взрослых оказались очень интересными. Он скосил глаза на Хоара, стараясь не привлечь к себе внимания.

– Ведьмы, что уж тут думать! – Он зло сплюнул на землю. – Какой Хранитель проедет мимо, если речь зашла про ведьм!

– Вот видишь, – согласился Хродвиг.

– Но с нами мальчишка! – хлопнул себя по бедру воин.

«Я не мальчишка!..»

– Он не мальчишка! Он сын дана Дорчариан! И ему будет полезно увидеть то, что он увидит. Что бы это ни было! – вспылил Хродвиг. – В конце концов, ради этого дан и послал его с нами. Как ни крути, это подданные Дорчариан!

– Ты не боишься? – спросил Хоар, обращаясь к Ултеру.

– Нет, не боюсь, – Ули горделиво выпрямился. Он хотел взяться за рукоять кинжала, но рука на перевязи помешала. И капустный лист тоже. Любопытство распирало, и Ули спросил: – А что это за Ойдета такая?

Хоар посмотрел на Хранителя. Тот едва заметно кивнул.

– Кому поклоняется твой даип, кого вы благодарите за добрый урожай? – Свой рассказ Хоар начал с вопроса.

– Мать Предков… – растерянно ответил Ултер.

– Так, – кивнул собеседник. – И у каждого даипа есть своя родовая гора. Своя родина, то место, где начался даип. Если начинается война, то женщин, стариков и детей отправляют туда. А у жителей Ойдеты нет родовой горы…

– Как?! – не поверил Ули. – У них нет Матери Предков? Как же они живут?

– Они почитают Великое Небо. Верят, что оно родило всех людей, родило солнце, луну, звезды… Чтобы человек мог после смерти вернуться к Небу, они вешают тела мертвецов на деревья, чтобы птицы небесные…

Старик сердито раскашлялся, и Хоар замялся.

– Ну так вот… всех прочих горцев они считают… скажем так, неправильными. Невеждами, так как мы не верим в их Великое Небо. И Хранителей – судей и знатоков законов горцев – они не признают.

– А зачем мы тогда туда едем? – спросил Ултер.

– Потому что Эндир Законник привел их под свою руку. И они клялись ему в том, что теперь они – Дорчариан. Они исполняют то, что им назначено твоим отцом, Ултер. По зову дана они должны выставить столько воинов, сколько условлено. Если в том будет нужда. А если кто нападет на них, то дан Дорчариан защитит их. А законы Хранителей они обязались принять и подчиняться им.

– А за что они сбросили Хранителя со скалы?

– Чтобы попросить прощения у Великого Неба. Тот дурак приехал, куда не звали, и стал поносить их божество. И это было еще до Эндира, – пояснил Хродвиг. – При мне. Я помню, все Хранители лишь вздохнули с облегчением, когда того дурака не стало. Просили меня замять это дело. Как же его имя?.. – Старик задумался.

– А если они не захотят подчиниться тебе? – спросил Ули. – Твоему слову и закону?

– Не знаю, – пожал плечами Хродвиг. – Я не собираюсь с ними драться. Хотя как воины они так себе… Посмотри на дорогу, мальчик. Что ты видишь?

– Заросла. И булыжников много.

– И ни одного следа колеса. Они сидят в своей дыре, мальчик, и носа оттуда не кажут. Раз в год соберутся на Большую Ярмарку – и все. Они никому не нужны. И мне не нужны.

Хродвиг помолчал немного и закончил:

– Посмотрим. Как дело пойдет.

Арратой

Арратой посмотрел на очередного раба, несущего на спине бурдюк с земляным маслом. Вот показалась опущенная голова, плечи – и вот раб полностью выбрался из огромной дыры Колодца. Раб проходил мимо, и Арратой бросал в нужную емкость камушек, перед этим показав его носильщику. Работа была глупая, зряшная, напрасная. И скайд-надсмотрщик, и учетчик, и раб-носильщик, как бы туп он ни был, знал, какого цвета будет камень. Темный – нечетный выход из Колодца, светлый – четный. Светлый камень разрешал рабу выпить воды. Вволю – столько, сколько сам пожелает. Черный означал, что раб должен скинуть бурдюк и вновь спуститься в Колодец. Кто, когда и зачем придумал такую громоздкую систему, Арратой не знал. Даже необразованные горцы и те прекрасно знали, кто и когда может пить воду.

При мысли о горцах, что следили за порядком в Колодце и шахтах, Арратой мысленно поежился. Слава Паготу, над ним власти у скайдов не было! Арратой был ценный в этих суровых горах раб – он умел считать и писать. После вечерней трапезы Арратой в неровном свете пляшущего огонька светильника, заправленного тем же самым земляным маслом, записывал, сколько ходок сделал каждый раб. Работа в Колодце была устроена так, что все носильщики поднимали одинаковое количество бурдюков. Если не случалось что-то из ряда вон выходящее – например, увечье раба или выход подземных газов. Тогда все сломя голову наперегонки выбегали из Колодца, боясь отравиться. Но что бы ни происходило, каждый вечер в огромной книге заполнялись строки: день по арнскому календарю, раб такой-то – столько бурдюков, раб такой-то – столько…

Сотни и сотни одинаковых строк вбирала в себя безмолвная книга. Страница за страницей. Она лежала раскрытой – и никто не листал ее назад, только вперед. И он сам, и его предшественники, и последователи – листают и будут листать эту книгу только вперед: за прожитым днем – последующий. И дальше, и дальше…

Большую книгу никогда и никто не читал, в ней всегда только писали, но каждый раб Колодца знал о ней. В своих вечерних разговорах перед сном рабы именовали ее – Большая книга, Рабская книга… И трепетали. И боялись. Ведь каждый из них, каждый день их убогой рабской жизни был в этой книге. Измерен и записан. Рабы шептались: о нас знают все. Знает все тот, кто пишет. И знает все тот, кто читает. Тот, кому эти записи предназначались. Ведь нельзя же изо дня в день писать строку за строкой просто так? В воображении рабов сам император читал только что написанные строки Книги перед сном.

Учетчик, как ведущий записи в Большой книге, воспринимался большинством рабов как жрец при храме. Не божество и не хозяин – а жрец, посредник. Относились к Арратою по-разному, как и относятся к жрецам: с благоговением, с почтительностью, с бессильной ненавистью, с безразличием. Иногда Арратою казалось, что настоящий хозяин рабов вовсе не Империя, не имперский Колодец – а безмолвная Большая книга. И он, раб Книги, после целого дня работы на палящем солнце, бесконечными вечерами стоял за каменной плитой, заполняя бесконечные строки.

«Третьего месяца лета. Второго дня.

Раб, именуемый Клоп. Восемьдесят шесть бурдюков.

Раб, именуемый Егер. Восемьдесят шесть бурдюков.

Раб, именуемый Киор. Восемьдесят шесть бурдюков».

О да! Ему знакомы эти трое – ведь он сам выбрал их. Три раба, три опоры моста, который приведет его к новой жизни! К свободной и богатой жизни! Увы, но вернуться к прежнему порядку дел нельзя. Никак нельзя: некуда ему возвращаться!

А как была хороша старая жизнь у Арратоя! Грех жаловаться! В меру опасностей, в меру достатка. Налаженная торговля и отличные перспективы. Арратой был правой рукой своего дяди – купца Аркобы. Дядя – будь его посмертный путь прям и легок – выкупил у Империи право торговли с Дорчариан. Отвалил немало золотых в казну Империи и раздал немало взяток добрым людям, чтоб их клиббы за мошонку кусали, как говорят в горах. Торговля с дорча – это тот же Колодец. Только полный не земляного масла, а золота. Носи, что называется, только не надорвись. И Торговому союзу долю заносить не забывай.

Согласно имперским уложениям, которым уже больше полутора веков, торговать с Империей горцы не могли. И ввозить свои товары в имперские пределы им запрещено. А вот покупать имперские товары самим – пожалуйста. За звонкую монету – сколько угодно. А свои товары: меха, воск, мед, шерсть – ни-ни. Только через имперских купцов. Которые, понятно, скупали товары по одной цене, а продавали по другой. Уж друг с другом-то купцы договорятся, а козопасам деваться все равно некуда… А поскольку денег у горцев отродясь не водилось, то совершали, как правило, обмен. И прибыль у купца от этого лишь росла.

Вот голова у дяди и закружилась. А вслед за дядей и у Арратоя тоже. Вложились они в морскую торговлю. Новый корабль, постройка, один и тот же маршрут по десятилетиями хоженному, проверенному пути… Дядя вложил десятые доли, а Арратой – все. И дом заложил, и долгов набрал…

Корабль построили, спустили на воду, загрузили товарами. Вскоре прибыла голубиной почтой весть о том, что корабль прибыл и разгружен. Что погружен новый товар. Что корабль отошел. А потом все рухнуло в бездну. Шторм, разбитый корабль, утерянный товар. И разрушенная жизнь.

Арратой потерял свободу, став долговым рабом. А дядя потерял жизнь. Если бы не это, он заплатил бы долги племянника, ведь с ним они заработали бы куда больше… Но сердце его не выдержало, а братцы-наследники не захотели знаться с долговым рабом. И с торговлей покончили, остолопы. Начали проматывать наследство.

У ростовщика, что ссужал ему деньги, должников имелось немало. В том числе и тех, кто заплатить по долгам не могли. Потому и целая долговая тюрьма имелась. Вот в ней-то Арратоя и заковали в железо. При нем внесли все изменения в его статус, который он с покорностью перед неумолимой судьбой подтвердил. Отправили изменения при свидетелях городскому судье, а тот – в Арну. И все: был свободным, стал рабом.

«Отбегался…» – думал он тогда, ожидая рабского рынка, сидя за решеткой с такими же бедолагами. Впрочем, их было немного. Однако в тот же день в комнату при тюрьме его вызвал человек неприглядной наружности и стал задавать вопросы. Читал их он по бумажке, что-то черкая в ней. И не особенно это скрывая.

– Арратой, помощник купца, верно?

– Да, господин.

– Торговля в горах Дорчариан, верно?

– Да, мой господин.

– Отличное знание языка дорча, так?

– Да, мой господин.

А вот дальше произошло малообъяснимое. Невзрачный человечек достал откуда-то из-под полы и протянул ему свиток, запечатанный черным воском – пчелиным воском, смешанным с сажей, – демонстративно отвернулся и сказал:

– Читай, мне нужно услышать от тебя ответ: да или нет.

Арратой прочитал. И перечитал. И, более не думая, ответил:

– Да!

В провинции Атариан, где он родился и прожил по сей день, рабов было немного. Да, были. И городские рабы, и рабы провинции. Были имперские рабы. Были рабы у знати и у богатых людей. Но их было немного.

Что тому причиной, всем известно. Соседи – Дорчариан. Сами они становиться рабами не хотели, и рабство у них не прижилось. Горцы держали рабов, но их сажали за общий стол, обращались по имени, женили и выдавали замуж, давали вольную…

А вот таинственный Колодец и шахты где-то далеко в горах за долиной Дорчариан требовали рабов постоянно. Поэтому из провинции выгребали всех: пойманных воров, грабителей, убийц, должников, военнопленных – всех, до кого дотягивалась длань имперского правосудия. Их сбивали в караваны и отправляли в сторону долины. Дорожная стража Атариан без дела не сидела. Поговаривали, что за каждый караван, который проходил по землям горцев, Империя платила дорча кругленькую сумму.

Неудивительно, что при таком постоянном дефиците рабство в Атариан не приобрело широкого размаха. Не то что в столице! В сияющей Арне рабов, по слухам, было едва ли не больше, чем самих граждан. Брадобреи, купальщики, гардеробщики, чтецы, выделыватели пергамента и варщики бумаги, кораблестроители, пряхи, швеи!..

Для приема пищи господином трудились: рабы-повара основных блюд, рабы-повара для пирогов, рабы-повара для паштетов, рабы-пекари, рабы-хранители столового серебра; рабы, что накрывали на стол; рабы, что накладывали кушанье; рабы, что пробовали… От разнообразия всей этой оравы у обычного жителя Атариан голова шла кругом.

Арратою предложили в этом свитке иное. То, о чем никто другой из рабов доселе не слышал. Раб-соглядатай. Соглядатай-раб.

Арратой знает дорча? Ему и предписывалось работать в горах Дорчариан.

Арратой великолепно знает счет и труды древних риторов? Отлично, ему нужно будет составлять отчеты. Правда, кратко и по существу.

Ко всему прочему, было написано, что язык стоит держать за зубами, что назначать его будут на разные должности, о чем в посланиях ему будет сообщено…

Между строк Арратой прочитал, что и отказываться ему не стоит, так как выйти из этой комнаты на своих двоих он сможет, только если даст однозначный, правильный ответ.

Потому он, отложив свиток в сторону, коротко ответил:

– Да.

– Отлично, – ответил собеседник и бросил свиток в широкую каменную чашу, поднеся к ней головню.

Свиток скукожился от жара и вспыхнул. Незнакомец дождался, пока он догорит. Потом разворошил сгоревшие остатки свитка и выложил перед Арратоем маленькую деревянную решетку.

– Эту вещь тебе стоит беречь как зеницу ока. Если у кого возникнут вопросы, что это, ты скажешь, что амулет.

– Понятно, – послушно сказал Арратой, вешая решетку на шею. – Амулет.

– Когда придет письмо, ты положишь поверх него решетку и увидишь истинное сообщение. Понятно?

– Я слышал о подобном, мой господин, – ответил Арратой.

– Хорошо, – и он опять отметил что-то в своих бумагах. – На этом моя работа заканчивается. А твоя работа в горах начинается. И вскоре тебе придет письмо, ты приложишь поверх текста свою решетку и получишь сообщение.

– Я понял, мой господин.

– Мне сказали, что пугать тебя не нужно. А вот сказать о том, что вскоре ты сможешь выкупить себя, – да. Работай хорошо, раб. И ты получишь свою свободу!

Глава 8

Хродвиг

Хродвиг лежал ночью без сна. Рядом крепко спал Ули, разметавшись во сне. Привычно пахло старым деревом и овчиной. Ночная мгла жила своими звуками: хрипловатый голос горлицы выводил свое бессчетное «ху-ху-у-ху», оглушительно стрекотали цикады, раскатисто квакали жабы, шелестел листвой ленивый ветерок. Хранителю не мешало это многозвучие, отнюдь. С годами Хродвиг спал все меньше и меньше, а в последние годы и вовсе почти не смыкал глаз, лишь изредка проваливаясь в зыбкую дремоту на грани яви и сна. Бесконечными ночами он раз за разом пролистывал книгу своей жизни, то задерживаясь в самом ее начале, то почитывая середину. Сейчас он заново просматривал последнюю написанную страницу.

Въехав под вечер в Ойдету, Хродвиг с сопровождающими натолкнулся на плотную толпу встречающих – высыпавших навстречу местных жителей. Им были не рады: хмурые, неприветливые лица, колючие взгляды исподлобья, – настороженность так и витала в воздухе. Для почитателей Великого Неба все незнакомцы – чужаки, а чужаков здесь не любили. Но за кинжалы никто не хватался, и на том спасибо. Хоар вытолкнул вперед Ойдена.

– Нас позвал этот человек! – громко сказал он. – Его жену обвиняют в ведьмовстве.

Послышались перешептывание и глухой ропот.

«Пусть шепчутся. И пусть обвиняют, но своего», – подумал тогда Хродвиг.

– Великое Небо, – голос Хоара стал еще громче. На этих словах ропот утих, как по команде, – послало вам Главу Хранителей, который случайно проезжал мимо. Случайно для нас, простых смертных, но не для Великого Неба! – Хоар воздел указательный палец вверх.

«А с Хоара все-таки будет толк. Не зря я его приблизил. Хитер и не боится хитрить там, где нужно. Отважен, решителен, не прочь подраться – и притом осторожен. Крепкий горец растет. Видна в нем порода», – подумал Хродвиг о помощнике, со слабой улыбкой вспоминая неуверенные, растерявшие накал шепотки жителей.

Наконец из толпы вышел упитанный рыжеволосый мужик, комкая в руках войлочную шляпу. И как умудрился в этих пустых горах такой живот наесть?

– Я Эйдир, староста, господин. Великое Небо послало нам гостей – прошу разделить мой кров и вечернюю трапезу!

Да, время для судебных разбирательств было уже позднее. Полдня прошло, прежде чем они достигли Ойдеты. Но время и путь в горах измерялись иначе, чем в долине. К этому Хродвиг давно привык и был рад уже тому, что не пришлось ночевать по дороге к деревне.

Горские традиции не располагали к спешке, и на вечернюю трапезу собралось все село. Уважили Главу Хранителей, так сказать. Старейшина выставил широкий крепкий стол на главную улицу напротив своего дома, а домочадцы накрыли стол всем, что хранилось в закромах. Сосед вынес свой стол и прислонил к столу старейшины, и так, пока вся главная улица не украсилась одной длинной – от начала улицы до ее конца – сплошной столешницей, на которую щедрые хозяйки метали все, что смогли. Никто не хотел ударить в грязь лицом перед соседями, и потому из дома выносились самые вкусные разносолы. Уважаемых гостей усадили на почетное место. Зажгли светильники и факелы. Выкатили бочонки с пивом. Появились дудочники и барабанщики. Праздник, одним словом.

Все это было для Хродвига и его спутников привычно. Прибытие Хранителя редко обходилось без широкого гулянья. Вот только обычно праздновали после суда, а не до него. Видимо, так своеобразно жители Ойдеты истолковали слова Хоара о воле Великого Неба. Охрана и Хродвиг ели мало и смотрели больше себе в тарелки, лишь Ултер крутил головой вокруг. Но вскоре он отяжелел от съеденного и увиденного за день и стал клевать носом.

Царапнуло глаз то, что праздник вышел невеселый. Натужный, вымученный. Даже знакомые радостные неприхотливые пастушьи мелодии звучали грустно. От выпитого пива у мужчин не блестели глаза, не развязывались языки, не распрямлялись спины. Напротив, горцы сутулились, хмурились и тяжко вздыхали. Жители прятали глаза, но сквозь подавленность опытный Хранитель разглядел нечто. Неужели облегчение? Надежду?

От ночевки под крышей дома старейшины отказались – опять постарался Хоар. «Мудрейший Глава Хранителей – и прочая и прочая… – десятилетия в дороге, и уже нигде не может спать, кроме как в своей повозке, ставшей ему домом»… Эйдиру даже показали, как внутренность возка вся полностью устилается коврами и подушками и превращается в огромное спальное ложе. Справедливости ради Хродвиг и вправду предпочитал ночевать именно так.

Эйдир, видимо вспомнив о своей каменной сакле с холодным земляным полом и многочисленных домочадцах, не стал настаивать. Впрочем, чтобы не умалять вежества старосты перед приезжими и чтобы охранить толстяка от сплетен односельчан, к нему отправили ночевать пару воинов из охраны…

Ули беспокойно дернулся во сне, и Хродвиг укрыл его с головой, чтобы не досаждали комары. Правнук покрылся испариной, и старик неловко погладил его по горячему лбу, вытирая пот. Мальчик нахмурился и что-то пробормотал во сне.

«Поздно! Ну почему так поздно! – с досадой подумал старик, глядя на спящего. – Сколько я смог бы дать тебе, мальчик, приди ты раньше… Седмицу назад мне казалось, что времени отпущено слишком много, что опостылевшие дни ползут так медленно, как весенние мухи по холодному камню… Но вот судьба подкинула мне тебя, мальчик, и я сокрушаюсь, что время мое на исходе! Как мне успеть выучить тебя, выковать и закалить?..»

Позавчера Хродвиг вновь мочился кровью и потому понимал, что конец близок. И еще недавно он был даже рад этому. Но когда пару дней назад дан Рокон отдал ему своего сына, вручил ему в руки без всяких условий и договоренностей – Хродвиг поразился. Он был ошарашен. Ему казалось, что он, пережив столько, разучился удивляться; что забыл это чувство, закопал под тяжестью прожитых лет. Удивление напомнило ему терпкий вкус молодого вина, которого он не пробовал много десятилетий.

Когда горец становится Хранителем, он отказывается от оружия. Отныне слово Хранителя – его меч. А также он перестает пить вино, пиво, брагу – все то, что туманит разум. Чтобы выпитое не могло повлиять на решение и чтобы Суд не оказался неправым. Сам Хродвиг в один день отказался и от власти дана Дорчариан, и от меча, и от вина, решив стать Хранителем. Тот день был долгим…

Хродвиг вновь перелистнул свою книгу жизни, одним махом открыв ее на середине. Это случилось тридцать один год назад. Его старший сын Эндир приехал домой из Империи на побывку – празднование Дня долгого лета. Эндир сумел сделать так, что теперь наследника отпускали раз в году на этот праздник, и Хродвиг хотел успеть сыграть свадьбу Гимтара, пока его брат здесь.

Когда Эндир попросил встречи с глазу на глаз, дан Хродвиг раздосадовался, но принял сына и выслушал.

– Ты собираешься выдать Столхед, дочь вождя алайнов Столаха, за Гимтара? – после изъявлений сыновьей почтительности спросил Эндир.

– Да, – коротко ответил Хродвиг.

Ему не нравился вопрос и не нравился тон Эндира, но он слишком редко видел сына, чтобы оборвать его. Вот так, сразу. И отослать.

– Так ты собираешься сделать земли алайнов нашими землями? – вновь задал вопрос Эндир.

– Да, – насупившись, кивнул Хродвиг. – Они станут Дорчариан.

– Каждый правитель стремится умножить земли и количество подданных, – кивнул сын. – Это правильно.

– Имперские уроки и имперская мудрость? – хмыкнул Хродвиг.

– Отчасти.

– И для этого нужно столько лет учиться в Империи? – расхохотался отец прямо в лицо сыну.

– Учиться нужно, чтобы меньше ошибаться, – не обратил внимания на смех родителя Эндир.

– И этому тебя тоже научили в Империи? Да у любого старейшины долины таких мудростей – короб и корзина в придачу, на каждый день.

– Учил я, прежде всего, имперские законы…

– Законы?! – крикнул Хродвиг. Разговор чем дальше, тем больше досаждал. – Законы Империи – для имперцев. У нас в горах свои обычаи и Суд Хранителей…

– По горскому обычаю или по велению Хранителей ты пятнадцать лет назад отправил своего сына в Империю?

– Да как ты смеешь! Имперский щенок, что, зубы прорезались? – Ярости дана не было предела.

– Я не щенок, я наследник дана Дорчариан!.. – прошипел ему в лицо Эндир. И ярости у него было ничуть не меньше, чему у отца.

Они долго сверлили друг друга глазами, но за кинжалы не схватились. Затем сын отвел глаза и неожиданно мягко попросил:

– Выслушай меня, отец.

Хродвиг шумно выдохнул и откинулся на спинку трона, положив руки на подлокотники.

– Хотим мы или нет, имперские законы уже в горах. Дан Дорчариан по имперскому закону отдает своего наследника в Империю. Так? Как в сказке жители деревни отдают Хозяину гор самую красивую девушку. Так?

Сравнение было глупое, но дан кивнул.

– Хозяина гор можно одолеть, отец. Или обмануть.

– И как ты собрался это сделать?

– По закону, отец. Имперский закон – вот оружие против чудовища. И против самого арнского престола. Они сами выковали это оружие и сами его закалили. А также сами выложили это оружие на прилавок – берите, мол, пользуйтесь. Только они пока не поняли, как опрометчиво поступают. Имперцы льют в уши всем племенам, до которых дотягиваются, потоки слов о нерушимости арнского закона.

Хродвиг фыркнул и потянулся к чаше.

– Кто смог оспорить строки древнего уложения? «Наследник Дорча, если будет на то его воля, может отправиться в свой священный город Декурион, дабы поклониться своим богам в День середины лета», – подняв глаза к потолку, по памяти произнес Эндир.

Хродвиг наливал себе вино из кувшина, не отвечая. Вино журчало и темной синей струйкой лилось в чашу.

– Никто не смог оспорить! Имперцы скрипели зубами, но согласились! Их закон, их оружие. Я читал раз за разом эти древние строки разным чиновникам: архивариусам, префектам, судьям, самому наместнику! Их корежило, их ломало, но что они могли сказать? Я победил в этой схватке их же оружием. Не так ли, отец?

– Гимтар все глаза себе проглядел, разыскивая этот проклятый свиток! – фыркнул дан. Наполнив чашу, он взял ее в руку и откинулся на спинку кресла. – И как ты смог узнать об этом договоре? Ни я, ни другой правитель дорча до меня и слыхом не слыхивали…

Все было правдой. Лет восемь назад Гимтар по просьбе брата месяц просидел в казне Декуриона. Золота с серебром там отродясь не водилось, а вот древнего хлама хватало. Сын надышался пыли и чихал так, что все шутили, мол, у него скоро нос отвалится. Но Гимтар выполнил порученное – нашел соглашение. И отправил брату. А там уже Эндир убедил местных законников найти имперскую копию в архиве, доказав подлинность. А затем заставил разрешить ему поездку домой в соответствии с этим законом. Первую поездку домой за семь лет обучения! И единственную во всей истории, что помнили горцы, уже не одну сотню лет отдававшие наследников в заложники.

– Законы Арны – уже в наших горах, отец, – с нажимом продолжил Эндир. – По этим законам они откусывают у нас нашу землю – кусок за куском, кусок за куском. – Эндир ударил кулаком по столу. – Колодец, шахты, имперская вилла! Но теперь мне известны законы и правила игры! И я верну нашу землю!

– Что еще за детская игра? – спросил Хродвиг. Он сделал долгий длинный глоток, и небо слегка защипало.

– Та самая, в которую играют все. И взрослые тоже.

– Я не играю в игры, – махнул рукой Хродвиг. – Что за чушь…

– Столхед и Гимтар. За Столхед – земли алайнов, которые теперь станут нашими. Но станут при условии, если Гимтар – будущий дан. А что же должно стать со мной? – Губы Эндира искривились. – Я должен упасть со скалы? Получить нож в печень? Меня должны умертвить имперцы, когда ты поднимешь против них мятеж?

Хродвиг поперхнулся вином и закашлялся.

– Чем не взрослая игра? Игра дана? – Эндир горько усмехнулся. – А ты говоришь, что не играешь в игры, отец. Но если это знаю я, знает и Векс. Он только и ждет повода, чтобы вторгнуться в долину. По закону!

– Мы сметем их! Выкинем с нашей земли! – Хродвиг отшвырнул недопитую чашу. Вино залило стол, а чаша, обиженно звеня, запрыгала по полу прочь, подальше от разгневанного правителя.

– И что, все в горах поддержат тебя? Ты пойми, даже в окраинном занюханном селе пойдет слух, что имперцы защищают истинного наследника! Старшего сына! Потому как именно имперцы этот слух и пустят. А самого наследника поставят во главе армии, дадут ему воинов…

– Если ты сделаешь это… я убью тебя своей рукой! – Хродвиг сжал в кулак красные пальцы, залитые вином.

– Этого еще не случилось! Игра может пойти так, а может и не пойти. Имперцы мечтают стравить брата с братом! Сына с отцом! И тогда они возьмут еще кусок нашей земли.

Хродвиг вновь схватился за подлокотники трона.

– Но откуда ты…

– Знаю про твое будущее восстание? – перебил его Эндир. – Эта игра, отец. И Векс Кней – отличный игрок. Мастер! Гворча ударят тебе в спину, и восстание захлебнется, не успев начаться.

Эндир подошел к столу и обмакнул в красную винную лужицу палец. Поводил им задумчиво по гладкой поверхности.

– Тогда Векс казнит непокорного дана дорча, и его сыновей, и каждого десятого мужчину из нашего даипа, а наши реки вновь окрасятся горской кровью. – Эндир провел пальцем от лужицы к краю стола, и вино устремилось по проложенному руслу, застучав красной капелью о каменный пол. – Как встарь. А на твой трон в Декурионе усядется гворча. Который с радостью примет над собой полную власть императора. Как тебе такой исход игры, отец? – устало спросил Эндир и наконец сел в кресло напротив.

А дан Дорчариан, наоборот, поднялся.

– Гворча едят у меня с руки… – рубя воздух ладонью, с уверенностью, которую не испытывал, сказал Хродвиг.

– Поговори с людьми, – ответил Эндир. – На последнюю ярмарку имперские торговцы, эти жадные шакалы, тайком привезли несколько подвод с имперскими нагрудниками. Ведь это не был товар для тебя?

– Нет… – опешил дан. Он впервые слышал о таком.

– Вот видишь! Эти доспехи уже у гворча. Они только и ждут сигнала о выступлении.

– Но откуда тебе это все известно? – тяжело опустился обратно дан.

– Я тоже веду свою игру, – улыбнулся Эндир. – Свою маленькую, незаметную игру. И веду уже довольно давно…

И сейчас, лежа на кошме рядом со спящим правнуком, Хродвиг незряче перебирал пряди в овечьей шкуре. А перед глазами у него стояло улыбающееся лицо сына. Которого, как оказалось, он совсем не знал. Хранитель улыбнулся в ответ своему сыну, которого, волей Матери Предков, он сумел пережить.

«И что же, сын? Ты украл у меня своего брата, задурив ему голову этой имперской трепотней. Еще и с гордячкой Столхед этой, будь она неладна, все получилось не так…»

Ултер вновь заворочался во сне, и старик успокаивающе погладил его по голове.

«Ты умер, сын. Твой брат, Гимтар, – недогорец и не сможет вырастить парня. Рокон – хороший дан, но не сможет отказаться от калеки. Хорошо еще, есть люди в горах, которые понимают, что калека не может быть наследником. Не может править».

Хранитель вспомнил о хвором близнеце, и рука, гладящая Ултера, дрогнула.

«Кто же вырастит достойного дана? – вновь подумал старик. – Мне не успеть. Хоар хорош. Но пока все не узнают правду о нем – его не будут слушать. А едва узнают – Хоар не жилец. Когда нужно, Гимтар умеет быть беспощадным».

Итак, оставалось еще то, чего Хродвиг не учел. Оставалось то, что он не решил. Пока не решил. И потому смерти придется подождать. Ей не впервой.

Ултер

Жизнь в деревне начинается рано. Сквозь сон Ултер слышал, как шли женщины на утреннюю дойку, гремя подойниками. Потом шумно гнали стадо гогочущих гусей. Надрывались петухи, споря, кто из них горластее. А потом уже и Хродвиг растолкал его:

– Вставай, лежебока. Завтракать пора.

Ули подскочил, как подброшенный.

«Тихоня! Я же вчера не расседлал и не расчесал Тихоню!»

– Где моя лошадь? – спросил он Хродвига. Тот заулыбался и пожал плечами:

– Вот молодость! Глава Хранителей собирается судить ведьму во всеми забытом глухом селе, но должен знать, где находится лошадь одного маленького мальчика!

Ули покраснел.

– Мне нужно было расседлать, вычистить и расчесать ее, – объяснил он Хродвигу. – А я забыл… И уснул.

– Не переживай, – Хранитель потрепал его по голове, – Немой все сделал. Его хлебом не корми – дай за животиной поухаживать.

Хранитель откинул тяжелый ковер и открыл настежь дверь повозки. Утренняя свежесть и яркость мигом вытеснили ночной сумрак и духоту походной спальни.

– Проснулись? – послышалось откуда-то снизу.

Ули нагнулся и посмотрел под повозку. Поверх охапки сена на расстеленной кошме лежал Хоар, покусывая травинку в зубах. Тяжелая черная бурка, которой он укрывался, лежала рядом.

– Староста с самого рассвета уже по краю поляны ходит, круги нарезает, – сказал он, ловко выкатываясь из-под повозки. – Как рука, Ултер?

Ули потрясенно посмотрел на свою руку. Он совсем забыл о том, что она у него болит! Он потряс ею, сжал пальцы в кулак, помахал – боли не было! Совсем. И припухлость спала, а синяк рассосался.

– Не болит! – радостно закричал он. – Не болит! – а потом, вновь вспомнив о самом важном, спросил: – А где моя лошадь? И седельные сумки?

– Немой с ними ночевал, – махнул рукой в сторону редкого перелеска Хоар. – С конями, мулами…

Ули вприпрыжку побежал в указанное место.

– Куда! – закричал ему вслед воин. – Ну, сорванец!..

Сзади послышался легкий шум бегущего человека. Ултер припустил еще сильнее. Шум не изменился. Он обернулся и увидел, как неподалеку бежит один из чернобурочников. Воин улыбнулся – у него не хватало одного переднего зуба, поэтому улыбка вышла разбойничьей. Ули не испугался и улыбнулся в ответ. Он понял, что хватать и возвращать мальчика назад воин не собирался.

– И умойся заодно! – велел Хоар.

Ултер вломился в невысокий кустарник и сразу увидел стоянку. Мулы и все лошади были расседланы и привязаны к длинному свежесрубленному шесту – коновязи. Рядом крутился Немой. Чуть в стороне, у костерка, полулежали еще двое из охраны. Услышав шум, они вскинулись, но, увидев Ули, плюхнулись обратно. В котелке над костром что-то побулькивало.

В стороне аккуратными стопками высились разложенные седла и прочая сбруя. Мальчик нашел свои седельные сумки. Яблок было много – спасибо Быку, – и он угостил своих грозных охранников и Немого. Чернобурочники белозубо улыбались, благодаря его, а Немой только кивнул и одобрительно промычал, кивая на щетку в руке мальчика. Отвязав Тихоню, он отдал поводья мальчику и кивнул в сторону неширокого ручья. Ултер завел Тихоню в воду, разделся и залез туда сам. Плескаясь, он вычистил Тихоню под внимательным, но одобрительным взглядом Немого. Когда он закончил, его кожа покрылась гусиными пупырышками и зуб на зуб не попадал. Возница что-то промычал в сторону охранников, и один из них бросился растирать мальчика жестким полотнищем. Другой заставил выпить из глиняной кружки горячего, с дымком, отвара.

От растираний и горячего отвара мигом стало тепло, и кровь быстрее побежала по жилам. Ултер оделся и вприпрыжку добежал до седельных сумок. Взял три яблока – теперь уже для себя и Тихони.

– Веселитесь? – спросил Хоар, оглядывая полянку. Чернобурочники стояли перед ним навытяжку. – Ладно, отдыхайте. Мы к старосте за стол званы. Надо уважить. Ултер, пойдем!

Ули быстро скормил Тихоне яблоки – и свое заодно – и направился вслед за Хоаром.

– Послушай, Ули. Ты весь день будешь при Хродвиге. О том, что ты сын дана Дорчариан, сельчанам знать незачем. Так что помалкивай и веди себя тихо, понял?

Ултер с готовностью кивнул.

«Рядом с Главой Хранителей – это же столько интересного можно увидеть! И ведьму эту…»

– Оставить тебя в стороне, на полянке, – Хоар кивнул головой на только что оставленное ими место, – мы не можем. Хотя и надо бы. Как ни крути, ты сын дана и твое место рядом с Хродвигом. Но я повторю: сиди тихо!

Они догнали Хродвига, в сопровождении двух охранников, у самого дома старосты. Следы вчерашнего застолья были уже убраны. Сам дом старосты выложен из дикого камня. На крыше зеленела дерновая кровля. Завтракать сели во дворе. Староста бегал со двора в дом и обратно, подгоняя хозяек. Вскоре стол ломился от закусок.

– Мы просили горячей каши Хранителю и мальчику, – напомнил хозяину дома Хоар.

Тот всплеснул руками, наскоро поклонился и метнулся в дом. В нем что-то загремело, и вскоре показалась раскрасневшаяся жена старосты, неся перед собой горшок, исходящий паром.

Завтракали молча. Мужчины ели быстро, налегая на холодное мясо и брынзу. Хозяин почти ничего не ел, положив перед собой пару вареных яиц. Хранитель склонился над своей тарелкой и ел не спеша, подбирая деревянной ложкой кашу с краев, где она быстрее остывала. Когда Хродвиг закончил есть, он выпрямился и положил ложку на стол черпаком вниз. Все тотчас же перестали жевать и встали. Ули тоже отодвинул тарелку.

– Благодарю за пищу, хозяин. Хозяйке, – он чуть повысил голос, чтобы было слышно в доме, – благодарствуем за кашу. К делу.

Охранники встали из-за стола. Один двинулся к воротам, встав в них, а второй встал в дверном проеме дома, не переступая его границ. Хозяин закрутил головой, нервничая. Сидел он прямо напротив Хродвига, спиной к дому. По правую руку старика сидел мальчик, а по левую – Хоар.

– Кого называют ведьмой и за что? – спросил не Хранитель, а Хоар. Хродвиг крутил в руках кружку с горячим отваром и посматривал сквозь курящийся пар на старосту.

– Так ведь… Эйда косоглазая это… Ночью на кладбище ходила, люди видели!

– Кто видел и что за кладбище? Разве вы не оставляете умерших на высоких деревьях над обрывом? – Хоар покосился на мальчика.

– То для мужчин. Великое Небо, – и староста провел круг по груди, – велит отправлять к себе только мужчин. А женщин на кладбище хороним. Там, – и он дернул подбородком в сторону, противоположную той, где остановились на ночь спутники.

– Кто видел Эйду ночью?

– Так это… Люди говорят… – замялся староста.

– Нам нужны имена. Дело очень серьезное, Эйдир. Ты же староста деревни, должен понимать, – мягко сказал Хоар.

– Ойрла, болтунья, начала. А Эйнишь, на окраине дом у него, подтвердил. Что тоже видел, как та в самую темень шла. Когда люди добрые спят, как Великое Небо и велит…

– Что же они сами не спали такой порой?

– Ойрла, – сплюнул староста, – в каждую щель залезет. Не языком, так глазом. Все усмотрит, все услышит, когда спит – непонятно. А Эйнишь съел что-то, всю ночь животом маялся. Вот и бегал во двор.

– А с чего решили, что она ведьма? – подал голос Хранитель. – И вчерашнего этого… Ойдена приведите.

Староста кивнул, вскочил с места и кинулся в дом. Он остановился перед охранником, который не сдвинулся с места, и крикнул через него:

– Эйднар!

«И как они с этими именами не путаются?» – удивился Ули.

Из дома выбежал мальчишка.

– Дуй за Ойденом! Одна нога здесь… живее! – подтолкнул его в спину староста.

Второй охранник приоткрыл калитку, в которую тут же проскользнул мальчик. Судя по раздавшимся голосам, на улице уже собралось немало народу.

– С чего решили, что та женщина ведьма? – повторил вопрос Хоар.

– Так беда ж у нас! – вскинул руки староста. Даже вскочил из-за стола. – Пастухи пропали. Восемь человек!

Хродвиг и Хоар переглянулись. Ултер сидел, боясь пошелохнуться. Даже на убежавшего мальчишку не обернулся посмотреть – так ему было интересно.

– Когда пропали? – спросил Хоар, тоже берясь за кружку.

– Кто ж знает! Сбили стадо, как обычно, и погнали каждый на свое пастбище. Вверх. Весной. Раз в седмицу отправляли им человека с хлебом. Наверх – с хлебом, вниз – с брынзой. И ото всех пастухов посланцы приезжали с брынзой да новостями, честь по чести. А тут вот вернулся парень, глаза как плошки – нет никого, говорит. Собаки стадо сбили, овцы недоеные орут. А людей нет! Это все ведьма! И сыночка им своего подослала!

– Да что тут творится! – вспылил Хоар.

В это время привели Ойдена, который зазвал их вчера в деревню. Под глазом у него огромным фиолетовым цветком распустился синяк. Услышав последние слова старосты про сыночка, он вскинулся.

– Ойкон пропал, как и все! И Эйда теперь плачет целыми днями! – закричал он на старосту. – И никакая она не ведьма!

«Большой, однако, фингал ему поставили», – разглядывая синяк на лице мужичка, подумал Ултер.

– А ну цыц! – прикрикнул Хоар. – Отвечай только на вопросы, Ойден. Как вчера. Понял?

– Да, – остывая, сам напуганный своей горячностью, буркнул тот.

– Эйда – твоя жена. Ойкон – твой сын. Верно?

– Так, – кивнул головой мужичок.

– Ойкона отправили по весне пастухом в горы, так?

– Подпаском, – боязливо поправил Хоара Ойден, поглядывая на старосту.

– А потом пастухи и Ойкон пропали. И твоя жена стала плакать. А ночью ушла куда-то…

– Не ходила никуда! – не выдержал Ойден. – Дома была!

– Подойди сюда, – негромко сказал Хранитель.

Ойден вмиг смолк и маленькими шажками двинулся к Хродвигу. Приблизился и встал напротив, рядом со старостой.

– Посмотри мне в глаза, Ойден, и отвечай: уверен ли ты, что жена твоя Эйда спала той ночью подле тебя и не отлучалась? Возьмешь ли в свидетели слов своих Великое Небо?

Ойден стоял, не смея отвести глаз от Хранителя. Кадык ходил на его худой шее вверх-вниз, вверх-вниз. Затем он опустил глаза и чуть слышно произнес:

– Не возьму…

– Что?! – вскрикнул староста, вскакивая. Он взял за грудки односельчанина и затряс его.

– Это мой суд, Эйдир! – строго сказал Хродвиг. – Или ты захотел стать Хранителем?

Хранителем староста деревни стать не хотел. Сжимая кулаки, он уселся подальше от допрашиваемого. Ойден со страхом посмотрел вслед старосте и вновь повернулся к Хродвигу.

– Эйда плакала весь день. А я так устал… Я выпил пива и поколотил ее, чтоб замолчала. А она забилась и скулила тихонько… И дети хныкали. Ну, я выпил еще пива и лег спать. – Мужичок посмотрел на землю. – Я крепко спал, господин.

Староста вновь вскочил со своего места, но под суровым взглядом Хоара сник и сел обратно.

– Где эта женщина? – спросил Хродвиг старосту.

– В хлеву, – кивнул тот в сторону сарая.

– Приведите ее, – велел Хродвиг.

Хоар встал и направился к сараю. Отодвинув деревянный засов, зашел внутрь. Вскоре он вышел, ведя за собой женщину. Растрепанная, в мятой, не раз латанной одежде и всклокоченных волосах запуталась солома. Заплаканное лицо прочертили царапины – след от чьих-то ногтей. Ссадины набухли и покраснели. Руки были связаны спереди. Через полуоткрытый рот также была пропущена веревка, завязанная на затылке.

Хоар протащил ее за собой через весь двор и поставил перед Хродвигом, рядом с мужем. Тот покосился на нее и вздохнул. Хранитель приложил руку к губам, и Хоар начал развязывать кляп.

– Я – Глава Хранителей земель Дорчариан. Твой муж обратился ко мне за справедливым судом.

Женщина посмотрела на мужа, разглядела синяк на его лице – и слезы потекли по ее щекам.

– Тебя зовут Эйда, верно? – продолжил Хродвиг. – Посмотри на меня.

Та затравленно огляделась и выполнила то, что ей велели. Правый глаз смотрел на Хранителя, а левый косил куда-то в сторону и вверх.

«Ведьма, – подумал Ули. – Ведьма – левый глаз на ту сторону смотрит, клиббам подмигивает!»

– Почему тебя назвали ведьмой? Что ты скажешь мне в свое оправдание? – сурово спросил ее Хродвиг.

Та опять огляделась, вытянула перед собой связанные руки. Лицо ее исказилось, как будто по коже прошла волна, и она замычала. Замолчав, она опять попыталась что-то сказать. Вид у нее при этом был такой, словно она пытается проглотить большой кусок. И не может. Кроме мычания, ничего слышно не было. Она вновь залилась слезами.

– Развяжи ее, – раздраженно велел Хранитель помощнику. – И дай поесть.

Хоар развязал веревки и усадил женщину. Придвинул тарелку с парой вареных яиц, к которым так и не притронулся староста. Не выбирая, бросил туда же хлеба и холодного мяса.

Хранитель поставил локти на стол и спрятал лицо в ладонях. В тишине было слышно, как жадно чавкает женщина. Послышался шум льющейся воды, – Хоар придвинул большую кружку, которую женщина тотчас опустошила. Не чинясь, Хоар налил еще. За воротами слышался гул толпы.

Хродвиг размял лицо руками и сказал:

– Гони всех наших сюда. И мой дом на колесах тоже. Всех на конь, кроме нас троих.

– Понятно? – спросил Хоар того охранника, что стоял в дверях дома. Тот кивнул. И молча направился к выходу со двора.

– Расскажи мне о пропавших пастухах, – обратился Хранитель к старосте.

– Так это… что рассказывать-то? Собрались, как обычно, по весне. Пока сдоили каждую овцу, пока стадо собрали… И отправились-то на прежние пастбища… Посылали к ним за брынзой. Раз, другой, третий – все хорошо было. Ездил человек в горы, каждому свою часть привозил. По надоенному весной. А потом…

– Что за человек?

– Так Ойдар, сын мой.

– Зови сюда своего сына, – велел Хродвиг.

Старейшина поднялся, с неодобрением посмотрел на Эйду, которая продолжала есть из его тарелки, и отправился в дом. Вскоре перед Хранителем предстал парень, чьи щеки еще не испробовали остроту бритвы. Был он так же рыж, как и его отец.

– Ты Ойдар, сын старейшины Эйдира? – спросил Хродвиг.

Парень оглянулся на отца, получил от него тычок в спину и поклонился Хранителю:

– Да, господин.

– Можешь звать меня Хранителем.

– Да, Хранитель.

– Что ты увидел, когда приехал на пастбище?

– Так это… Овцы сбились, собаки не давали им разбрестись, Хранитель. Как меня увидели, овцы жалобно заблеяли, их не доили, господин… Хранитель, – поспешно поправился он. – А собаки радостно залаяли.

– А люди, пастухи?

– Никого не было, Хранитель. Я покричал, немного проехал вокруг. Увидел прогоревшие угли. Они там вечеряли.

– С чего ты взял?

– Так это… – совсем как отец, растерянно сказал Ойдар. – Котелок в жиру, немытый, рядом. Кошмы расстелены у костра. Бурдюки пустые рядом…

– Что за бурдюки? – встрял в разговор Хоар.

Парень растерянно перевел взор на нового дознатчика, но Хродвиг пристукнул посохом. Парень вновь посмотрел на Хранителя и ответил:

– Пивом с них пахло…

– И что, ты кричал, звал – в ответ ничего? А следы смотрел? Собак пускал?

– Я и не кричал особо… – удивился в ответ парень. – И следы не смотрел.

– Почему?

– Так известно почему, – ответил Ойдар и понизил голос: – Всем известно…

– Что всем известно, клиббы вас всех задери! – вспылил Хранитель.

Парень сжался, и за него вступился отец:

– Дозволь мне ответить, Хранитель!

Хродвиг лишь нетерпеливо пристукнул посохом.

– Джогу-Вара, – пояснил староста. – Рядом владения Джогу-Вара.

Хранитель и Хоар переглянулись. А Ули хотелось кричать и крутить колесо, но предупреждения Хоара и боязнь того, что его выгонят, удержали от подобной неосмотрительности.

«Джогу-Вара! Хозяин гор! Волосатый, длиннорукий и длинноногий! Про него кормилица рассказывала сказки на ночь! Он может разорвать заблудившегося охотника на части, а может одарить, и удача целый год не покинет счастливчика!»

– Джогу-Вара… – устало повторил за старостой Хранитель. – Джогу-Вара. Чего еще я не знаю в этой истории? – Хродвиг вцепился в свой посох двумя руками и уставился на старосту. – Отвечай мне, Эйдир! Я и Великое Небо, меня пославшее, ждут от тебя ответа!

– Все, господин! Все! – староста был готов бухнуться на колени. – Мы рассказали все!

Дальнейшие расспросы прервало появление одного из чернобурочников. Он проскользнул сквозь приоткрытые ворота и коротко поклонился Хранителю.

– Все наши здесь? – спросил его Хоар.

Тот кивнул в ответ. Хоар повернулся к Хранителю, ожидая распоряжений. Тот опять спрятал лицо в ладонях, круговыми движениями растирая уставшие закрытые глаза. Наконец, убрав руки, он посмотрел на старосту и спросил:

– С той стороны Ойдеты, – он махнул рукой в противоположную от их недавней стоянки сторону, – где кончается село, далеко ли кладбище?

– Так это… – привычно начал староста, почесывая макушку. – Околица, пустырь, потом перепутье. Налево, значит, на пастбище скот гонят. А направо – кладбище недалече. Где баб хороним. Чего ноги зря бить…

– Сейчас ты выйдешь к людям и скажешь, что суд будет на пустыре за околицей. И если, как мы выйдем, хоть один камень, хоть один комок грязи полетит в нас – ответ держать будешь ты. Как староста. По закону гор. Ты понял меня, Эйдир? – спросил старосту Хродвиг.

Тот тяжело вздохнул и кивнул.

Вся пятерка охраны собралась во дворе. Хоар посмотрел на них, серьезных и решительных, и спросил:

– Немой остановился напротив выхода? Дверь в дверь?

– Как обычно, – кивнул один из охранников.

– Значит, и мы, как обычно. Выходим, прикрываем с боков. Ты открываешь дверь. Первым иду я. Потом – она, – Хоар указал на обвиняемую. – Потом Ули, затем Хранитель. Это понятно? – Он внимательно осмотрел всех.

Они вышли. Толпа поредела – большинство отправились на пустырь. Усаживаясь последним, Хродвиг велел вознице:

– Не гони, мы еще не все обсудили.

Немой кивнул и пустил мулов шагом.

Хродвиг устроился рядом с Ули, а напротив них сидели Эйда с Хоаром. Хранитель прижал к себе Ули и стал гладить по голове. Ултер хотел оттолкнуть Хродвига, но старик незаметно ткнул его под ребра, и мальчик понял, что сейчас не время.

– Вот, Эйда, смотри – это Ули, славный мальчуган. Добрый и отважный. – Старик продолжал гладить Ултера по головке, как маленького.

Ултер понял, что это игра, и сидел смирно.

– А как зовут твоего сына, который ушел в горы? – ласково спросил старик.

Эйда завороженно наблюдала за движениями сухой морщинистой руки старика, гладившей Ули. Вот она сама погладила кого-то воображаемого и произнесла:

– Ой-кон… – Голос ее внутри повозки прозвучал глухо и сипло.

– Это к нему ты ходила ночью? – продолжил свой мягкий допрос Хранитель.

Эйду затрясло, но она кивнула:

– Ой-кон хороший… Ой-кон хороший…

Хродвиг кивнул ей:

– Сейчас мы приедем. Остановимся и выйдем. Там будут твои соседи, твои односельчане.

Эйда сжалась.

– Они будут шуметь. Они будут кричать. Но мои люди сильнее, они не позволят сделать тебе больно. Ты понимаешь меня?

Эйда часто-часто и быстро-быстро закивала.

«Так и голова может оторваться», – подумал Ули.

– Когда я буду спрашивать, тебе нужно отвечать, ты понимаешь?

Эйда опять закивала.

– Она не сможет говорить, – сказал Хоар.

– Я вижу, Хоар, – ответил ему Хранитель. – Ты понял, что нужно сделать?

– Найти Ойкона, – кивнул помощник. – Послать Немого?

– Да. Немой кого хочешь отыщет, – подтвердил Хранитель. – Но не посылай его одного.

– Не мало ли охраны останется? – нахмурился Хоар.

– Пустое, – отмахнулся старики. – Про Джогу-Вара что думаешь?

Ведьма вдруг завозилась, услышав про Джогу-Вара, замычала, показывая что-то руками, как будто сворачивая курам шеи. Потом замычала громче, показывая руками то себе в рот, то вперед, в ту сторону, куда они ехали.

– Что? – попытался угадать Хоар. – Джогу-Вара впереди?

Женщина яростно замотала головой, отрицая. Колтуны ее хлестнули по лицу Хоара. Увидев это, она испугалась и забилась в угол. Понять ее было невозможно.

Повозка слегка дернулась и остановилась. Стал слышен ропот толпы. Потом послышалось, как кто-то выдвинул лесенку из-под днища. А затем дверь открылась. Толпа загудела растревоженным ульем. Первым выпрыгнул Хоар. За ним показалась Эйда, и гудение сменилось злым жужжанием.

– Ведьма! – крикнул кто-то.

А потом полоснуло бабьим визгливым воплем:

– Отродье косоглазое!

Эйда в ступоре встала на ступенях, перекрыв выход Хранителю. Хоар рывком сдернул ее с лесенки, убрав за спины чернобурочникам. Заглянув в повозку, он велел Ули шепотом:

– Сиди тихо и носа не высовывай!.. – с этими словами он вытащил ковер и бросил его на ступени. А затем пододвинул край сундука, на котором только что сидел, к выходу.

Хранитель разгладил волосы и взялся за посох крепче. Он показался в дверном проеме повозки – и гул толпы притих. Затем, не спускаясь с лесенки, он присел на приготовленный край сундука. Величественный, на фоне чудесной повозки, с богатым красивым ковром под ногами, но в простой одежде, возвышающийся над людьми, он производил впечатление.

Ули присел на пол и осторожно посмотрел в щель между краем проема и Хродвигом. Прямо из-под мышки Хранителя он смотрел на многоголовую толпу. Все эти люди смотрели на Ули, но не видели его. А он их видел.

Вдруг вперед проскользнула какая-то женщина. Она подбоченилась, посмотрела на односельчан и крикнула:

– Что ж вы ведьму проклятую от честных людей спрятали?

Хродвиг показал посохом на кого-то из толпы. Вперед вышел Эйдир и встал напротив возвышения.

– Кто эта женщина, Эйдир?

– Это Ойрла, Хранитель. – Эйдир глубоко поклонился.

– Ойрла я, Ойрла! – закричала баба из-за спины Эйдира. Ули увидел, как сморщилось лицо старосты. Будто зуб у него внезапно заболел. – А ведьма эта, сука подзаборная, мужа у меня сгноила! Да не у меня одной! Верно, люди? – Она обернулась к односельчанам.

Односельчане, притихшие при виде Хранителя, вновь заволновались.

– А кто ты, Эйдир? – не обращая внимания на женщину, продолжил расспрос Хродвиг.

– Так это… староста я, – удивился тот.

– Так почему, староста, – старик громко пристукнул посохом, – в твоей деревне бабы открывают рот на Суде Хранителя?

«Вот я опять на Суде Хранителей, – подумал Ули. – Третий раз уже. Один раз судили Остаха, другой – меня. Но теперь я прячусь под мышкой у самого́ Хранителя, моего прадедушки. Который судит ведьму. И мне ни капельки не страшно».

Староста не нашел ответа и опустил голову. А Ойрла так и стояла, уперев руки в бока. Но Хранитель сделал движение – и один из чернобурочников приблизился к бабе и ловко заломил ей руки за спину. И потащил за повозку, в место, скрытое от глаз толпы. Люди потрясенно замолчали. В этой тишине послышался свист ремня и тонкий вскрик. Потом еще и еще.

Ули увидел, как люди стали переглядываться и переговариваться. Кое-кто заулыбался. Вскоре звуки прекратились, и женщина, немного встрепанная, снова предстала перед Хранителем. Руки при этом она держала перед собой, а глаза опустила в землю. Хранитель долго смотрел на нее, но женщина так и не подняла глаз. Кивнув, Хродвиг спросил:

– Как зовут тебя, женщина?

– Ойрла я, – негромко ответила та.

– Говори громче, Ойрла, а то некоторые добрые односельчане не слышат тебя, – улыбнулся Хродвиг.

В толпе послышались смешки.

– Правда ли, что ночью видела ты эту женщину? – Хродвиг кивком указал на Эйду.

Допрашиваемая посмотрела на ведьму и сплюнула под ноги.

– Мне снова наказать тебя? – поинтересовался Хродвиг. – Отвечай Суду!

– Нет, господин! – вскричала баба, кланяясь. – Не надо наказывать, господин!..

– Зови меня Хранителем, – оборвал ее старик. – И отвечай: видела ли ты эту женщину?

– Видела, как не видеть, видела! – зачастила та. – Вышла она ночью из дому, да на кладбище и отправилась!

– Почему на кладбище? – быстро спросил Хоар.

– А куда ж еще? Дома наши на краю деревни, а кладбище рядом. Куда ж она ночью еще пойдет?

– Что же делать ей на кладбище?

– Как что? Добрых людей изводить! Той ночью как толкнул меня кто. Проснулась я – и смотрю во двор. А напротив она идет. По улице.

– Как же ты узнала ее ночью?

– Так луна ж круглая как сыр была! – разгорячилась баба. – Полнолуние, самая ведьмовская пора! Идет она, к груди горшок прижимает. Прошла мимо. А потом, смотрю, назад идет. И опять с горшком! – торжествующе добавила она, уставив указательный палец на сжавшуюся Эйду.

– И поэтому ты решила, что она ведьма? – спросил ее Хродвиг.

– Так, истинно так, Хранитель! – закричала баба, тряся указательным пальцем. – У добрых людей днем тайком землицы со двора возьмет, а ночью ее кладбищенской земелькой заменит! Вот так беду к нам и привела! Где муж мой, Эйрик?! – вдруг пронзительно закричала баба. – Где другие мужья? Сгубила их, проклятая ведьма! Глазом косым на клиббов смотрит и делает, что те ей велят! Вот и мужей наших сгноила и сына своего не пожалела! Сука косоглазая!

Вопли разгоряченной Ойрлы изрядно взволновали толпу. Хранитель же до поры не прерывал ее. Сейчас, однако, он пристукнул посохом. Баба тотчас же замолчала. Вопли как ножом отрезало.

– А вот это вряд ли, – заметил Хранитель. И вытянул посох вперед.

Ойрла и все односельчане повернулись. За их спинами на дороге из-за поворота показались трое. Чернобурочник сопровождал Немого, который вел за руку худого паренька, измазанного чем-то с ног до головы. Правая рука паренька висела вдоль туловища плетью. Увидев его, ведьма бросилась ему навстречу, но была остановлена одним из охранников.

– Ой-ко-о-он!.. – раздался ее утробный крик.

Эйда вновь попыталась вырваться, но ей это не удалось, и она повисла на руках охранника. И тогда она тонко, протяжно и обреченно завыла. От этого воя у Ули по коже побежали мурашки.

Глава 9

При виде измазанного паренька люди стали чертить у себя на груди круг – символ Великого Неба. Крикунья Ойрла и та оторопела, хлопая глазами и раскрыв рот уставившись на Ойкона, который неожиданно для всех появился на пустыре.

Хранитель не стал терять времени даром, не дав толпе возможности опомниться.

– Подойди ко мне, юноша! – велел он.

Парень, ведомый Немым и охранником в черном, приблизился. Он встал напротив Хранителя, на то место, которое тот указал ему своим посохом. Стоящая рядом Ойрла пришла в себя и закричала:

– Ойкон, где мой муж?

Хранитель в очередной раз стукнул посохом, и один из охранников вновь спеленал громогласную бабу, заломив ей руки за спину.

– Здесь идет Суд Хранителя, женщина! – устало обратился Хродвиг не столько к Ойрле, сколько к ее односельчанам. – Ты не единожды прерывала его и выказывала свое неуважение. Один из наших обычаев велит мне отрезать тебе язык, а другой – казнить… – Старик замолчал, вглядываясь в расширенные от ужаса глаза женщины. – Но, понимая твое горе, я не буду этого делать. Пока. Но больше я не хочу слышать тебя, ты поняла меня?

Ойрла полузадушенно всхлипнула и попробовала упасть на колени. Но захват черного не дал ей это сделать. Хранитель взмахнул рукой, и охранник отпустил женщину. Та рухнула на колени и поползла в толпу. Односельчане расступились перед ней, и вскоре она исчезла из виду.

Ойкон смотрел на все это и смущенно улыбался. И совсем не боялся! Правая рука его была замотана грязными тряпицами, а левой он теребил край своей старой, ношеной рубахи. Рубаха была такая ветхая, что сквозь нити проглядывало его худое тело.

– Как зовут тебя? – спросил Хранитель. Подошедший Хоар уселся на нижнюю ступеньку лесенки.

– Ойкон… – рассеянно ответил допрашиваемый. Он завороженно рассматривал чудесную повозку, оббитые железной полосой большие колеса, красный ковер с длинным ворсом и аккуратную деревянную лесенку.

– Это твоя мать? – спросил Хродвиг, посохом указав на висевшую в захвате охранника Эйду.

Парнишка прекратил разглядывать повозку и увидел женщину. Он сделал шаг вперед, но Хродвиг пристукнул посохом, а Хоар покачал головой. Юноша качнулся назад и встал обратно.

– Мама… – только и смог сказать он.

– Знаешь ли ты, в чем обвиняют твою мать? – продолжил расспрос Хродвиг. Его зычный голос далеко разлетался по пустырю, а ответы Ойкона, напротив, были слышны еле-еле, потому присутствующие жители Ойдеты почти не дышали, боясь пропустить хоть слово. Едва ли когда еще в своей жизни они смогут поприсутствовать на Суде Хранителя.

– Нет… – растерянно протянул юноша.

– Ее обвиняют, что ночью она ходила на кладбище, набрать кладбищенской земли для злого ведьмовства! – И многие в толпе начертили на груди круг, отгоняя злые силы.

– Нет, нет! – заторопился юноша, здоровой рукой теребя ворот рубахи.

«Эта рубаха прямо сейчас расползется», – подумал Ули, наблюдавший за парнем из темноты повозки.

– Мама приносила мне покушать! – крикнул мальчик, чтобы все его услышали.

– Где он был? – спросил Хродвиг того из охранников, что привел Ойкона.

Тот встал возле юноши и громко ответил:

– На кладбище есть небольшая расселина в скале. Он там жил, – доложил охранник, потом дождался кивка Хранителя и отошел в сторону.

– И давно ты там живешь? – поинтересовался Хродвиг.

Парень улыбнулся своей смущенной улыбкой и пожал плечами:

– Я не помню…

Похоже, он вообще плохо понимал, что происходит вокруг и зачем его сюда позвали.

– Что у него с рукой? – Хранитель на сей раз обратился к Хоару, сидящему у подножия. Хоар встал, приблизился к пареньку и размотал тряпку. Вдоль предплечья тянулся глубокий багровый порез. Хоар понюхал рану и сморщился.

– Нормально. Непонятно, зачем руку так заматывать… – проворчал он. – Но рана чистая.

– Это мама… – объяснил Ойкон.

– Мазь хорошая, и подживает неплохо… – закончил осмотр Хоар. Посмотрел на тряпку и бросил ее на землю. – Пусть рана на солнце побудет. Чем это тебя, мечом или ножом? – спросил он у парнишки.

– Это Эйрик, кинжалом, – пояснил паренек. Все с той же улыбкой.

Толпа глухо загудела, и Ойкон с удивлением обернулся на нее, как будто только заметив.

«Он же дурачок!.. – догадался Ули. – Вот и улыбается все время!»

– За что он ударил тебя? – быстро спросил Хранитель, гася своим вопросом недовольство жителей.

– Они смеялись и били. А я защищал, – нахмурился паренек. Он рассматривал свою рану, поворачивая руку из стороны в сторону, как будто впервые видя. – Я защищал и поднял руку. – И он действительно поднял здоровую руку, показывая, как это происходило.

– Ты защищался, – кивнул Хранитель.

– Нет, – удивленно посмотрел на старика Ойкон. – Я защищал. Защищал Гворфа.

Многоголовая толпа как-то разом сотней ртов сказала: «Ой!» – и замолчала. В опустившейся тишине было слышно, как мул хлопнул себя по крупу хвостом, отгоняя слепня.

– Ты защищал Гворфа… – медленно повторил Хранитель, разворачиваясь к толпе. Найдя глазами сжавшегося старосту, Хродвиг пальцем поманил того к себе. Эйдир вышел из первого ряда и приблизился на полусогнутых ногах.

«Как в штаны наложил», – вспомнил Ули еще одно присловье Быка.

Хранитель поставил старейшину рядом с разглядывающим свою рану Ойконом и спросил у него, игнорируя понурившегося Эйдира:

– А Гворф – это кто?

– Гворф хороший, – объяснил парень. – Он мельницу водяную нам построил и ушел жить к Джогу-Вара. И орехами медовыми угощал.

– Ты говорил мне, что я знаю все в этой истории, – перевел взгляд на старейшину Хродвиг. – Но каждый раз это оказывается неправдой. Может, мне раскалить кузнечные клещи и вытащить из тебя все, что ты утаиваешь от суда? – Хродвиг наклонился вперед и всем весом оперся на посох.

– Так это… – залепетал староста, выставив вперед руки. – Не утаиваю, ничего не утаиваю, храни нас Великое Небо! Забыл, как есть забыл. Кто ж про этого чудака помнить будет?

– Кто такой Гворф? – медленно и громко спросил старосту Хранитель.

– Так это… – затараторил староста. – Чудак какой-то. Имперец, по всему видать. Аскод Гворф назвался. По-нашему хорошо говорит. Пришел по осени, откуда ни возьмись. Мы его со скалы хотели… Ну, на всякий случай. Но он сказал – Джогу-Вара ему нужен. Так это… мы подумали – чего нам, коли он сам погибели ищет. Указали гору, где Джогу-Вара живет. А он нам мельницу на ручье наладил. Только, – он замахал руками, – мы ею того… не пользуемся.

– К вам приперся какой-то имперец, прошел через ваше село и ушел дальше в горы, – так же медленно и громко продолжал Хранитель, – и ни дан Рокон, ни танас Гимтар, ни кто-либо из Хранителей про то слыхом не слыхивал. Верно?

– Так это… – совсем обреченно, переходя на шепот, ответил Эйдир, – мы ж довели его до горы-то… Где Джогу-Вара живет. Он туда и пошел. И зима близко была! Сожрал его Хозяин гор, думали все! – неожиданно выкрикнул староста.

Толпа одобрительно загудела. Хранитель вздохнул и запустил пятерню себе в волосы, приглаживая их. Он вновь повернулся к деревенскому дурачку.

– Как этот Гворф оказался там? – спросил Хродвиг Ойкона. – Почему ты стал его защищать?

– Гворф хороший, – объяснил Ойкон.

– Зачем Гворф пришел к вам? – терпеливо переспросил Хранитель.

– Брынзы хотел. На медовые орешки поменять, – пригорюнился парень.

– Расскажи: как он пришел и что было потом? – ласково попросил Ойкона Хродвиг.

– Был вечер. Мы сбили отару. Эйрик, Эйришь, Эйгдон и другие пастухи пили пиво. Смеялись громко. Я с овцами разговаривал в сторонке. Чтобы никому не мешать. А потом собаки заволновались, залаяли. Побежали в лес, но замолчали. Все за кинжалы схватились и Джогу-Вара стали вспоминать. Испугались. А из леса вышел не Джогу-Вара, а Гворф. И собаки рядом с ним хвостом виляют. Он подошел и поздоровался. Хотел брынзу на медовые орешки поменять. Орешки вкусные – я захотел попробовать и подошел. Свою брынзу поменять. Только пастухи засмеялись и сказали, что только на пиво менять будут. А Гворф и говорит: «Вкуснее воды, чем здесь, нигде в целом свете нет». И еще: «Пиво пьют только лентяи и трусы». Эйрик это услышал и за кинжал схватился. Бросился на Гворфа, а я защитил… – И парень опять уставился на свою рану, подставляя ее солнечным лучам.

– Так, – подбодрил его Хранитель. – И что потом?

– Они меня оттолкнули и стали пинать Гворфа, – пожал плечами Ойкон. – А Гворф хороший…

– А потом? – поторопил его Хранитель.

– А потом пришел Джогу-Вара и покидал всех пастухов в овраг, – в звенящей тишине закончил рассказ Ойкон. – А я испугался и домой побежал. Ночью. А мама меня спрятала. Только это я плохо помню, – и его рассеянно-смущенная улыбка вновь появилась на лице.

Молчал пустырь. Молчали дома за околицей. Молчало Великое Небо. Только мул продолжал отгонять хвостом слепней. И вдалеке слышался легкий однообразный шум, не различимый ухом ранее.

– Водяная мельница, говоришь, – размышляя вслух, сказал Хранитель, разглядывая старосту Ойдеты. – Аскод Гворф, значит… – продолжая размышлять, Хродвиг пробежался пальцами по посоху, как по флейте. – Мы идем в гости, – громко подытожил он свои размышления спустя некоторое время. – А ты, – он указал на Эйдира, – пойдешь с нами.

Толпа ахнула.

Арратой

Арратой стоял, слегка согнувшись и нависая над огромной Рабской книгой, занося в нее результаты сегодняшнего дня. Монотонность и бессмысленность этого занятия тяготили его. Труд раба-носильщика куда тяжелее, но и результат был зримым и осязаемым. Арратой вывел в книге:

«Раб, именуемый Клоп. Восемьдесят восемь бурдюков».

На своих плечах злой, резкий, несломленный Клоп вынес взятое у земли масло. Восемьдесят восемь бурдюков! Раб поднял каменное масло из подземной тьмы на свет, к свободным людям. Добытое масло могло пойти на смоление бортов корабля. Или могло быть использовано при строительстве дороги. Или стать смазкой колесницы наместника или – Пагот-шутник! – кареты самого императора! А могло оказаться и в его, Арратоя, старом, треснутом глиняном светильнике. При неровном свете которого он строка за строкой, строка за строкой вносил в вечность прожитый день.

Недавно Арратой услышал рабские побасенки о Рабской книге. Мол, у императора в покоях лежит точно такая же книга. И как только в Рабской книге Арратой вписывал очередную строку, она тут же чудесным образом появлялась в императорской книге. И тогда император мог увидеть, плохо или хорошо работал сегодня раб.

Какой-нибудь новичок, впервые слушая эту историю, обязательно интересовался: а что будет, если вечерняя запись не появится? Учетчик заболеет, или помрет, или забудет внести запись? После этого вопроса в бараке наступала тревожная тишина, и рассказчик зловещим шепотом объяснял недотепе:

– А ничего хорошего не будет. Понагонит сюда император солдат, макнут они нас в Колодец разок-другой и сожгут живьем. А на наше место мигом новых рабов поставят.

Помолчав, рассказчик пояснял глупому новичку:

– Не важно, сколько бурдюков ты поднял за день, раб. Важно, сколько в Рабской книге записали!

Вот и получалось – сам Арратой свой вечерний труд считал редкостной нудятиной, а рабы считали самым главным делом, важнее важного здесь, в Колодце.

Учетчик продолжал записывать в столбик строки, думая о своем. Он давно уже привык к такому двоемыслию.

«Вот интересно, если бы эта сказка о двух одинаковых книгах была правдой… Написать бы сейчас крупными буквами во всю страницу: «ИМПЕРАТОР, ОСЛИНАЯ ЗАДНИЦА! ДАЙ ВОЛЬНУЮ АРРАТОЮ, РАБУ КОЛОДЦА!»

Вдруг послышался скрип двери, и пламя светильника заметалось от сквозняка. Огромные тени затанцевали на стене. В его тесную комнатку в тупике галереи Старого Поста проскользнул незнакомый горец, сверкая в полумраке белками глаз.

Арратою стало нехорошо. Ноги его подкосились, в глазах потемнело, а на спину словно плеснули ледяной водой. Ко всему прочему, Арратой громко пустил ветры. Чтобы не упасть, он схватился обеими руками за каменную столешницу, на которой покоилась проклятая книга.

«Но я же просто подумал!.. Просто подумал… Я же ничего не писал…» – крутилась глупая мысль внутри головы.

Даже про себя, даже наедине не стоит называть императора ослиной задницей! Хотя бы для того, чтобы не запачкать собственные штаны!

Горец приблизился и принюхался. Брезгливо сморщился. И на хорошем имперском произнес:

– Тебе бумага, раб.

И бросил свиток на раскрытую Рабскую книгу. И ушел.

Совпадение! Совпадение! Император и его приближенные ничего не узнали о глупой крамоле! Но Пагот – воистину бог-шутник! Не упустил удобного случая повеселиться над глупым смертным! Представив, как он выглядел со стороны, Арратой нервно захихикал. А потом и вовсе рассмеялся в голос.

Что же, если где-то смеялся над ним невидимый и неслышимый Пагот, то почему бы не составить богу компанию и не повеселиться вместе? Паготу-шутнику это наверняка будет приятно!

В этой комнатке в форте Старый пост – укреплении, построенном еще во времена Старой Империи, за прошедшие столетия пролили немало слез. Слез отчаяния, боли, безысходности. Но слез смеха доселе не случалось. Отсмеявшись, Арратой выдохнул и вытер выступившие слезы. Посмотрел на лежащий свиток, потом на закрытую дверь. Развернул свиток, придавив его учетными черными и белыми камнями. И достал из-за пазухи носимый на шнурке деревянный амулет-решетку. Для амулета решетка была слишком большой и громоздкой – чуть больше ладони, – но учетчику не сильно мешала, и Арратой привык.

Странные люди, приносившие послания и забиравшие их, приходили не так уж и часто. А странным было в них то, что их лица быстро забывались Арратоем. Вот и сейчас. То ли из-за испытанного острого страха, то ли из-за этой подмеченной в свое время «странности» тайных курьеров, но лицо горца Арратой уже не мог вспомнить. Удивительно яркие белки глаз. Большой нос с горбинкой. И невысокий рост. Вот и все, что мог вспомнить о посланце учетчик. Единственное, в чем раб-соглядатай был уверен точно – что этот горец не из их команды надсмотрщиков. Тех он успел досконально изучить и запомнить.

Перестав ломать голову над странностями, Арратой углубился в расшифровку. Дело это нехитрое, но скрупулезное. Положив решетку поверх абракадабры из букв, он поставил точки над буквами, показавшимися в окошках решетки. Затем переставил решетку ниже по свитку и так дальше, пока не закончилась эта буквенная мешанина. Потом в конце свитка, на небольшом оставленном чистым месте, убористым мелким почерком записал выделенные буквы. Прочитал послание и не мешкая подпалил его, подержав над пламенем светильника. Он дождался, когда пламя подберется к пальцам, уронил свиток на пол и убедился, что огонь полностью расправился со своей добычей. Арратой растер пепел подошвой сандалии. Выполнил все так, как его когда-то обучили.

Что же, вот еще один из намеченных шагов к свободе! Неизвестный наниматель сообщал, что вскоре Арратоя переведут на строительство дороги от Колодца до Долинного тракта. Наконец-то Империя дожала горских вождей! Насколько знал Арратой, упрямые горцы не позволяли обустроить Долинный тракт по имперским дорожным правилам. Как ни объясняли им, дубинам стоеросовым, какую выгоду это принесет торговле, но если горец уперся – проще переспорить каменную стену.

В послании предписывалось обучить нового учетчика, который вскоре должен прибыть, и сдать ему дела. Написали, что вновь прибывшему велено исполнять наказы Арратоя. Также велели написать подробный отчет по количеству отпускаемых в Империю бочек с земляным маслом, о том, не видел ли он, раб-соглядатай, случаев контрабанды или сокрытия кем-либо истинного количества масла. Из тихих рассказов немногочисленных старожилов-рабов, из пьяного трепа управляющего Забиха, из содержимого кое-каких документов Арратой сделал вывод, что несколько лет назад в Колодце случился большой переполох. Приехали важные люди из столицы, поставили Старый Пост на уши, довели Забиха до икоты. В Рабскую книгу никто не лез, конечно, а вот настоящие учетные книги перетряхнули все. Искали недостачу земляного масла. Управляющий до сих пор трясся, упиваясь пьяными слезами, шептал, что еле выкрутился тогда.

Впрочем, нынешние тревоги неведомого нанимателя были напрасны – работа в Колодце налажена отлично, как арнская клепсидра в столичном храме Пагота. И никакого утаивания, никакой контрабанды. Однако от подробного отчета его это не избавляло. И от ежевечернего заполнения Рабской книги тоже. Барачные невольничьи истории о ночном чтении Книги императором, конечно, глупые побасенки для необразованных умов. Но Книга должна быть заполнена. Шутить с этим Арратой не был намерен.

Намеченный перевод должен был состояться как никогда кстати. Арратой уже начинал прикидывать, как убежать и отсюда, из самого Колодца. Выходило плохо. Колодец – место повышенного внимания Империи. Земляное масло – ценный товар, потому и охранялось соответственно. Предложить надменным горцам-надсмотрщикам скромному учетчику нечего. Те презирали рабов, а вместе с ними и всех имперцев разом. Это и немудрено: большинство рабов Колодца – бывшие имперские граждане. Все рабы Колодца говорили на имперском. И почти все рабы дрались за огрызки костей, которые потехи ради бросали горцы в толпу рабов во время своей трапезы. Граждан Империи они встречали редко, а потому плохо понимали разницу между свободным и рабом. Имперцев они считали ничтожествами, всем скопом.

Арратой много лет работал в горах: сначала купцом, теперь рабом. И потому знал, что горец горцу рознь. Горцы-надсмотрщики из племени скайдов отличались от хорошо знакомых Арратою горцев долины, как столичный житель отличается от обитателя глухого пограничья. Горцы долины, особенно нижних сел, больше походили на подданных Империи.

Там, в первом пограничном селе, жил Мадлл. О, Арратой очень надеялся, что он жил, – не заболел, не умер, не уехал. Ему очень было нужно, чтобы в Архоге, в своем доме рядом с Рыночной площадью, жил Мадлл, сын Мадра, старейшины села!

«Мадлл!» – Арратой еще раз про себя произнес это имя и вспомнил парня, переминающегося с ноги на ногу и прячущего глаза. Сын старейшины взял у купца Арратоя денег. Взял тихо и без свидетелей, дав слово, что вернет. Сумма для купца была смехотворная, а привязать к себе путами деловых отношений сына распорядителя главной ярмарки и старейшины Архоги стоило. Определенно стоило! Арратой не раздумывая дал нужную сумму. К ужасу молодого Мадлла, его стадо в горах атаковали волки, и глупые овцы разбежались. Стадо особо не пострадало, но не менее глупые пастухи разбрелись, собирая овец по окрестным склонам и оврагам. И опоздали на ярмарку ко времени приезда купца. Отдавать долг горцу было нечем. Вместо того чтобы повиниться перед родным отцом и перезанять денег, Мадлл выбрал позор перед чужеземцем.

Маддл-должник был для купца куда более полезен, чем Маддл-отдавший долг. По законам Империи человек, который не расплатился по долгам, становился рабом. Кому, как не Арратою-рабу, знать об этом! Щедрый имперский купец Арратой хлопнул парня по плечу: «Не переживай так, друг! Потом отдашь, как вернутся твои бараны!» Друг просиял. Друг воспрял. Друг проникся. Друг избежал огласки и позора и предложил спасителю побрататься, став гьердом. Арратой согласился – все, что помогает торговле, все в помощь. Они выпили совместную чашу и, глядя глаза в глаза, назвали друг друга гьердами.

Большого значения тогда этому Арратой не придал. Тем более что вскоре в его дом пришла беда и он стал рабом. И напрочь забыл об испитой чаше и о самом Мадлле – до того ли ему было!.. Однако теперь, здесь, он понял, что означало звание гьерда для горцев.

Сам погибай, а гьерда выручи – вот как кратко можно описать суть горского побратимства. В нынешнем положении для Арратоя гьерд Мадлл стал и тайным оружием, и отмычкой, что откроет для него запертую дверь. Он очень на это надеялся. Главное, чтобы Мадлл не прознал о сокровищах, которые к тому времени будут у Арратоя. Иначе бывшего купца даже сам Пагот не спасет!

Сивен Грис

Сивен Грис страдал от жары. Послеобеденный сон не принес облегчения. Журчащий рядом фонтан не дарил прохладу, а лишь усиливал раздражение. Элса, лежащая рядом, заметила, как муж дергает мокрой от пота щекой, и велела рабу принести из ледника мятной воды.

– Спасибо, дорогая, – поблагодарил жену Сивен. – Эта жара меня допечет…

– Что там дальше? – спросила Элса секретаря.

Тот поклонился.

– Новости из Арраина, светлейшие, – продолжил он зачитывать свиток.

– Да? И какие новости могут быть от рыбаков? – удивился наместник. – Пираты? Контрабандисты?

– В прошлом году вы, светлейший, повелели уменьшить провинциальный сбор для купцов, если они захотят разгрузить товар в порту Арраина… – напомнил угодливо согнувшийся секретарь.

– И что? – с недоверием спросил наместник. Он давным-давно забыл об этой затее.

– Количество желающих стало таково, что из Арны пришло повеление поставить таможенный пост…

– Отличная новость. – Настроение Сивена немного улучшилось. – Еще один таможенный пост! Слышишь, Элса! Арнский престол любит таможенные сборы! И наместников, в чьих землях они собираются!

– Но, мой господин, – согнулся раб еще ниже, – из Арны пришло только распоряжение, а денег на возведение поста…

– Как обычно, – хлопнул по ложу наместник. – Распоряжение. Но без денег. Скупердяи. Душители!

– Не переживай, Сивен. Пусть купцы строят на свои, – сказала Элса. – Поверь, они будут только рады. За возможность покрутиться рядом с таможенниками они еще и драться начнут…

– А может, съездить к морю? – спросил неожиданно Сивен, прикрыв глаза и откидываясь на кушетке. Журчание фонтана перестало раздражать, а напомнило море и юность, проведенную в Арне. Широкий спуск к морю из родительского дома и соленый ветер, щекочущий ноздри. И крик чаек! Первым, что слышал юный Грис по утрам, был крик чаек… – Наведем шороху, чаек послушаем…

– Светлейший наместник был раньше в Арраине? – ехидно поинтересовалась жена. Она прекрасно знала, что за многие годы наместничества из столицы провинции Сивен так ни разу и не выбрался. И иногда напоминала ему об этом. Как сейчас.

– Вот и побываю… – недовольно буркнул Сивен. Он сразу понял, куда клонит его женушка.

– Хорошему наместнику незачем бывать где-то лично, для того чтобы знать, как там идут дела, дорогой, – заметила Элса. – А в Арраине делать нечего – дыра дырой. Море пахнет тиной, от рыбных рынков вонь стоит такая…

– И все-то ты знаешь… – пробормотал наместник. Опять его начинание зачахло, не успев прижиться! – Как будто ты сама там была!

– Конечно, я все знаю, дорогой. И конечно, я там не была. Просто именно я читаю все эти бесконечные отчеты соглядатаев и дознатчиков, которых ты расплодил без меры, – надула губы жена.

– Элса… – просительно протянул Сивен. – Ты же знаешь – одному мне не справиться. Когда мы с триумфом вернемся в Арну, мы вместе будем стоять в парадной колеснице. Обещаю…

– Ладно, – махнула веером Элса Эттик. Она слышала эти обещания тысячи раз. И обратила свой взор на безмолвного секретаря. – С таможенным постом решили. Что дальше?

– К вам прибыл и ожидает Алиас Фугг… – сворачивая свиток, сказал секретарь.

– Подожди, – властным взмахом руки Сивен оборвал секретаря. – Запиши себе: я хочу чаек!

– Что? Дорогой! Это же вонючее, противное мясо! – запротестовала женщина.

– Ты не поняла меня, Элса. Я хочу слышать крики чаек по утрам. Пусть мне привезут живых чаек из этого занюханного Арраина! И пусть утром они орут у меня под окнами, как сумасшедшие! – Наместник даже привстал, опираясь на локоть, с кушетки. Все окружающие знали: если хозяин вдруг так резко и сильно чего-то захотел, то нужно бежать и исполнять. Иначе поротыми могут оказаться все.

– Сделаем, хозяин, – склонился в глубоком поклоне раб. – Сегодня же пошлю курьера…

– Немедленно! – проревел Сивен.

Элса с улыбкой наблюдала за выходкой мужа. Раб, пятясь спиной вперед и кланяясь, выметнулся наружу.

– Что там с этим Алиасом? – напомнила мужу Элса.

– Пусть ждет… Все-таки привез дикаренка… – проворчал наместник. – Элса, в этом году в школе будет целый выводок этих дикарей…

Она щелчком пальцев подозвала появившегося раба с холодной мятной водой. Тот с поклоном наполнил два серебряных кубка, стоящих на низеньком переносном столике.

– Ты несправедлив, – сказала женщина, сделав глоток. – Относись к ним как к будущим гражданам, как к неизбежному злу. Империя не отступает и не упускает своего.

– Вот именно! Империя не отступает! – Сивен одним махом опрокинул в себя половину кубка, с удовольствием чувствуя, как захолодело небо и горло. – И зачем возиться с этими дикарями? Взять, к примеру, горцев… Эти вонючие пастухи – воры, убийцы, разбойники – столетиями спускались с гор, убивали и грабили имперское добро. Все, до чего могли дотянуться.

– Империя загнала их обратно в горы и вышибла им зубы. Теперь наши виллы в предгорьях – самое спокойное место в провинции, – возразила Элса.

Муж и жена, наместник Сивен и его жена Элса, за долгие годы службы в провинции выстроили вокруг себя такой мир, в котором мало кто смел им возражать. Или хоть в чем-то отказывать. Может быть, именно поэтому они так любили пикироваться друг с другом? Впрочем, споря друг с другом по пустякам, в главном они выступали вместе, слитно. Решительно, не считаясь с чужими потерями и принципами. Главное – набрать как можно власти и очков перед Арной, перед партнерами из Торгового союза и вернуться в столицу. Вернуться, улучшив на порядок свое положение и достаток.

– Империя зашла в горы, заняла Колодец, шахты и написала на всех имперских картах, – наместник провел рукой в воздухе, демонстрируя воображаемую карту земель: – «Дорчариан – условно подчиненная территория». Условно подчиненная! Условно вассальная! Да над этим даже курицы в домах горцев смеются! Когда Империя зашла в горы, не нужно было выходить! Надо было раздавить этих дикарей и поставить их на колени! Обратить всех в рабов, а долину заселить гражданами!

– Ты же знаешь, дорогой: горцы не очень-то любят вставать на колени… А потери в той войне, как посчитали в Арне, были слишком велики. Вот и выбрали долгий путь…

– Долгий путь… – проворчал наместник. – К чему это все? Вот Векс Кней, доброй памятью прежний наместник, старый дурак… принял в школу сыночка местного горского вождя. Отмыл его от овечьего навоза. Научил высокой речи, отучил пердеть за столом… – Элса возмущенно фыркнула. – И что? Каков был итог и какова благодарность?

– Эндир Законник вырос. И свалил Векса Кнея, затеяв интригу с виллой наместника в горах, – отметила Элса. Эту историю она знала лучше своего мужа. – И не сгущай краски, дорогой. Горцы не такие уж дикари и не пускают ветры за столом…

– А вот и проверим! – воодушевился Сивен. – К нам же прибыл очередной маленький сыночек рекса…

Наместник повернулся к безмолвной статуе раба-привратника.

– Зови сюда Алиаса, – велел он.

Вскоре во дворе появился Алиас Фугг. Беглым взглядом наместник окинул фигуру чиновника, отметил минимум украшений, парадную одежду и наспех вычищенный плащ, который Алиас по столичной моде накинул на левую руку.

«Поклонился глубже, чем мог бы. Выражение лица предупредительное. Весь вид говорит, что сразу же с дороги без проволочек явился ко мне. Хотя мог этого и не делать. Выучка Векса Кнея, пусть ему там не икается и будет легок путь», – подумал Сивен.

– Здравствуй, Алиас! – приветствовал его хозяин дома. – Как дорога?

– Здравствуй, светлейший наместник Сивен Грис! – громко сказал Алиас и поклонился. – Здравствуй, светлейшая Элса Эттик, – и вновь поклон. Чуть менее глубокий. – Благодарю за заботу, светлейший! Путь легок, хвала Паготу!

– Привез наконец наследника рекса? – без долгих церемоний спросил Сивен.

– Мы вышли вместе из Перекрестка. Я обогнал их, светлейший, чтобы доставить тебе последние вести…

– Ты что, посмел оставить мальчишку одного? – изумился наместник.

– Никак нет, наместник! – воскликнул Алиас, кланяясь и прижимая руки к груди. – Я оставил своих людей и специально привлек два разъезда дорожной стражи!

– Два разъезда… Зачем столько воинов? – проворчал Сивен.

– Дело в том, светлейший, что на нас напали ранним утром…

– Что?! – проревел наместник, подняв с ложа свое тучное тело. – Напали? На моей земле? Кто посмел?

– Это было еще на землях Дорчариан, – поспешно ответил Алиас, выставив руки вперед. – Я тут же отослал голубя с донесением.

Сивен Грис посмотрел на жену.

– Было что-то такое, – тихо произнесла Элса, кивнув с задумчивым видом, накручивая прядь на палец. – Никто не пострадал, и я не стала…

– Ну… раз никто не пострадал, – Сивен быстро успокоился и улегся обратно. – Ты установил, кто напал на мальчишку?

– Это были гворча, светлейший, – согнулся в поклоне Алиас. – И напали они не только на наследника, но и на меня. – Он метнул цепкий взгляд на наместника и тут же спрятал глаза, кланяясь.

– Что за гворча? – поинтересовался Сивен.

– О! Это предатели. Эндир Законник изгнал их из гор три десятилетия назад. Все думали, что никого из них не осталось… Даже и имя их уже стали забывать.

– Значит, они подкараулили наследника и неожиданно ударили? Спустя столько лет? Хитро… – протянул Сивен. – Кстати, что там у мальчишки с ногами? Неужели ты везешь мне калеку, Алиас? Что я буду с ним делать?

– Меня уверили, что наши врачеватели поставят его на ноги… – Тон Голоса Империи был сама предупредительность.

– А если ты ошибся? – холодно спросил наместник. – Ты что, не мог признать калеку недееспособным и притащить мне другого, полноценного наследника? Кому нужен порченый товар?

– Своей властью и наделенными Арнской канцелярией полномочиями я по мере своих скромных сил стараюсь, чтобы мудрость имперских законов пересилила горские обычаи. И мне это удается. Олтер, сын Рокона, рекса земель Дорчариан, является законным наследником, как объяснили мне. И, согласно букве древнего соглашения между Империей и Дорчариан, он отправился в Школу наместника. – Алиас вновь глубоко поклонился. И, разгибаясь, добавил: – Они признают и чтут наши законы, светлейший.

– Понятно, понятно… – раздраженно выбил дробь пальцами по краю ложа наместник. – Буква закона соблюдена – а мне что с того? Лучше бы эти гворча прибили того калеку… – в сердцах добавил Сивен.

– Боюсь, что если бы это случилось, то последствия тебе, сиятельнейший, не понравились бы, – ответил Алиас Фугг. И забыл поклониться.

– Что это значит?.. – опешил наместник. Он переглянулся с Элсой. У нее тоже был недоумевающий вид.

– Нынешний Рекс Рокон не обучался в Империи, потому что его отец Эндир Законник опять нашел лазейку в законе. В этом законе сказано, что если наследник один на весь род, то рекс имеет право не отсылать единственного сына в Империю, а может оставить при себе, – пояснил Голос Империи. – Именно поэтому у рекса Эндира был один сын, а его брат Гимтар так и остался бездетным.

– А ты неплохо изучил все эти горские штуки… – прищурившись, процедил наместник. – И почему я узнаю об этом только сейчас?

– Я исправно докладываю в Арнскую канцелярию. – Вот теперь поклон не был пропущен. – Видимо, они что-то напутали и не уведомили канцелярию наместника…

– То есть, – приняла участие в разговоре Элса, – если бы этого безногого наследника убили… то его здоровый брат стал бы единственным наследником? Которого мы бы никогда не заполучили?

В ответ Алиас Фугг еще раз глубоко поклонился. Муж с женой в очередной раз переглянулись.

– Как прибудет, определим его в Провинциальный госпиталь, – отрезал наместник. – Пусть лечат. Пусть Влик хоть на пупе извернется, а поставит сопляка на ноги. Не хочу видеть под крышей школы калеку.

– Но не будет ли оскорблением рекса горцев… – начала было Элса.

– Плевать! – Сивена уже несло. Он хлопнул ладонью по деревянному столику. – Мне плевать, что возомнили о себе вонючие козопасы!

– Хорошо, – задумчиво сказала Элса. – Пусть будет госпиталь. Я пошлю туда Тумму.

– Тумму?! – выкрикнул наместник. – Нашу игрушку?..

– Он посмотрит, что с мальчиком. И поможет, – кивнула Элса, не обращая внимания на то, что супруг брызгает слюной.

– Я что, должен лечить дикаренка и носиться вокруг него, как вокруг стеклянного кубка, из которого пил император?! – заорал Сивен Грис.

– Не стоит без нужды поминать императора, – мило улыбнулась Элса и обратилась к стоящему в ожидании Голосу Империи: – Спасибо, Алиас. Ты можешь идти.

– Наместник?.. – поклонился Алиас Фугг.

– Пошел прочь! – рыкнул Сивен и заорал: – Вина! Принесет мне в этом доме кто-нибудь вина?!

Едва стих стук сандалий Алиаса, как Сивен обессиленно откинулся на ложе и простонал:

– Проклятье…

– Наглец, – сказала Элса.

– Конечно, наглец! Безродный выскочка! Ты глянь на него – он уже скорее козопас, чем гражданин… Тоже мне, Голос Империи! И тычет, сука, мне своей Арнской канцелярией! Мол, у него свое начальство! Как будто не моей подписью утверждалось его назначение! Выродок! – вновь начал бушевать Сивен.

Прибежали слуги и принесли разом пять кувшинов вина. Сразу нескольких сортов, боясь не угадать. Не глядя, Сивен схватил ближний и присосался к нему, походя пнув в живот раба, чтоб убирался. Запрокинув голову, он жадно пил вино, не обращая внимания на струю, которая лилась ему на грудь.

– Наглец – это ты, Сивен Грис! – холодно сказала Элса.

Наместник закашлялся, вино пошло не в то горло, и он вылил почти половину кувшина на себя.

– Ты что, думал, я не узнаю? – продолжила женщина, с презрением глядя на мокрое жирное тело супруга. – Что такое должно было случиться, чтобы наместник поднял свою толстую, набитую дерьмом задницу, дошел до архивариуса и велел ему лично нести на стол все утренние, дневные и вечерние сообщения с голубятни? Говорили, что ты порывался забраться на башню архива, к этому выжившему из ума голубятнику. И все это именно в тот день, когда состоялось нападение?

Супруг затравленно посмотрел на разъяренную супругу. Мало кто знал, но когда-то именно деньги ее семьи, почтенного рода Эттик, позволили ему стать наместником. А когда Элса Эттик находилась в таком состоянии, почему-то первым делом вспоминалось это.

– А за месяц до этого я рассказала тебе, как разъезд дорожной стражи поймал во время налета на караван оборвышей-горцев. Племя гворча… Которых, как я позднее узнала, таинственным образом отпустили…

Элса встала с ложа и потянулась. Сивен тоже начал подниматься, но жена неожиданно сильным толчком ладони в грудь опрокинула его обратно.

– О чем ты вообще думал?

– Алиас Фугг – не мой человек, – тонким голосом сказал Сивен. – Он до сих пор верен Вексу Кнею, хотя того давно уже съели черви. Он не подчиняется мне! Он не человек Торгового союза, но и Лиге меча он не служит! Я не знаю, чего от него ждать! Я нанял этих гворча и направил туда…

– Сам? – спросила Элса.

– Через брата… У него есть люди, – замотал головой Сивен. – Все должны были решить, что это горские дела, а имперского чиновника убили случайно. Я думал убрать Алиаса, прибить калеку, получить здорового наследника и стребовать чего-нибудь с рекса Рокона за убийство Голоса!

– Ты плохо думал. – Остренький ноготок уперся в красную от вина мокрую щеку Сивена.

– Так ты все знала! – воскликнул Сивен, защищаясь. – И ничего не сделала, не остановила!

– Не остановила, – кивнула супруга. Она задумчиво чертила что-то ноготком на щеке Сивена. Тот боялся пошелохнуться. – Этот дурацкий закон о единственном наследнике для меня тоже стал неожиданностью. А твой план был неплох, – неожиданно сказала Элса, забирая из ослабевшей руки супруга ополовиненный кувшин и ставя его на столик.

– У меня нет своих людей в горах, а здесь я могу достать этого выскочку… – прошептал Сивен, наблюдая, как Элса снимает через голову свое легкое одеяние.

Та отбросила одежду и провела руками по своему обнаженному телу. Сивен громко сглотнул.

– У тебя есть люди в горах, светлейший, – промурлыкала Элса, протягивая руку к кувшину с вином, – просто ты о них не знаешь, – улыбнулась она.

– Вот только горцы гворча теперь не отстанут от мальчика, – жарко зашептала женщина, залезая на ложе к Сивену и усаживаясь на того верхом. Она подняла кувшин и вылила его себе на грудь. Отбросив пустой кувшин, она провела руками по затвердевшим соскам и сказала, склоняясь: – Горцы – они такие… Неутомимые, горячие.

И долгим поцелуем прильнула к губам Сивена.

Глава 10

Олтер

Въезд в город начался со скандала. Точнее, с череды скандалов. У ворот города нас ждал раб. Напомаженный, ухоженный, в дорогой одежде раб-распорядитель наместника провинции.

– Кейлокк!.. – процедил через губу Йолташ, увидев встречающего. И сплюнул наземь. На языке дорча «кейлокк» означало «петух».

Кейлокк низко, но с достоинством поклонился и торжественно сообщил, что сиятельнейший наместник Сивен Грис повелевает мне ехать прямиком в Провинциальный госпиталь. Он выражает свою уверенность, что лучшие имперские врачеватели помогут наследнику верного союзника Империи, рекса земель Дорчариан, как можно быстрее исцелиться.

Остах шипел, как рассерженный кот, а я все не мог понять почему. Я дождался удобного момента и спросил:

– Что не так, Остах?

– Что не так?.. – переспросил дядька, белый от ярости. – Прислать на встречу наследника рекса – раба, этого разнаряженного петуха!

– Что, наместник лично должен был…

– Нет, – оборвал меня Остах. – Лично – нет. Но встречай нас воинский караул… или даже самый занюханный чиновник… Чиновник – часть Империи! – взорвался Остах. Хорошо, что говорили мы на дорча и в моей арендованной закрытой повозке. – А раб – это всего лишь раб!

– Так это что, оскорбление? – уточнил я.

– Намеренное. Неприкрытое. Тяжелое оскорбление, – сжимая кулаки, процедил Остах.

Меня, признаться честно, эти церемониально-статусные игры не занимали. Мне хватило и почетного караула, выделенного нам Алиасом Фуггом. Мы промчались по провинции вихрем, не заезжая в города, ночуя в придорожных постоялых дворах. Дорожная стража древками коротких копий и лошадиными крупами пробивала нам дорогу. Раздавая тумаки и скидывая телеги в придорожную канаву, мы безостановочно двигались к столице провинции, Атриану.

Трясясь в закрытом тарантасе, я с ностальгией вспоминал свою маленькую скрипучую арбу, неспешную езду по предгорьям, аллеи грецких орехов вдоль дороги, аккуратные постройки вилл с черепичными кровлями, сменяющие друг друга. А в комфортабельной роскошной повозке, сопровождаемый почетным эскортом, я чувствовал себя пленником. Почетным пленником.

Поэтому гнев Остаха я понимал, но не разделял. Хотя звоночек прозвенел. И наместник, которого я еще даже не успел увидеть, мне уже не нравился.

Правда, после прибытия в госпиталь Остах немного остыл. Во внутреннем просторном дворе, на площади у фонтана, нас встречало руководство госпиталя, толпа врачевателей и обслуживающий персонал. Увидев такое, Остах даже перестал ругаться. Но ненадолго. Выяснилось, что палата выделена лишь для пациента, а мест для сопровождающих меня лиц – Остаха, братьев Барата и Йолташа, старого Ллуга и прочих – не предусматривалось. Для подобных случаев предлагалась гостиница при госпитале.

Остах кипел, шипел и ругался на чем свет стоит. Ругался он, согласно легенде, на дорча. Врачеватели и Влик, глава госпиталя, внимательно его слушали, поглядывая на госпитальную стражу – обычных имперских вояк, приписанных к лечебному заведению. Поняв, что с его легендой о незнании имперского он здесь бесполезен, Остах плюнул на конспирацию и, коверкая слова безобразным горским акцентом, поинтересовался: кто будет отвечать за безопасность малолетнего наследника рекса? Знают ли они, что у наследника много врагов и на него совсем недавно покушались? И готовы ли врачеватели и глава госпиталя стать возможными зачинщиками войны между нашими народами?

«Наследника абыдэт – плохо! Рэкс рассердытся! Головы рэзать-рэзат будэт!»

Глава госпиталя побледнел и зачинщиком войны становиться не захотел. Перспектива отрезанной головы кругленького колобка Влика также не обрадовала. Он повернулся к прибывшему с нами распорядителю. Бедняга Кейлокк никаких инструкций на такой случай не имел и также оказался не готов к подобному разговору. Госпитальная стража держалась устава и в переговоры не лезла. Мои горцы обстановку не накаляли, но всем своим видом показывали, что по щелчку пальцев наследника разнесут здесь все; только каменная пыль столбом стоять будет.

В итоге решили, что наследнику рекса без сопровождающего никак нельзя – «Рэкс абидэтся, головы рэзат будэт!». Сопровождающим стал, естественно, сам дядька.

Следующим раундом переговоров стал Кайхур. Оставлять его кому-либо на попечение я не хотел. Да и привязался к нему. Постоянный объект наблюдения, – его смешные неуклюжие движения, потягивания, зевания – все это занимало меня и отвлекало от дурных мыслей. Отличный подарок, как оказалось, сделал мне Буддал! Чутье не подвело купца – угодил так угодил!

Влик категорично заявил, что никаких животных в стенах госпиталя он не потерпит. Улыбчивый угодливый пухлый колобок куда-то исчез, став неуступчивым имперским чиновником высокого ранга. Не положено, и все тут. Прекрасно помня античную формулу «Что позволено Юпитеру, то не позволено всем прочим товарищам», я заупрямился. А что? Мне десять лет, я сын единоличного правителя страны, который несогласным головы режет запросто – могу я в таком возрасте и статусе упереться? Могу. Вот я и уперся. Мои люди, поддерживая сына своего вождя, как-то опасно завозились и начали переговариваться на своем непонятном языке, недобро посматривая на работников госпиталя.

Кайхура я таким образом отвоевал. И теперь я, Остах и Кайхур занимали маленькую глухую комнату в конце госпитального коридора. Дверь рядом вела из коридора во внутренний двор с садом, фонтанами и каменными скамьями. Из этого двора можно попасть во все галереи и анфилады госпиталя. А также в гостиницу при госпитале. Формально она к госпиталю не относилась, но по факту располагалась не только на одной земле с госпиталем, но и находилась в одном архитектурном ансамбле. Законный дополнительный способ изъятия денег у больных и их семей, как я с ходу понял по своему прошлому опыту.

Денежный вопрос меня живо интересовал, и я завел разговор об этом с Остахом. Проживание моей немаленькой, как оказалось, свиты в гостинице влетало нам в копеечку, как я понял. И это было еще одной причиной острого недовольства дядьки.

– Остах, – спросил я, – а сколько вообще денег выделил нам отец на пребывание?

– Когда Гимтар отвалил мне такую прорву денег, я думал, что вполне достаточно. Помню, как мне с твоим дедом, пусть будет легок его путь, приходилось изворачиваться, чтобы не клянчить деньги у Векса. Хотя и ему, и тебе полагается от Империи небольшой пансион. Но когда Эндир учился здесь, денег постоянно не хватало. Поначалу… По нам виселица плакала за некоторые делишки. Если б поймали – и титул наследника не помог бы, – хохотнул Остах. И тут же посерьезнел. – Тебе этой участи никто не хочет, вот Рокон и расщедрился. Правда, глядя на плату в этом клоповнике при госпитале, я начинаю сомневаться, протянем ли мы год на эти деньги. Даже вместе с имперским пансионом…

– Ты что, вместе с Эндиром грабежом занимался? – спросил я заинтересованно.

– И не только, – хмыкнул дядька. – Но знать тебе об этом незачем. Если срочно понадобится, я знаю, как достать денег. Мы с Гимтаром обговорили.

– Что обговорили, это замечательно. Запасной вариант еще никому жить не мешал, – продолжил я. Остах только скривился, выслушивая подобное от своего десятилетнего воспитанника. Но смолчал. – Вы как высчитывали сумму годового содержания? Брали цены в среднем…

– Ради Отца Глубин, парень, ты можешь говорить попроще? Ты сам себя слышишь? Только-только научился задницу себе вытирать… – не выдержав, взмолился Остах. – Годовое содержание… Я ж головой поеду, тебя слушая…

«Десять лет! – одернул я себя. – Десять чертовых лет!»

– Привыкай, – улыбнулся я. – Это же я только с тобой такой – настоящий.

Остах тяжело вздохнул и принялся объяснять мне, что к чему.

– На время обучения наследника берет под свое покровительство Империя. А точнее, наместник провинции. Плата за обучение, крыша над головой наследника и его свиты, еда – все за счет Империи. Из этого мы и исходили. Госпиталь в наши планы не входил. Эта проклятая гостиница сосет из нас деньги, как здоровенный комар размером с кролика.

Кайхур услышал свое имя и поднял уши торчком. Я погладил его, и он опустил голову обратно мне на грудь. Повозился слегка и опять задремал, счастливец.

– Надо было не отдавать деньги купцу, – Остах не удержался, чтобы не напомнить мне о моей – как он считал – ошибке.

– Ты доверяешь Буддалу? – устало спросил я, не желая продолжать уже законченный для меня разговор.

– Доверяю. Он ведет торговлю в наших горах, и ему незачем обманывать. Тем более в таких пустяках. Тем более нас.

«Тем более в таких пустяках, – мысленно согласился я с Остахом. – При всем своем жизненном опыте ты, Остах, в вопросах ведения бизнеса как был контрабандистом, так им и остался».

После того как Остах выбил из Буддала отличную цену на копорский чай, я досушил его в дикой спешке, и мы передали мешок с молодым чаем купцу. Чай был хорошо просушен и с каждым днем теперь становился только лучше. Если его правильно хранить, конечно. Впрочем, об условиях хранения купца известили особо. Он покивал и поблагодарил, обязуясь хранить чай так, чтобы вкус не изменился.

Я держал в руках деньги. Свои деньги, полученные за первый товар, который я смог реализовать в новой жизни. Посмотрел на Остаха. Он со смешанными чувствами глядел на меня, поблескивая глазами.

– Дядька Остах, а это много?

– Для кого как, – пожал плечами Остах. – Для него, – и он мотнул головой в сторону Барата, расседлывающего лошадей, – очень много. Живых денег горец в своей жизни мало видит. Столько он наемником за месяц заработает. Если жив останется. Для бывшего контрабандиста Остаха – это неплохой куш, который, впрочем, особого риска не стоит. Для бывшего танаса дана Эндира, пусть и тайного, – это мелочь, которую, впрочем, можно прибрать к рукам. Если за это тебе не сунут в печень кинжал, конечно.

– Понимаю, – кивнул я, – для десятилетнего мальчика целое состояние, а для наследника дана – вроде как и не очень.

– Верно говоришь, – кивнул Остах. – Хотя и для малолетнего наследника – немаленькие деньги.

«Немаленькие деньги…» – да я собирался вскоре зарабатывать в десятки, сотни раз больше. Планов у меня было много.

Потом, поздно вечером, я лежал в своем новом первоклассном тарантасе, который мы вынужденно арендовали на Перекрестке. Это Голос Империи настоял, чем-то ему моя скромная арба не понравилась.

«Чтобы честь наследника не умалять, необходимо сменить арбу», – объяснил нам покидающий нас Алиас Фугг. Спорить с ним в таких мелочах не стали – аренда выходила не такой уж дорогой. А арбу оставили на Перекрестке – кто-нибудь из наших по дороге назад заберет, всего и делов.

На постоялом дворе я не смог заставить себя ночевать – запах горелого жира и прелого сена на полу, следы давленых клопов на стенах в спальне… Я предпочел разместиться в своем первоклассном средстве передвижения. Зря, что ли, за аренду деньги платим!

Выслушав мои доводы, Остах только кивнул и бросил коротко: «Клоповник», – после чего вместе с братьями сноровисто переоборудовал средство передвижения в место ночлега. Сундуки внутри повозки удобно сдвинулись, а поверх них как влитой лег мой испытанный тюфяк. Места хватило на двоих, а если считать Кайхура, то и на троих. Сейчас, когда на двор опустилась ночная темень, я заново проживал события текущего дня и мял в руках тяжесть набитого кожаного кошеля.

Тяжело дышали где-то рядом волы, фыркали лошади, изредка хлопала крыльями домашняя птица. Ровно сопел спящий рядом Остах. Скрипела плохо прикрытая ставня. На фоне звездного неба то и дело мелькали силуэты летучих мышей. Недалеко чирикала какая-то неугомонная птичка.

Впрочем, и среди людей на постоялом дворе нашлась своя ночная птаха. Кто-то зажег огонь. Я посмотрел на робкое пламя светильника в окне. Стояла глубокая ночь, и осветившийся оконный проем не мог не привлечь мое внимание.

За деревянный стол, стоящий у окна, сел человек. Я пригляделся и узнал одного из людей купца. Обычно он помогал расставлять шатер и увязывать тюки. Сейчас помощник купца занимался куда более интеллектуальной работой. Развернув длинный свиток и прижав его к столешнице, он достал из-за пазухи какой-то деревянный амулет. Затем положил его поверх свитка и начал работать с текстом. Смысл манипуляций полуночника вначале ускользал от меня. Однако потом я присмотрелся и разглядел, что собой представляет амулет.

В голове всплыл эпизод из детства. Того, ушедшего детства. На последнем развороте детского журнала, где обычно находились кроссворды и всякие головоломки, разместили задание: попробовать расшифровать текст. Текст представлял собой нечитаемую мешанину букв. Моему детскому уму было не под силу разглядеть в этом буквенном хаосе скрытую закономерность и порядок. Впрочем, как и большинству юных читателей. Мама с папой с заданием тоже не справились.

Заинтересованному читателю журнала предлагалось аккуратно вырезать нарисованную рядом решетку, разукрашенную под дерево. В пояснении указывалось, что эта решетка – ключ и разгадка. Аккуратно вырезав решетку – сложнее всего оказалось вырезать маленькие окошки в ней, – я положил ее поверх загадки. В окошках стал различим невидимый ранее текст. Потом я встречал описание подобного у Конан Дойля. Гениальному Шерлоку Холмсу, впрочем, никакая табличка-решетка для дешифровки текста не понадобилась. На то он и гениальный сыщик!

Кто бы мог подумать, что в этом мире используется что-то подобное!

«Молодец, Буддал, – подумал я тогда. – Умеет же человек наладить дело! Сам спит, а служба идет – слуга разбирает корреспонденцию».

Мысль о том, что корпящий в неровном свете ночника человек работает вовсе не по указанию купца, в мою голову почему-то не пришла. Глядя на то, как добросовестно трудится работник Буддала, я и принял решение. И заснул спокойно, положив тяжелый кошель под голову. Уже окончательно проваливаясь в сон, я поймал мысль о том, что надо бы сообщить Гимтару об увиденном. Кто знает, с кем ведет шифрованное общение купец? Может, кого из наших зажиточных жителей долины подбивает на что-нибудь незаконное? На что пойдет в поисках инсайдерской информации купец? С этой мыслью я и заснул, а поутру навалились новые дела, и желание поделиться с Гимтаром увиденным ночью забылось.

– Держи. – Я протянул кошель Остаху. – Отдай их обратно Буддалу. Пусть примет как долю в сделках. А через полгода-год вернет на десять – двадцать монет больше. Ты уж сам определи на сколько, – велел я Остаху. – И с остальными выручками от продажи чая будем пока поступать так же.

К этому времени очередная порция копорского чая уже проходила этап ферментации. На сей раз мы набрали сырья побольше, а к процессу подключился Йолташ. Занятие по скручиванию листьев он считал ниже своего воинского достоинства, но перечить ни мне, ни стоящему за моей спиной Остаху не стал.

Дядька потоптался, взвешивая в руках кошель, и пробурчал:

– Да кто ж от денег отказывается? Зачем возвращать-то?

И вот тогда-то я его впервые и спросил:

– Ты Буддалу доверяешь? Ты же вел с ним дела.

– Дела вел, – неохотно подтвердил Остах.

– Обман с его стороны когда-нибудь был? – продолжил расспрос я.

– Нет, – был вынужден признать Остах.

– И зачем тогда деньгам мертвым грузом лежать?

Итогом нашего короткого разговора стали уверения Остаха в том, что с нами Буддалу ссориться не с руки. Что и требовалось доказать, – кто же будет плевать в колодец, из которого пьешь, и чинить раздор с сыном правителя, в чьих землях торгуешь?

И вот теперь, когда непредвиденные расходы стали угрожать той сумме, что была выделена Остаху на год, наставник стал проявлять беспокойство.

– Мы можем недалеко найти жилье дешевле? – поинтересовался я.

– Можем, – кивнул Остах, – но нам никто его не сдаст. Свободное жилье – только для свободных. Для граждан Империи. Для чужеземцев – только постоялые дворы и гостиницы. Или приглашения – для таких важных людей, как ты, – подтрунивая, добавил он.

– Ладно, – решил я, – не будем беспокоиться раньше времени. В крайнем случае выручку за следующую партию чая оставим себе. Буддал готов у нас ее купить?

– Пританцовывает от нетерпения. Думаю, может, цену набавить?

– Не жадничай. Цена и так неплоха. Главное, чтобы нас не поймали и не раскрыли, из чего и как мы чай делаем.

– Йолташ и Барат болтать не будут, а больше никто и не знает… – задумчиво произнес Остах. – Но при сборе надо быть поосмотрительнее, ты прав. Кто-то увидит, потом доложит…

– Вот-вот. Я бы и так не рассчитывал, что секрет продержится сколь-нибудь долго, но сливки мы должны успеть снять. А потом что-нибудь другое придумаем… Кстати, о придумках! – вспомнил я и вскинулся. – Мне нужен кто-то, кто работает с маленькими деталями или механизмами. Есть здесь такой?

– Зачем тебе? – недоверчиво спросил Остах.

– Мне уже надоело, что вы таскаете меня на руках, как дите малое. А местные врачеватели – коновалы. Им только лошадей лечить. – Я в сердцах ударил по кушетке кулаком.

Это было печально признавать и совсем не хотелось об этом думать, чтобы не взвыть от тоски, но надежда на высокую медицину Империи оказалась напрасной. Местные эскулапы пичкали меня какими-то таблетками, пахнущими травами, но оставляющими на языке металлический привкус. Почувствовав единожды этот привкус, таблетки я перестал принимать. Станется с них ртуть или мышьяк со свинцом добавить… нет уж, спасибо.

Кроме того, мне прописали лечебные ванны. Лечебные ванны из нефти. Из нефти, блин!.. От них отказаться уже не было ни малейшей возможности – если таблетки я просто выплевывал незаметно, то от такой процедуры как откажешься? Меня выносил Барат или Йолташ во двор госпиталя. Недалеко от фонтанов располагался целый ряд мраморных ванн-купален под открытым небом. В них и наливали нефть. Меня раздевали – долго ли скинуть тунику – и опускали в ванну. По самую шею. Рядом нежились дородные и важные имперцы. Процедура, как я понял, стоила баснословных денег. Слава Паготу, никто из этих толстосумов не пытался со мной разговаривать – то ли знали, кто я, то ли считали ниже своего достоинства начинать первыми беседу с малолеткой. А я и не напрашивался. Я кто? Правильно – дикарь. Много вы видели вежливых дикарей? То-то и оно. Вежливости меня еще только будут учить, в школе. Только сперва должны на ноги поставить, в чем я очень сомневался.

– Обещали, что скоро наместник тебе какого-то Тумму пришлет. Говорят, он чудеса своими руками делает… – успокаивая, произнес Остах, дотрагиваясь до моего плеча.

Ненавижу, когда меня жалеют и успокаивают! Сбросив его руку, я продолжил:

– Когда придет этот Тумма, тогда и посмотрим! А пока – мне надоело, что меня носят на руках! – уже не скрывая раздражения, громко заявил я. – Хочу, чтобы местный мастер приделал к ножкам стула колеса. Пусть меня Барат лучше возит. Это, по крайней мере, не так унизительно!

– Колеса к стулу? – удивился Остах. – Не представляю себе подобное…

– А и не нужно представлять, – отрезал я. – Найди мне мастера, Остах. Пожалуйста, – добавил я после короткой паузы, чтобы сгладить резкость.

– А чего его искать? – пожал плечами Остах. Обижаться он и не думал. – Колесник нам нужен. Раз колеса прилаживать будем.

«Вот как все просто: если колеса нужны – ищем колесника. А кого искать будем, если мне здоровые ноги нужны? Ножника? Ножнеца?»

К мастерской колесника меня несли в паланкине. Может, дядька придумал этот хитрый ход, чтобы отвлечь мое внимание от задуманного? Не знаю, сколько стоила эта услуга, но мне не понравилось. Шли ребята в ногу, ступали аккуратно. Паланкин двигался ровно и почти не раскачивался. Но в роли эксплуататора я чувствовал себя паршиво.

Колесная мастерская оказалась немаленьким предприятием – под открытым небом трудилось с пару десятков человек. Впрочем, каких-либо подробностей увидеть не удалось. Рабочее пространство заднего двора я увидел мельком, когда вошел хозяин лавки. Взметнувшаяся при входе хозяина занавеска на миг приоткрыла панораму и тут же вернулась на свое место.

– Что угодно господину? – поклонился мастер нам всем разом. Находчивый! Вышел из трудной ситуации: поди разберись, кто из нас главнее? Я сидел на каменной лавке, что была обустроена вдоль стены. По правую руку от меня стояли Барат с Йолташем, а по левую – Остах. Все взрослые были одеты в традиционный горский наряд, лишь я один был хоть немного похож туникой на римского гражданина. Но представить, что заказчиком будет малолетний мальчик, колесник просто не мог. Вот и поклонился всем четверым.

– Колеса! – немилосердно коверкая имперский язык, ответил Остах.

– У вас сломалось колесо? – поинтересовался колесник. – Мне нужно посмотреть на старое, чтобы сделать такое же… – с сомнением ответил колесник. Сомнения его были очевидны – он не был уверен, что горец поймет, о чем ему говорят. Но горец понял.

– Не старое! – Остах поднял указательный палец. – Новое. Мой господин, – и Остах обозначил почтительный кивок в мою сторону, – лечится. Госпиталь! Хочэт стул на колесах.

Мастер осторожно переспросил:

– Стул… на колесах? Но зачем, мой господин?

– Нэ носить на руках! Ездит на стулэ! – начал горячиться Остах.

– Но ведь господина принесли в чудесном паланкине… – не понимая, чего от него хотят, развел руками колесник.

– У нас в горах, – вступил в разговор я, выпятив подбородок и развернув плечи, – воинов не носят на руках. И на этих ваших… па-лан-кинах тоже не носят. Я хочу кресло на колесах! Чтоб ездило! – припечатал я.

У мастера что-то щелкнуло в мозгу, и лицо просветлело.

– Господин хочет игрушку. Недавно я сделал игрушечную колесницу… только не знаю, кого запрячь…

– Мне не нужна игрушечная колесница! Мне не нужны игрушки! – начал я стучать по скамье.

– Господин не так меня понял! – всплеснул руками мастер. – Мы научились делать маленькие колеса! Дело в том, что чем меньше колесо, тем сложнее согнуть обод, и мы…

– Короче! – не выдержав, рявкнул Остах, забывая притворяться и коверкать имперский. – Маленький стул для господина. Чтобы ездил на колесах. Сделаете?

– Сделаем! – твердо ответил мастер, уверенный в успехе. – Не стул, кресло.

Остах важно кивнул и достал кошель. Кинув на прилавок пару монет, он сказал:

– Завтра придем.

Колесник хотел возразить, но, заметив внимательные взгляды горцев, шумно сглотнул и склонился в поклоне:

– Завтра после полудня…

– Хорошо, – бросил ему Остах, разворачиваясь. Меня посадили в паланкин, и мы двинулись к госпиталю.

Приоткрыв занавеси паланкина, я не удержался и крикнул мастеру колесных дел:

– Собаку. Запрягите собаку! В маленькую колесницу!..

В госпитале нас уже ждали. Прибыл знаменитый Тумма, на чьи волшебные руки возлагались большие надежды. Тумма производил впечатление. Ему даже делать для этого ничего не приходилось. Здоровенный чернокожий детина – больше него из виденных мною был только Тарх по прозвищу Бык, друг отца. В отличие от Тарха, рельефность мышц у Туммы была потрясающая. Ходил он в легкой белой жилетке и коротких, до колен, штанах, поэтому все окружающие могли оценить его фигуру. Но главным было не это. Левую щеку пересекал неровный розовый застарелый шрам, который прятался под широкой ярко-зеленой повязкой, скрывающей оба глаза. Тумма был слеп.

Увидев его, сидящего в тени на каменной скамье у госпитального здания, мои спутники невольно опередили паланкин и закрыли меня собой. Услышав шум, гигант повернулся в нашу сторону и прогудел:

– Наследник Олтер?

– Да… – пропищал я. По сравнении с гулким басом Туммы собственный голос показался мне комариным писком.

– Меня зовут Тумма, господин, – сказал он, поднимаясь во весь свой внушительный рост. Мне даже показалось, что он чуть выше Тарха. – Светлейший Сивен Грис приказал мне помочь тебе.

Я дернул сзади за рубаху стоящего столбом впереди меня Барата. Он очнулся, убрал руку с кинжала и обернулся ко мне.

– Куда нам идти? – спросил я.

– Идите за мной, – заторопился сопровождающий нас госпитальный раб и двинулся вдоль стены.

Барат привычно подхватил меня на руки и последовал за санитаром. Пользуясь своим положением, я обнял Барата за шею и наблюдал за Туммой. Тот легко, словно танцуя, поднялся и двинулся за нами. Никакого поводыря при нем не было. И никакой неуверенности в движениях я не заметил, напротив – упругая походка сильного энергичного человека. Я присмотрелся и заметил, что Тумма слегка наклоняет голову набок. Видимо, так ему удобнее прислушиваться к идущим впереди спутникам.

Тем временем мы пришли в просторное светлое госпитальное помещение с высоким топчаном.

– Нужно раздеть господина и положить лицом вниз. Вот валик под лоб, – кланяясь, объяснил нам раб. И покинул комнату, прежде чем в нее вошел Тумма.

Зайдя, гигант стал растирать и разминать свои запястья, ладони и пальцы рук.

– Не нужно меня бояться. Я не причиню маленькому господину вреда, – не прекращая разминки, сказал он.

– Кто тебя боится-то?.. – проворчал Остах, накидывая на меня простыню, пока Тумма готовился.

Я, уже готовый к процедурам, лежал на топчане. От волнения и важности момента Остах опять напрочь забыл об акценте.

– Он, – здоровяк ткнул пальцем себе за спину в угол, где стоял Йолташ. – И он, – указал подбородком на место слева, где находился Барат. Парни, увидев, как черный человек тычет в них пальцем, зашептали охранительные молитвы. – Они боятся. Ты и маленький господин – нет.

Сказав это, Тумма поднял руки к потолку. Гигант вытянулся струной, встав на цыпочки, постоял так какое-то время и шумно выдохнул, резко опустив руки. Братья вздрогнули. Пальцы, сжимающие кинжалы, побелели и у того, и у другого.

– Я не причиню маленькому господину вреда, – повторил гигант, обращаясь к Остаху. Звучало это как просьба. – Светлейший и светлейшая доверяют мне, отпуская свою охрану на время целения…

Остах понял смысл просьбы врачевателя. Он помедлил, но затем кивнул и велел братьям:

– Ждите на улице. И никого не впускайте.

Братья кивнули и медленно, словно нехотя, вышли. Тумма постоял, шумно выдыхая, а затем встряхнул руками, словно сбрасывая с них невидимый песок или воду, и двинулся ко мне. Встав сбоку, он откинул простыню.

– Ты стоишь слишком близко, воин, – сказал он Остаху. – Я тебя тоже чувствую. Маленького господина от этого чувствую хуже. Отойди.

– И что ты там чувствуешь?.. – пробурчал себе под нос Остах. Впрочем, уже отходя от топчана.

Но Тумма расслышал и ответил:

– У тебя мышца рассечена, – он показал на свой левый бицепс. – Немного. Давно-давно. Рука до конца не сгибается. Не болит, на ненастье ноет. Старая рана, не могу помочь.

Остах закашлялся, а я чуть не выругался. Надежда теперь появилась и у меня – про рану Остаха я знал. С братом мы шутили друг с другом, видя, как Остах чешет голову левой, до конца не сгибающейся рукой. Со стороны это смотрелось, как будто он голову чешет об руку, а не наоборот.

Тумма вздохнул и положил руки мне на шею. Ладони у него были прохладные. И ощущать эту прохладу было приятно. Слепой стал вдруг напевать высоким голосом какую-то песню на неведомом языке. Вдруг его песня оборвалась, и гигант отпрыгнул от топчана. Я с недоумением поднял голову и посмотрел на него. Недоверчивый Остах вновь тискал кинжал и хмурился. Тумма быстро-быстро заговорил что-то на своем певучем языке и встряхнул головой, как мокрый щенок.

– Что случилось?.. – недовольно проворчал Остах.

– Маленький господин… он…

Тумма замолчал, вновь встряхнул головой. Глубоко вздохнул и решительно приблизился. Он опять положил мне на спину прохладные ладони и затянул песню. Ладони его стали опускаться все ниже вдоль позвоночника, а голос, напротив, становился все тоньше и громче. Вот ладони массажиста дошли до поясницы – и пение резко оборвалось. Я почувствовал легкое покалывание. Постояв так, без видимого движения, Тумма опять затянул песню, а ладони заскользили дальше. Дойдя до ступней, Тумма прекратил песню и встряхнул кистями рук.

– Плохая кровь вот тут встала и не уходит. – Тумма положил свои прохладные ладони обратно мне на поясницу. – Плохая, злая кровь.

– Он будет ходить?.. – прокаркал справа хриплый голос Остаха.

– Будет, – уверенно ответил слепой. – Обязательно будет. И ходить, и бегать. И танцевать. Мы плохую кровь разогреем, разгоним. Злую кровь напугаем. Плохая кровь уйдет, придет хорошая, даст мышцам силу.

– А когда?.. – пропищал я из-под валика, не в силах поднять голову.

– Седмица. Десять дней. Два десятка, – проговорил Тумма, вплетая слова в свою мелодию и вновь начиная петь фальцетом свою странную песнь.

Всю мою спину начало одновременно и жечь, и слегка покалывать. Тумма мял мышцы, не прекращая пения. Это монотонное ритмичное песнопение на неизвестном языке с повторяющимися куплетами затягивало меня, словно в водоворот, сознание начало меркнуть, и я заскользил вниз по этой вихрящейся воронке образов и картинок…

Песня звучала где-то далеко-далеко наверху, будто сквозь беруши. Я крался по ночной холмистой пустоши и совсем не удивлялся тому, что снова могу ходить. Луна серебрила скудную жесткую траву, редкой короткой щетиной покрывающую крутые склоны холмиков. Низкие плотные облака то и дело проносились надо мной, скрывая луну и погружая мир в первозданную тьму. В темноте я замирал, чувствуя, как порывы ветра остужают разгоряченное лицо…

При очередной смене лунного света и тьмы я увидел, что холмики вокруг меня чуть изменились и в глубине одного из них появился провал. Я приблизился и увидел проем. Вновь налетевшая грозовая туча, смена картинки – и я уже внутри холма. В лунном свете посредине ниши в каменной лодке, что стояла, чуть покосившись, прямо на земляном полу, лежала мумия. Серые пыльные тряпки, что опоясывали ее, почти истлели, высохший, обтянутый пергаментом кожи череп словно улыбался, отсвечивая желтизной зубов. Посмотрев в пустые глазницы черепа, я сделал против воли шаг вперед и словно споткнулся, падая и проваливаясь в темноту пустых глазниц…

Опять тяжелая, брюхатая туча, опять тьма, опять мертвящий свет луны. Другой склеп. Под ногами что-то шуршит и сухо шелестит. Глубокий слой старых костей. Истлевших костей. Между ними – желтые кругляши тяжелых золотых монет. У стены сидит давешняя мумия. В руке у нее кинжал. У ног мумии лежит мой брат, положив ей голову на колени. Глаза брата прикрыты. Мумия поднимает руку с кинжалом… Опять проклятая туча. Сердце бухает, кровь шумит в ушах. Глаза изо всех сил вглядываются в непроглядную темень. И вновь луна, взмах из темноты бесплотной руки с зажатым кинжалом. Кинжал с гудением рассекает воздух, а затем вспарывает с противным хрустом мою шею, и я вижу, как широкая и тонкая струя крови заливает сверкающим серебром черную землю…

Я пронзительно закричал от ужаса, и меня выкинуло прочь из той ночи. Очнулся я в госпитальной просторной комнате. Дневной свет заливал помещение, отражаясь от беленых стен. Пропитанный потом валик под головой пах хмелем и полынью. В пояснице покалывали прохладные иголочки, а Тумма заканчивал петь, замедляя ритм. Вскоре он замолчал, и я понял, что мой крик ужаса остался там, на страшной ночной поляне. Где в склепе я видел одинокого брата, которому мумия перерезала глотку. Это что, так плохая кровь уходит, изводя меня кошмарами? Я вздрогнул всем телом и услышал Остаха:

– Дернулись!.. Отец Глубин! Дернулись ноги, Ули! Ты чувствуешь?!

Я не чувствовал ничего. Из тела как будто вынули все кости до единой, и все конечности накачали студнем. Я растекся по топчану, и не было сил ни поднять руку, ни повернуть голову. Шевелить губами и ворочать языком, чтобы произнести что-то осмысленное, тоже было невозможно. Промычав нечто невразумительное, я провалился в сон. Обычный здоровый сон десятилетнего ребенка, без кошмаров.

Арратой

Сегодня. Все должно решиться сегодня. Быстрое нехитрое обучение прибывшего ему на смену раба наконец-то окончено. Бедный паренек недавно выпустился из школы, а его внезапно разорившийся отец продал сына за долги в рабство. За грамотных рабов давали хорошую цену. Читал и считал паренек уверенно, только всего боялся и вздрагивал от свиста плеток. На бородатых горцев-скайдов он смотрел с ужасом. Арратою казалось, что паренек и за людей горцев не принимает, считая их демонами. Надсмотрщики-горцы чувствовали страх новенького и довольно улыбались, гортанно переговариваясь и сверкая на солнце своими белыми крепкими зубами.

И вот сейчас один из этих белозубых заступил дорогу Арратою со спутниками. Верный своим планам и пользуясь той малой властью, что давала ему бумага от таинственного нанимателя, Арратой забрал у Забиха-управляющего трех рабов. Тех, которых присмотрел раньше: Клопа, Егера и Киора. Видимо, бумага и впрямь была серьезной: Забих посмотрел на бывшего учетчика, вернул свиток и махнул рукой.

Рабы Колодца не носили кандалов или колодок. Поговаривали, что давным-давно использовали что-то подобное, но слишком многие падали в Колодец, не выдерживая. Добыча земляного масла снижалась, и от этой практики отказались – да и куда бежать рабу в горах, населенных отнюдь не дружелюбными горцами? Именно тогда и взяли на работу мужчин из ближайшего высокогорного села, Скайданы. Казне это обходилось дешевле. К тому же, глядя на горцев, мыслей о побеге у рабов до сей поры не возникало.

И вот сейчас один из скайдов преградил дорогу идущим впереди Арратоя рабам. Выйдя вперед, Арратой уверенно, но стараясь не встречаться глазами с надсмотрщиком, сказал:

– Другая работа. Строить дорогу, – и махнул рукой за спину горцу. Арратой расправил свою очень важную бумагу с печатью канцелярии наместника. Увы! Власть бумаг действовала в Империи, а здесь… Горец даже не стал смотреть, что там ему показывает бывший учетчик.

– Ты, – и он ткнул свернутой плеткой в сторону Арратоя, – идешь. Они, – махнул он в сторону тройки рабов, – нет.

При этом он расправил плеть, и ее тонкий конец с вшитым на конце грузиком извивался в пыли у ног надсмотрщика, как опасная змея.

«И все-таки вы понимаете имперский, – с неожиданным для себя удовлетворением подумал Арратой, разворачиваясь назад. – И даже говорите на нем».

Продолжать путь один Арратой был не намерен. Как и пререкаться с упрямым горцем. Зачем? Сейчас он разыщет Забиха, старого пьяницу. Он уже столько лет от лица Империи управлял Колодцем, что худо-бедно нашел общий язык с горцами. Пройдоха Забих устроил все таким образом, что жалованье за работу горские старейшины получали из его рук. Так что упрямцы-скайды послушают Забиха, никуда не денутся. Осталось найти управляющего и привести его сюда.

Арратой развернулся и увидел отвердевшие лица избранной им тройки, сузившиеся глаза и напряженные фигуры. «Нужно улыбнуться и объяснить им, что это ненадолго», – успел подумать бывший учетчик. Он открыл рот и краем глаза увидел, как Клоп бросает снизу, от живота, горсть песка в глаза надсмотрщику и ныряет вперед и в сторону.

«Нет… Олухи! Нет!!! Пагот всесильный!..» – пронеслось в мозгу Арратоя. Время замедлило свой бег, и он увидел, как присел Клоп, а над его головой свистнул тяжелый наконечник плети скайда. В то же время стоящий справа Егер сорвался с места и прыгнул на горца. Арратой обернулся и увидел, как узкая длинная щепка, напоминающая формой стилет, вошла в глазницу надсмотрщика. Тот стал медленно заваливаться назад, а Егер, выхватив с пояса горца кинжал, к которому тот так и не успел притронуться, воткнул его надсмотрщику в шею.

Тело горца рухнуло в придорожную пыль. Из проткнутого горла толчками вытекала темная кровь. Подскочивший к мертвому телу Клоп наступил на руку надсмотрщика и выдернул плеть. Арратой наполовину услышал, наполовину прочитал по губам раба: «Я подарю вам свою месть».

«Что делать? – заметалось в мозгу. – Что делать? Все не по плану. Бежать? Отойти в сторону? Этих дураков сейчас прихлопнут…»

Позади раздался громкий гортанный вопль.

«Заметили…» – обреченно подумал Арратой, поникнув и отходя к краю дороги, ища место, где укрыться, чтобы не убили сгоряча. Бывший учетчик сел на край дороги и прислонился спиной к большому валуну. Он с удивлением увидел, что его троица не разбежалась, а продолжает стоять друг подле друга. Егер в центре с кинжалом, Клоп с плетью, а Киор – с обломком большого камня.

От Колодца, вдоль его отвесного края, неслись в сторону смертников пятеро горцев. Вот они поравнялись с тем местом, где так долго проработал Арратой. Мальчонка-учетчик, заступивший Арратою на смену, упал в страхе на землю, закрыв голову руками.

«Веселенький у паренька первый рабочий денек выдался…» – отстраненно подумал Арратой.

Один из рабов с бурдюком земляного масла на плечах, только что поднявшийся из Колодца, стоял у каменной чаши. Вот он снял бурдюк с плеч. Но не тем привычным движением, которое без участия разума проделывают все опытные носильщики. Обычно бывалый раб, слегка присев, одним слитным движением всего тела сбрасывал ношу приемщику. Сейчас же раб скинул бурдюк так, что тот оказался у него в руках. Держа его двумя руками за горловину, он раскрутил его и с силой бросил в пятерку бегущих. Крайний надсмотрщик сумел затормозить, заметив угрозу, а трех остальных тяжелый бурдюк снес, повалив на землю. При этом он лопнул и залил упавших густой черно-зеленой жижей. Раб, который поднимался из Колодца следом, также метнул свой груз в скайдов, но не попал. Схватив наперевес ведерко с учетными камнями, он бросился к ближайшему надсмотрщику.

– Бей горцев! – пронеслось над Колодцем неслыханное.

Никогда доселе окружавшие Колодец горы не слышали этого клича. Защелкали плети, поднялся гвалт. Арратой отметил, что его троица двинулась к восставшим. Сам он продолжил сидеть, не в силах оторваться от картины побоища, которое разворачивалось у него перед глазами.

Раб с ведерком камней добежал до горца. Тот точным движением хлестнул его по ногам и дернул плеть на себя. Раб упал, и горец бросился сверху, всаживая кинжал в грудь упавшего. Раз, другой…

Бросивший бурдюк первым, мосластый, длиннорукий и длинноногий раб укрылся за высокими стенками каменного резервуара для приема земляного масла и вновь закричал:

– Бей горцев! – И затем: – Все ко мне!

Арратой разглядел, как его тройка скрылась за высоким бортом маслоприемника и присоединилась к мосластому. Облитые земляным маслом горцы двинулись в сторону маслоприемника, навстречу бунтовщикам. Надсмотрщики разошлись полукругом, соблюдая дистанцию – чтобы не мешать друг другу действовать плетью. Один из них походя хлестнул по спине лежащего молоденького учетчика. Хлопнула вспарываемая ткань, и тело на земле дернулось.

«Его-то зачем?..» – так же отстраненно подумал Арратой. Шансов у безоружных рабов все равно не было, а квалифицированных рабов стоило беречь. Иначе работу Колодца быстро восстановить не получится.

Горцы, как и рабы, впрочем, жаждали только крови. Арратой разглядел, как на противоположном краю Колодца один из рабов заслонился рукой от плети, поймал ее, намотав на предплечье, и бросился на горца. Он напоролся животом на кинжал, но продолжил свой бег, увлекая надсмотрщика, и рухнул вместе со своим мучителем в пропасть Колодца.

Тем временем к укрывшимся за стеной резервуара рабам пришло подкрепление – еще с десяток бунтовщиков. Впрочем, к атакующим горцам присоединилось не меньше воинов. И тут случилось невероятное, чего ни Арратой, ни горцы не ожидали. Среди свиста плетей Арратой услышал другой свист: короткий, яростный, с громким хлопком в конце.

Не веря своим глазам, Арратой увидел, как упал с пробитой головой один горец. Рядом с ним рухнул еще один. И еще. Мосластый и вставшие рядом Киор и Егер, раскручивая над головами пращи, посылали каменные снаряды в горцев. Не защищенные доспехами, надсмотрщики валились во все стороны как подкошенные. Мосластый орудовал пращой уверенно и поразительно точно. Его помощники особой меткостью похвастаться не могли.

Горцы, привыкшие подгонять и избивать безоружных, безропотных рабов, замешкались. Оставшийся у них в тылу мальчишка-учетчик с рассеченной спиной пополз в сторону бараков, опасаясь попасть под град камней.

«Они готовились! – осенило Арратоя. – Проклятье, они готовились, а я ничего не заметил!»

Выходит, не только он, Арратой, готовился к побегу. Кто-то еще, не замеченный им, вынашивал свои планы. В то, что это кто-то из его тройки, Арратой не верил. Слишком ограниченные, слишком бесхитростные умы. За внешне хаотичными действиями восставших Арратой видел план. Пусть простенький, но требующий организованности и молчания посвященных. Кто-то распорол старый бурдюк на полоски кожи. Кто-то сшил из нее пращи. Кто-то незаметно собрал подходящие камни и сложил в нужном месте…

Оставшиеся на ногах горцы поняли, что их расстреливают, как уток по весне, и с ревом побежали в атаку, пригибаясь к земле. Скайдов было достаточно, чтобы смять кучку рабов и намотать их кишки на лезвия кинжалов.

Захлопали пращи, и град камней, пущенных руками рабов, обрушился на атакующих. Горцы понесли потери, но их это не остановило. Они ворвались наконец к укрывшимся за резервуаром рабам. И… умылись кровью. У бунтовщиков оказалось и примитивное оружие ближнего боя – те же кожаные полосы с тяжелыми булыжниками на конце. Орудие одного удара, рассчитанное на внезапность, оно ошеломило скайдов и сбило их порыв. Первый ряд горцев оказался сметен. На головы оставшихся продолжали сыпаться булыжники, и горцы дрогнули. Рабы, не мешкая, подхватили кинжалы упавших горцев, разбив им головы камнями, и бросились в ближний бой. Началась резня.

Умелый пращник вывалился из свалки боя, окруженный тройкой знакомых Арратою рабов. Мосластый приблизился к краю Колодца и, раскручивая пращу, стал раз за разом посылать камни вниз. Хлоп-хлоп-хлоп! – щелкала его праща по невидимым целям.

«Уж не с островов ли мужик?» – подумал Арратой, глядя, как работает пращой мосластый. Для того это явно была работа – привычная, освоенная много лет назад работа. Арратой представил, как мечутся внизу горцы, не имея возможности спрятаться и не успевая подняться на поверхность. Клоп и Киор только успевали подносить камни размером с кулак.

Наконец избиение горцев закончилось. Хлопанье пращи прекратилось, и знакомый зычный голос вновь пронесся над Колодцем:

– Добить горцев, взять оружие и собраться у приемника для масла!

Мосластый двинулся в гущу недавнего сражения, переворачивая ногами тела поверженных врагов и добивая некоторых кинжалом. Окинув поле боя, он наткнулся взглядом на сидящего Арратоя.

– Учетчик… – узнал он его. – Подойди ко мне.

Глава 11

Гимтар

– Спасибо, Горах, – поблагодарил Гимтар старого голубятника, который в очередной раз лично привез послание. – Что слышно про Алиаса? Когда вернется?

– Кто же его знает… – пожал плечами Горах. – Вернется, никуда не денется. Не любит он Империю свою. Не по душе ему там.

Голубятник присел на край стула, повинуясь кивку Гимтара. Тот налил посетителю вина и разбавил водой.

– С чего так решил? Слышал что-то? – поинтересовался Гимтар, пододвигая чашу гостю. Услышать новое про старого врага всегда полезно.

– С чего решил?.. – переспросил старик, взяв предложенный кубок обеими руками. Благодарно кивнув, он пригубил вино. – Так видно же: как уезжать – так сто причин найдет, чтоб подольше не ехать. Однажды даже ко мне на башню порывался забраться. – Старик хихикнул. – Только как запах почуял, передумал. Дверь в башню открыл, постоял, потоптался… да и ушел.

Старик вновь хихикнул и приложился к чаше.

– А запаха-то и нет никакого, – затем продолжил он. – Запах только от больного голубя идет. Такого сразу забрать и сжечь. Чтоб заразу не разнес.

– Это для тебя нет запаха, – заметил Гимтар. Ему не терпелось прочитать послание, но выпроваживать полезного гостя не стоило, вот он и затеял этот разговор. – За столько-то лет принюхался…

– Может быть, и принюхался, – не стал спорить голубятник. – Только за столько-то лет и привычки нынешнего-то хозяина изучил. Как ведь обычно бывает? Прилетит голубок от Чокнутого Колума с посланием…

– Чокнутый Колум? – заинтересовался Гимтар, услышав новое имя.

– Это старый голубятник в Атриане, – махнул рукой Горах, – на старости лет совсем умом тронулся. Так вот. Несешь голубиную почту хозяину. Тот прочитает, губы подожмет и молчит. Раз губы поджал – значит, вызывают его. Значит, нужно ехать. Так он на следующий день проверку устраивает во всем поместье.

– Какую проверку? – не понял Гимтар.

– А такую, – пояснил Горах. – С утра обход начнет: конюшня, кухня, канцелярия… Двор плохо метен. Деревья не так обрезаны. Колодец не чищен. Пока всем плетей не всыплет – не уедет.

– Сам лично плетей раздает? – удивился Гимтар. Это было что-то новенькое. Такого про Алиаса он не знал.

– Будет он мараться… – махнул рукой голубятник. – В таком деле помощники быстро найдутся. Кто плеткой машет – тому сегодня плетей не достанется.

– И в этот раз так было? – спросил Гимтар.

– Нет, нынче без проверки обошлось. Хоть все и ходили на цыпочках, заранее спины скребли… – И Горах сам заерзал на стуле, почесав за плечом. И вспомнил: – А разговор-то был! Кухонные рабы языками мололи… С купцом у хозяина разговор был! Купца он вызвал. Этого, как его…

– Буддал Нест, – подсказал Гимтар.

– Точно, – поднял указательный палец собеседник. – Наклюкались они тогда… «Буддал, – говорит ему хозяин, – думаешь, я хочу уезжать? Ждет меня там кто-то? Нет, друг мой, никто не ждет!» – Старик размахивал чашей с вином, то и дело отхлебывая из нее, повторяя пересказ слуги в лицах. – Но! – Старик поднял чашу и едва не расплескал остатки вина. Ему надоело изображать из себя пьяного хозяина, и он захихикал. – В общем, уговаривал он Буддала этого с ним ехать…

– А тот?

– А тот отказывался – торговлю, мол, не кончил еще.

– Как же Алиас его уговорил-то?

– Очень просто – пять бочек земляного масла из своих запасов подарил – и купец сразу согласился.

– И большие у него запасы масла? – спросил Гимтар.

– Про то мне, танас, неведомо, – посерьезнел Горах. И посмотрел в опустевшую чашу. – В канцелярии сам знаешь, все сплошь люди Алиаса сидят. Я и подходить-то к ним лишний раз боюсь.

– Это правильно, – одобрил Гимтар, вставая.

Горах понял, что разговор окончен, и вскочил с места.

– Что будет нужно, скажи, – сказал Гимтар, прощаясь.

Горах пробормотал что-то, благодаря, поклонился и вышел.

Гимтар сел обратно в кресло и сломал печать. Пробежал глазами пару коротких строчек и свернул пергамент.

«И стоило волноваться?.. – с досадой подумал Гимтар. – «Уведомляем Рекса Дорчариан Рокона, что его наследник благополучно прибыл в Атриан. Ныне наследник Олтер, сын Рокона, проходит лечение в Имперском Провинциальном госпитале».

Неведомый сотрудник архива написал две строки положенного отчета. Другой сотрудник, рангом повыше, запечатал послание. Курьер отнес на голубятню. Голубятник – Чокнутый Колум, ишь ты… – выбрал нужную птицу и отправил послание. И все четверо – рабы. Некто свободный, может быть, сам Алиас – только надиктовал послание.

«Без своих рабов Империя осталась бы как без пальцев на руке, – в который раз подумал Гимтар. – Рука вроде и есть, а толку?»

Волновался мудрый танас, как выяснилось, совершенно напрасно. Впрочем, тревожило и отсутствие новостей от Хранителя с Ули. Хоть и уехали они совсем недавно, а сердце не на месте. Следов гворча Гимтар, как ни старался, не смог отыскать, но спокойствия это не принесло. Ведь напал же кто-то на стоянку немаленького каравана!

«И какой все-таки гадский клибб укусил Рокона, что он отправил Ули с Хранителем? Чему этот бездушный кровожадный старик сможет научить парня?» Чтобы не раздражаться, Гимтар усилием воли отодвинул эти мысли в сторону.

Беспокоился, впрочем, танас не в одиночку. Как оказалось, в повседневной жизни виллы два маленьких непоседы занимали слишком много места. Кто забросил дохлую крысу в женскую половину – отчего две молодые рабыни мучились икотой до вечера? Кто тайком залез в кухонную кладовую за медом, разбил горшок и перемазался с головы до ног? Кто уснул в лошадином стойле и кого искала потом сотня воинов по всем окрестным горам? Кто чуть не сжег весь урожай зерна? Подобных историй о близнецах у каждого обитателя виллы было за день не перескажешь…

И вот братья разъехались, а занимаемое ими раньше место зияло дырой. И пустотой. Оттого грустил Найвах, конюх, смотря на два освободившихся стойла. Оттого переживала Байни, кормилица близнецов, пряча красные от слез глаза. Оттого волновался Гимтар, с трудом сосредотачиваясь, корпя над записями. Оттого изводили себя и ближников поединками Рокон и Бык.

Рокон с Тархом гоняли новиков до седьмого пота, до изнеможения, заставляя действовать то в имперском строю, то врассыпную; то в парах, то поодиночке. Тарх выходил на учебный бой против пяти ближних воинов, и Рокон за ним… Вчерашний день окончился поединком между Тархом и Роконом. Бой начался как шуточный и учебный, но вскоре перерос в яростную рубку. Когда Рокон впадал в горячку боя, остановить его было трудно. И в последние годы такого не случалось. Хорошо, что друг детства превосходно знал повадки своего дана. Бык изловчился и пнул Рокона в грудь, отчего тот пролетел через площадку и зарылся в землю. После чего великан быстро бросил свой меч вскочившему Рокону под ноги. Поднял обе руки и громко – так что лошади испуганно присели – крикнул: «Закончили!»

«Рокону нужно дело, – отметил про себя Гимтар, откладывая свиток. – А то поубивают друг друга. На охоту их отправить, что ли?»

Во дворе послышался топот, и в комнату вбежал молодой воин. Гимтар посмотрел на него.

– Дым!.. – крикнул гонец, хватая ртом воздух.

Гимтар встал и направился к выходу. Проходя мимо воина, он неожиданным ударом отправил того на землю.

– Понял за что? – спросил Гимтар.

– Потому что ворвался без спросу? – предположил парень, сидя на полу и тряся головой.

– Нет, – ответил Гимтар, помогая ему подняться.

– Что орать начал?

– И за это тоже, – хмыкнул танас. – За то, что дыхание сбил, недоросль! Гоняют вас, гоняют… Что за дым?

– Во дворе видно, – махнул рукой бедняга.

Гимтар вышел во двор и сразу увидел, как в глубине гор, над заснеженными пиками, поднималась в голубое небо, собираясь в тучу, тонкая черная струя. Струйка дыма казалась безобидной, как будто нерадивая хозяйка развела огонь в очаге, бросив на вспыхнувшую бересту непросушенные дрова. Однако то, как безостановочно поднимался дым, то, как быстро он собирался в огромную тучу и на каком расстоянии горел тот костер, подсказывало Гимтару одно.

– Беда… – прошептал Гимтар. – Колодец горит.

Юнцом танас не был, потому бегать сломя голову не стал. Он покачался с пятки на носок, дернул себя за бороду и спросил подошедшего воина:

– Тебя как звать-то?

– Грах, – вытянулся юноша.

«Грах, Грах… – подумал танас, вглядываясь в молодое лицо. – Где-то я тебя, лопоухий…»

– Внук Гораха, – щелкнул пальцами Гимтар, вспомнив.

– Да, – расплылся в улыбке воин.

– Деда видел?

– Видел, – кивнул юноша. – Это он и углядел дым, в самом начале. Пинка мне дал, велел к тебе бежать, танас.

– Везунчик ты, – хохотнул Гимтар, – от деда по заднице досталось, от меня по голове. Хорошим воином, видать, будешь. Ступай.

Гимтар развернулся и отправился к трапезной. На крыльце остро пахло мочой, и танас поморщился. Гимтар вошел в трапезную, и лежащие на полу собаки подняли головы. Обожравшиеся объедками, псы лениво постучали хвостами по полу, а некоторые – по лицам лежащих вповалку людей. Те даже не шевельнулись, похрапывая. Рокон и Тарх уснули сидя, упав лицами в стол.

Сняв со стены древний парадный бронзовый щит времен Старой Империи, Гимтар взял в правую руку чей-то меч, стоявший у входа. Затем ухмыльнулся, представив, что сейчас начнется, и со всей силы заколотил мечом о край щита. Собаки, вскочив, с лаем бросились к выходу. Напподав ногой одной из них, продолжая издавать громкий звон, отражающийся от стен, Гимтар заревел во всю глотку: «Вставай, вставай!»

Тарх приподнял над столешницей взъерошенную голову, мутным взглядом окинул вошедшего и швырнул в него глиняный кувшин. Старый воин играючи отбил кувшин щитом, укрылся от брызнувших во все стороны черепков и заорал: «Подъем, подъем!»

Продолжая колотить мечом о щит, издавая невыносимый звон, он угощал пинками лежащих ближников дана. Кто-то зажимал уши руками. Кто-то встал на карачки, собираясь с духом, чтобы подняться. Кто-то блевал, стоя на коленях.

«На нас напали!» – заорал Гимтар так сильно, что у самого заложило в ушах. Выйдя во двор, танас встал у бочки с дождевой водой, поджидая выходящих. Вылезающих из трапезной воинов он отгонял от бочки, раздавая мечом удары плашмя, и заставлял их построиться вдоль стены. Наконец из трапезной появился Тарх. Он стремительно рванулся к Гимтару, отбил предплечьем несильный удар меча и со всего маху засунул голову в бочку. Постояв так какое-то время, он вынырнул и, фыркая, отряхнулся, как собака, разбрасывая вокруг брызги.

Глядя на хохочущих служанок и рабынь, выглядывающих из-за угла, на высунувшихся в оконный проем кухни работников, Тарх повернулся к Гимтару и просипел:

– Ну и шуточки у тебя, дядя Гимтар… – С похмелья, плохо соображая из-за устроенного старым воином переполоха, Тарх назвал танаса дядей, чего не делал с самого детства.

– Этого не шутки, Бык!.. – прошипел ему Гимтар в ответ. Увидев вздувшиеся желваки на скулах гиганта, Гимтар кивнул и добавил: – Или шутки лишь наполовину. Гони свою братию в речку. И чтоб пригнал обратно всех, свежих, голодных и злых. Понял?

Тарх кивнул, понимая, что шутки кончились, не успев начаться. Он обернулся к толпе ближников, представлявших собой жалкое зрелище, сплюнул под ноги и заревел:

– Со двора! Бегом!

Воины со стоном отлипли от стены и кое-как двинулись на выход. Бык, тычками и толчками подгоняя самых нерасторопных, кричал:

– К Джуре! Всем к Джуре! Охолониться!

Когда толпа покинула двор, в дверном проеме показался Рокон. Выглядел он хмурым и невыспавшимся, но трезвым. Подойдя к танасу, он молча кивнул ему на висевшее ведерко. Гимтар скинул щит, отбросил меч и набрал в кожаное ведерко воды из бочки.

Рокон скинул рубаху и наклонился. Гимтар тонкой струей полил ему на руки. Дан, фыркая, плескал себе на лицо и грудь. Забрав ведро, он вылил остатки воды себе на голову. Вытирая лицо рубахой, спросил Гимтара:

– Что случилось?

Танас толкнул его в плечо, отводя в центр двора. Повернулся лицом в сторону гор и сказал:

– Смотри, дан Дорчариан.

Рокон посмотрел. Потянулся своим сильным телом, разминая мышцы. Сжал кулаки.

– Колодец горит.

Гимтар не ответил, наблюдая за племянником. Рокон посмотрел на угол здания, за которым спрятались хихикавшие недавно служанки, и велел:

– Есть кто? Подойди!

Сначала никто не появился, но вскоре из-за угла выбежал, чуть не упав, мальчишка, работающий на кухне. Видимо, его вытолкнули насильно. Пряча глаза, он приблизился и встал перед Роконом.

– Найдешь Найваха. Пусть своих всех ставит на уши и готовит лошадей. На Большой Круг. Понял?

Мальчишка кивнул и сорвался с места, радуясь, что ничего с ним не случилось.

– Ты сам что успел сделать? – повернулся Рокон к Гимтару.

– Вас, пьяниц, поднять, – ответил советник.

«А вот и то дело, которое так было нужно. И охоту не понадобилось устраивать. Впрочем, может, и за охотой дело не станет – на двуногую дичь», – подумал Гимтар, гордясь племянником. Таким Рокон ему нравился куда больше, чем спящий пьяным, лицом в стол. Дан Дорчариан был спокоен, серьезен, сосредоточен. И очень опасен.

Во двор вбежали две пятерки воинов и встали друг против друга, по разные стороны дана.

– Тарх прислал? – бросил Рокон.

– Да, – ответил старший.

Рокон повернулся к правой пятерке.

– Ты, ты и ты. Бегом к оружейке. Кто там на страже, поможете. Откроете ворота – и готовьте оружие к выходу, на Большой Круг. Эттон подойдет, поможет.

Воины кивнули и выбежали со двора.

– Ты – к Эттону. Передашь – пусть готовит оружие на Большой Круг. Эттон у себя? – повернулся дан к Гимтару.

«Где еще быть управляющему?..» – Гимтар кивнул.

– Срочно! Понял?

Тот сорвался с места и убежал.

– Ты, – обратился вождь к оставшемуся, – передай кухонным, чтоб мигом прибрались в трапезной и накрыли на стол.

Тот понятливо кивнул и скрылся.

– Теперь ты, – Рокон обратился к старшему второй пятерки. – На конь – и через долину до Паграбы. Лошадей не гнать, глаза не пучить, народ не пугать. Слушаешь?

Старший дернул кадыком и кивнул.

– В каждом селе говоришь со старейшиной. Дорога должна быть свободна. А то стопчем. Никаких похорон, уборки урожая и торговых повозок. Детей с Дороги пусть уберут. Имперские караваны – заворачивать. Пройдет Большой Круг, скажешь. Мы выйдем завтра. Это понятно?

Старший кивнул, но потом спросил:

– Вопросы будут. Говорить что?

Вместо ответа Рокон, взяв того за плечи, развернул лицом к горам и спросил:

– Видишь?

Увидев громадную черную тучу, клубившуюся средь белоснежных горных шапок, воин невольно подался вперед.

– Так что вопросов не будет. Дан Дорчариан едет к Колодцу, что уж тут непонятного… Ночуете вы в Аттане, потом в Придоне, уже потом в Паграбе. У перелесков меж полей мы и встанем на ночевку. Там, где обычно. Чтоб харч к тому времени нас ждал. Приказ дана – так старейшинам и скажешь. Еды чтоб хватило на вечер и следующее утро. Понятно?

– Аттана, Придона и Паграба, – повторил старший. – Харч на вечер и утро.

– Так, – кивнул Рокон. – Если узнаешь, услышишь что новое – от старейшины, или имперского посланца встретишь, или еще кого, – отправляешь одного из своих вместе с посланцем ко мне. Понял?

– С имперцами-то как? – уточнил старший. – У них курьеры строптивые… Могут заартачиться.

– Приказ дана Дорчариан: препроводить к нему, – жестко ответил Рокон. – Руки им не ломать, носы не сворачивать.

– Ясно! – гаркнул вояка.

– Разъезд дорожной стражи недавно проходил… К новой дороге. Повстречаете – не задирайтесь. Предупредите, чтоб нам под копыта не лезли.

Воин кивнул, потерев шею. Рабов в долине не жаловали, а вот сопровождающих рабские караваны дорожников ненавидели. Но терпели.

«Дан Дорчариан едет к Колодцу, – мысленно повторил про себя Гимтар. – К имперскому Колодцу. Игра пошла совсем по-другому, чем предполагалось, а Голоса Империи нет в горах. Уехал, как назло. Плохо. Очень плохо».

Ултер

Небольшой ручеек весело журчал, прыгая меж круглых гладких камней. Протекая вдоль небольшой поляны, русло ручья распрямлялось, а сам ручей раздавался вширь. На берегу его стояла странная хижина. Она покосилась и одним углом сползла в воду. В ручье лежало большое деревянное колесо, как от гигантской телеги. Сквозь деревянную конструкцию журчал ручей, а одна из его струй слегка взбиралась на колесо, падая с него маленьким шумным водопадом.

– И что, колесо работало? – недоверчиво спросил Хоар у старосты Ойдеты.

Рыжий Эйдир, сидя на осле, сдернул свою мятую войлочную шляпу и поспешно кивнул.

– Работало, как есть работало. Молотило, проклятое.

– Так что ж, и не пробовали пользоваться-то? – удивился Хоар.

Рыжий только сильнее вцепился в шляпу.

Их процессия остановилась на опушке. Близкого села из-за поворота дороги было не видно. Сама дорога, пересекавшая поляну поперек, подходила в этом месте совсем близко к ручью. Вот и остановились. Хродвиг с Ойконом остались в повозке, Хоар верхом на коне и староста на осле подъехали к водяной мельнице. А Ули, получив согласие Хранителя, стоял на берегу и кидал камешки в ручей, стараясь попасть в странное большое колесо. Наконец один из камешков со стуком отскочил от деревяшки, булькнув в воду.

– Ага! – победно крикнул Ултер и бросил следующий камень.

Хоар спешился, и полноватый староста со вздохом сполз с осла. Подойдя к покосившейся хижине, Хоар заглянул в нее, не заходя внутрь.

– Вот как! – послышался гулкий голос Хоара, отражающийся от стен. – Большое колесо крутило вот это малое… А где жернова?

– Так этот… Гворф-то и сказал нам сделать их по размеру да вставить. А потом только сыпь, мол, зерно да мешки подставляй.

– И что? – Хоар вернулся и сел на коня.

– Так это… уехал он. А мы головы почесали да и не стали делать-то. Что, у нас в горах камней нет? В каждой семье, хвала Великому Небу, и ступка и пестик есть. Натолкут бабы муки-то. А то с жерновами этими, будь они неладны, обленятся совсем. Бабе без работы нельзя…

Хоар только головой покачал.

– Я думал, это Ойкон – дурачок. Ошибался я. Ты, староста, самый главный дурак в Ойдете и есть. Идем, Ули, – добавил Хоар, тронув поводья.

Ултер глянул, как Эйдир напяливает шляпу и бурчит что-то себе под нос, и побежал к дому на колесах. Забираясь внутрь, он услышал, как Хоар говорит Хродвигу:

– Эти идиоты могли озолотиться. Все деревни окрест за мукой в очередь выстроились бы. Хранитель, Гимтар за эти колеса левую руку отдаст! Там все в рабочем состоянии, я посмотрел. Достать и перевезти…

Хродвиг чувствовал себя плохо. С утра он был бледнее обычного и ничего не ел. Сейчас он сидел, обложенный подушками, откинувшись назад. Хранитель вяло пошевелил ладонью, и Хоар тут же замолчал. Водяные колеса интересовали старика меньше всего, но ношу Хранителя скинуть было не на кого.

– Сломалось как?.. – тихим голосом прошелестел он.

Хоар выпрямился в седле. Немой причмокнул губами, и повозка тронулась.

– А отчего развалилось все? – спросил Хоар, подзывая старосту. Тот подъехал, поравнялся с Хоаром и ответил дрожащим голосом:

– Так это… Зима, лед. В лед вмерзло все, а весной и выломало…

– И ничего придумать нельзя было?! – возмутился Хоар.

– Так это… – вжал голову в плечи Эйдир. – Гворф-то этот показывал, как шестом колесо на зиму поднять над водой. Но мы ж…

– Мы ж… – передразнил его Хоар и сплюнул. – Ослы вы ж-ж-ж…

Ули рассмеялся, и Эйдир недобро посмотрел на него. Ойкон встретился со старостой глазами и забился в угол повозки.

Вскоре всадники обогнали их, и Хродвиг тихо попросил:

– Ултер, расскажи сказку…

– Что?! – воскликнул мальчик, думая, что ослышался.

– Видишь, твой прадед болеет, а больным рассказывают сказки, – пояснил Хродвиг, слабо улыбаясь. – Тебе разве никто не рассказывал сказки, когда ты болел?

– Рассказывали, – согласился Ултер. – Байни-кормилица.

Ойкон закрутил головой, вслушиваясь в разговор, и вылез из своего угла. Хродвиг посмотрел на него и еще раз улыбнулся.

– Вот видишь. Любишь сказки, Ойкон?

Тот кивнул.

– Вот и Ойкон послушает.

– Но я не знаю… – неуверенно протянул Ули. – Какую сказку тебе рассказать?

– Про Джогу-Вара, конечно, – сказал Хранитель.

Ултер заерзал на своем сиденье, вспоминая, какую сказку про Джогу-Вара рассказывала им кормилица. Он прикрыл глаза – так вспоминалось лучше – и начал:

– Живет в горах Джогу-Вара, Хозяин гор. Роста он гигантского, как вековой дуб. Ноги и руки – как толстые ветви. Только вместо мха у него на теле шерсть, потому никакие снега и морозы не страшны Джогу-Вара. Сильнее Джогу-Вара никого в горах нет. Медведи и горные львы – все боятся Хозяина гор. Слышите, валун с обрыва упал? Это его Джогу-Вара играючи сбросил.

Так вот, возвращались охотники домой с добычей. Один из них смотрит – а лук свой охотничий он в горной хижине позабыл! А лук тот непростой – от отца на память остался. Делать нечего, повернул охотник обратно да за луком отцовским пошел. Подходит он к горной хижине, смотрит – а внутри уже огонь в очаге горит. Понял он, что это Джогу-Вара пришел. Хотел было охотник потихоньку уйти, но Джогу-Вара давно его заметил.

– Заходи! – кричит. И так громко, словно половина горы в пропасть рухнула.

Испугался охотник, но делать нечего – вошел. Смотрит – над огнем котелок висит. Рядом олень освежеванный. И его старенький лук лежит.

– За луком пришел? – спрашивает Джогу-Вара.

Кивнул охотник.

– Ну, ответишь мне так, что возразить тебе будет нечем, – отдам твой лук.

Пригорюнился охотник, да делать нечего.

– А сколько лет тебе, охотник? – вдруг спрашивает Джогу-Вара.

– В лесу листья считал-считал – со счета сбился. Ночью у костра звезды считал-считал – со счета сбился. Так и года свои: считал-считал – со счета сбился, – ответил находчивый охотник.

Усмехнулся Джогу-Вара.

– Хороший ответ. Вот тебе твой лук, – и лук ему протягивает. – Вот мой подарок, – и от туши оленя ногу отрывает. – Бери да проваливай, чтоб я тебя больше не видел.

Поблагодарил охотник Джогу-Вара. Схватил лук и оленью ногу – и бежать. Бежит под гору и думает: «Вот я молодец! И лук вернул, и оленины раздобыл».

И только он так подумал, как споткнулся, упал да покатился. А когда остановился – уже ни лука отцовского, ни ноги оленьей не нашел. Даже шапку и ту потерял.

Так его Джогу-Вара за хвастовство наказал!

И Ули открыл глаза. Ух ты! Всю сказку вспомнил! Слово в слово, как кормилица Байни рассказывала!

– Хорошая сказка! – похвалил его Хродвиг. И спросил у Ойкона: – Тебе понравилось?

– Понравилось, – кивнул юноша. – Хорошая сказка. Только охотника жалко.

– А Джогу-Вара и впрямь такой большой? – спросил его Хродвиг.

– Большой! – развел руками Ойкон. Только в стенку уткнулся рукой. Больная рука Ойкона, которую лечил Хоар, уже почти зажила. – Большой-большой!

– Как вековой дуб? – затаив дыхание, спросил Ули. Он и забыл, что Ойкон-то Джогу-Вара живьем видел!

– Нет, – расстроился Ойкон. – Поменьше.

В окне повозки мелькнул один из охранников, и Ойкон указал пальцем:

– Ростом, как вот он, верхом на коне.

Ултер посмотрел на чернобурочника и попробовал представить рост Джогу-Вара.

«Не очень-то и большой, выходит. Совсем немного выше Тарха», – подумал Ули.

– А руки у него и вправду такие длинные? – спросил Хродвиг.

– Длинные, – кивнул юноша и пояснил: – Только темно было. Я плохо видел. А потом я испугался и убежал.

– Пастухов он убил. И в овраг сбросил? – опять спросил Хранитель.

– Не знаю, – закрыл глаза руками. – Не помню, – и закрыл теперь руками уши. – Они так кричали… А он рычал! Раз-раз – и всех покидал вниз…

– И Гворфа? – продолжил Хродвиг, когда Ойкон опустил руки.

– Нет! – возмутился юноша. И пояснил: – Аскод Гворф хороший. Он лежал, его Эйниш и Эйрик пинали. А я и Джогу-Вара его защищали…

Внутри повозки установилась тишина, и стало слышно, как снаружи староста рассказывает Хоару:

– Вот тропа вверх пошла – на пастбище. То самое… А дорога прямиком туда, – он понизил голос, – к нему на Гремучую Поляну идет.

– Что за Гремучая Поляна? – удивился Хоар.

– Не знаю, – пожал плечами староста. – Старики так то место называли.

– А Джогу-Вара для себя что, и дорогу проложил? – хохотнул Хоар. – Ври, да не завирайся!

– Не вру я! – рассердился Эйдир. – Хорошее там место было! Бабка моя рассказывала! И люди там жили, и наши к ним ездили, а они к нам. Пока Хозяин гор не пришел… – опять понизил голос он.

– Подъезжаем, Хранитель, – обратился к Хродвигу охранник.

Хранитель кивнул и сказал:

– Готовься.

Хоар тронул Немого за плечо, и тот остановил мулов.

Ултер с интересом разглядывал, как спешившиеся чернобурочники вытащили из-под повозки лесенку, а затем достали длинные копья с широкими острыми наконечниками. Затем оттуда же достали толстые брусья. Закрыв одну из дверей повозки, заложили ее изнутри брусьями, вставив в специальные пазы. А Ултер все гадал, что это за скобы! Потом к ним присоединился Немой, и внутри стало совсем тесно. Немой так же заложил и вторую дверь.

– Мы что, теперь как в маленькой крепости?.. – шепотом спросил Ултер.

Немой что-то угукнул, а Хродвиг промолчал. Ултер прильнул к щелям между брусьями и увидел, как на поляне трое чернобурочников вооружились страшными копьями. Сейчас они уходили с поляны и шли плечом к плечу. За ними, несколько позади, шли двое лучников с наложенными на тетиву стрелами. Хоар ехал чуть в стороне, проверяя, легко ли выходит меч из ножен. Вот они постояли перед поворотом дороги, о чем-то переговариваясь.

Первым за поворотом скрылся конный Хоар, за ним двинулась спешенная пятерка прежним порядком.

– Они что, за Джогу-Вара пошли? – шепотом спросил Ули.

– Это не первый Джогу-Вара для них, – ответил старик. Ноздри его раздувались. Он поднял руку, требуя полной тишины, чутко прислушиваясь к происходящему.

«Они уже охотились на Хозяина гор!» – понял Ули. Он понял, что черные охранники своими страшными копьями уже убивали других Джогу-Вара. Но этот Хозяин – другой! Он хороший! Он побил злых пастухов и спас Ойкона!

В тишине послышался стук копыт, и на поляну выехал Хоар. Он приблизился к маленькой крепости на колесах и сказал:

– Хродвиг! Это что-то удивительное! Ты должен сам это увидеть!

Арратой

– Подойди ко мне, учетчик! – повторил мосластый, подзывая его жестом. Он стоял, тяжело дыша, с ног до головы покрытый кровью и потом. Самодельную пращу, забравшую столько жизней, он хитрым образом, явно привычным для него, повязал вокруг пояса.

Рядом с ним стояла троица, которую Арратой до недавнего времени считал своей. Клоп, Егер и Киор. Все трое, так же запачканные кровью, вооружились длинными узкими горскими кинжалами.

Арратой приблизился. Мосластый испытующе смотрел на него.

– Почему не сражался? Решил отсидеться в стороне?

– Я не воин, – осторожно сказал Арратой.

«Хотя меня этому и учили. Немного».

– А кто ты? – спросил мосластый. И напрягся.

– Я Арратой, купец, – пожал плечами Арратой.

Мосластый расслабился.

– Сказал бы «раб» или «учетчик» – я бы тебе загнал кинжал в брюхо. И бросил помирать. – Он вскинул руки вверх и проревел: – Здесь больше нет рабов!

Толпа оглушительно завопила в ответ. Арратой огляделся. Он и не заметил, как люди собрались вокруг. Их было много. Очень много. Все были грязны, а глаза у всех горели. Грязны были по-разному: кто в земле, кто в пыли, кто в земляном масле, кто в крови. А глаза горели у всех одинаково: жаждой мести и боя.

– Нам нужно немедленно зачистить бараки и казармы. – Арратой нагнулся к уху мосластого и быстро прошептал: – Пока люди рвутся в бой…

Пращник внимательно посмотрел на Арратоя, и тот ответил ему открытым твердым взглядом.

– Ты подговорил этих трех на побег. Я видел, – наконец ответил мосластый.

Арратой кивнул. Спорить было глупо.

– Я разговорил их, они открылись мне. Тогда я начал думать. И готовиться. Ты хотел свободы для себя, я – для всех.

Арратой вновь кивнул в ответ.

– Но я благодарен тебе. Из-за твоего желания сбежать мои глаза раскрылись, и я начал думать. И сейчас ты говоришь верно.

– Братья! – закричал затем мосластый, вскакивая на бортик резервуара, за которым еще недавно прятались восставшие. – Я – Коска Копон, по прозвищу Череп – беру вас под свою руку!

Толпа взревела, вскидывая вверх кулаки с зажатыми в них кинжалами.

– Клянетесь ли вы идти со мной в бой и слушать меня в бою?

Толпа вновь взревела. Слышалось: «Клянемся!.. Клянемся!..» Коска вскинул руки, призывая к тишине. И он ее дождался.

– А кто не выполнит приказ, тому я проломлю череп, не будь я Коска Череп!

От этой нехитрой шутки толпа грохнула хохотом и заулюлюкала.

– И вот мой первый приказ: стройся вдоль дороги! – Коска махнул рукой, указывая дорогу, по которой совсем недавно хотел уйти Арратой. Бывший учетчик дернулся, чтобы встать в строй, но Череп велел ему:

– Останься.

Троица также осталась подле вожака. Впрочем, вскоре они, повинуясь команде Коски, ринулись в толпу бывших рабов, пинками и тумаками расставляя тех в шеренгу плечом к плечу. Шеренга растянулась так далеко, что лица в конце ее Арратой не мог рассмотреть.

– Поможешь мне, – бросил ему Череп, опять запрыгнув на бортик.

– Слушайте меня! – крикнул он, и сотни глаз уставились на него. – Арратой, – он указал на купца, – пройдет мимо вас. Кто услышит «стой», будет стоять. Кто услышит «иди», сделает шаг назад.

– Идем, – велел Коска и направился к главе шеренги. – Это просто, – сказал он Арратою.

Ткнув пальцем первого, Коска сказал «стой», второму – «иди» и толкнул того пальцем в грудь. Затея была нехитрой, и Арратой кивнул, мысленно простонав про себя, вспомнив длину шеренги.

Егер с Киором двинулись вместе с Арратоем, подталкивая непонятливых. «Стой, иди. Стой, иди. Стой, иди, стой, иди». Повторяя эти слова, вскоре потерявшие для Арратоя свой смысл, он не забывал тем не менее подталкивать назад тех, кто «иди». Лица восставших мелькали перед ним, но ни одно из них не задержалось в памяти.

– Стой. Иди. Стой. Иди.

«Недавно я считал рабов, – думал про себя Арратой, продолжая свою бесконечную скороговорку «стой-иди-стой-иди…». – Кого я считаю сейчас? Раньше я отделял тех, кто может выпить воды, от тех, кто должен продолжать работу. Что ждет тех, что остались стоять? И куда пойдут те, кто шагает назад?»

Вопросы эти скользили внутри Арратоя, не сильно его занимая. По-настоящему, остро и настойчиво, в мозгу бился лишь один вопрос: «Что делать?»

Наконец, когда последний человек получил едва заметное касание «иди», Арратой оказался у того самого камня, сидя на котором он наблюдал за схваткой. Арратой рухнул на него, обессиленный.

– Теперь те, кто стоят первыми, идут к нему, – и Коска указал на Клопа. Тот помахал рукой.

– Пошли! – заорал Коска. И тут же взревел: – Кто сзади – стоит на месте! Стой на месте, тупоголовый осел! А то кишки вокруг ног намотаю!

«Он явно военный, – по-прежнему отстраненно подумал Арратой. – И не из простых вояк. Так быстро организовать толпу бестолковых рабов!.. Коска Копон по прозвищу Череп. Я запомню тебя. И постараюсь держаться как можно дальше».

Арратой вздохнул и поднялся. Держаться подальше стоило когда-нибудь в другое время, не сейчас. Второй раз отсидеться на камушке во время драки ему не дадут. За такое Череп и вправду удавит бывшего купца его же собственными кишками.

Арратой подошел к Коске, руганью и пинками сбивающему тех, кто «иди», в боеспособное подразделение, и спросил:

– Я стою или иду?

Коска оторвался на миг и посмотрел на подошедшего купца.

– Ты стоишь, купец. Стоишь в сторонке. Можешь даже присесть. Твоя голова слишком ценная. Она мне еще пригодится.

И Коска Череп отвернулся, заорав:

– Куда? Куда, сожри тебя Безносый! Стой на месте!

«Что ему известно про меня? Неужели он знает то, чего знать никак не может?» – подумал Арратой, шагая к своему камушку.

Ему разрешили отсидеться. Что же, казармы и бараки зачистят и без него. А он отдохнет. И подумает о содержимом своей драгоценной головы.

Тем временем Клоп разделил свою толпу на две примерно равные части. А Киор, которому Череп поручил командование над другими, – свою. Клоп расставил людей у бараков, а Киор – у казарм. У входа и выхода. По плану, врывались одновременно с двух сторон, встречаясь внутри посередине здания.

Арратой был уверен, что в зданиях никого нет, или он ничего не понял в скайдах. Те не будут отсиживаться в стороне, когда идет бой. А гвалт восставшие подняли такой, что и глухой бы услышал. Однако людям нужна уверенность. И небольшая тренировка. Впереди их ждал Старый Пост со старой, обветшалой, но стеной. И это уже был крепкий орешек.

Коска Копон по прозвищу Череп рубанул рукой воздух, заорали: «Давай!» и «Начали!» Киор с Клопом, и ревущие толпы, отшвырнув сорванные с петель половинки ворот, хлынули в здания.

Арратой оказался прав. Никого в них не оказалось. Кроме глупого мальчишки-учетчика в бараке. Его, избитого, поволокли к Коске и бросили к ногам. Череп нагнулся, что-то спрашивая, а потом наотмашь ударил парня по лицу.

«Не так ответил. Сказал, что раб-учетчик», – догадался Арратой. Толпа схватила несчастного и поволокла к резервуару. Раскачав, его бросили в черную жижу земляного масла. Арратой услышал:

– Раб!

– Раб!

– Здесь больше нет рабов!

– Искупайся, раб!

Парень выплыл, подтянулся на руках и перевалился через бортик, рухнув на острые камни, которыми еще недавно убивали надсмотрщиков. Арратою показалось, что плечи парнишки сотрясаются от рыданий. Облепленный бурым маслом, стекающим с него, он встал и побрел прочь, подальше от толпы. От боли и унижений.

Того, что случилось дальше, не ожидал никто. Откуда в руках вчерашнего раба, опьяненного свободой, но оставшегося по сути своей говорящим животным, оказался факел, никто позже не смог сказать. И горцы, и имперцы старались держать огонь как можно дальше от Колодца. Позже Арратой уверился, что сам Пагот, любитель жестоких шуток, подсунул светильник в руки идиота.

Как бы то ни было, шатающийся, избитый учетчик пытался отойти подальше от толпы. И вдруг над этой людской массой расцвел маленький огненный цветок, и факел, крутясь и чертя круги, полетел вслед удаляющемуся рабу. И попал прямо в спину, сбив того с ног.

Факел остался лежать на земле, догорая. А мальчик-учетчик вспыхнул новым, живым факелом. Вскочив, он заметался, жутко воя, объятый пламенем. Толпа завороженно молчала, глядя на этот танец смерти. Арратой увидел, что один только Коска Череп сорвал с себя пращу, намереваясь прекратить мучения несчастного.

Увы! Пагот-шутник сегодня разошелся не на шутку. Зло хохоча, бог согнулся от смеха и схватился за живот – так ему были смешны людские потуги. У ног пращника, который мог сбить воробья с ветки со ста шагов, не оказалось ни одного камня!

Живой факел приблизился к краю Колодца. Ничего человеческого в жутком вое не различалось. Застыв на краю пропасти, парень закачался… Коска нашел наконец камень, раскрутил пращу…

И живой факел рухнул в пропасть Колодца, пропав из глаз застывших от ужаса людей. Вой затихал в глубине Колодца, удаляясь. Люди переглядывались, боялись дышать. Но вот раздался гул, хлопок – и над Колодцем взвилось гигантским огненным фонтаном пламя. Клубы жирного непроглядного черного дыма поплыли вверх…

Воющий кусок мяса, недавно бывший живым, полетел в ревущую печь Колодца: недоумок-палач ненадолго пережил свою жертву. Но их всех, стоящих у Колодца, это не спасет. Каждый понимал: за потерю источника земляного масла Империя найдет каждого. И каждого предаст самой лютой казни. Например, сожжет так же. Живьем в Колодце.

Глава 12

Арратой никогда до сегодняшнего дня не задумывался о вооружении горцев-надсмотрщиков. С чего бы ему об этом думать? Он их просто боялся – как и все остальные рабы. После победы над надсмотрщиками горские кинжалы мигом разошлись по рукам. Вооружилась едва ли треть восставших. Плети, по общему молчаливому согласию, никто брать не стал. Мечей, топоров, копий в казармах не нашли. Как и доспехов и щитов. Видимо, Империя не захотела тратиться на наемников. А сами горцы считали ниже своего достоинства вооружаться – хватит с рабов и плетей. Так, во всяком случае, решил Арратой.

От горящего Колодца старались держаться подальше. Избавившись от неволи, опьяненные вседозволенностью, восставшие начали ломать и выкидывать из окон казармы столы, лавки, лежаки.

Коска с помощниками мигом угомонил разбушевавшихся, загрузив работой. Труд был не чета рабскому – прибрать поле боя, воздав как своим, так и чужим. Тела рабов, не выживших в скоротечной схватке, наскоро побросали в пылающее жаром нутро Колодца. Огонь уже не бил таким фонтаном, но жирные клубы дыма по-прежнему поднимались ввысь. Трупы убитых горцев обшарили и раздели и также с гиканьем и шуточками отправили в Колодец.

Колодец забирал слишком много жизней, потому большинство рабов жило по правилу: умри ты сегодня, а я завтра. И сейчас восставшие, наполненные до краев победой и свободой, откупались от Колодца – телами своих мучителей.

– Кто убил хотя бы одного горца?! – выкрикнул Коска. Толпа зашевелилась, и из нее стали выходить люди. Вышли и встали отдельно от остальных человек тридцать.

– Это ваше, – и Коска указал на кучу одежды, оставшейся от горцев. – У раба нет ничего своего. Но мы теперь не рабы!

Он первым подошел к груде, не выбирая, взял просторные штаны, домотканую рубаху, овечью безрукавку. Сапоги смог подобрать не сразу. Никто не смел подойти и заняться примеркой, пока одевался вожак. Но стоило Черепу отойти, как восставшие гурьбой кинулись к куче.

– Кто будет драться – глаза выдавлю! – предупредил Коска и направился к бывшему учетчику.

– Что, не досталось одежки? – Коска криво ухмыльнулся и сел рядом.

– Мне и так неплохо, – проворчал Арратой, с отвращением глядя, как двое тянут в разные стороны сапог. В отличие от остальных, Арратой был одет на имперский манер. И в его комнатушке хранилась даже пара смен одежды. Все-таки он был неправильный раб.

– Что хмурый такой? – засмеялся Коска и хлопнул Арратоя по плечу.

Вместо ответа бывший купец показал рукой вверх, на гигантскую черную тучу, собирающуюся над головами. Тяжелый черный плащ ткался дымной нитью из пылающего Колодца, грозя укутать все окрестные горы.

– На эту тучу сейчас смотрит каждый горец в этих проклятых горах. Как маяк нам в темечко светит. А чем занят местный рекс – я даже думать не хочу…

– А ты захоти, – неожиданно резко прервал его Коска.

– Что? – не понял Арратой.

– Думать захоти. Все равно придется, – объяснил Череп. – Иначе на кой ты мне такой чистенький и гладенький нужен?

Чистым и гладким Арратой не чувствовал себя с тех пор, как попал в долговую тюрьму. Но говорить об этом изможденному тяжелым, калечащим трудом вчерашнему рабу не стоило. Определенно не стоило.

– Надо думать – буду думать, – покладисто согласился Арратой. И уставился на Черепа.

– Упомянул рекса. Что знаешь о нем? – спросил Коска.

– Мало что. Молодой, резкий. Дуростей особых за ним не замечали, – коротко ответил Арратой. О дане Дорчариан он знал гораздо больше, но Коске об этом знать незачем.

– О Старом Посте рассказывай, – велел Череп.

Из всех восставших только Арратой был вхож в Старый Пост – там находилась и Книга, и комнатушка, в которой ночевал учетчик. Большинство рабов Старый Пост в глаза не видели, хотя он находился за поворотом дороги, выше в горах, в двух шагах. Но жизнь раба – короткая цепь: от барака до Колодца и обратно.

– Остался от Старой Империи, потому и прозвали Старым. Стены невысокие – локтей двадцать, но массивные. Прежние ворота заложили за ненадобностью, оставили небольшой проход, чтоб телега проехала. Запирается на ночь…

Череп провел ногой в новом сапоге по земле, разравнивая песок и откинув мелкие камни.

– Рисуй. – Коска протянул купцу кинжал.

Арратой присел на корточки и нарисовал подкову, у широкого края расходящихся концов которой провел линию.

– Это, – Арратой ткнул на линию, – отвесная скала. – Прежние умельцы возвели стены подковой и прилепили их к стене. Здесь, – Арратой ткнул кинжалом в вершину подковы, – вход. Вдоль всей стены изнутри – помещения: казармы, оружейная, комнаты управляющего, канцелярия, моя комнатка у самой скалы, – ведя кинжалом вправо от входа вдоль подковы, перечислил учетчик. – А если от входа повернуть влево, то столовая, кухня, кладовая при ней и склады. В центре двора плац и конюшни, походная кухня с мастерской.

– И кто этот Пост выдумал? – задумчиво произнес Череп, разглядывая картинку.

– Там во времена Старой Империи добытое масло складывали. Считали, копили бочки и большим караваном с большой охраной отправляли. Потому и казармы, и склады. Это сейчас у Империи с горцами тишь да гладь, напрямую от Колодца масло везут вниз, не накапливая. Не то что раньше…

– Но все съестное – у них, – ткнул в рисунок кинжалом, забрав его обратно, Коска.

Арратой не ответил. К чему, когда и так ясно?

– Народу сколько? – задал очередной вопрос вожак.

– Мало. Имперцев – десятка два. Из них солдат – десяток. Забих-управляющий с челядью. Остальные – рабы. Писари, повара, конюхи…

– Рабов сколько? – прищурил глаз Череп, о чем-то напряженно размышляя.

– Тоже два десятка, – прикинул Арратой.

– Горцы?

– Горцев в Старый Пост не пускают. Не принято, – покачал головой Арратой.

– Хорошо. – Череп резким движением стер рисунок. – Что вверху, дальше за Постом? – Коска повернулся лицом к горам, стараясь не обращать внимания на дым. Арратой встал рядом.

– Дорога, – он махнул рукой на уходящее за поворот полотно, – поднимается выше, мимо Поста. Потом идет вдоль ущелья, входит в село скайдов, ведет к шахтам и обрывается.

– Что за скайды?

– Наши знакомые. Которых только что за руки за ноги в костер покидали. Надсмотрщики, песье племя. Они все из Скайданы. Правда, говорят, где-то у них еще одного село есть, но за это не поручусь, – объяснил Арратой очевидные каждому старожилу Колодца вещи.

– Я думал, этих гадов со всех гор собирали. Самых злых… – сплюнул Коска.

Арратой рассмеялся:

– Как же! Долинные скайдов за своих не держат. Если бы не Империя, вырезали бы половину наших дружков за службу имперцам… Дорчариан и рады бы скайдов под свою руку взять, да кто же им даст? Те как сели за пазуху у Империи, так и сидят на шахтах, как мышь под веником… Что делать-то будем?

– Сам как думаешь? – Череп требовательно посмотрел на Арратоя.

– Старый Пост брать надо, – пожал плечами купец. – Припасы-то там. Людям есть надо.

– Соображаешь, – кивнул Коска.

Он легко поднялся. За время их разговора те, кто получил возможность, оделись. Теперь восставшие разделились на неравные группы. Одна из них щеголяла в горской одежде, местами изорванной и заляпанной кровью. Вторая, с завистью смотря на первых, куталась в те же обноски. Коска повернулся к толпе, вновь запрыгнул на возвышение и громко начал речь.

– Посмотрите! – Он властным движением указал на гигантскую тучу в небе. Бывшие рабы подняли головы. – Так горит прежняя рабская жизнь. Пути назад нет. Империя нам не простит. Но мы не будем просить прощения! Мы сами возьмем свое! – закричал Коска по прозвищу Череп и поднял руку.

Толпа одобрительно загудела.

– Мы подарим им нашу месть! – заорал кто-то. Арратой узнал Клопа.

– Верно! – подхватил Коска. – Подарим им нашу месть!!!

– Месть! Месть! Месть! – закричали со всех сторон.

– Сейчас выйдите вперед те, кто в обносках! Кто в рабьем тряпье!

Толпа, выдохнув, замолчала. Их что, обвиняют?

Из толпы вышли трое. Впереди, набычившись, стоял Плак. Плак в Колодце был личностью известной. Годы, проведенные здесь, не лишили его силы, он не сгорбился, не сточился, не усох. И не растерял упрямства. Плак единственный, кто шел поперек воли надсмотрщиков. Правда, весьма своеобразно. Когда учетчик опускал белый камень и рабу разрешалось выпить воды, Плак всегда выпивал три кружки. Иногда четыре. Но последнюю он, когда стояла жара, выливал себе на голову. За что был бит плетью – все его ноги покрывала густая белая паутина застарелых шрамов.

– Ты у нас человек новый… – начал Плак.

Арратой увидел, как Коска встал, широко расставив ноги и заложив большие пальцы рук за свой пояс-пращу. Бывший купец заметил, как Череп большим пальцем левой руки незаметно ослабил узел. Теперь скинуть пояс и превратить его в пращу можно одним движением.

– Имперцы!!! – закричали вдруг откуда-то. – Вояки снизу идут!

Арратой повернулся вместе со всеми и увидел, как вдалеке, далеко внизу, показались воины. Солнечные лучи пускали блики, запутавшись в движущемся частоколе наконечников коротких копий.

– Дорожная стража! – заорал кто-то.

Арратой присмотрелся. Воины были пешими – уже хорошо. Впрочем, по местным горным кручам только горцы умудряются передвигаться верхом. Кожаные плащи, кожаные нагрудники и шлемы. Сомнений не было: к ним подоспела дорожная стража. Песьи выкормыши. Их было немного, но Арратой не обольщался. Шансов у вчерашних рабов против них было мало. Первоначально в Старой Империи дорожная стража охраняла дороги, и тех, кто их строит и ремонтирует. Отсюда и название. Потом, как дорог в Империи прибавилось, стало и у дорожников больше работы. К примеру, озоровали в местных лесах разбойники – так звали дорожную стражу. Ребята эти были опытные, злые и жестокие. В дорожную стражу, как правило, набирались ветераны легкой пехоты. Типичное вооружение дорожника – короткое копье с широким наконечником, дротики за спиной и тесак спереди на поясе. Дополняли облик воина небольшой круглый щит, кожаный доспех с выпуклым нагрудником и кожаные поножи над грубыми сандалиями.

Арратою вновь почудилась улыбка Пагота – дорожников прислали в горы совсем недавно, так как стройка дороги только началась, а для них уже нашлась работенка по назначению: восстания рабов подавляла тоже дорожная стража и проводку рабьих караванов она же. Арратой почувствовал, как заколебались восставшие. Получается, волкодавы пришли давить даже не волков – облезлых собак. Видимо, сомнения появились не только у Арратоя. В толпе бунтовщиков послышались нервные шепотки, кто-то закрутил головой, присматривая, в какую сторону смазать пятки.

– Ха! – громко крикнул Коска, вытянув руку в сторону приближающихся воинов. – У этих-то одежка получше горской будет?

Первым захохотал Плак, который так и стоял, наклонив голову вперед и слегка согнув руки. В ответ на слова Коски он распрямился и ударил своим кулачищем о раскрытую ладонь.

– Ха! – заревел Плак. – Верно, эти получше будут!

За ним засмеялись, заулюлюкали, засвистели остальные.

– Что, хороша одежка? – проревел Череп.

– Да!!! – выдохнула толпа.

– Жаль, что они обгадят ее от страха! – И новый взрыв хохота.

– Чего ждем, голозадые?! – взревел Коска. – Подарим им нашу месть!

И первым сорвался с места, бросаясь вперед. Арратой, увлеченный общим порывом, тоже качнулся вместе со всеми, но его вдруг грубо схватили за запястье, останавливая. Арратой повернулся и увидел Клопа. И немалую группу бунтовщиков рядом с ним, вооруженную кинжалами и в горской одежде. На невысказанный вопрос учетчика он прижал к губам грязный палец и залез на борт резервуара. Арратой последовал за ним.

Коска изрядно оторвался от бегущих следом за ним. Не добегая до дорожников, которые остановились и изготавливались к бою, Череп по широкой дуге пробежал вдоль них и по огромным валунам запрыгнул, как по ступеням, на уступ. Расстояние было немаленьким, но в него метнули три дротика. Впрочем, Коска ловко от них увернулся.

– Живей, голозадые! Рви им потроха! – заорал Коска. – Клоп, мерзкое отродье, не спи, заходи справа! По широкой! Егер, кривоногий! Отсекай!

Арратой увидел, как над головой Черепа пронеслось еще несколько дротиков. Коска даже не пригнулся. Купец спрыгнул следом за Клопом, но тот толкнул бывшего учетчика в плечо.

– Останься здесь. Череп велел тебя беречь. Будь здесь! – повторил он и скорым шагом двинулся навстречу бою, заходя вправо, огибая строй дорожников.

Тем временем орущая толпа приближалась к строю щитов и выставленных копий. Дальнейшая картина разбилась для Арратоя на череду фрагментов.

Череп одним движением скинул с себя пояс и раскручивает пращу. Накатывает первой волной группа безоружных – кому не досталось кинжалов – восставших рабов. В руках у них только камни. Пущенные умелыми сильными руками дротики вбивают их обратно, назад, в набегающую толпу.

Вот медлительный Плак, опоздавший от стремительной первой и второй волны атакующих, поднимает тяжелый камень. Утвердив его на плече, он медленно, но неотвратимо набирает скорость.

Свистящие дротики сбивают и сбивают с ног набегающих восставших. Тот, в чье тело впивается дротик, уже не встает. Однако вчерашних рабов уже не остановить. С ревом перепрыгивая через тела упавших товарищей, они неудержимым валом накатывают на стену щитов.

Начинает работать праща Черепа. Набрав и сложив перед собой горку каменных снарядов, он долбит поверх голов по щитам, стараясь разбить и развалить вражеский строй. Камни разлетаются о щиты, выбивая щепки и каменное крошево.

Вот атакующие накатили и схлынули, обагрив землю кровью. Некоторые, получив широким наконечником в живот, последним движением схватили древко копья, мертвым грузом повиснув на нем. Опытные воины, откинув уже ненужное копье с телом подальше, выхватили широкие тесаки.

Плак добежал и с ревом швырнул камень, смахнув воина со щитом внутрь строя. Следивший за его передвижением Череп, перестав на время стрелять, подгадывая момент, посылал большой для его самодельной пращи снаряд в образовавшуюся дыру. Упал воин, не успев занять место раненого. Праща Коски порвалась, распадаясь.

На Плака рухнул подрубленный тесаком раб. Плак, не останавливаясь, схватил тело раненого и, как живой таран, окончательно проломил строй дорожной стражи. Арратой видел сверху, как в глубине строя стражников от ворвавшегося Плака расходятся волны.

– Амаран!!! – послышался рев неистового здоровяка.

Упавшие – раненые и умирающие – колотили камнями по кожаным сандалиям обороняющихся, разбивая им пальцы в кровавую костную кашу. Они только что собственными руками бросали тела своих мучителей в огонь и не собирались умирать просто так, корчась с распоротым брюхом в пыли.

Вооруженные кинжалами отряды Клопа и Егера ударили сбоку и сзади, завершая схватку. Началась резня. Восставшие одержали еще одну победу.

Олтер

Настроение было замечательное. Мои ноги уже не казались мне двумя безжизненными колодами. Казалось, что я чувствую, как по ним струится кровь и наполняет их силой. Глупость, конечно. Однако теперь я был уверен, что буду ходить, и место хмурой сосредоточенности и серьезности заняло жгучее детское любопытство.

Меня несли в носилках к вчерашнему колеснику. Смог ли он смастерить для меня кресло-каталку? Откинув занавеси, я с удовольствием разглядывал город, в котором мне довелось оказаться. И который надолго заменит мне родные горы. Кайхур заскребся рядом и перелез на колени. Ему тоже стало интересно полюбоваться окружающим.

Меня несли – или я ехал – по широкой улице. По приподнятым над дорожным полотном тротуарам шли по своим каждодневным делам горожане и приезжие. По обеим сторонам улицы высились один за другим двух-трехэтажные дома без единого просвета, стена к стене. Над головой возвышались консольные балконы – антресоли, украшенные живыми цветами. Все первые этажи занимали лавки с широкими проемами: кто-то приглашал посетителей вглубь здания, кто-то выносил прилавок прямо на тротуар, предлагая свой товар.

Все стены домов пестрили корявыми надписями. Я успел выхватить «Берегись собаки» и «Попробуй новых девок». Реклама – как известно, двигатель торговли – была здесь везде. И в настенной живописи – граффити на стенах. И в вывесках над лавками: витой калач, бочка, кузнечные клещи с кованым гвоздем, распяленные на крестовине штаны, глиняный горшок… Надрывались зазывалы, соревнуясь, чей голос громче. Иногда они переходили на ругань, видя, как покупатели уходят к конкуренту.

Люди толкались, стояли в очередях, ругались, спорили, торговались. Мои носилки проплывали сквозь разные запахи, настолько несхожие, что у меня слегка кружилась голова: облачко хлебного духа или пряный аромат благовоний сменялись смрадной вонью какой-то кислятины, конского навоза, немытых тел, жженого жира… И как я всего этого не заметил в первый раз, погруженный в свои переживания?

Вот показались распахнутые настежь ставни лавки колесника. На втором этаже дома, над входом в лавку, незатейливо красовалось прибитое к стене тележное колесо. Носильщики остановились, и Барат легко вытащил меня из носилок, взяв на руки. Я едва успел схватить Кайхура. Хозяин ждал нас, стоя за прилавком, положив свои натруженные руки на столешницу.

– Сдэлал? – без долгих разговоров спросил Остах, продолжая отыгрывать взятую на себя роль резкого горца.

Колесник вытер враз вспотевшие ладони о фартук. Горцы определенно его нервировали.

– Сделал. Что мог, сделал. Пожалуйста. – И он взмахом руки, чуть склоняясь, предложил нам пройти во внутренний дворик, где находилась мастерская под открытым небом.

Первым прошел Йолташ, затем мы с Баратом (и Кайхуром, недовольно принюхивающимся). Остах пропустил впереди себя мастера и вышел из лавки последним.

В честь нашего прибытия колесник разогнал всех работников – во дворе никого не оказалось. Напротив выхода из лавки стоял стул. Точнее было бы назвать его креслом или мини-троном. Меньше всего желая оскорбить гордых горцев и наследника правителя, мастер не поскупился достать самую вычурную мебель, на которую у него, видимо, хватило денег. Резные ножки и подлокотники, выкрашенные золоченой краской. Обивка пурпурного цвета. Сквозь ножки стула, просверлив их, мастер продел сквозной прут, на концы которого надел небольшие колеса. Как на телеге – две оси и четыре колеса. Колеса были из цельного дерева, оббитые каким-то металлом по ободу.

Выглядел этот монстр ужасающе. Я ожидал увидеть нечто совсем другое. Но деваться было некуда, и я позволил Барату усадить меня в это чудовище. Что сказать? Первое впечатление оказалось верным, а внешний вид соответствовал содержанию. Сидеть в нем было неудобно, жестко и опасно. Как на жердочке. Конструкция с высоким центром тяжести грозила опрокидыванием, и я клял себя последними словами, что не подумал об этом. Барат, разделяя мои опасения, вцепился в подлокотник и не отпускал стул ни на мгновение. Кайхур громко затявкал, протестуя, и я выпустил его из рук. Щенок спрыгнул на землю, покрутился и направился к Остаху, который сел на каменную лавку в тени свеса крыши. Из всего окружения, кроме меня, он признавал только Остаха, позволяя ему изредка себя гладить. И удивительно спокойно реагировал на незнакомца Тумму.

– Как ты, Оли?.. – шепотом спросил меня Барат. – Снять тебя?

– Вот еще! – возмутился я. Взялся за гуж… – Вставай сзади, берись за спинку и вези меня… Только стул не отпускай!

Барат послушно выполнил приказ. В отличие от госпиталя, где двор был вымощен идеально ровно, земляное покрытие мастерской оставляло желать лучшего. Плотно утоптанная глина; мое средство передвижения ехало по ней, накреняясь, медленно переваливаясь на ухабах. Во время преодоления одного из них я почувствовал, как скольжу по сиденью вниз, схватился крепче за подлокотники и невольно пискнул. Барат тут же прекратил движение и схватил меня сзади, как котенка, за шкирку.

– Хватит! – сказал он мне, привычно взяв на руки. – Баловство это, убьешься!

«Как мне тебе, дылде, объяснить, что малолетний наследник дана Дорчариана на руках у взрослого дядьки – это не то, что мне нужно?»

Но в отношении этого чуда мебельного автопрома было трудно не согласиться с моим охранником. Я вздохнул.

– Я сделал в точности то, что вы просили… – сказал колесник. Он опять мял в руках свой злосчастный кожаный фартук. – Но мне показалось, что конструкция неустойчива. И я взял на себя смелость… Я сделал еще один…

Я захлопал в ладоши, чтобы подбодрить волнующегося мастера, и закричал:

– Здо́рово! И где он?

– Вези! – крикнул мастер кому-то в глубине двора.

М-да… Соображалка у мастера работала, это надо признать. Во всяком случае, центр тяжести у данного средства передвижения был занижен донельзя. Перевернуться и опрокинуться на нем мне не грозило, если только специально не стараться. Но выглядело это… Как унитаз на колесах.

Мастер сколотил небольшую дощатую прочную платформу. К платформе приделал колеса – такие же, как и на стул. На платформу установил низенькое мягкое креслице. Признаться, сидеть в нем было удобно. Местные ухабы наша чудо-повозка преодолевала с трудом, иногда застревая на них днищем. Но в условиях идеального пола и дорожек госпиталя кресло должно неплохо показать себя.

– Как ты, Барат? – в свою очередь спросил я тяжело дышащего над ухом охранника. Извернуться, чтобы посмотреть назад, у меня не получалось. Движение прекратилось, и Барат вышел вперед. Он раскраснелся и упарился, но выглядел довольным и радостным.

– Едет, Оли! Вот уж не думал… Едет! – расплылся в улыбке он.

«Да уж, едет. Унитаз и луноход в одной сборке».

Барат подхватил меня на руки и посадил рядом с Остахом, повинуясь властному взмаху учителя. И встал в сторонке. Кайхур зло тявкнул на парня и ткнулся мне в ноги. Барата щенок почему-то невзлюбил. Я наклонился и взял альбиноса на руки, потрепав за ухом. Тот блаженно прикрыл глаза.

– Что скажешь, Оли? – спросил меня Остах.

– Пусть посадит кого-то вроде меня, а Барат кружок сделает. Вокруг ореха. – Я показал на раскидистое дерево посреди двора. – Хочу со стороны посмотреть… – быстро ответил я дядьке.

Остах кивнул, встал и двинулся к мастеру.

– Это, – Остах ткнул пальцем в стул, – плохо.

Мастер сжался.

– А это, – пришел черед лунохода, – хорошо. Олтеру нравится!

Остах и мастер повернулись ко мне, и я расплылся в самой широкой и счастливой улыбке, которую только мог изобразить.

«Ну, Остах! Какой актер пропадает!»

Дядька приобнял мастера за плечо.

– Найди малчыка и посады. Барат пусть возит. Олтэр смотрит! – Остах поднял перед носом колесника указательный палец.

Мастер завис на какое-то время, осмысливая сказанное. Потом что-то пробормотал, вывернулся из-под тяжелой руки горца и по лестнице вдоль стены бросился наверх, в дом. Вскоре он спустился оттуда с чумазым мальчишкой чуть старше меня. Его усадили в кресло, в котором паренек сжался, ожидая неприятностей. Видимо, слуга или раб, которому толком ничего не объяснили.

Барат встал сзади и покатил чудо инженерной мысли перед собой. Платформа мешала ему ступать, не позволяя сделать нормальный шаг, упираясь в ноги. Кресло было низким, и потому парню пришлось сильно нагнуться и вытянуть руки. Так он и вез кресло перед собой – нагнувшись, отклячив зад и вытянув руки вперед. Йолташ, контролирующий дверной проем, хрюкнул от смеха, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос. Выглядел гордый горский воин и вправду комично. Остах вопросительно на меня посмотрел. Я очертил рукой круг вокруг дерева. Кайхур недовольно завозился, и я опустил руку обратно ему на голову.

– Круг вокруг дерева, – на дорча бросил Остах Барату.

Барат пыхтел, напрягался, но круг сделал. Благодаря легкости конструкции и своей физической силе: передняя и задняя оси, жестко прикрепленные к платформе, не давали ему сделать поворот. Внешние колеса проворачивались и буксовали. Барат просто слегка приподнимал внешний край конструкции, поворачивая на одних внутренних. Учитывая, что делал он это из неудобного положения, далось ему это с трудом.

А как все казалось легко! Я вспомнил большие колеса инвалидных колясок и маленькие подвижные колесики на штырьках впереди и мысленно застонал. Почему бы не вспомнить это раньше!

– Что скажешь? – спросил подошедший дядька.

– Ужас… – прошептал я, глядя на тяжело дышащего Барата, навалившегося на кресло. Мальчишка сидел в кресле ни жив ни мертв. Наверно, он думал, что участвует в каком-то ритуале. И грозные горцы его сейчас принесут в жертву у подножия дерева. Сначала покатают вокруг, потом прирежут.

– Какой ужас? – удивился Остах. – Все работает! Сейчас пустим два бруса по бокам кресла. Жестко закрепим и выпустим назад, как оглобли задом наперед. Чтобы удобно браться и везти…

Дядька повернулся и направился к мастеру. Кайхур недовольно завозился.

«Вот беспокойный кролик», – только и успел подумать я. Кайхур вскочил, приняв стойку, прямо на моих коленях. Белая шерстка у него на загривке вздыбилась, вздернулась верхняя губа, обнажив маленькие острые зубки. Щенок поднял голову и зло затявкал. Я посмотрел на него, не понимая, чего он хочет. Протянул руку, чтобы погладить и успокоить разошедшегося не на шутку щенка. И он меня цапнул! За палец, до крови! Кайхур зарычал, глядя куда-то вверх. Я начал поднимать голову… Успел увидеть смазанную фигуру человека с ножом, летящего на меня с лестничного пролета.

Я отпрыгнул подальше от стены и покатился в пыли двора. Заскулил отброшенный Кайхур. Саднило ободранное плечо, остро дергал болью прокушенный щенком палец. Застыл соляным столбом хозяин лавки, ко мне несся Йолташ, вытащив меч. Откинутый вместе с креслом, молился на коленях у корней ореха чумазый мальчишка. Остах, точным броском любимого ножа остановивший убийцу, цепко осматривал окна и крыши.

А я смотрел на хрипящего и пускающего кровавые пузыри, сползающего по стене человека. На своего несостоявшегося убийцу. Смотрел в его полные ненависти глаза. Смотрел на широкую налобную повязку с синим вышитым орнаментом. Смотрел на этого гворча с улыбкой, благодарностью и любовью.

Я отпрыгнул! Ножки мои, ноженьки! Я отпрыгнул! Сам! Теперь я знал – и чувствовал – я точно буду ходить!

Подбежавший Йолташ заслонил меня своим телом от возможных угроз. Затопал подбегающий Барат.

– Барат, в лавку! Проверить! – раздался зычный голос Остаха.

Дядька тоже вытащил свой страшноватый тесак и подошел ко мне. Наскоро осмотрел меня и подхватил одной рукой.

– Йолташ! По лестнице! – и он указал тесаком на лестницу, по которой недавно поднимался и спускался хозяин.

Остах приблизился к дереву в центре двора, пинком откинул молящегося мальчишку и усадил меня на землю, оперев спиной на ствол ореха. Поставил на бок платформу с креслом слева. Таким образом, чтобы широкое днище прикрыло меня. Сам с обнаженным тесаком встал с правой стороны.

В лавке послышался жуткий грохот, и из проема выбежал Барат.

– Никого. Лавку закрыл! – крикнул Барат, направляясь к сучащему ногами нападавшему. Кайхур вцепился в его ладонь с ножом, стараясь отгрызть обидчику хозяина палец.

– Оставь! – крикнул Остах. Барат остановился. – Сюда, бегом!

– Два тела! Теплые, кончаются, – выглянул на лестницу Йолташ.

Барат занял место Остаха, а тот, схватив ничего не понимающего хозяина за шкирку, поволок его вверх по лестнице.

Спустя время я сидел на передвижном кресле под сенью грецкого ореха, в центре двора. Удивительно, но крепкая конструкция от грубого обращения не пострадала. Прошла краш-тест, так сказать. Слуги, рабы и работники, обыскивающие все подсобные помещения и квартиры, ко мне не приближались, стараясь даже не смотреть в мою сторону. Картина стала ясной: убийца был один. Все указывало на то, что он гворча. Телосложение, строение лица, одежда указывали на горца, а налобная повязка с родовым рисунком-вышивкой – на гворча. Как он оказался в столице провинции, как отыскал меня – на это мы пока не могли ответить. В квартирке хозяина над лавкой обнаружили двух зарезанных слуг. Все говорило о том, что убийца слез с крыши в квартиру, прирезал случайных свидетелей и с лестницы спрыгнул на меня, выбрав удобный, как ему показалось, момент.

– Собираемся? – спросил я проходящего мимо Остаха. – Чего тут высиживать?

– Городскую стражу ждем, – ответил дядька.

– А нужно? – спросил я. – Пошли они все…

– Наследник раздосадован, наследник обиделся… – пробормотал про себя Остах, обдумывая что-то.

– Наследник в гневе, наследник в ярости, – подкинул я ему вариантов для рассмотрения.

Остах покрутил что-то, прикинул в голове и хлопнул в ладоши. Суета мигом улеглась, и подбежал хозяин. Денек у него выдался бурным.

– Мы уходым! – объявил Остах.

Тот посмотрел кругом и вздохнул. Я его понимал: два трупа в квартире, еще один во дворе. Чужестранцы уходят, а со стражниками предстоит общаться ему самому. К тому же Барат «закрыл» лавку от ненужных посетителей, перевернув прилавок и заблокировав им вход и оконный проем.

– Это – додэлай! – Остах указал на кресло, в котором я сидел. – А этот – мы забыраем! – И Остах отстегнул от пояса кошель, высыпал на ладонь груду монет, пошевелил губами и протянул их колеснику.

Тот смахнул монеты, мигом их сосчитав, и лицо его просветлело. Похоже, бурный день заканчивается для мастера совсем не так грустно, как он только что считал.

«Интересно, что у Остаха на уме? – подумал я, сидя в носилках. – И к чему ему этот дурацкий стул? То трясется над деньгами, то раздает направо-налево…»

Меня несли – или я ехал – обратно по той же улице. Сзади слуги колесника волокли купленный стул на колесах. Не везли перед собой, а несли на руках. Обилие звуков, запахов и картинок вокруг уже не привлекали меня. Кайхур, с измазанной кровью мордой, тоже не выказывал интереса. Разлегшись у меня на коленях и положив голову на лапы, он то и дело посматривал на меня.

Пока вокруг творился сущий бедлам, это маленькое чудовище все-таки отгрызло палец у гворча. Похоже, он считал убитого своей личной добычей. Я его убеждений не разделял и не позволил лакомиться человечиной, вытащив из пасти замусоленный палец. Теперь я терпел осуждающие собачьи взгляды.

– Спасибо, дружище Кайхур, что спас меня, – сказал я ему, положив руку на загривок.

Щенок зевнул и развалился на боку, высунув розовый язык из пасти.

«Подумаешь, какая мелочь», – говорил он всем своим видом.

– Только что у тебя за нездоровое пристрастие к пальцам? – строго спросил я его.

Кайхур прижал уши.

«Ты чего, хозяин?»

– У этого дурика палец отгрыз. Люди – не еда! И меня за палец цапнул. – Я поднес ему к глазам свой прокушенный палец. Щенок виновато отвернулся. – Тоже хотел на вкус попробовать? Иначе не мог меня предупредить?

Кайхур возмущенно тявкнул.

– Хорошо-хорошо, уговорил, – ответил я псу. – Не мог так не мог.

– Ты что, со щенком разговариваешь? – заглянул в носилки Остах.

– А что? – переспросил я. – Заслужил.

– Заслужил, заслужил, – потрепал щенка за ухом дядька. Он наклонился, дунул ему в морду и сказал: – Спасибо, малыш.

Кайхур победно поднял уши и хвост торчком. И посмотрел на меня.

«Видишь, как надо, хозяин!»

Я рассмеялся.

– Вылезай, приехали, – сказал Остах.

Носилки остановились у входа в госпиталь. Паланкины по каким-то причинам в госпитале запрещались. Раненых и больных носили в обычных госпитальных носилках, в которых тебя несли лежа у всех на виду. Барат вытащил меня… И усадил на стул, стоящий прямо в воротах госпиталя. Караульные госпитальной стражи с удивлением рассматривали диковинку. Йолташ и Остах вышагивали справа и слева от меня, а Барат легко катил меня по гладким мраморным плитам, которыми был вымощен весь госпиталь – как внутри, так и снаружи. Толстые, важные сановники, спешащие на медицинские процедуры, останавливались, вытирая пот со лба, провожая взглядом мое чудо-кресло. В моем мозгу забрезжило понимание, для чего Остах забрал этого монстра мебелестроения из мастерской. Я повернулся к Остаху и увидел, как он с улыбкой наблюдает за моим лицом. Я поднял брови, и дядька, довольно хмыкнув, кивнул.

Когда мы приблизились к моей комнате, из тени винограда, оплетающего стену и козырек, поднялась огромная тень. Парни, еще не отошедшие от недавнего покушения, вскинули мечи и, расходясь в разные стороны, двинулись навстречу угрозе.

– Куда! – крикнул я. – Это Тумма.

Я был прав. На солнечный свет вышел мой врачеватель с оранжевой повязкой на глазах. Он вытянул перед грудью руки, показывая, что безоружен. Потом принюхался и прогудел:

– В воздухе пахнет кровью. И смертью. Что случилось?

Остах зыркнул по сторонам. Оттеснил плечом Барата, взявшись за спинку стула.

– Встаньте у входа! – скомандовал Остах, вкатывая стул со мной в комнату.

Я увидел, как слепой массажист наклонил голову в мою сторону. Проезжая мимо него, заметил, что он поворачивается мне вслед.

«Не может понять, что за новый звук слышит, – подумал я. – Звук крутящихся деревянных колес ему незнаком».

Остах подкатил меня к топчану и уложил, мимоходом раздев.

– Как плечо, парень? – спросил дядька, увидев ссадины.

Кувырок через плечо, столь хорошо мне известный в прошлой жизни, в этой еще только предстояло разучить. Тумма размахивал руками, шумно дышал и готовился. Однако, услышав вопрос, он прервался и подошел. Лекарь прикоснулся к моему пострадавшему плечу и ответил:

– Кости, жилы целы. Царапина и синяк, – и отошел, продолжая разминку.

Потом замер на ходу, резко на пятках развернулся и вернулся ко мне. Застыл надо мной, то ли прислушиваясь, то ли принюхиваясь. Положил свои холодные ладони мне на поясницу. Чуть слышно пропел, словно зовя кого-то.

– Смелая кровь… Смелая кровь прогнала злую кровь… – словно не веря самому себе, негромко произнес Тумма. – Маленького господина сегодня держали ноги?

– Держали, – признался я. И не выдержал, заорал во всю глотку: – Держали! Меня держали мои ноги!

В комнату вбежали братья с мечами наголо, но Остах выгнал их обратно одним взмахом руки.

– Ой-йе! – всплеснул руками Тумма. И, хлопая себя по обнаженной груди, громко распевая свои странные песнопения, закружился вокруг себя волчком, стоя на одной ноге и отталкиваясь другой.

Голос его все поднимался, убыстрялся и танец. Наконец голос оборвался на невообразимо высокой ноте, и танец прекратился.

– Маленький господин сам убил? – деловито спросил Тумма, подходя к топчану.

– Кого убил? – спросил я.

– Убийцу с ножом.

– Ты точно колдун… – проворчал Остах. И, помолчав, добавил: – Нет, не сам.

Чернокожий гигант засмеялся, услышав про колдуна, но оборвал смех:

– Жалко, что не сам убил. И крови убийцы надо было выпить. А лучше сердце съесть. Смелая кровь – сильная…

«Одни людоеды вокруг», – лениво подумал я, вспоминая обрубок пальца в пасти Кайхура.

Массажист вновь положил мне руки на спину.

– Смелая кровь проснулась. Хорошо.

И он начал петь, а я снова почувствовал покалывание от кончиков его пальцев, головокружение и приятную легкость.

И вскоре вновь оказался на таинственной ночной поляне. Так же ярко светила полная луна. Не было ветра, не было тучи, картинки больше не сменяли друг друга. Я осторожно, медленно пробирался по могильным холмам к памятному входу в подземный склеп. Удивительные маленькие белые цветы усеяли холмики, впитывая лунный свет. Я подкрался к входу и стал потихоньку заглядывать внутрь. Вот я увидел тяжелую каменную лодку посередине. Вот увидел брата, сидящего на груде костей, опершегося спиной на борт лодки. Выглянув чуть дальше, я увидел, куда смотрит брат.

Мумия из прошлого сна сидела на высоком троне. Рядом с ней лежал на полу седой старик, положив голову мумии на колени. Я присмотрелся и узнал старика. Это был Хродвиг, глава Суда Хранителей, который изгнал Остаха и разрешил дорча есть рыбу. В руке мумии по-прежнему зажат нож. Брат раскачивается, словно в гипнозе, губы старика шевелятся, словно он убеждает в чем-то мальчика. Вот мумия взмахивает ножом – и перерезает старику горло. Серебристая кровь широким водопадом орошает груду костей и золотых кругляшей на полу… Мумия поворачивается высохшим черепом ко мне. Я встречаюсь глазами с пустотой черных глазниц…

И прихожу в себя на топчане, покрытый липким потом. Затихает пение Туммы, Остах укрывает меня чем-то легким, и я проваливаюсь в здоровый сон без сновидений.

Лишь легкая мысль промелькнула напоследок: «При чем тут древний старик Хродвиг и брат? Нет более разных людей в горах. Приглючится же такое…» Мысль мелькнула и погасла.

Этот долгий день для меня кончился, а для Остаха продолжался. Мне еще предстоит узнать на следующее утро, как он ругался с пришедшим из мастерской колесника сотником городской стражи. Как выгонял врачевателей, требующих разбудить меня для принятия нефтяных ванн и прочих процедур. Как торговался с пришедшими больными, желающими купить стул-самокат.

Все это я узнаю завтра. В том числе и то, что встревоженный нападением на наследника Дорчариан наместник переведет меня в свою резиденцию. На территории которой и находится школа. Завтра начнется новый этап моей жизни.

Глава 13

Ултер

– Хродвиг! Это что-то удивительное! Ты сам должен это увидеть! – Хоар подъехал вплотную к деревянному убежищу и пару раз стукнул по борту повозки.

Ули от нетерпения заерзал на месте. А Ойкон, напротив, глубже забился в свой угол и захныкал.

– Не бойся, Ойкон, – обратился Ултер к парнишке. Ему вдруг стало жалко деревенского дурачка. И он захотел его успокоить. – Наши воины не дадут тебя в обиду.

Ойкон в ответ забился еще глубже и стал еще меньше, свернувшись калачиком. Но плакать перестал. Немой вопросительно замычал и обернулся к Хранителю. Тот сильнее укутался в свою бурку и кивнул головой. Возница откинул брусья из пазов, открыл дверцу и выпрыгнул из повозки. Ули намеревался прыгнуть следом, но Хродвиг придержал его, а Хоар захлопнул перед носом у мальчика дверь.

– Я здесь у вас точно как пленник! – крикнул Ули.

Старик не ответил, и Ултер насупился. Немой сел на свое место на облучке и громко чмокнул, тряхнув вожжами. Дом на колесах дернулся и тронулся с места. Хоар пустил коня шагом и поехал рядом.

Хродвиг разглядывал надувшего губы мальчика, его недовольное лицо, нахмуренные брови, сложенные на груди руки…

– Пленник?.. – Старик медленно и четко произнес это слово, словно пробуя его на вкус. – А кто здесь не пленник? Хоар дал мне клятву защищать меня ценой жизни. И только что был готов сражаться с чудовищем. Пленник ли Хоар своей клятвы?

Ултер взглянул из окна на едущего рядом Хоара. Хродвиг сделал то же самое, и Хоар поклонился Хранителю. Он ничего не ответил, и Ултер только дернул плечами. «Дурацкий вопрос!»

– Разве мы спросили Немого, хочет ли он выходить из нашего защищенного убежища и ехать навстречу неизвестности? Однажды плохие люди отрезали ему язык и чуть не убили его самого, но я остановил их. А он поклялся ехать со мной туда, куда мне будет нужно. И теперь он возчик – и без него мы не сможем тронуться с места. Пленник ли он?

Немой еще громче причмокнул и щелкнул вожжами. Мулы недовольно махнули хвостами и прибавили шаг. А Ултер опять промолчал.

– Я не спал всю ночь. Мое нутро грызут огненные черви, и даже говорить с тобой невыносимо. Но я должен успеть хоть что-то оставить в твоей голове. И должен закончить дело. Чтобы жители Ойдеты понимали, что не зря они стали Дорчариан. Что Суд Хранителей рассудит их. Таков мой долг. Пленник ли я?

Услышав о странных огненных червях в животе у Хранителя, Ули вскинул голову. Но, услышав о долге, вновь спрятал глаза. Отец и Гимтар тоже любили говорить о долге. И о том, что Старший должен быть умнее. Но теперь-то он ведь Младший, так? Чего же этот старик к нему прицепился?

– Или, к примеру, сын дана Дорчариан. Тот, который остался. Может ли он перечить своему старому, больному прадеду и вести себя как капризный мальчишка? Как обычный маленький мальчик?

После таких слов отсидеться молча стало невозможно. Ултер выпрямился, расцепил руки и поднял голову. Посмотрел на Хродвига. Его бледное лицо было покрыто мелкими бисеринками пота.

– Нет, Хранитель. Так вести себя не пристало.

– Вот! – поднял вверх палец Хродвиг. – Обычному маленькому мальчику – пристало, а сыну дана – нет. Не потому ли, что сын дана – пленник?

На этот вопрос Ултер не ответил. Потому что не понял. То ли так прадед ругался, то ли хотел чего… Ултер вежливо посидел еще какое-то время – вдруг Хродвиг еще что-то скажет, но старик молчал. И тогда мальчик откинул занавесь и посмотрел в окно.

Хоар к тому времени слегка обогнал их, возглавив процессию. Дорога поднималась вверх и уходила за поворот, к которому они приближались. Высоченные ели тяжелыми мохнатыми лапами стелились по самой земле. Как будто старались сжать дорогу и сделать из нее тропинку. Ули представил, как там, за поворотом, огромный Джогу-Вара лежит в большой-большой луже темной крови, со стрелой в сердце и копьем в животе, и расстроился.

«Этот Джогу-Вара хороший. А хороших Джогу-Вара убивать нельзя! Плохих – можно!»

Ойкон, видимо, думал о том же, поэтому и не вылезал из своего угла, крепко сжимая худые ноги и подтянув колени под самый подбородок. Ули случайно увидел, как вдалеке, позади, из-за дерева опасливо выглядывает староста Эйдир в своей дурацкой шляпе.

«Боится, что Джогу-Вара еще не убили и что тот ему голову оторвет! – злорадно подумал Ули. – Вместе со шляпой!»

Впрочем, когда они преодолели поворот, никакого большого мертвого Джогу-Вара в большой-большой луже крови там не оказалось. И живого Джогу-Вара Ултер тоже не заметил. Но посмотреть все равно было на что. Едва они повернули, как их повозка вновь встала на краю огромной поляны. Высоченные ели раздались вширь, и белые пики гор привычно заняли свое место на горизонте. Дверь распахнулась, открытая Хоаром. Ултер, наученный горьким опытом, посмотрел на Хродвига и спросил:

– Можно?

Дождавшись кивка старика, мальчик спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока Немой вытащит и приладит лесенку. Спрыгнул – и замер, распахнув глаза и раскрыв рот от удивления.

На просторной поляне широкой сетью спускались по склону многочисленные ручьи-ручейки, весело звеня и скача с уступа на уступ, обрушиваясь вниз небольшими водопадами. Струи водопадов, рассыпаясь алмазными брызгами, переливались в солнечных лучах, а над некоторыми из них в облаке водяной взвеси переливались радуги. И над многими ручьями, в разных местах, крутились водяные колеса. Их было много – одни побольше, другие поменьше, третьи совсем маленькие. Одни стояли под водопадом, и водяная струя падала прямо на колесо. Другие располагались над ручьем, и течение спокойно и равномерно раскручивало механизм. Они скрипели, хлопали и булькали, погружая лопасти в ручей. Но даже не это заставило замереть Ултера, как и его спутников.

Впереди, напротив остановившейся повозки, полукругом стояли чернобурочники со своими копьями. Впрочем, держали они их наконечниками вверх, а пятки копий уперли в землю. Они окружили странного мужчину с всклокоченной шевелюрой спутанных волос в длинном, видавшем виды дорожном плаще имперского кроя. Высоко в горах такие плащи не носили. Странный мужчина сидел на камушке перед какими-то необычными глиняными бочонками странной формы. Таких Ултер раньше не видел и не мог разгадать, что перед ним.

Незнакомец сидел на камышовой циновке с закрытыми глазами и… вовсю играл на свирели! Он ловко перебирал длинными пальцами, и мелодия у него выходила трогательная, протяжная. Музыка, отражаясь от соседних склонов, висела над поляной, над радугами и водопадами, запутываясь в верхушках деревьев и вплетаясь в неумолчный звон ручьев.

Сзади послышались скрип, тяжелое дыхание – и вскоре тяжелая ладонь Хранителя опустилась на плечо мальчика. Но Ултер не шелохнулся. Не видел он и того, как рядом с Хродвигом встал Ойкон, улыбающийся от уха до уха. Не смог посмеяться над тем, как опасливо показался на поляне Эйдир, держа своего ослика под уздцы. Ничего этого мальчик не видел и не слышал. Не слышал ничего, кроме чудесной музыки, которая своими теплыми волнами уносила его в неведомые дали.

Но все кончается, закончил играть на свирели и незнакомый музыкант. Он убрал от губ дудочку, немного еще посидел с закрытыми глазами, словно прощаясь с исчезающей мелодией, и открыл глаза.

Ултеру показалось, что его глаза тоже открылись, пусть он и не закрывал их. Ему стало так легко, что, казалось, подпрыгни – и улетишь под самые облака! Чувство было новым и интересным, но все впечатление испортил дурачок Ойкон, который с криком: «Гворф! Ты живой!» – так быстро пронесся мимо, что Ули отшатнулся от неожиданности. Однако чернобурочники преградили путь Ойкону копьями, не позволив подростку приблизиться к музыканту.

Незнакомец, который при возгласе Ойкона повернулся к ним лицом, легко встал с камня, словно и не сидел долгое время, и широко улыбнулся:

– Ну наконец-то вы пришли, дорогие гости! Я играю эту мелодию своим подружкам каждый день. Играю три раза в день – рано утром, днем и вечером. Вот и не смог прерваться, а то они обидеться могут…

– Кто они? Какие подружки?.. – не выдержал Ултер. Плечо больно сжала рука Хродвига, и он осекся. Впрочем, музыкант не обратил внимания на то, что какой-то мальчик задает вопросы раньше остальных. Он вообще на Ултера не обратил особого внимания и смотрел сейчас только на Хродвига.

– Как кто? – удивился мужчина. И повернулся к странным глиняным бочонкам. – Пчелки мои драгоценные, конечно! Какие здесь, в горах, пчелки добрые, щедрые и какой мед душистый, целебный делают! Не то что в Империи – и люди злые, и пчелы. Злые, кусачие… – Музыкант нахмурился, задумался о чем-то и застыл на месте.

– Кто ты? Представься!.. – велел ему надтреснутый голос Хранителя.

– Я – Аскод Гворф, почтеннейший Хранитель Хродвиг, – ответил мужчина, продолжая хмуриться и напряженно думать о чем-то своем.

– Откуда тебе известно, кто перед тобой? – быстро спросил Хоар.

– А?.. Что? – переспросил Аскод.

– Откуда тебе известно, что перед тобой Хранитель Хродвиг? – вновь спросил Хоар. Выглядел он встревоженным.

– О! – воскликнул Аскод, всплеснув руками и указывая на повозку Хранителя. – Имперская повозка в горах Дорчариан редкость. И если в долине залетные купцы и ездят в таких, то здесь она может быть только у главы Хранителей. Как там в детской песенке… «Скрип-скрип! Правосудие не за горами!»? – засмеялся чудак. – А глава Хранителей – уважаемый Хродвиг.

Аскод низко поклонился Хродвигу.

– Твой дорча очень хорош. – Голос Хродвига был еле слышен, но все сразу же замолчали, стоило ему начать говорить. – Как ты выучил наш язык?

– О! – вновь воскликнул Аскод. Казалось, он одновременно радуется и изумляется новым вопросам. – Я долго изучал обычаи и нравы вашей гордой страны и племен, ее населяющих. Я много общался с воинами дорча, которые служат в Империи…

– Ты сам построил все эти водяные колеса? И для чего так много? – перебил его Хоар.

Ултер повернулся и увидел, как прадед осторожно опустился на вытащенный из повозки сундук. Немой придерживал его под локоть. Хранитель уселся, оперся спиной о борт повозки, выставил перед собой посох со сцепленными руками и закрыл глаза.

– Это? – Аскод удивленно, словно впервые видя, огляделся вокруг. Водяные колеса вращались в пыли из мельчайших брызг, некоторые из них вертели какие-то новые колеса и колесики уже на берегу. Какие-то колеса не вращались, какие-то стояли, покосившись, какие-то валялись на берегу, недостроенные. Рядом с ними высились навесы и небольшие сараи, лежали ошкуренные бревна и тесаные брусья. – Это вчерашний день, бесплодная попытка разума приучить течение воды и сделать его бесплатным помощником. Я искал наилучший вариант, умножая сущности… Поработить природу… Это все кончено, забыто!

Но пчелы! О, здесь мы видим не рабов – но работников! Работников неутомимых, щедрых, но способных постоять за себя. А что мы видим внизу, в Империи, у просвещенных лучших людей? Искусно сделанные дупла или выпиленные куски деревьев с ульями внутри. О! Когда я разговорился с одним чудесным горцем, он рассказал мне, как бесчисленные стада овец с пастухами поднимаются летом в горы, а с приходом осени постепенно спускаются вниз, где теплее. И я понял! О, я понял – первым! Но все смеялись надо мной!!! – вновь нахмурился Аскод и замолк.

«Наверное, он тоже немножко дурачок, этот Аскод Гворф. Недаром они с Ойконом дружат», – подумал Ултер, глядя, как музыкант махал руками.

– И что же ты понял? – мягко подтолкнул его к продолжению разговора Хоар.

– О! – похоже, без этого «О!» чудак Аскод не мог начать говорить. – Я понял, что и пчел нужно и можно пасти! Пасти там и тогда, где цветут деревья и травы!! А эти напыщенные зазнайки, что зовут друг друга учеными мужами, смеялись надо мной! Они не годны даже для того, чтобы выносить за коровами навоз!

Ултер тихо рассмеялся, чтобы его никто не увидел. И только Ойкон, стоящий рядом, тоже рассмеялся следом.

«Хорошо сказал! Может, и не такой уж он дурак, раз ученый. Надо запомнить и Мереху также сказать. Как только встречу его – врежу ему как следует и скажу: «Никуда ты, сопляк Мерех, не годишься, даже за коровами навоз выносить!» – представив такое, Ултер заулыбался пуще прежнего. И Ойкон стоит рядом, радуется. Ули оглянулся кругом – не смотрит ли еще кто. Но все глядели только на ученого Гворфа и Хоара. Они стали говорить что-то про деревянные водяные колеса, и Ултеру стало скучно.

Ули потихоньку отошел в сторону и подошел к сдвоенному колесу, что стояло ближе других. Оно было заметно больше всех прочих колес. Ойкон пошел следом, но никто из взрослых не окликнул их. Тогда Ултер поднял гладкий камушек на берегу ручья и подкинул его на ладони. Он прицелился и бросил голыш в колесо. Камешек чуть слышно стукнул в колесо и булькнул в воду. Краем глаза Ултер увидел, как размахивается Ойкон. В руке у него был здоровенный булдыган. И как поднял-то, ведь заморыш совсем? Ведь не добросит!

Добросил. Лопасть вращающегося колеса отбила снаряд, и он с громким всплеском упал в воду. Разговор взрослых резко прекратился. Сдвоенное колесо вдруг замедлило свой ход, потом задрожало и завихлялось, раскачиваемое течением. Изнутри что-то посыпалось. Потом раздался оглушительный треск, ось переломилась, а сдвоенная громадина прямо по ручью покатилась на Ултера.

Предупреждающе крикнул что-то Хоар, и Ултер резво отпрыгнул подальше от берега. Только Ойкон застыл столбом, раскрыв рот, глядя распахнутыми глазами, как разогнавшееся колесо накатывается на него.

«Раздавит же дурака!» – подумал Ули и рванулся в сторону Ойкона. Он успел обхватить его за плечи, и они кубарем покатились по берегу. С грохотом, в туче брызг, неуклюжая махина выбралась из ручья и прокатилась совсем рядом, там, где только что стоял деревенский дурачок, окатив их водой.

Лежа на неподвижном Ойконе, Ултер смотрел, как колесо заскакало дальше, в сторону дома на колесах. Напряглись чернобурочники, отбросив копья на землю и слегка присев. Встал перед Хранителем Хоар, готовый ко всему. Толстый староста задал стрекача, смешно задирая ноги, забыв об ослике и бросив шляпу. Потом колесо высоко подпрыгнуло на ухабе, замерло в небе и приземлилось, рухнув прямо перед взрослыми и развалившись на части.

В полной тишине Аскод Гворф подошел к обломкам, пнул один из них и покачал головой. Он повернулся к ошарашенному Хоару и спокойно продолжил, как будто ничего не произошло:

– Я же говорю, вчерашний день. Бездарная попытка удвоить крутящую силу… – по-видимому, ребячья шалость осталась им не замечена, потому что на лежащих Ултера с Ойконом он даже не взглянул.

Ученый-музыкант с жаром стал что-то рассказывать Хоару. Что именно – Ултер не слышал, потому что падение и удар о землю выбили из него дух и в ушах шумело. Но он увидел, как зло дернул щекой Хоар. Охранник Хранителя посмотрел прямо в глаза Ултеру и резко махнул рукой, указав на повозку.

Ничего не поделаешь! Ули встал, поднял и отряхнул Ойкона и взял его за руку.

– Ты не бойся, – шепнул он ему в самое ухо. – Я на себя все возьму. Ругать только меня будут.

Продолжая держаться за руки, с мокрыми волосами, липнущими ко лбу и щекам, обрызганные с ног до головы, они прошли мимо взрослых. Чернобурочники даже не повернули головы в их сторону, Хоар уже говорил о чем-то с Аскодом. И только Немой молча веселился, скаля белые зубы, и Хродвиг проводил их внимательным взглядом, когда мальчики прошли мимо него, забираясь в повозку.

«Вот это да! – закричал про себя Ули. – Вот это дело! Жаль, брата рядом нет! Такое пропустил! Уж он-то не стоял бы столбом… И отчитывали бы их вдвоем, как обычно. А теперь, наоборот, за двоих ему одному отдуваться придется».

Ултер посмотрел на Ойкона, и ему стало стыдно. На бледном худом лице дурачка в распахнутых глазах застыл невидящий взгляд. Губы дрожали, а кулаки сжались так, что костяшки побелели.

Ултер обнял своего нечаянного приятеля за плечи и зашептал:

– Ты чего, испугался, Ойкон? Ты не бойся. Ты же не виноват, понимаешь? Ты же за мной повторял, правда? Я бросил камень – и ты вслед за мной. – О том, какой здоровенный это был булдыган, Ули промолчал. – Так что не бойся.

Ули почувствовал, как расслабился Ойкон в его объятиях, и усадил парнишку на сундук-сиденье. И тогда они стали делать то, что сыновья дана обычно делали всегда, когда их наказывали, запрещая показываться на улице.

Сын дана Дорчариан и деревенский дурачок из Ойдеты смотрели в окно. Подле окна сидел на сундуке Хродвиг, закутанный в свою черную бурку по самую макушку. Хоар продолжал расспрашивать о чем-то мельтешащего пчеловода. Скукота! Со стороны посмотришь – как будто Хоар здесь главный, а Хродвиг – случайный старик. Ули попробовал пошептаться с Ойконом, но тот только доверчиво улыбался. Ултер подошел к другому окну с противоположной стороны и выглянул из него.

Вид отсюда был совсем скучный: не видать ни людей, ни водопадов, ни водных колес. Вдруг Ултеру показалось, что он увидел что-то в кустарнике на краю поляны, у самой кромки. Присмотрелся – не показалось ли? Но нет, в траве то и дело что-то поблескивало, сверкая бликами.

«Ведь никто не приказывал мне сидеть в этом доме на колесах? – подумал Ултер. – Хоар только махнул рукой, но не сказал же ничего, ведь так? – уговаривал он сам себя. И уговорил. – Вот пусть Ойкон останется, чтобы опять не учудил чего, а я тихонечко схожу, посмотрю, что это там так блестит».

Ултер осторожно, чтобы не скрипнула дверь, открыл ее и выбрался из повозки. Ойкон сунулся следом, но Ули усадил его на место и шепнул на ухо:

– Сиди, смотри в окно. Как будто я рядом. Я скоро вернусь.

Немой сидел на облучке, повернувшись широкой спиной к Ули и прислушиваясь, о чем говорят на поляне. Прикрываясь от всех домом на колесах, Ултер бесшумным шагом (дядька Остах научил!) направился в противоположную от всех сторону, где блестел таинственный предмет.

Ултер приблизился к загадочному месту и присмотрелся. Сердце в груди забухало. Не показалось! В траве лежал нестарый еще простой горский кинжал с деревянной ручкой и широким лезвием. Конечно, он был много хуже кинжала, подаренного отцом, – даже и сравнивать нечего! Но ведь много оружия не бывает, это каждый мужчина знает! Ултер обернулся на поляну, глянул на повозку, но никто его отсутствия не заметил.

Чтобы не маячить на поляне, как бельмо на глазу, Ултер вошел вглубь кустарника и присел. Протянув руку к деревянной рукояти, Ули вдруг увидел на лесной подстилке недалеко от кинжала большой палец ноги. Потом он увидел всю ступню – огромную, каких он раньше не видел. Но первым делом он увидел именно этот большой палец, на котором вместо ногтя, как у людей, блестел черным загнутый к земле коготь. Как у медведя.

Боясь пошевелиться, Ултер медленно поднял глаза чуть выше – и увидел ногу, толщиной с небольшое дерево, всю поросшую длинной темной шерстью. Поднял глаза еще выше – увидел край висящей шкуры дикого горного быка. Потом увидел тело, обернутое в шкуру. Тело было такое волосатое, что не сразу можно понять, где накидка, а где грудь, плечи. Потом, запрокинув голову, Ули увидел его целиком.

Хозяин гор весь целиком порос шерстью. Даже лицо. Если бы не это, лицо было бы обычным, как у человека. Только нос большой и ноздри видны. Большие! Вон как раздуваются! Шерсть вся спуталась, перемазанная землей, каким-то соком ягод, давленой зеленью, к ней прицепились иголки, сухие листья и веточки. В такой разноцветной шерсти гиганта на фоне листвы было не различить. Неудивительно, что Ули столкнулся с ним нос к носу и только тогда увидел!

– Джогу-Вара… – прошептал Ули, потрясенный.

Лесной великан смешно наклонил лохматую голову вбок, к правому плечу, прислушиваясь. Большие темные глаза внимательно смотрели на Ули, а широкие ноздри по-прежнему раздувались, нюхая воздух.

Ули почему-то было совсем не страшно.

– Джогу-Вара, – повторил Ули завороженно, приближаясь к великану, протянув руку. Наконец, подойдя совсем близко, Ултер прикоснулся к нему и погладил его коленку. Джогу-Вара был теплый, шерсть была мягкой и по-домашнему пахла овчиной. Как кошма, на которой так сладко спать!

Джогу-Вара накрыл его ладонь своей огромной лапой, размером с деревянный поднос. Потом он неуловимо быстрым движением подхватил Ултера и засунул его себе под мышку так, что Ултеру и вздохнуть стало трудно, не то что кричать.

Ули почувствовал, как Джогу-Вара развернулся и скрылся в густом лесу. Шел он беззвучно, плавно и очень быстро.

«Вот диду Гимтар узнает, ругаться будет… – появилась дурацкая мысль. – А брат, наоборот, обзавидуется весь, что я живого Джогу-Вара видел!»

Шли они с Хозяином гор совсем недолго. Ултер даже висеть не устал. Раз – и уже остановились, а великан Ултера опять на землю поставил. Коротко что-то промычав, Джогу-Вара показал вперед своей волосатой лапой. А потом и слегка подтолкнул Ули в спину. Легонечко. Так, что Ули побежал вперед, чтобы не упасть.

«Неужели он мне свой дом показать хочет?!» – обрадовался Ултер, увидев какую-то расселину в земле, и направился к ней. Расселина оказалась небольшим овражком. Ултер подошел к самому краю и заглянул вниз.

– Мальчик!

– Великое Небо услышало молитвы!

– Ты один, мальчик? Позови же кого-нибудь…

– Как ты здесь оказался?

– Ты не видел тут Хозяина гор?

– Воды, парень! Пить!

От криков, раздавшихся из оврага, Ултер присел. Испугался. Не криков, конечно. И не самих горцев – каких-то жалких, худых, ободранных, побитых. Сыну дана не пристало бояться! Просто от неожиданности. Думал, к Джогу-Вара в гости идет, а тут они. Кричат всякое, руками трясут, на колени падают.

Овражек был совсем небольшим, но с крутыми склонами. С десяток горцев еле-еле в нем помещались. Пара из них, с запекшейся кровью на головах, лежали на самом дне оврага, даже подняться на ноги не смогли. Но тоже руками махали и вопили.

Джогу-Вара увидел, что пастухи напугали Ултера, и, сердито рыкнув, тоже показался на краю оврага. Крики и стенания разом смолкли. Только один из лежащих пробурчал что-то со злостью, сплюнув.

Ули увидел, как Джогу-Вара задрал нижний край своей шкуры-накидки, собираясь помочиться. Люди внизу загомонили, отворачиваясь и накрывая голову руками, вжимаясь в склоны. Видимо, для них это было не впервые.

– Ты что? – возмутился Ули. – Нельзя писать на людей! Даже на плохих.

И схватил Джогу-Вара за руку. Точнее, попытался схватить – потому что обхватить запястье не получалось. Тут, как за бревно, двумя руками хвататься нужно!

Джогу-Вара сердито засопел, но послушался. Отпустил шкуру.

– Смотри-ка! – удивился кто-то внизу. – Такое чудовище, а малявку слушает.

– Я не малявка! – топнул ногой Ултер. Он хотел сказать, что он сын Рокона, дана Дорчариан, но вовремя вспомнил, что это тайна, и прикусил язык.

«Столько этих тайн развелось, скоро и слово сказать будет нельзя…» – недовольно подумал Ули.

– Надо было разрешить Джогу-Вара вас описать, – сказал Ули горцам.

В овраге поднялся шум, но великан коротко рыкнул, и пастухи сразу же притихли и уселись на землю.

Ултер еще раз посмотрел на Хозяина гор. В ответ тот засопел, повернулся спиной и двинулся к лесу. Ули стоял на краю оврага, не зная, что ему делать дальше. Джогу-Вара остановился и призывно замычал.

– Мне с тобой идти нужно? – спросил Ултер.

Тот опять замычал так же протяжно.

Ули пожал плечами.

– Сидите… – шепотом сказал он несчастным пастухам. – Я вернусь за вами.

Он догнал Джогу-Вара, и они углубились в лес. Теперь Хозяин гор шел не так быстро, и Ули сумел запомнить дорогу. Вдруг Джогу-Вара остановился, и Ултер огляделся вокруг. Это было то самое место, где они повстречались. Даже кинжал лежал там же. Подойдя к кромке опушки, Ули выглянул из-за кустов. На поляне ничего не изменилось. Все выглядело по-прежнему, как будто встреча с Джогу-Вара, горцы в овраге – все это было внезапным коротким сном. Словно прочитав его мысли, Джогу-Вара сзади еле слышно фыркнул и подтолкнул в спину по направлению к дому на колесах.

Ултер обернулся и увидел, что лесной великан уходит.

– Постой!.. – прошептал Ули.

Джогу-Вара замялся, переминаясь на месте и теребя край шкуры-накидки. Ултер не хотел просто так расставаться, но не знал, что делать. Но вдруг он вспомнил отца и улыбнулся.

Он подошел к Джогу-Вара, поднял с земли кинжал, бережно протер его концом рукава. Взял оружие двумя руками и, протянув перед собой, прошептал:

– Прими мой дар и владей им с честью!..

Джогу-Вара опять смешно наклонил голову вправо, прислушиваясь. Втянул воздух, протянул руку ладонью вверх. Ултер вложил в его ладонь кинжал, который сразу утонул в ней, как игрушечный. Джогу-Вара посмотрел Ултеру прямо в глаза, развернулся и исчез среди листвы.

Ули посмотрел на то место, где только что стоял Джогу-Вара.

«Как у него получается так по лесу ходить? Такой здоровый, а ни одна веточка не шелохнулась», – подумал Ули, выходя на опушку.

Ултер не стал забираться в повозку, а подошел к взрослым. «Я только что с Джогу-Вара по лесу ходил, что мне какой-то Хоар!»

Ултер услышал окончание фразы Аскода Гворфа:

– …и, действительно, меда было так много, что он тек по скале, капая в ручей!

Хоар хлопнул себя по ноге:

– Нам неинтересны твои пчелы! Мне нужно знать, что произошло той ночью. Почему Джогу-Вара заступился за тебя? Что стало с пастухами? Где Джогу-Вара? Сколько еще раз я должен задать тебе эти вопросы, чтобы получить ответ?

Аскод Гворф остановился и возмущенно всплеснул руками.

– Может, ты плохо понимаешь меня? Мне спросить тебя на имперском? Или попросить моих спутников, – он кивнул на чернобурочников, – поспрашивать тебя? – вдруг сказал Хоар на имперском. В его голосе звучали злость и угроза.

Ултер заметил, что безучастный Хродвиг, сидевший чуть поодаль от всех, открыл глаза. А музыкант перестал метаться и присел обратно на камень, сидя на котором играл для своих пчел совсем недавно.

– Не нужно на имперском, – тихо ответил он на дорча. – Я же сказал тебе, что не видел, что произошло той ночью. Было темно, луны почти не видно из-за облаков…

– Допустим, – кивнул головой Хоар, обрадованный, что хоть что-то полезное для себя услышал от странного чужака. – Но почему Джогу-Вара напал на твоих обидчиков, ты мне можешь объяснить? Почему он не тронул тебя?

– Потому что мы друзья, – еще тише ответил Аскод Гворф.

«И я тоже! Мы с ним тоже друзья!» – хотел закричать Ултер, но новая тайна не дала это сделать. Да и не рассказывать же, как он оказался на опушке?

– И как вы подружились? – спросил Хоар.

– Я же рассказывал про мед, который течет по скале и капает в ручей… – Хоар возмущенно рыкнул, но Аскод поднял руку и продолжил: – На той скале, рядом с ручьем, лежал израненный Джогу-Вара, а его кровь, не смешиваясь с медом, капала в ручей. Неподалеку валялся огромный мертвый горный лев со сломанным хребтом. Джогу-Вара был так слаб, что мог только скулить, столько из него вылилось крови. Я обмыл его, зашил раны и замазал медом. Месяц я врачевал его и кормил медом, орехами и рыбой. Мед с тех пор он на дух не переносит, – заулыбался воспоминаниям Аскод. – А потом настала зима, и мы едва успели укрыться в его пещере. Он окреп и охотился, делясь со мной пищей. Я отучил его бояться огня. Мы стали друзьями, – закончил короткий рассказ странный имперец.

– И где его пещера? – спросил Хоар.

Аскод Гворф помолчал. Потом поднял с земли палочку, начертил ею что-то на земле. А потом встал с камня, распрямил плечи и скрестил руки на груди.

– Я не скажу тебе! Не могу сказать.

Теперь молчал уже Хоар. Потом он решился и дал знак чернобурочникам. Те схватили Аскода, завернув ему руки за спину.

– В Ойдете слишком много семей лишились кормильцев, имперец. Потому мне нужен ответ, чужак. И я его получу.

Хоар достал кинжал.

– Стойте! – крикнул Ули и бросился к Хоару. – Я покажу, где пастухи! Я знаю, я их видел!

– Откуда ты мог их видеть? – Хоар обернулся ему навстречу. Но убирать кинжал он и не подумал. Лицо его раскраснелось.

Ули остановился как вкопанный. И тихо сказал, пряча глаза:

– Мне Джогу-Вара показал.

– Сейчас не место и не время для глупых детских сказок, мальчик! – зло сказал Хоар, словно стегая плетью. И отвернулся, сжимая кинжал и делая шаг в сторону Аскода Гворфа.

– Я не мальчик! – громко и отчетливо произнес Ули в спину Хоара, заставляя того повернуться.

И Хоар повернулся.

– Я не мальчик! – повторил Ултер. – Я сын дана Дорчариан!

– Отлично! Отлично, парень. – Плечо крепко сжала сухая ладонь. Как иногда все-таки незаметно и бесшумно двигается Хродвиг! – Ты точно их видел?

Ултер поднял голову и посмотрел прямо в глаза своему страшному чужому прадеду, которого живьем изнутри ели огненные черви. И ответил:

– Да.

– Веди, – так же коротко сказал Хродвиг.

Лес, по которому совсем недавно так бесшумно шел Ултер вместе с Джогу-Вара, теперь трещал и шумел на все лады. Возмущался, наверное, такой странной компанией. Вот и трещал сучьями, махал ветками. Впереди шли Ултер с Хоаром, который так и не убрал свой кинжал и не сказал Ули ни слова. За ними, так и не отпустив имперца, два охранника тащили Аскода с заломленными за спину руками. А в конце еще два охранника, сцепив руки вместо кресла, несли Хродвига. Он был бледнее обычного, но крепко держался за шеи охранников, твердо глядя перед собой. Пятый чернобурочник шел последним, а Немой с Ойконом остались позади, у повозки.

И вот показалась та самая полянка, с расселиной в земле. Ултер остановился и показал Хоару на нее. Тот пошел вперед и встал на краю. Снизу радостно закричали, загомонили.

– Все здесь? – спросил Хоар.

Из лесу вышли чернобурочники со своим пленником.

– Отпустите его, – велел им Хоар. Те повиновались.

За ними появились замыкающие с Хродвигом на руках. Сухая ветвь хлестнула Хранителя по лицу, и старик не успел отклониться. Из тонкой длинной царапины во весь лоб сочилась кровь. Ултеру она показалась бледно-розовой, как будто разбавленной водой. Кровь сочилась по лицу Хродвига, отпечатываясь в сети глубоких морщин, рисуя пугающий узор. Казалось, крови и раны Хранитель не замечал. Он встал с рук своих провожатых. Привычный посох остался на поляне, и Хродвиг слегка качнулся, но удержал равновесие. Сделав шаг, другой, он так же встал на краю расселины. Крики снизу умолкли. Черная бурка, белое как мел лицо и кровавая сеть на нем испугали людей. Почувствовав что-то неладное, Хранитель поднял руку и провел ладонью по лбу. Он поднес ладонь к глазам и увидел кровь. Внезапно он качнулся вперед и беззвучно упал вниз, в расселину.

Стоило ему исчезнуть с края оврага, как время вдруг рванулось вперед вместе с чернобурочниками, что стояли позади Ултера. И Ултер побежал вперед вместе со всеми. Он увидел, как Хоар спрыгнул вниз, в овраг. Как спрыгнул еще один охранник. Другой свесился всем телом вниз. Его ноги, которые остались наверху, держали остальные воины. И вот, наконец, вытащили Хранителя. Увидев Ултера, старик захрипел: «Крепкий! Крепкий!»

Ули сделал шаг назад. Хоара словно подбросили снизу, и он выскочил из глубины оврага, мигом оказавшись рядом с Хранителем, который лежал на земле. Воин опустился рядом с Хродвигом на колени.

– Сбереги мальчишку, Хоар!.. – опять захрипел Хродвиг. Тело его трясла крупная дрожь. – Горы трещат. Сбереги… Сбереги наследника… О том – не думай… Об имперском – не думай…

На Хранителя было страшно смотреть – кровавая узорчатая маска искажалась судорогой, – и Ултер отвернулся.

– Имперец – отрезанный ломоть, – продолжал бредить Хродвиг. – Отрезанный. Верные люди отрежут. Отрежут имперский ломоть, ты понял, Хоар?

– Я понял, – коротко ответил тот.

– Я… – Судорога прошла через все тело Хранителя, и он закашлялся. – Я призна́ю тебя…

– Что?! – крикнул Хоар. Он подался всем телом, схватил Хранителя за плечи и притянул к себе.

– Призна́ю тебя, – выплюнув эти слова ему в лицо, Хранитель, обессилев, откинул голову назад и прошептал: – Береги Ултера.

Олтер

Проснувшись, не сразу смог понять, где я. Очнулся рывком, мигом вынырнув из глубокого сна без сновидений. Беззаботный солнечный зайчик, который запутался в густой тени дерева за окном, метался по стене. Наверное, это он меня и разбудил. Где-то рядом привычно сопел дядька Остах.

«Так где это я?» – спросил сам себя. Слишком много незнакомых мест, где я ложился спать и просыпался поутру, сменилось за последнее время. Скрипучая арба с большими колесами, ночевки в лесу и в полях, постоялые дворы… Въезд в Атриан, столицу провинции, и определение меня в Имперский Провинциальный госпиталь. Окончательно вспомнив, где я и что здесь делаю, потянулся изо всех сил, выгнулся на мятых простынях и сладко зевнул. И замер. Не сразу поняв, что меня насторожило, я слегка испугался. Было что-то новое. Боясь ошибиться, я попытался ногой оттолкнуть сбившуюся в ком простыню. Получилось! Комок развернулся и беззвучно упал на пол. В утреннем свете кружились вспугнутые пылинки. Посмотрев на их хаотичное мельтешение, я медленно спустил ноги с кровати и коснулся пола. Мраморный, с темными прожилками, пол был прохладным и приятно освежал босые ступни. Держась за стену у изголовья, я осторожно встал с кровати.

Все было хорошо, и ноги послушно держали меня. Все было, как прежде, как и должно быть. Не отпуская стены, я сделал первый шаг. Потом другой, третий. Не веря самому себе, преодолел половину просторной комнаты. Вдруг мышцы левой ноги задрожали, и нога словно подломилась.

Я успел представить, как падаю лицом вперед на этот замечательный гладкий мраморный пол, но меня удержали, крепко ухватив под мышками.

– Не бойся, – услышал я знакомый голос. – Все хорошо, Оли. Я здесь, парень. Я держу тебя.

Я почувствовал, как Остах приподнимает меня, по-видимому собираясь отнести назад в постель.

– Подожди, Остах. Я сам. Просто мышцы ослабли и разучились работать. Надо им немного помочь. Просто придержи.

– Держу, парень. Всегда.

Я развернулся, чувствуя на плечах надежные руки наставника, и прошел расстояние обратно до кровати, рухнув на нее. Ноги дрожали, но я улыбался.

– Отец Глубин, Всеблагой, Защита в Ночи, возношу тебе славу!.. Пусть светит маяк, пусть мели исчезнут, пусть рифы по борту… – услышал я тихую скороговорку дядьки.

– Остах, – я перевернулся на спину, – я же по земле хожу, не по морю. Ну при чем тут Отец Глубин?

– А ты пошути, пошути, – перестав шептать, ласково попросил меня наставник. – Ходить начал? Вот и выпорю – задница уже не так нужна: сидеть-то незачем. А спать и на животе можно.

«Блефуешь, – подумал я. – Никогда нас не порол, только подзатыльниками ограничивался».

– Прости, дядька Остах, – на всякий случай повинился я, – не подумал.

– А ты подумай, подумай. Над чужими богами смеяться – какому мальчишке такое в голову придет? Без головы же можно остаться…

Прекратив наш тихий разговор, Остах резко обернулся. У входа, в дверном проеме, стояли Йолташ и Барат, раскрасневшиеся и радостные.

– Ты снова ходишь, Оли! – восторженно крикнул Барат. – Я же говорил! – ткнул он брата под ребра.

Йолташ молча стукнул брата в ответ.

«Хорошая у нас все-таки компания», – подумал я, разглядывая неподдельно счастливые лица своих охранников. Под кроватью заскреблись, и на белый свет показался Кайхур, сонно щурясь. Слегка завывая, он широко зевнул, показав розовую пасть с рядом острых маленьких зубов. Глядя на него, братья рассмеялись.

– Вы что ввалились? – рявкнул на них дядька, лишенный каких-либо сантиментов. – Службу забыли?

Поддерживая его негодование, Кайхур зло сипло тявкнул, поднимая шерсть на загривке.

– Так это… – смущенно ответил Йолташ. – Там этот пришел… Колдун.

– Черный целитель, – поддакнул Барат, понизив голос. – Пусть заходит?

Я сел на край кровати, разгладив складки вокруг и выпрямив спину. Остах махнул рукой, то ли прогоняя своих учеников прочь, то ли призывая скорее привести лекаря. Братья не растерялись, и вскоре на их месте показалась высокая фигура Туммы. Войдя, он безошибочно повернул голову в мою сторону и подошел к пустующему со вчерашнего вечера массажному столу. Сегодня его повязка, скрывающая слепые глаза, была из ярко-алого шелка.

– Доброе утро, маленький господин, – густым низким голосом произнес он, слегка прихлопнув ладонью по столу. Потом он повел плечами, принюхался и подошел вплотную ко мне.

Остах сердито засопел, но промолчал. Братья, опять замаячившие на входе, старались казаться незаметными, чтобы учитель их не выгнал, и во все глаза смотрели на происходящее. А умный Кайхур сел у ног Остаха, чтобы не мешать, и внимательно всех разглядывал.

Тумма, нимало не смущаясь, подогнул колени и сел прямо на пол передо мной. Взяв мою левую ногу, он поставил ступню себе на переднюю часть бедра и слегка пробежался пальцами по моей гудящей от напряжения ноге.

– Хорошо! – торжественно, словно жрец в храме, произнес он. Барат и Йолташ даже дышать забыли, слушая колдуна. – Добрая кровь осталась, злая кровь ушла!

«И куда она могла уйти?..» – мелькнула у меня дурацкая мысль.

Словно подслушав меня и желая проучить, Тумма ткнул мне костяшками согнутых пальцев под коленку. Против воли моя нога дернулась, резко разгибаясь, и я пнул Тумму в живот. Тот и бровью не повел. А пресс у него оказался твердым, как из дерева. И как я ногу не зашиб?

«Да этот Айболит доморощенный у меня коленный рефлекс проверяет!» – догадался я.

Тем временем Тумма, что-то напевая на своем мелодичном языке себе под нос, хорошенько растер мою ногу от голеностопа до таза. Ногу словно ошпарили. Затем он пробежался по всем мышцам, слегка прихватывая и встряхивая их. Потом с другой ногой проделал те же манипуляции.

Закончив, он повернул свое широкое лицо с ярко-алой лентой на глазах к Остаху и сказал:

– Сначала мало ходить. Потом – больше. Бегать не сразу, прыгать не сразу. Пусть ноги привыкнут, пусть вспомнят.

– Спасибо, – глухо ответил наставник.

– Моих сил совсем немного, – пожал плечами темнокожий гигант. – Маленький господин сам изгнал плохую кровь. Он сильнее, чем кажется.

Слышать такое от силача Туммы в свой адрес было лестно. И Кайхур забавно чихнул, словно подтверждая слова массажиста.

– Поднимись, – попросил я его. Лекарь все это время продолжал коленопреклоненно сидеть на полу, отчего мне стало неловко.

Вместо этого Тумма низко поклонился мне, касаясь лбом пола, и громко – так что Барат и Йолташ встрепенулись – торжественно произнес:

– Олтер, сын Рокона, наследник дана Дорчариан! Во исполнение древних обетов между нашими странами высокородный сиятельнейший Сивен Грис ждет тебя в своем имении. Будь нашим гостем, Олтер, сын Рокона.

Произнеся это заученное повеление-приглашение, Тумма поднялся с колен и добавил:

– Хозяин ждет, маленький господин.

А какое замечательное было утро! Как хорошо оно начиналось и какой славный день сулило!.. Посулы оказались пустыми обещаниями. Настроение мое испортилось, я тяжело вздохнул.

– Вот гад! – возмутился Остах на дорча, вторя моим мыслям.

А Кайхур и вовсе завыл.

Content

Владимир Привалов
Почетный пленник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13