Поэзия Михаила Васильевича Ломоносова

В Тебе надежду полагаю

Слова: М. Ломоносов. Музыка: И. Валфиш.

Блажен человек, который на Господа возлагает надежду свою (Пс. 39:5).

«Гусли»

ми-минор

1 В Тебе надежду полагаю,

Всесильный Господи, всегда;

К Тебе я ныне прибегаю,

Ища прощенья, не суда.

В страдании моем, Спаситель,

Ты был от самых юных лет

Помощник мой и Покровитель,

Пристанище души и Свет.

2 Во время старости глубокой,

О Боже мой, не отступи!

Но крепкой мышцей и высокой

Ты члены старца укрепи.

Твою я крепость, Вседержитель,

Повсюду стану прославлять

И что Ты мой был Покровитель,

Вовеки буду вспоминать.

3 Твоя держава возвестится

И правда мною до небес;

О Боже! Кто с Тобой сравнится

Великим множеством чудес?

Ты к пропасти меня поставил,

Чтоб я свою погибель зрел[1],

Но скоро, обратясь, избавил

И от глубоких бездн возвёл.

4 Щедроту Ты Свою прославил,

Меня утешить восхотел,

К служенью Твоему наставил,

Своей любовию согрел.

Среди народа велегласно

Поведаю хвалу Твою,

И на струнах моих всечасно

Твои щедроты воспою.

1863

Гимн бороде

Не роскошной я Венере,

Не уродливой Химере

В имнах жертву воздаю:

Я похвальну песнь пою

Волосам, от всех почтенным,

По груди распространенным,

Что под старость наших лет

Уважают наш совет.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Попечительна природа

О блаженстве смертных рода

Несравненной красотой

Окружает бородой

Путь, которым в мир приходим

И наш первой взор возводим.

Не явится борода,

Не открыты ворота.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Борода в казне доходы

Умножает по вся годы:

Керженцам любезной брат

С радостью двойной оклад

В сбор за оную приносит

И с поклоном низким просит

В вечный пропустить покой

Безголовым с бородой.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Не напрасно он дерзает,

Верно свой прибыток знает:

Лишь разгладит он усы,

Смертной не боясь грозы,

Скачут в пламень суеверы;

Сколько с Оби и Печеры

После них богатств домой

Достает он бородой.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

О коль в свете ты блаженна,

Борода, глазам замена!

Люди обще говорят

И по правде то твердят:

Дураки, врали, проказы

Были бы без ней безглазы,

Им в глаза плевал бы всяк;

Ею цел и здрав их зрак.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Если правда, что планеты

Нашему подобны светы,

Конче в оных мудрецы

И всех пуще там жрецы

Уверяют бородою,

Что нас нет здесь головою.

Скажет кто: мы вправды тут,

В струбе там того сожгут.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Если кто невзрачен телом

Или в разуме незрелом;

Если в скудости рожден

Либо чином не почтен,

Будет взрачен и рассуден,

Знатен чином и не скуден

Для великой бороды:

Таковы ее плоды!

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

О прикраса золотая,

О прикраса даровая,

Мать дородства и умов,

Мать достатков и чинов,

Корень действий невозможных,

О завеса мнений ложных!

Чем могу тебя почтить,

Чем заслуги заплатить?

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Через многие расчосы

Заплету тебя я в косы,

И всю хитрость покажу,

По всем модам наряжу.

Через разные затеи

Завивать хочу тупеи:

Дайте ленты, кошельки

И крупичатой муки.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

Ах, куда с добром деваться?

Все уборы не вместятся:

Для их многого числа

Борода не доросла.

Я крестьянам подражаю

И как пашню удобряю.

Борода, теперь прости,

В жирной влажности расти.

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

1757

Искусные певцы всегда в напевах тщатся

Искусные певцы всегда в напевах тщатся,

Дабы на букве А всех доле остояться,

На Е, на О притом умеренность иметь,

Чрез У и через И с поспешностью лететь,

5 Чтоб оным нежному была приятность слуху,

А сими непринесть несносной скуки уху.

Великая Москва в языке толь нежна,

Что А произносить за О велит она.

В музыке что распев, то над словами сила;[2]

10 Природа нас блюсти закон сей научила.

Без силы бе́реги, но с силой берега́

И сне́ги без нея мы говорим снега́;

Довольно кажут нам толь ясныя доводы,

Что ищет наш язык везде от И свободы:

15 Или уж стало иль; коли уж стало коль;

Изволи ныне все везде твердят изволь;

За спиши, спишь и спать мы говорим за спати.

На что же, Трисотин[3], к нам тянешь И не к стати?

Напрасно злобной сей ты предприял совет,

20 Чтоб, льстя тебе, когда Российской принял свет

Свиныи визги вси и дикии, и злыи,

И истинныи ти, и лживы, и кривыи.

Языка нашего небесна красота

Не будет никогда попранна от скота.

25 От яду твоего он сам себя избавит

И, вред сей выплюнув, поверь, тебя заставит

Скончать твой скверной визг стонанием совы,

Негодным в руской стих и пропастным увы!

К ивану ивановичу шувалову

Спасибо за грибы, челом за ананас,

За вина сладкие; я рад, что не был квас.

Российско кушанье сразилось с перуанским,

А если бы и квас влился в кишки с шанпанским,

Те сделался бы в них такой же разговор,

Какой меж стряпчими в суде бывает спор.

Я думал уж и так, что в брюхо… забился,

И, выпустить хотя, я чуть не надсадился.

‹Между 1752 и 1753›

К статуе Петра великого

НАДПИСЬ 1

К СТАТУЕ ПЕТРА ВЕЛИКОГО

Се образ изваян премудрого героя,

Что, ради подданных лишив себя покоя,

Последний принял чин и царствуя служил,

Свои законы сам примером утвердил,

Рожденны к скипетру, простер в работу руки,

Монаршу власть скрывал, чтоб нам открыть науки.

Когда он строил град, сносил труды в войнах,

В землях далеких был и странствовал в морях,

Художников сбирал и обучал солдатов,

Домашних побеждал и внешних сопостатов;

И словом, се есть Петр, отечества Отец;

Земное божество Россия почитает,

И столько олтарей пред зраком сим пылает,

Коль много есть ему обязанных сердец.

НАДПИСЬ 2

К ТОЙ ЖЕ

Елисавета здесь воздвигла зрак Петров

К утехе россов всех, но кто он был таков,

Гласит сей град и флот, художества и войски,

Гражданские труды и подвиги геройски.

НАДПИСЬ 3

К ТОЙ ЖЕ

Металл, что пламенем на брани устрашает,

В Петрове граде се россиян утешает,

Изобразив в себе лица его черты;

Но если бы его душевны красоты

Изобразить могло притом раченье наше,

То был бы образ сей всего на свете краше.

НАДПИСЬ 4

К ТОЙ ЖЕ

Зваянным образам, что в древни времена

Героям ставили за славные походы,

Невежеством веков честь божеска дана,

И чтили жертвой их последовавши роды,

Что вера правая творить всегда претит.

Но вам простительно, о поздые потомки,

Когда услышав вы дела Петровы громки

Поставите олтарь пред сей геройский вид;

Мы вас давно своим примером оправдали:

Чудясь делам его, превысшим смертных сил,

Не верили, что он един от смертных был,

Но в жизнь его уже за бога почитали.

НАДПИСЬ 5

К ТОЙ ЖЕ

Гремящие по всем концам земным победы,

И россов чрез весь свет торжествовавших следы,

Собрание наук, исправленны суды,

Пременное в реках течение воды,

Покрытый флотом понт, среди волн грады новы

И прочие дела увидев смерть Петровы

Рекла: «Сей человек предел мой нарушил

И доле в мире сем Мафусаила жил».

Так лета по делам считая, возгласила

И в гроб великого сего героя скрыла.

Но образом его красуется сей град.

Взирая на него, Перс, Турок, Гот, Сармат

Величеству лица геройского чудится

И мертвого в меди бесчувственной страшится.

Между 1743 и 1747

Молчите струйки чисты

Молчите струйки чисты,

И дайте мне вещать:

Вы птички голосисты

Престаньте воспевать.

Пусть в рощах раздаются

Плачевные слова,

Ручьями слезы льются

И стонут дерева.

Ты здесь моя отрада,

Любезной пастушок,

Со мной ходил от стада

На крутой бережок.

Я здесь с тобой свыкалась

От самых лет младых,

И часто наслаждалась

Любовных слов твоих.

Уж солнышко спустилось

И село за горой,

И поле окропилось

Вечернею росой.

Я в горькой скуке трачу

Прохладные часы,

И наедине плачу

Лишась твоей красы.

Целую те пруточки,

С которых ты срывал

Прекрасные цветочки,

И мне пучки вязал,

Слезами обливаю

Зеленые листы,

В печали презираю

Приятные плоды.

Я часто вижу власно

Тебя во древесах;

Бегу туда напрасно,

Хочу обнять в слезах.

Но только тень пустая

Меня нещастну льстит,

Смущаюся, теряя

Приятной мне твой вид.

Лишь только ветр листами

Тихонько потрясет,

Я тотчас меж кустами

Тебя ищу, мой свет.

От всякой перемены

Всечастно я крушусь,

И муча слабы члены

На каждой слух стремлюсь.

Надпись на иллюминацию в день восшествия на престол её величества ноября 25 дня 1750 года перед зимним домом

НАДПИСЬ

НА ИЛЛЮМИНАЦИЮ, ПРЕДСТАВЛЕННУЮ В ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ДЕНЬ ВОСШЕСТВИЯ НА ПРЕСТОЛ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА НОЯБРЯ 25 ДНЯ 1750 ГОДА, ПЕРЕД ЗИМНИМ ДОМОМ, ГДЕ ИЗОБРАЖЕН БЫЛ ВАВИЛОН, ОКРУЖЕННЫЙ ЗЕЛЕНЕЮЩИМ САДОМ; ПО СТОРОНАМ ТОРЖЕСТВЕННЫЕ СТОЛПЫ

Во время твоея, монархиня, державы

Сугубой счастливы мы лета красотой.

Одну дает нам Бог, округ веков создавый,

Другую дарствует приход, Богиня, твой.

Из Вавилона бед изведены тобою,

Вошли спокойствия в прекрасные сады

И, ставя нынь столпы с твоею похвалою,

Вкушаем радости приятные плоды.

Первая половина октября 1750

Надпись на иллюминацию в день рождения её величества декабря 18 дня 1750 года перед зимним домом

НАДПИСЬ

НА ИЛЛЮМИНАЦИЮ, ПРЕДСТАВЛЕННУЮ В ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ДЕКАБРЯ 18 ДНЯ 1750 ГОДА ПЕРЕД ЗИМНИМ ДОМОМ, ГДЕ ИЗОБРАЖЕНА БЫЛА СИЯЮЩАЯ ЗВЕЗДА НАД ОЛТАРЕМ, НА КОТОРОМ ПЫЛАЕТ СЕРДЦЕ; ПО СТОРОНАМ ХРАМЫ

Счастливая звезда на Горизонт блистала,

Когда Елисавет России воссияла.

Монархиня, твой к нам сверькнул пресветлый луч,

Возжег и осветил всех сердце после туч.

Единым сердцем все равно к тебе пылаем

И тое на олтарь усердий возлагаем.

Из храмов ревности желания гласят,

Да Вышний даст сей день торжествовать стократ.

Начало декабря 1750

Надпись на иллюминацию в день тезоименитства её величества 1748 года сентября 5 дня перед летним домом

НАДПИСЬ

НА ИЛЛЮМИНАЦИЮ, ПРЕДСТАВЛЕННУЮ В ТОРЖЕСТВЕННЫЙ ДЕНЬ ТЕЗОИМЕНИТСТВА ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА 1748 ГОДА СЕНТЯБРЯ 5 ДНЯ, ПЕРЕД ЛЕТНИМ ДОМОМ, НА КОТОРОЙ ИЗОБРАЖЕН БЫЛ ФОНТАН, А ПО СТОРОНАМ ХРАМЫ МИРА И ВОЙНЫ

Богиня красотой, породой ты богиня,

Повсюду громкими делами героиня,

Ты мать щедротами, ты именем покой:

Смущенный бранью мир мирит господь тобой.

Российска тишина пределы превосходит

И льет избыток свой в окрестные страны:

Воюет воинство твое против войны;[4]

Оружие твое Европе мир приводит.

Между 9 июля и 5 сентября 1748

Надпись на иллюминацию в новый 1751 год, представленную перед зимним домом

НАДПИСЬ

НА ИЛЛЮМИНАЦИЮ В НОВЫЙ 1751 ГОД, ПРЕДСТАВЛЕННУЮ ПЕРЕД ЗИМНИМ ДОМОМ, ГДЕ ИЗОБРАЖЕН БЫЛ ЗЕМНОЙ ГЛОБУС, НА КОТОРОМ СТОЯЛО ВЕНЗЛОВОЕ ИМЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА И ЧИСЛО НОВОГО ГОДА; ПО СТОРОНАМ ОТВЕРСТЫЕ ХРАМЫ И ОЛТАРИ С ВОЗЖЖЕННЫМ НА НИХ ПЛАМЕНЕМ

Отверсты храмы все, и олтари дымятся,

Желанья всех к тебе, монархиня, стремятся,

И ревность подданных со временем растет,

И оных счастие с числом восходит лет.

Полсвета, что твоя десница управляет,

Согласный шум до звезд усердно возвышает,

Да Вышний новый год с тобой благословит

И слух твой и другу полсвета удивит.

Начало декабря 1750

Надпись на иллюминацию, представленную её императорскому величеству от их императорских высочеств в Ораниенбауме (Ломоносов)

НАДПИСЬ

НА ИЛЛЮМИНАЦИЮ, ПРЕДСТАВЛЕННУЮ ЕЕ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ ОТ ИХ ИМПЕРАТОРСКИХ ВЫСОЧЕСТВ В ОРАНИЕНБАУМЕ 1750 ГОДА ИЮЛЯ 31 ДНЯ, ГДЕ ИЗОБРАЖЕНЫ БЫЛИ ДВА СОЕДИНЕННЫЕ СЕРДЦА, ПЫЛАЮЩИЕ НА ОЛТАРЕ К СИЯЮЩЕМУ НАД НИМИ СОЛНЦУ; ПО СТОРОНАМ МЛАДОЙ МЕСЯЦ И ВОСХОДЯЩАЯ ДЕННИЦА

Как солнце с высоты, богиня, к нам сияешь

И в наших жар сердцах усерднейший рождаешь.

Мы оба, чувствуя любовь твою к себе,

Приносим ревности взаимно жар тебе.

Монархиня, ты всем един источник света,

Российский Горизонт тобою освещен,

Тобою наш восход на оном озарен.

Мы свет заимствуем, дает Елисавета.

Вторая половина июля 1750

Надпись на оказание высочайшей милости её величества в Москве 1753 года

НАДПИСЬ

НА ОКАЗАНИЕ ВЫСОЧАЙШЕЙ МИЛОСТИ ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА В МОСКВЕ 1753 ГОДА

Монархиня, твоя прещедрая рука

Обилие нам льет и радость, как река,

Сильнее, нежели ключей Кастальских токи,

Стремление к стихам и дух дает высокий.

О радостной восторг! куда я полечу?

Но большее язык богатство слов являет,

Когда умеренно веселие бывает;

Веселие мое безмерно, я молчу.

Вторая половина марта 1753

Надпись на спуск корабля, именуемого Иоанна Златоустого, года, дня

НАДПИСЬ

НА СПУСК КОРАБЛЯ, ИМЕНУЕМОГО ИОАННА ЗЛАТОУСТАГО, ГОДА, ДНЯ

Сойди к нам, Златоуст, оставив небеса,

Достойна твоего здесь зрения краса:

Петрова дщерь тебе корабль сей посвящает

И именем твоим всё море наполняет.

Когда ты пойдешь в путь на нём между валов,

Греми против её завистливых врагов.

Златыми прежде ты гремел в церьквах устами,

Но пламенными впредь звучи в водах словами.

8 сентября 1751

Надпись, которая изображена на серебряной раке великому князю Александру Невскому

НАДПИСЬ,

КОТОРАЯ ИЗОБРАЖЕНА НА ВЕЛИКОЛЕПНОЙ СЕРЕБРЯНОЙ РАКЕ СВЯТОМУ, БЛАГОВЕРНОМУ И ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ АЛЕКСАНДРУ НЕВСКОМУ, ПОСТРОЕННОЙ ВЫСОЧАЙШИМ ПОВЕЛЕНИЕМ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕЛИСАВЕТЫ ПЕТРОВНЫ В ТРОИЦКОМ АЛЕКСАНДРО-НЕВСКОМ МОНАСТЫРЕ

Святый и храбрый князь здесь телом почивает;

Но духом от небес на град сей призирает

И на брега, где он противных побеждал

И где невидимо Петру споспешствовал.

Являя дщерь его усердие святое,

Сему защитнику воздвигла раку[5] в честь

От первого сребра, что недро ей земное

Открыло, как на трон благоволила сесть.

Первая половина 1750

Ода блаженныя памяти Государыне Императрице Анне Иоанновне на победу над Турками и Татарами и на взятие Хотина 1739 года

Ода блаженныя памяти

Государыне Императрице Анне Иоанновне на победу над Турками и Татарами и на взятие Хотина 1739 года

1

Восторг внезапный ум пленил,

Ведет на верьх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл;

В долине тишина глубокой.

Внимая нечто, ключь молчит,

Которой завсегда журчит

И с шумом в низ с холмов стремится.

Лавровы вьются там венцы,

Там слух спешит во все концы;

Далече дым в полях курится.

2

Не Пинд ли под ногами зрю?

Я слышу чистых сестр Музыку!

Пермесским жаром я горю,

Теку поспешно к оных лику.

Врачебной дали мне воды:

Испей и все забудь труды;

Умой росой Кастильскойг очи.

Чрез степь и горы взор прострид

И дух свой к тем странам впери,

Где всходит день по темной ночи.

3

Корабль как ярых волн среди,

Которыя хотят покрыти,

Бежит, срывая с них верьхи,

Претит с пути себя склонити,

Седая пена вкруг шумит,

В пучине след его горит, –

К Российской силе так стремятся,

Кругом объехав, тьмы Татар;

Скрывает небо конской пар!

Чтож в том? Стремглав без душ валятся.

4

Крепит отечества любовь

Сынов Российских дух и руку;

Желает всяк пролить всю кровь,

От грознаго бодрится звуку.

Как сильный лев стада волков,

Что кажут острых яд зубов,

Очей горящих гонит страхом?

От реву лес и брег дрожит,

И хвост песок и пыль мутит,

Разит извившись сильным махом.

5

Не медь ли в чреве Этны ржет

И, с серою кипя, клокочет?

Не ад ли тяжки узы рвет

И челюсти разинуть хочет?

То род отверженной рабы,

В горах огнем наполнив рвы,

Металл и пламень в дол бросает,

Где в труд избранный наш народ

Среди врагов, среди болот

Чрез быстрой ток на огнь дерзает.

6

За холмы, где паляща хлябь

Дым, пепел, пламень, смерть рыгает,

За Тигр, Стамбул, своих заграбь,

Что камни с берегов здирает;

Но чтоб орлов здержать полет,

Таких препон на свете нет.

Им воды, лес, бугры, стремнины,

Глухия степи – равен путь.

Где только ветры могут дуть,

Доступят там полки орлины.

7

Пускай земля, как Понт, трясет,

Пускай везде громады стонут,

Премрачный дым покроет свет,

В крови Молдавски горы тонут;

Но вам не может то вредить,

О Россы, вас сам рок покрыть

Желает для щастливой Анны.

Уже ваш к Ней усердный жар

Быстр́о проходит сквозь Татар,

И путь отворен вам пространный.

8

Скрывает лучь свой в волны день.

Оставив бой ночным пожарам;

Мурза упал на долгу тень;

Взят купно свет и дух Татарам.

Из лыв густых выходит волк

На бледный труп в Турецкий полк.

Иной, в последни видя з́орю:

«Закрой, – кричит, – багряной вид

И купно с ним Магметов стыд,

Спустись поспешно с солнцем к морю».

9

Что так теснит боязнь мой дух?

Хладнеют жилы, сердце ноет!

Что бьет за странной шум в мой слух?

Пустыня, лес и воздух воет!

В пещеру скрыл свирепство зверь;

Небесная отверзлась дверь;

Над войском облак вдруг развился;

Блеснул горящим вдруг лицем,

Умытым кровию мечем

Гоня врагов, Герой открылся.

10

Не сей ли при Донских струях

Рассыпал вредны Россам стены?

И Персы в жаждущих степях

Не сим ли пали пораженны?

95 Он так к своим взирал врагам,

Как к Готским приплывал брегам,

Так сильну возносил десницу;

Так быстрой конь Его скакал,

Когда Он те поля топтал,

Где зрим всходящу к нам денницу.

11

Кругом Его из облаков

Гремящие перуны блещут,

И, чувствуя приход Петров,

Дубравы и поля трепещут.

Кто с ним толь грозно зрит на юг,

Одеян страшным громом вкруг?

Никак Смиритель стран Казанских?

Каспийски воды, Сей при вас

Селима гордаго потряс,

Наполнил степь голов поганских.

12

Герою молвил тут Герой:

«Нетщетно я с тобой трудился,

Нетщетен подвиг мой и твой,

Чтоб Россов целой свет страшился.

Чрез нас предел наш стал широк

На север, запад и восток.

На юге Анна торжествует,

Покрыв своих победой сей».

Свилася мгла, Герои в ней;

Не зрит их око, слух нечует.

13

Крутит река Татарску кровь,

Что протекала между ними;

Не смея в бой пуститься вновь,

Местами враг бежит пустыми,

Забыв и мечь, и стан, и стыд,

И представляет страшный вид

В крови другов своих лежащих.

Уже, тряхнувшись, легкий лист

Страшит его, как ярый свист

Быстро сквозь воздух ядр летящих.

14

Шумит с ручьями бор и дол:

«Победа, Росская победа!»

Но враг, что от меча ушол,

Боится собственнаго следа.

Тогда, увидев бег своих,

Луна стыдилась сраму их

И в мрак лице зардевшись скрыла

Летает слава в тьме ночной,

Звучит во всех землях трубой,

Коль Росская ужасна сила.

15

Вливаясь в Понт, Дунай ревет

И Россов плеску отвещает;

Ярясь волнами Турка льет,

Что стыд свой за него скрывает.

Он рыщет, как пронзенный зверь.

И чает, что уже теперь

В последней раз заносит ногу.

И что земля его носить

Не хочет, что не мог покрыть.

Смущает мрак и страх дорогу.

16

Где ныне похвальба твоя?

Где дерзость? Где в бою упорство?

Где злость на северны края?

Стамбул, где наших войск презорство?

Ты лишь своим велел ступить,

Нас тот час чаял победить;

Ян́ычар твой свирепо злился.

Как Тигр на Росский полк скакал.

Но что? Внезапно мертв упал,

В крови своей пронзен залился.

17

Целуйте ногу ту в слезах,

Что вас, Агаряне, попрала,

Целуйте руку, что вам страх

Мечем кровавым показала.

Великой Анны грозной взор

Отраду дать просящим скор;

По страшной туче воссияет,

К себе повинность вашу зря,

К своим любовию горя,

Вам казнь и милость обещает.

18

Златой уже десницы перст

Завесу света вскрыл с звездами;

От встока скачет посту верст,

Пуская искры конь ноздрями.

Лицем сияет Феб на том.

Он пламенным потряс верхом,

Преславно дело зря, дивится:

«Я мало таковых видал

Побед, коль долго я блистал,

Коль долго круг веков катится».

19

Как в клуб змия себя крутит,

Шипит, под камень жало кроет,

Орел когда шумя летит

И там парит, где ветр не воет;

Превыше молний, бурь, снегов

Зверей он видит, рыб, гад́ов, –

Пред Росской так дрожит Орлицей,

Стесняет внутрь Хотин своих.

Но что? В стенах ли может сих

Пред сильной устоять Царицей?

20

Кто скоро толь тебя, Калчак,

Учит Российской вдаться власти,

Ключи вручить в подданства знак

И большей избежать напасти?

Правдивой Аннин гнев велит,

Что падших перед ней щадит.

Ея взошли и там оливы,

Где Вислы ток, где славный Рен,

Мечем противник где смирен,

Извергли дух серца кичливы.

21

О как красуются места,

Что иго лютое зброс́или

И что на Турках тягота,

Которую от них носили;

И варварския руки те,

Что их держали в тесноте,

В полон уж́е несут оковы;

Что ноги узами звучат,

Которы для отгнанья стад

Чужи поля топтать готовы.

22

Не вся твоя тут, Порта, казнь,

Не так тебя смирять достойно.

Но большу нанести боязнь,

Что жить нам недала спокойно.

Еще высоких мыслей страсть

Претит тебе пред Анной пасть?

Где можешь ты от ней укрыться?

Дамаск, Каир, Алепп згорит,

Обставят Росским флотом Крит;

Евфрат в твоей крови смутится.

23

Чинит премену что во всем?

Что очи блеском проницает?

Чистейшим с неба что лучем

И дневну ясность превышает?

Героев слышу весел клик!

Одеян в славу Аннин лик

Над звездны вечность взносит круги.

И правда, взяв перо злато,

В нетленной книге пишет то.

Велики коль Ея заслуги.

24

Витийство, Пиндар, уст твоих

Тяжчаеб Фивы обвинили,

За тем что о победах сих

Ониб громчае возгласили,

Как прежде о красе Афин.

Россия, как прекрасный крин,

Цветет под Анниной державой.

В Китайских чтут Ее стенах,

И свет во всех своих концах

Исполнен храбрых Россов славой.

25

Россия, коль щастлива ты

Под сильным Анниным Покровом!

Какия видишь красоты

При сем торжествованьи новом!

Военных нестрашися бед:

Бежит оттуду бранный вред,

Народ где Анну прославляет.

Пусть злобна зависть яд свой льет,

Пусть свой язык ярясь грызет;

То наша радость презирает.

26

Козацких поль заднестрской тать,

Разбит, прогнан, как прах, развеян,

Не смеет больше уж топтать,

С пшеницой, где покой насеян.

Безбедно едет в путь купец,

И видит край волнам пловец,

Ни где незнал плывя препятства.

Красуется велик и мал;

Жить хочет век, кто в гроб желал:

Влекут к тому торжеств изрядства.

27

Пастух стада гоняет в луг

И лесом без боязни ходит;

Пришед, овец пасет где друг,

С ним песню новую заводит,

Салдатску храбрость хвалит в ней,

И жизни часть блажит своей,

И вечно тишины желает

Местам, где толь спокойно спит,

И Ту, что от врагов хранит,

Простым усердьем прославляет.

28

Любовь России, страх врагов,

Страны полночной Героиня,

Седми пространных морь брегов

Надежда, радость и Богиня,

Велика Анна, Ты доброт

Сияешь светом и щедрот:

Прости, что раб твой к громкой славе.

Звучит что крепость силе Твоих,

Придать дерзнул не красной стих

В подданства знак Твоей державе.

Ода на день брачного сочетания великого князя Петра Феодоровича и великия княгини Екатерины Алексеевны 1745 года

Ода на день брачного сочетания Их Императорских Высочеств Государя Великого Князя Петра Феодоровича и Государыни Великия Княгини Екатерины Алексеевны, 1745 года

Не сад ли вижу я священный,

В Эдеме вышним насажденный,

Где первый узаконен брак?

В чертог богиня в славе входит,

Любезнейших супругов вводит,

Пленяющих сердца и зрак.

В одном геройской дух и сила

Цветут во днях уже младых,

В другой натура истощила

Богатство всех красот своих.

Исполнил бог свои советы

С желанием Елисаветы:

Красуйся светло, росский род.

Се паки Петр с Екатериной

Веселья общего причиной:

Ликуйте, сонмы многих вод.

Рифейских гор верьхи неплодны,

Одейтесь в нежный цвет лилей;

Пустыни и поля безводны,

Излейте чистый ток ключей.

На встоке, западе и юге,

Во всем пространном света круге

Ужасны росские полки,

Мечи и шлемы отложите

И в храбры руки днесь возьмите

Зелены ветьви и цветки.

Союзны царства, утверждайте

В пределах ваших тишину,

Вы, бурны вихри, не дерзайте

Подвигнуть ныне глубину.

Девиц и юнош красных лики,

Взносите радостные клики

По мягким тихих рек брегам:

Пусть глас веселый раздается,

Пусть сей приятный глас промчется

По холмам, рощам и лугам:

К утехе росского народа

Петра с Екатериной вновь

Счетает счастье и порода,

Пригожство, младость и любовь.

Как сладкий сон вливает в члены,

Чрез день трудами изнуренны,

Отраду, легкость и покой,

Так мысль в веселье утопает.

О коль прекрасен свет блистает,

Являя вид страны иной!

Там мир в полях и над водами,

Там вихрей нет, ни шумных бурь;

Между млечными облаками

Сияет злато и лазурь.

Кристальны горы окружают,

Струи прохладны обтекают

Усыпанный цветами луг.

Плоды, румянцом испещренны,

И ветьви, медом орошенны,

Весну являют с летом вдруг.

Восторг все чувства восхищает!

Какая сладость льется в кровь?

В приятном жаре сердце тает!

Не тут ли царствует любовь?

И горлиц нежное вздыханье,

И чистых голубиц лобзанье

Любви являют тамо власть.

Древа листами помавают,

Друг друга ветьвми обнимают,

В бездушных зрю любовну страсть!

Ручьи вослед ручьям крутятся,

То гонят, то себя манят,

То прямо друг к другу стремятся,

И, слившись меж собой, журчат.

Нарцисс над ясною водою

Пленен своею красотою,

Стоит любуясь сам собой.

Зефир, как ты по брегу дуешь,

Стократ листки его целуешь

И сладкой те кропишь росой.

Зефир, сих нежных мест хранитель,

Куда свой правишь с них полет?

Зефир, кустов и рощ любитель,

Что прочь от них тебя влечет?

Он легкими шумит крилами,

Взвивается под небесами

И льет на воздух аромат;

Царицу мест любовь сретает,

Порфиру и власы взвевает;

Она спешит в свой светлый град.

Индийских рек брега веселы,

Хоть вечно вас весна пестрит,

Не чудны ваши мне пределы,

Мой дух красу любови зрит.

Как утрення заря сияет,

Когда день ясный обещает,

Румянит синий горизонт;

Лице любови толь прекрасно,

В ночи горят коль звезды ясно

И проницают тихий понт;

Подобно сей царицы взгляды

Сквозь души и сердца идут,

С надеждой смешанны отрады

В объяты страстью мысли льют.

Белейшей мрамора рукою

Любовь несет перед собою

Младых супругов светлый лик.

Сама, смотря на них, дивится,

И полк всех нежностей теснится

И к оным тщательно приник.

Кругом ее умильны смехи

Взирающих пленяют грудь,

Приятности и все утехи

Цветами устилают путь.

Усердна верность принимает

Носимый лик и поставляет

На крепких мраморных столпах,

Сребром чистейшим обведенных

И так от века утвержденных,

Как в тяжких Таврских нутр горах,

Бурливых вихрей не боится

И презирает молний блеск,

От мрачных туч бежать не тщится,

В ничто вменяет громов треск.

Не сам ли в арфу ударяет

Орфей, и камни оживляет,

И следом водит хор древес?

Любовь, и с нею восклицают

Леса, и громко возвышают

Младых супругов до небес.

В пригорках бьют ключи прозрачны,

Сверькая в солнечных лучах,

И сыплют чрез долины злачны,

Чем блещет Орм в своих краях.

Кастальски нимфы ликовствуют,

С любовью купно торжествуют

И движут плесками Парнас;

Надежда оных ободряет,

Надежда тверда возбуждает

Возвысить громко брачный глас.

Надежда обещает явно;

Оне себе с весельем ждут

Иметь в России имя славно,

Щедротой ободренный труд.

О ветвь от корене Петрова!

Для всех полночных стран покрова

Благополучно возрастай.

О щедрая Екатерина,

Ты процветай краснее крина

И сладки нам плоды подай.

От вас Россия ожидает

Счастливых и спокойных лет,

На вас по всякой час взирает

Как на всходящий дневный свет.

Теперь во всех градах российских,

По селам и в степях азийских

Единогласно говорят:

Как бог продлит чрез вечно время

Дражайшее Петрово племя,

Счастлива жизнь и наших чад;

Не будет страшныя премены,

И от российских храбрых рук

Рассыплются противных стены

И сильных изнеможет лук.

Петр силою своей десницы

Российски распрострет границы

И в них спокойство утвердит.

Дражайшия его супруги

Везде прославятся заслуги,

И свет щедрота удивит.

Он добродетель чрез награду

В народе будет умножать;

Она предстательством отраду

Потщится бедным подавать.

От Иберов до вод Курильских,

От вечных льдов до токов Нильских,

По всем народам и странам

Ваш слух приятный протекает,

Языки многи услаждает,

Как благовонный фимиам.

Коль сладко путник почивает

В густой траве, где ключ течет,

Свое так сердце утешает,

Смотря на вас Елисавет.

С горящей, солнце, колесницы,

Низвед пресветлые зеницы,

Пространный видишь шар земной,

В Российской ты державе всходишь,

Над нею дневный путь преводишь

И в волны кроешь пламень свой.

Ты нашей радости свидетель,

Ты зришь усердий наших знак,

Что ныне нам послал содетель

Чрез сей благословенный брак.

О боже, крепкий вседержитель!

Подай, чтоб россов обновитель

В потомках вечно жил своих:

Воспомяпи его заслуги

И, преклонив небесны круги,

Благослови супругов сих.

С высот твоих Елнсавете

Посли святую благодать,

Сподоби ту в грядущем лете

Петрова первенца лобзать

Санкт-Питербурх, 1745

Ода на день восшествия на Всероссийский престол Её Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года

Ода

на день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года[6]

Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина,

Блаженство сёл, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!

Вокруг тебя цветы пестреют

И класы на полях желтеют;

Сокровищ полны корабли

Дерзают в море за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Своё богатство по земли.

Великое светило миру,

Блистая с вечной высоты

На бисер, злато и порфиру,

На все земные красоты,

Во все страны свой взор возводит,

Но краше в свете не находит

Елисаветы и тебя.

Ты кроме той всего превыше;

Душа ее зефира тише,

И зрак прекраснее рая.

Когда на трон она вступила,

Как вышний подал ей венец,

Тебя в Россию возвратила,

Войне поставила конец;[7]

Тебя прияв облобызала:

Мне полно тех побед, сказала,

Для коих крови льется ток.

Я россов счастьем услаждаюсь,

Я их спокойством не меняюсь

На целый запад и восток.

Божественным устам приличен,

Монархиня, сей кроткий глас:

О коль достойно возвеличен

Сей день и тот блаженный час,

Когда от радостной премены

Петровы возвышали стены

До звёзд плескание и клик!

Когда ты крест несла рукою[8]

И на престол взвела с собою

Доброт твоих прекрасный лик!

Чтоб слову с оными сравняться,

Достаток силы нашей мал;

Но мы не можем удержаться

От пения твоих похвал.

Твои щедроты ободряют

Наш дух и к бегу устремляют,

Как в понт пловца способный ветр

Чрез яры волны порывает;

Он брег с весельем оставляет;

Летит корма меж водных недр.

Молчите, пламенные звуки,[9]

И колебать престаньте свет;

Здесь в мире расширять науки

Изволила Елисавет.

Вы, наглы вихри, не дерзайте

Реветь, но кротко разглашайте

Прекрасны наши времена.

В безмолвии внимай, вселенна:

Се хощет лира восхищенна

Гласить велики имена.

Ужасный чудными делами

Зиждитель мира искони

Своими положил судьбами

Себя прославить в наши дни;

Послал в Россию Человека,

Каков неслыхан был от века.

Сквозь все препятства он вознес

Главу, победами венчанну,

Россию, грубостью попранну,

С собой возвысил до небес.

В полях кровавых Марс страшился,

Свой меч в Петровых зря руках,

И с трепетом Нептун чудился,

Взирая на российский флаг.

В стенах внезапно укрепленна

И зданиями окруженна,

Сомненная Нева рекла:

«Или я ныне позабылась

И с оного пути склонилась,

Которым прежде я текла?»[10]

Тогда божественны науки

Чрез горы, реки и моря

В Россию простирали руки,

К сему монарху говоря:

«Мы с крайним тщанием готовы

Подать в российском роде новы

Чистейшего ума плоды».

Монарх к себе их призывает,[11]

Уже Россия ожидает

Полезны видеть их труды.

Но ах, жестокая судьбина!

Бессмертия достойный муж,

Блаженства нашего причина,

К несносной скорби наших душ

Завистливым отторжен роком,[12]

Нас в плаче погрузил глубоком!

Внушив рыданий наших слух,

Верьхи Парнасски восстенали,

И музы воплем провождали

В небесну дверь пресветлый дух.

В толикой праведной печали

Сомненный их смущался путь;

И токмо шествуя желали

На гроб и на дела взглянуть.

Но кроткая Екатерина,[13]

Отрада по Петре едина,

Приемлет щедрой их рукой.

Ах, если б жизнь ее продлилась,

Давно б Секвана постыдилась

С своим искусством пред Невой!

Какая светлость окружает

В толикой горести Парнас?

О коль согласно там бряцает

Приятных струн сладчайший глас!

Все холмы покрывают лики;

В долинах раздаются клики:

Великая Петрова дщерь

Щедроты отчи превышает,

Довольство муз усугубляет

И к счастью отверзает дверь.

Великой похвалы достоин,

Когда число своих побед

Сравнить сраженьям может воин

И в поле весь свой век живет;

Но ратники, ему подвластны,

Всегда хвалы его причастны,

И шум в полках со всех сторон

Звучащу славу заглушает,

И грому труб ее мешает

Плачевный побежденных стон.

Сия тебе единой слава,

Монархиня, принадлежит,

Пространная твоя держава

О как тебе благодарит!

Воззри на горы превысоки,

Воззри в поля свои широки,

Где Волга, Днепр, где Обь течет;

Богатство, в оных потаенно,

Наукой будет откровенно,

Что щедростью твоей цветет.

Толикое земель пространство

Когда всевышний поручил

Тебе в счастливое подданство,

Тогда сокровища открыл,

Какими хвалится Индия;

Но требует к тому Россия

Искусством утвержденных рук.

Сие злату очистит жилу;

Почувствуют и камни силу

Тобой восставленных наук.

Хотя всегдашними снегами

Покрыта северна страна,

Где мерзлыми борей крылами

Твои взвевает знамена;

Но бог меж льдистыми горами

Велик своими чудесами:

Там Лена чистой быстриной,

Как Нил, народы напояет

И бреги наконец теряет,

Сравнившись морю шириной.

Коль многи смертным неизвестны

Творит натура чудеса,

Где густостью животным тесны

Стоят глубокие леса,

Где в роскоши прохладных теней

На пастве скачущих еленей

Ловящих крик не разгонял;

Охотник где не метил луком;

Секирным земледелец стуком

Поющих птиц не устрашал.

Широкое открыто поле,

Где музам путь свой простирать!

Твоей великодушной воле

Что можем за сие воздать?

Мы дар твой до небес прославим

И знак щедрот твоих поставим,

Где солнца всход и где Амур

В зеленых берегах крутится,

Желая паки возвратиться

В твою державу от Манжур.

Се мрачной вечности запону

Надежда отверзает нам!

Где нет ни правил, ни закону,

Премудрость тамо зиждет храм;

Невежество пред ней бледнеет.

Там влажный флота путь белеет,

И море тщится уступить:

Колумб российский через воды[14]

Спешит в неведомы народы

Твои щедроты возвестить.

Там, тьмою островов посеян,

Реке подобен Океан;[15]

Небесной синевой одеян,

Павлина посрамляет вран.

Там тучи разных птиц летают,

Что пестротою превышают

Одежду нежныя весны;

Питаясь в рощах ароматных

И плавая в струях приятных,

Не знают строгия зимы.

И се Минерва ударяет[16]

В верхи Рифейски копием;

Сребро и злато истекает

Во всем наследии твоем.

Плутон в расселинах мятется,

Что россам в руки предается

Драгой его металл из пор,

Которой там натура скрыла;

От блеску дневного светила

Он мрачный отвращает взор.

О вы, которых ожидает

Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовет от стран чужих,

О, ваши дни благословенны!

Дерзайте ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать.

Науки юношей питают,[17]

Отраду старым подают,

В счастливой жизни украшают,

В несчастной случай берегут;

В домашних трудностях утеха

И в дальних странствах не помеха.

Науки пользуют везде,

Среди народов и в пустыне,

В градском шуму и наедине,

В покое сладки и в труде.

Тебе, о милости источник,

О ангел мирных наших лет!

Всевышний на того помощник,

Кто гордостью своей дерзнет,

Завидя нашему покою,

Против тебя восстать войною;

Тебя зиждитель сохранит

Во всех путях беспреткновенну

И жизнь твою благословенну

С числом щедрот твоих сравнит.

1747

Ода, выбранная из Иова

главы 38, 39, 40 и 41

О ты, что в горести напрасно

На Бога ропщешь, человек,

Внимай, коль в ревности ужасно

Он к Иову из тучи рек!

Сквозь дождь, сквозь вихрь, сквозь

град блистая

И гласом громы прерывая,

Словами небо колебал

И так его на распрю звал:

Сбери свои все силы ныне,

Мужайся, стой и дай ответ.

Где был ты, как Я в стройном чине

Прекрасный сей устроил свет;

Когда Я твердь земли поставил

И сонм небесных сил прославил

Величество и власть Мою?

Яви премудрость ты свою!

Где был ты, как передо Мною

Бесчисленны тьмы новых звезд,

Моей возжженных вдруг рукою

В обширности безмерных мест,

Мое величество вещали;

Когда от солнца воссияли

Повсюду новые лучи,

Когда взошла луна в ночи?

Кто море удержал брегами

И бездне положил предел,

И ей свирепыми волнами

Стремиться дале не велел?

Покрытую пучину мглою

Не Я ли сильною рукою

Открыл и разогнал туман

И с суши сдвигнул Океан?

Возмог ли ты хотя однажды

Велеть ранее утру быть,

И нивы в день томящей жажды

Дождем прохладным напоить,

Пловцу способный ветр направить,

Чтоб в пристани его поставить,

И тяготу земли тряхнуть,

Дабы безбожных с ней сопхнуть?

Стремнинами путей ты разных

Прошел ли моря глубину?

И счел ли чуд многообразных

Стада, ходящие по дну?

Отверзлись ли перед тобою

Всегдашнею покрыты мглою

Со страхом смертные врата?

Ты спер ли адовы уста?

Стесняя вихрем облак мрачный,

Ты солнце можешь ли закрыть,

И воздух огустить прозрачный,

И молнию в дожде родить,

И вдруг быстротекущим блеском

И гор сердца трясущим треском

Концы вселенной колебать

И смертным гнев свой возвещать?

Твоей ли хитростью взлетает

Орел, на высоту паря,

По ветру крила простирает

И смотрит в реки и моря?

От облак видит он высоких

В водах и в пропастях глубоких,

Что в пищу Я ему послал.

Толь быстро око ты ли дал?

Воззри в леса на Бегемота,

Что Мною сотворен с тобой;

Колючей терн его охота

Безвредно попирать ногой.

Как верьви сплетены в нем жилы.

Отведай ты своей с ним силы!

В нем ребра как литая медь;

Кто может рог его сотреть?

Ты можешь ли Левиафана

На уде вытянуть на брег?

В самой средине Океана

Он быстрой простирает бег;

Светящимися чешуями

Покрыт, как медными щитами,

Копье, и меч, и молот твой

Считает за тростник гнилой.

Как жернов сердце он имеет,

И зубы страшный ряд серпов;

Кто руку в них вложить посмеет?

Всегда к сраженью он готов;

На острых камнях возлегает

И твердость оных презирает.

Для крепости великих сил

Считает их за мягкой ил.

Когда ко брани устремится,

То море, как котел, кипит,

Как печь, гортань его дымится,

В пучине след его горит;

Сверкают очи раздраженны,

Как угль, в горниле раскаленный,

Всех сильных он страшит, гоня.

Кто может стать против Меня?

Обширного громаду света

Когда устроить Я хотел,

Просил ли твоего совета

Для множества толиких дел?

Как персть Я взял в начале века,

Дабы создати человека,

Зачем тогда ты не сказал,

Чтоб вид иной тебе Я дал?

Сие, о смертный, рассуждая,

Представь Зиждителеву власть,

Святую волю почитая,

Имей свою в терпеньи часть.

Он всё на пользу нашу строит,

Казнит кого или покоит.

В надежде тяготу сноси

И без роптания проси.

Между 1743 и началом 1751

Отмщать завистнику меня вооружают

Отмщать завистнику меня вооружают,[18]

Хотя мне от него вреда отнюдь не чают.

Когда зоилова хула мне не вредит,

Могу ли на него за то я быть сердит?

Однако ж осержусь! я встал, ищу обуха;

Уж поднял, я махну! а кто сидит тут? муха!

Как жаль мне для неё напрасного труда.

Бедняжка, ты летай, ты пой: мне нет вреда.

Первая половина ноября 1753

Пётр Великий

Его высокопревосходительству милостивому государю Ивану Ивановичу Шувалову, генералу-поручику, генералу-адъютанту, действительному каммергеру, Московского университета куратору, и орденов Белого орла, святого Александра, святыя Анны кавалеру.

Начало моего великого труда

Прими, предстатель муз, как принимал всегда

Сложения мои, любя российско слово,

И тем стремление к стихам давал мне ново.

Тобою поощрен, в сей путь пустился я:

Ты будешь оного споспешник и судья.

И многи и сия дана тебе доброта,

К словесным знаниям прехвальная охота.

Природный видит твой и просвещенный ум,

Где мысли важные и где пустых слов шум.

Мне нужен твоего рассудок тонкий слуха,

Чтоб слабость своего возмог признать я духа,

Когда под бременем поникну утомлен,

Вниманием твоим восстану ободрен.

Хотя вослед иду Виргилию, Гомеру,

Не нахожу и в них довольного примеру.

Не вымышленных петь намерен я богов,

Но истинны дела, великий труд Петров.

Достойную хвалу воздать сему герою

Труднее, нежели как в десять лет взять Трою,

О если б было то в возможности моей,

Беглец Виргилиев из отчества Эней

Едва б с Мазепою в стихах моих сравнился,

И басней бы своих Виргилий устыдился.

Уликсовых сирен и Ахиллесов гнев

Вовек бы заглушил попранный ревом лев.

За кем же я пойду? Вслед подвигам Петровым,

И возвышением стихов геройских новым

Уверю целые вселенныя концы,

Что тем я заслужу парнасские венцы:

Что первый пел дела такого человека,

Каков во всех странах не слыхан был от века.

Хотя за знание служил мне в том талан,

Однако скажут все: я был судьбой избран.

Желая в ум вперить дела Петровы громки,

Описаны в моих стихах прочтут потомки.

Обильные луга, прекрасны бреги рек,

И только где живет российский человек,

И почитающи Россию все языки,

У коих по трудам прославлен Петр Великий,

Достойну для него дадут сим честь стихам

И станут их гласить по рощам и лесам.

О как я возношусь своим успехом мнимым,

Трудом желаемым, но непреодолимым,

Однако ж я отнюд надежды не лишен:

Начатый будет труд прилежно совершен.

Твоими, меценат, бодрясь в труде словами,

Стремлюся на Парнасе, как легкими крилами,

В разборе убежден о правоте твоей,

Пренебрегаю злых роптание людей.

И если в поле сем прекрасном и широком

Преторжется мой век недоброхотным роком,

Цветущим младостью останется умам,

Что мной проложенным последуют стопам.

Довольно таковых родит сынов Россия,

Лишь были б завсегда защитники такие,

Каков ты промыслом в сей день произведен,

Для счастия наук в отечестве рожден.

Благополучная сияла к ним планета,

Предвозвещая плод в твои прекрасны лета.

В благодеяниях твои проходят дни,

О коль красно цветет Парнасс в твоей тени!

Для музы моея твой век всего дороже;

Для многих счастия продли, продли, о боже.

Ноября 1 дня 1760 года.

Песнь первая

Сокращение

Петр Великий, уведав, что шведские корабли идут к городу Архангельскому, дабы там учинить разорение и отвратить государев поход к Шлиссельбургу, отпустил войско приступать к оному. Сам с гвардиею предприемлет путь в Север и слухом своего приходу на Двинские устья обращает в бегство флот шведский. Оттуда простирая поход к осаде помянутой крепости по Белому морю, претерпевает опасную бурю и от ней для отдохновения уклоняется в Унскую губу. Потом, пристав к Соловецкому острову для молитвы, при случае разговора о расколе сказывает государь настоятелю тамошния обители о стрелецких бунтах, из которых второй был раскольничий.

Пою премудрого российского героя,

Что, грады новые, полки и флоты строя,

От самых нежных лет со злобой вел войну,

Сквозь страхи проходя, вознес свою страну;

Смирил злодеев внутрь и вне попрал противных,

Рукой и разумом сверг дерзостных и льстивных;

Среди военных бурь науки нам открыл

И мир делами весь и зависть удивил.

К тебе я вопию, премудрость бесконечна,

Пролей свой луч ко мне, где искренность сердечна,

И полон ревности спешит в восторге дух Петра

Великою гласить вселенной вслух

И показать, как он превыше человека

Понес труды для нас неслыханны от века;

С каким усердием отечество любя,

Ужасным подвергал опасностям себя.

Да на его пример и на дела велики

Смотря, весь смертных род, смотря, земны владыки

Познают, что монарх и что отец прямой,

Строитель, плаватель, в полях, в морях герой.

Дабы российский род вовеки помнил твердо,

Коль, небо! ты ему явилось милосердо.

Ты мысль мне просвети; делами Петр снабдит,

Велика дщерь его щедротой оживит.

Богиня, коей власть владычеств всех превыше,

Державство кроткое весны прекрасной тише,

И к подданным любовь всех высший есть закон,

Ты внемлешь с кротостью мой слабый лирный звон.

Склони, склони свой слух, когда я пред тобою

Дерзаю возгласить военного трубою

Тебя родившее велико божество!

О море! О земля! О тварей естество!

Монархини моей вы нраву подражайте,

И гласу моему со кротостью внимайте.

Уже освобожден от варвар был Азов;

До Меотиских Дон свободно тек валов,

Нося ужасный флот в струях к пучине Черной,

Что создан в скорости Петром неимоверной.

Уже великая покоилась Москва,

Избыв от лютого злодеев суровства:

Бунтующих стрельцов достойной после казни

Простерла вне свой меч без внутренней боязни.

От дерзкой наглости разгневанным Петром

Воздвигся в западе войны ужасной гром.

От Нарвской обуяв сомнительной победы,

Шатались мыслями и войск походом шведы.

Монарх наш от Москвы простер свой быстрый ход

К любезным берегам полночных белых вод,

Где прежде меж валов душа в нем веселилась

И больше к плаванью в нем жажда воспалилась.

О коль ты счастлива, великая Двина,

Что славным шествием его освящена:

Ты тем всех выше рек, что, устьями своими

Сливаясь в сонм един со безднами морскими,

Открыла посреде играющих валов

Других всех прежде струй пучине зрак Петров.

О холмы красные и островы зелены,

Как радовались вы сим счастьем восхищенны!

Что поздно я на вас, что поздно я рожден,

И тем толикого веселия лишен?

Не зрех, как он сиял величеством над вами

И шествовал по вам пред новыми полками;

Как новы крепости и новы корабли,

Ужасные врагам в волнах и на земли,

Смотрел и утверждал противу их набегу,

Грозящему бедой Архангельскому брегу:

Дабы российскую тем силу разделить,

От ингерских градов осады отвратить.

Но вдруг пришествия Петрова в север слухом

Смутясь, пустились вспять унылы, томны духом.

Уже белея понт перед Петром кипит,

И влага уступить, шумя, ему спешит.

Там вместо чаянных бореи флагов шведских

Российские в зыбях взвевали Соловецких.

Закрылись крайние пучиною леса;

Лишь с морем видны вкруг слиянны небеса.

Тут ветры сильные, имея флот во власти,

Со всех сторон сложась к погибельной напасти,

На запад и на юг, на север и восток

Стремятся и вертят мглу, влагу и песок:

Перуны мрак густой, сверкая, разделяют,

И громы с шумом вод свой треск соединяют:

Меж морем рушился и воздухом предел;

Дождю навстречу дождь с кипящих волн летел;

В сердцах великий страх сугубят скрыпом снасти.

Герой наш посреде великия напасти

И взором и речьми смутившихся крепит,

Сквозь грозный стон стихий к бледнеющим гласит

«Мужайтесь: промысл нас небесный искушает,

К трудам и к крепости на предки ободряет.

Всяк делу своему со тщанием внимай:

Опасности сея бог скоро пошлет край».

От гласа в грудь пловцам кровь теплая влиялась,

И буря в ярости кротчае показалась.

Я мышлю, что тогда сокрыта в море мочь,

Желая отвратить набег противных прочь,

Толь страшну бурю им на пагубу воздвигла.

Что в плаваньи Петра нечаянно постигла,

О вы, рачители и слушатели слов,

В которых подвиг вам приятен есть Петров,

Едина истина возлюбленна и сродна,

От вымыслов краса парнасских неугодна,

Позвольте между тем, чтоб слаба мысль моя

И голос опочил, труды его поя,

В Кастальски рощи я не с тем себя склоняю,

Что оным там сыскать красу и силу чаю:

Ключи, источники, долины и цветы

Не могут дел его умножить красоты;

Собой они красны, собой они велики,

Отважась в долгий путь, где трудности толики,

Ищу, чтоб иногда иметь себе покой;

В убежища сии склонитесь вы со мной,

Дабы яснее зреть с высоких мест и красных

Петра в волнах, во льдах, в огне, в бедах ужасных

И славы истинной в блистающих лучах.

Какое зрение мечтается в очах?

Я на земли стою, но страхом колебаюсь

И чаю, что в водах свирепых погружаюсь!

Мне всякая волна быть кажется гора,

Что с ревом падает обрушась на Петра.

Но промысл в глубину десницу простирает:

Оковы тяжкие вдруг буря ощущает.

Как в равных разбежась свирепый конь полях

Ржет, пышет, от копыт восходит вихрем прах;

Однако, доскакав до высоты крутыя,

Вздохнув кончает бег, льет токи потовые.

Так север, укротясь, впоследни восстенал.

По усталым валам понт пену расстилал;

Исчезли облака; сквозь воздух в юге чистый

Открылись два холма и береги лесисты.

Меж ними кораблям в залив отверзся вход,

Убежище пловцам от беспокойных вод;

Где в мокрых берегах, крутясь, печальна Уна,

Медлительно течет в объятия Нептуна.

В числе российских рек безвестна и мала,

Но предков роком злым Петровых прослыла:

Когда коварного свирепством Годунова

Кипела пролита невинных кровь багрова,

Как праотцев его он в север заточил,

Во влажном месте сем, о злоба! уморил.

Сошел на берег Петр и ободрил стопами

Места, обмоченны Романовых слезами.

Подвиглись береги, зря в славе оных род.

Меж тем способный ветр в свой путь сзывает флот.

Он легким к западу дыханьем поспешает

И мелких волн вокруг себя не ощущает.

Тогда пловущим Петр на полночь указал,

В спокойном плаванье сии слова вещал:

«Какая похвала российскому народу

Судьбой дана пройти покрыту льдами воду.

Хотя там кажется поставлен плыть предел,

Но бодрость подают примеры славных дел.

Полденный света край обшел отважный Гама,

И солнцева достиг, что мнила древность, храма.

Герои на морях Колумб и Магеллан

Коль много обрели безвестных прежде стран;

Подвигнуты хвалой, исполненны надежды,

Которой лишены пугливые невежды,

Презрели робость их, роптанье и упор,

Что в них произвели болезни, голод, мор.

Иное небо там и новые светила,

Там полдень в севере, ина в магните сила.

Бездонный океан травой, как луг, покрыт;

Погибель в ночь и в день со всех сторон грозит.

Опасен вихрей бег, но тишина страшнее,

Что портит в жилах кровь свирепых ядов злее.

Лишает долгий зной здоровья и ума,

А стужа в севере ничтожит вред сама.

Сам лед, что кажется толь грозен и ужасен,

От оных лютых бед даст ход нам безопасен.

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Меж льдами новый путь отворят на восток,

И наша досягнет в Америку держава,

Но ныне настоит в войнах иная слава».

Надежды полный взгляд слова его скончал,

И бодрый дух к трудам на всем лице сиял.

Достигло дневное до полночи светило,

Но в глубине лица горящего не скрыло,

Как пламенна гора казалось меж валов

И простирало блеск багровый из-за льдов.

Среди пречудныя при ясном солнце ночи

Верхи златых зыбей пловцам сверкают в очи.

От севера стада морских приходят чуд

И воду вихрями крутят и кверху бьют,

Предшествуя царю пространный пучины,

Что двинулся к Петру, ошибкою повинный,

Из глубины своей, где царствует на дне.

В недосягаемой от смертных стороне,

Между высокими камнистыми горами,

Что мы по зрению обыкли звать мелями,

Покрытый золотым песком простерся дол;

На том сего царя палаты и престол.

Столпы округ его – огромные кристаллы,

По коим обвились прекрасные кораллы;

Главы их сложены из раковин витых,

Превосходящих цвет дуги меж туч густых,

Что кажет, укротясь, нам громовая буря;

Помост из аспида и чистого лазуря.

Палаты из одной иссечены горы;

Верхи – под чешуей великих рыб бугры;

Уборы внутренни – покров черепокожных,

Бесчисленных зверей, во глубине возможных.

Там трон – жемчугами усыпанный янтарь;

На нем сидит, волнам седым подобен, царь;

В заливы, в океан десницу простирает,

Сафирным скипетром водам повелевает.

Одежда царская – порфира и виссон,

Что сильные моря несут ему пред трон.

Ни мразы, ни борей туда не досягают,

Лишь солнечны лучи сквозь влагу проницают.

От хлябей сих и бездн владетель вод возник;

Воздвигли радостный морские птицы клик.

Он вслед к пловущему герою обратился

И новости судов Петровых удивился:

«Твои, – сказал, – моря, над ними царствуй век;

Тебе течение пространных тесно рек:

Построй великий флот; поставь в пучине стены».

Скончали пением сей глас его сирены.

То было, либо так быть надобно б сему,

Что должен океан монарху своему.

Уже на западе восточными лучами

Открылся освещен с высокими верхами

Пречудных стен округ, из диких камней град,

Где вольны пленники, спасаяся, сидят,

От мира отделясь и морем и святыней,

Пример отеческих от древних лет пустыней,

Лишь только лишены приятнейших плодов

От древ, что подают и пищу и покров:

Не может произвесть короткое их лето;

Снегами в прочи дни лице земли одето.

Сквозь мрак и сквозь туман, сквозь буйных ветров шум

Восходит к небесам поющих глас и ум.

К сим строгим берегам великий Петр приходит,

Внимательный свой взор на здания возводит.

Из каменных бугров воздвигнута стена,

Водами ото всех сторон окружена,

Его и воинов с веселием приемлет;

Стрельбе и пению пустыня купно внемлет.

Навстречу с ликом Фирс, усердствуя, спешит,

И, гостя осенив, в восторге говорит:

«Благословен твой путь всевышнего рукою:

Могущество его предходит пред тобою.

Он к сей с высот своих обители смотря,

О имени своем возвеселит царя.

Живущия его в сем месте благодати

Причастны новые твои да будут рати».

Монарх, от промысла избранный человек,

Вменил, что перед ним стоит Мельхиседек,

Победы прежние его благословляет

И к новым торжествам духовно ободряет.

Монарх, почтив труды и знаки чудных дел,

Строение вокруг и место осмотрел,

Спросил наставника: «Кто сими вас горами

Толь крепко оградил, поставя их руками?

Великий Иоанн, твой сродник и пример,

Что россов превознес и злых агарян стер.

Он, жертву принося за помощь в бранях богу,

Меж прочими и здесь дал милостыню многу:

Пятьсот изменников пойманных татар,

Им в казнь обители прислал до смерти в дар.

Работою их рук сии воздвиглись стены

И, праотцев твоих усердием снабденны,

В холодной сей стране от бурь покров дают,

Безмолвно бдение и безнаветен труд».

Сие в ответ дал Фирс и, указав на следы,

Где церковь над врагом семь лет ждала победы,

Сказал: «Здесь каменны перед стеной валы

Насыпаны против раскола и хулы.

Желая ереси исторгнуть, твой родитель

Исправить церкви чин послал в сию обитель;

Но грубых тех невежд в надежных толь стенах

Не преклонил ни глад, ни должной казни страх.

Крепились, мнимыми прельщенны чудесами,

Не двигнулись своих кровавыми струями,

Пока упрямство их унизил божий суд,

Уже в церковной все послушности живут».

Монарх воспомянул, коль много от раскола

Простерлось наглостей и к высоте престола,

Вздохнув, повествовал ужасную напасть

И властолюбную Софии хитрой страсть.

Ах, музы, как мне петь? Я тех лишу покою,

Которых сродники, развращены мечтою,

Не тщились за Петром в благословенный путь,

Но тщетно мыслили против его дерзнуть.

Представив злобу, их гнушаюсь и жалею,

Что род их огорчу невинностью своею!

Какой бодрит меня и луч, и жар, и шум

И гонит в скорости смущенных тучу дум?

С прекрасной высоты, с великого Парнасса

Наполнился мой слух пронзающего гласа.

Минерва, Аполлон и девять сестр зовут

И нудят совершить священный спешно труд:

«Ты хочешь в землю скрыть врученно смысла злато?

Мы петь тебе велим; и что велим, то свято».

Уже с горы глашу богинь великих власть:

В спокойстве чтите вы предписанную часть.

Когда похвальных дел вы ходите по следу,

Не подражая в зле ни сроднику, ни деду,

Когда противна вам неправда, злоба, лесть

И в сердце царствует правдивость, совесть, честь,

Премена зла в добро явится дело чудно,

И за попрек хвалу вам заслужить не трудно.

А вы, что хвалитесь заслугами отцев,

Отнюдь отеческих достоинств не имев,

Не мните о себе, когда их похваляю:

Не вас, заслуги их по правде прославляю,

Ни злости не страшусь, ни требую добра:

Не ради вас пою, для правды, для Петра.

Пять крат против меня, он сказывал, восстала

И царствовать сестра чрез кровь мою искала.

Измена с злобою, на жизнь мою сложась,

В завесу святости притворной обвилась,

Противников добру крепила злы советы,

На сродников моих и на меня наветы.

Перед кончиною мой старший брат, признав,

Что средний в силах слаб и внутренне не здрав,

Способность предпочел естественному праву

И мне препоручил Российскую державу.

Сестра под образом, чтоб брат был защищен

И купно на престол со мною посажден,

В нем слабость, а во мне дни детски презирала

И руку хищную к державе простирала.

Но прежде, притворись, составила совет,

К которому бояр и все чины зовет

И церкви твердого столпа Иоакима;

Душа его была от ней непобедима.

Коварную начав с притворной скорбью речь,

Свои принудила и прочих слезы течь:

«Когда любезного Феодора лишились,

В какой печали мы, о небо, погрузились!

Но сверх той вопиет естественный закон,

Что меньший старшему отъемлет брату трон.

Стрельцы и весь народ себя вооружают

И общей пагубой России угрожают.

Все ропщут: для чего обойден Иоанн:

Возложат на него убийством царский сан!»

Познав такую злость, ответствовал святитель:

«От жизни отходя, и брат твой и родитель

Избрание Петра препоручили нам:

Мы следовали их монаршеским словам».

Несклонного сего ответа ради гневна,

«С народом выбирать, – сказала им царевна, –

С народом выбирать, не запершись в чертог,

Повелевает вам и общество и бог».

Толстой к Софиину и Милославской слову,

По особливому сошедшиеся зову,

Согласно, дерзостно поборствовали ей,

Что нет правдивее премудрых сих речей.

Иоаким со всем представил купно ликом:

«Мы избрали Петра и сердцем и языком.

Ему здесь вручена державы вышней часть;

С престола низвести уже не наша власть».

София, видя их против себя упорство,

Склонила замыслов к иной стезе проворство.

В надежде досягнуть своих желаний злых,

Совет дала венчать на царство обоих.

Однако патриарх отнюд не колебался

И сими от того словами отказался:

«Опасно в обществе многоначальству быть,

И бог мне не велел того благословить».

И так восстав, от ней с святительми отходит.

Софию страсть владеть в бесчувственность приводит.

Делят на скопищах Москву бунтовщики,

Готовясь ток пролить кровавыя реки.

Предходит бешенство и наглость и буянство,

И едка ненависть, и вожд раздоров, пьянство:

Обсели улицы, торги и ворота;

На расхищение расписаны места.

Без сна был злобный скоп, не затворяя ока,

Лишь спит незлобие, не зная близко рока.

Открылся тайный ков, когда исчезла тень;

Багровая заря кровавый вводит день.

Наруж выходит, что умыслила София

И что советники ее велели злые.

Уже изменники стрельцы сбежались в строй

И Милославского орудие – Толстой;

Толстой в бунтующих шеренгах разъезжает

И дерзких ложными словами поощряет.

Кричит, что Иоанн, младый царь, удушен

Нарышкиными, ах! толь горько умерщвлен.

Тогда, свирепствуя, жестокие тираны

Ударили везде в набат и в барабаны.

Светило вешних дней, Оставя высоту,

Девятого часа скрывало красоту.

Внезапно в ужасе Москва зрит изумленна

Оружие на Кремль спешаще и знамена.

Колеса тяжкие под пушками скрыпят,

Глаза отчаянных кровавые горят.

Лишь дому царского, что должны чтить, достигли,

Как звери дикие, рыкание воздвигли,

На месть спешите нам Нарышкиных отдать,

Или мы станем всех бить, грабить и терзать.

Бояре старшие Матвеев, Долгорукой,

Представ, давали в том стрельцам себя порукой,

Что все волнуются напрасно обуяв;

Что Иоанн с Петром без поврежденья здрав

И только лишь о сем смущении печален.

Сим словом дерзкий бунт был несколько умален:

Все ждали, чтобы им младых царей узреть

И, в домы возвратись, спокойствие иметь.

Увидев из своих чертогов то, София,

Что пресекаются ее коварства злые,

Подгнету буйности велела дать вина,

Чтоб, снова воспылав, горела внутрь война.

Тут, вскоре разъярясь, стрельцы, как звери дики,

Возобновили шум убийственной музыки:

Подобно как бы всю Москву съедал пожар.

Царица, мать моя, прошением бояр

Для утоления всеобщия напасти

Презрев толь близкий рок, презрев горящи страсти,

Выводит нас с собой на красное крыльцо.

Опасность, слезы, гнев покрыл ее лицо;

И брата и меня злодеям показала

И, чтоб спокоились, со властью увещала.

Толпами наглые наверх взбегали к нам,

И мы ль то? кликали обейх по именам.

Обличены вконец и правдой и присутством,

Хотят оставить злость неправедну с бесстудством,

И часть бунтующих в обратный бьют поход.

Царевна, усмотрев, что тихнет злобный род,

Коварство новое в погибель составляет

И искры яркие в сердца стрельцам всыпает,

Сказав им собственну опасность и боязнь,

Что завтре лютая самих постигнет казнь

И те им отомстят, что ныне в оных воле:

Пропущены часы не возвратятся боле.

Как на полях пожар в начале утушен,

Но вдруг дыханием из пепла оживлен,

Сухой тростник траву в дни летни поядает,

И пламень слабые препятства превышает,

Подобно так стрельцы, страх с лютостью смешав

И поощрением злодейским воспылав,

В чертоги царские насильно устремились,

Убийством, наглостью неистово вломились.

Царица, мать моя, среди такого зла,

Среди отчаянья едва спастись могла,

Где праотцев престол, в палату грановиту,

Ко святости его и к вышнему в защиту.

В чертогах жалкий стон, терзанье и грабеж,

И раздается крик: коли, руби и режь.

Одни Софиины покои лишь свободны

И двери варварам бунтующим невходны.

Для убиения ненужен был в них иск:

На сродников моих направлен был их рыск.

Внезапно больший шум сердца в нас утесняет:

В злодейственных руках Нарышкин возрыдает.

Не мог его закрыть и жертвенник святый.

Летит на копия повержен с высоты.

Текущу видя кровь, рыкают: любо, любо!

Пронзенного подняв, сие гласят сугубо.

Сего невинный дух предтеча к небесам

Оставил тленну часть неистовым врагам.

Немедленно мечи сверкают обнаженны,

И раздробляются трепещущие члены!

Царицей посланных к стрельцам увещевать,

Чтоб, кровь сию пролив, престали бунтовать.

Подобной лютостью злодеи похищают,

На копия с крыльца, низвергнув, прободают.

Старейших стольников и знатнейших бояр

Подобный умертвил судьбины злой удар.

Там Ромодановской, о горькая кончина!

В последний раз взглянул на страждущего сына.

Там Долгорукого почтенный сан и вид

Меж членами других окровавлен лежит.

И красноречием несчастливый Матвеев,

Которого речьми пронзалась грудь злодеев,

Убит; но в смерти жив: что бледная глава

Движеньем кажет уст нескончаны слова.

Коль много после них невинно пострадали:

С царицыных очей злодеи дерзко брали,

На беззаконную влекли бесчестно казнь!

Скончался лютый день, осталася боязнь.

О скорбный лютый день и варварством ужасный,

День мне и сродникам для пагубы опасный!

Не помрачился он, как дерзостный Борис,

Сей смертоносный змей Димитрия угрыз,

Когда убивец злой вертел в гортани жало

И сердце матерые, отчаясь, обмирало.

Мне чувства изострил мой собственный пример,

Лишь вспомню, вижу я, как злится изувер.

В младенческом уме взор лютый вкоренился,

И ныне, вспомянув, я духом возмутился:

Волнуется во мне о том со гневом страх,

Как рождьшая меня, держа в своих руках,

Мой верх и грудь свою слезами обмывала,

Последнего часа, бледнея, ожидала;

Когда бесчувственный в продерзости злодей,

Гортани копием касаяся моей,

Ревел: скажи, где брат; или тебя и сына

Постигнет в миг один последняя година.

О промысл! В оный час ты чудо сотворил;

Злодейску руку прочь злодейской отвратил,

Из жаждущих моей погибели сыскался,

Кто б о моем тогда ж спасении старался.

В то время с Федором и Мартемьяном Лев,

По селам странствуя, скрывались меж дерев,

Вообразив своих невинну страсть, рыдали

И собственную смерть всечасно представляли.

Тогда почтенный муж при старости Кирил

Последни дед мой дни в затворах тесных крыл,

Других, не своего терзания боялся,

Что б крови ток сынов пред ним не проливался.

В отчаяньи, в тоске, в стенании без сна,

Подобна смерти ночь тогда провождена.

Стрегущих зверский взор и осажденных бледность

Изображали вдруг насилие и бедность.

Злодейской вольностью плененная Москва

Казалась в пропасти погребена жива.

Как неусыпный червь, тоска всем грызла груди,

Но с светом больше скорбь почувствовали люди.

Везде тревогу бьют: мятежнический крик,

Наполнив слезный град, до облаков достиг.

Рыканья зверские неистово возносят,

Нарышкина на смерть, ярясь, Ивана просят.

Грозят, что скоро всех постигнет строгий рок,

Прольется по Москве и слез и крови ток.

Но не дошла еще несчастного година,

Еще на день тоску оставила судьбина.

По граду из Кремля рассыпался мятеж:

В рядах, в домах, в церквах насильство и грабеж.

Там жадность с наглостью на зло соединилась

И к расхищению богатства устремилась.

Презрение святынь, позор почтенных лиц,

Укоры знатных жен, ругательства девиц

Лишение всего богатства превышали:

В сердцах правдивых стыд превсходит все печали.

Коль вечера сего благословен был мрак,

Что буйство прекратил и скрыл злодеев зрак.

Уже, отяготись весь день питьем излишним

И из несчастливых домов богатством хищным,

Шатаются, спешат своих достигнуть нор.

Градски врата блюдет их стража и запор.

Царевна, усмотрев, что время протекает,

А умысел ее конца не достигает,

Стрельцам назавтрее велела приступать

И, наглость с ковом злым начав соединять,

К царице шлет больших бояр для уговору,

Чтоб брата и отца стрельцам дала без спору.

«Уже чинят приступ ко красному крыльцу:

Без выдачи не быть смятения концу».

Для уважения в совете слов боярских

Представила особ опасность государских.

Нарочно якобы для утоленья зла

Сама в родившия меня чертог пришла.

«Для собственной твоей и для детей избавы

Свирепы укроти стрельцов, – сказала, – нравы,

Спаси себя и их, опасность отложи

И брата и отца для миру покажи.

Здесь дом спасителев защита есть велика.

Кто смеет их отнять от божеского лика?»

Последуя судьбе и льстивым толь словам,

Из потаенных мест Нарышкин входит в храм,

В слезах святый олтарь целует и объемлет

И службе божией усердным духом внемлет,

Готовится принять страдальческий конец.

«Невинность, – говорит, – рассудит сам творец».

Тут руки мать моя царевнины лобзая,

Для братней пагубы всечасно обмирая,

Рыданием спою перерывала речь,

Иссякнув, не могли уж слезы больше течь:

«Для отческой к тебе супружней мне любови

Не проливай еще моей невинной крови.

Представь, что сей по мне и Алексею брат

И дядя и отец его оставших чад».

София следовать велела за собою

Нарышкину к стрельцам, подняв его рукою,

С притворной жалостью. Царица от тоски

Держалася другой Ивановой руки.

Как волки хищные, на агнца наскочили,

Стрельцы невинного внезапно ухватили,

Презрев царицыных и власть и святость рук,

Бесчестно за власы влекут на горесть мук.

Меж тем сестра себя пред чернью извиняла,

Что братей кровью сей от смерти избавляла.

Царица вне себя, не зная, что отец

В отсутствие ее неволей стал чернец,

Полуумершим вслед на брата смотрит взором,

Терпящего толь зло мучение с позором.

Несчастного на торг злодеи привлекли

И ложны клеветы, оставя стыд, взвели,

Что будто по своей он безрассудной страсти

Монаршеской искал продерзостию власти.

Без доказателей потом его терзав,

На копья подняли и кинули стремглав;

Отсекли варварски и руки и главу.

По злости слышат все в народе уж молву.

Там верные рабы преступникам грозили:

«Вы горьку казнь себе изменой заслужили.

Вас мстительный пожрет неукосненно меч,

И крови, как воде, достойно вашей течь.

Начала только ждем: велика вся Россия

Исторгнет корень ваш за возмущенья злые».

Стрельцы хотя рабам сулили дать свободу

И, крепости подрав, сказали то народу,

Однако никакой не следовал успех.

Уже уразумев, что трудно встать на всех,

Свирепость праздником всеобщим окончали,

На царство брата вдруг со мною увенчали.

София воздала преступным мзду и честь,

И грамоты Москвой на злых главах пронесть

Велела в торжестве, чтоб скрыть свои затеи:

Безвинные звались по смерти их злодеи.

Побитых имена читались на столпах

И верным отчеству в сердца вливали страх.

Едва сей бурный вихрь несчастьем укротился

И я в спокойствии к наукам обратился,

Искал, где знания сияет ясный луч,

Другая мне гроза и мрак сгущенных туч

От суеверия и грубости восходит

И видом святости сугубой страх наводит.

Ты ведаешь раскол, что начал Аввакум

И пустосвят злодей, его сообщник дум.

Невежество почет за святость старой веры,

Пристали ко стрельцам ханжи и лицемеры:

Хованской с сыновьми, и мой и церкви враг,

Не устыдился быть в совете побродяг.

Здесь камни сношены к стенам на Капитонов;

Там камни бросаны против святых законов.

О церковь! О святынь исполненный олтарь!

О как дерзнула к вам коснуться злобна тварь!

Не можно их почесть в сообществе словесных,

Что смысл и совесть их и честь в пределах тесных.

Приносит службы долг муж свят Иоаким;

Мятежники вошли в храм сонмищем своим

К лицу святителя для вредного раздора,

Скрывая крамолу под именем собора.

Когда от дерзости их кротко отвращал

И мирный разговор о вере обещал,

Ты волк, ты хищник злой, бесстыдно с шумом лают

И каменьем в него и в клир его бросают.

От наглых патриарх тогда еретиков

К монархам принужден склониться был в покров.

Песнь вторая

Сокращение

От Белого моря путешествуя, Петр Великий, к Шлиссельбургу через Олонец, осматривает горы; и приметив признаки руд и целительных вод, намеряется основать заводы, чтобы в близости производить металлы для новых войск и для флота. Нестройность Ладожского озера, пожирающего волнами снаряды и припасы, нужные к предприемлемому строению нового великого города и корабельной пристани на Балтийском море, подает ему мысль соединить Волхов с Невою впредь великим каналом. Между тем Шлиссельбургская крепость уже в осаде окружена новыми его войсками и огнестрельными орудиями приведена в крайнее утеснение. Женский пол присылают из города просить о выпуске, на что отказано: российское-де войско не затем город обступило, чтобы жен разлучить с мужьями. Между тем по учиненному приготовлению дан знак к приступу. Мужественному и сильному нападению неприятель противится весьма упорно. Государь, увидев, что у приступающих к городу лествицы коротки, и шведы, обороняясь храбро, причиняют немалый вред россиянам, послал с указом отступить назад, чтобы после с новыми лествицами наступление учинить благополучнее. Посланному главный предводитель на приступе князь Голицын ответствовал, что уже большая трудность преодолена; а если снова приступ начинать, то больше людей потерять должно. После того вскоре, чиненным разорванным бревном сброшен с приступной лествицы, упал замертво на землю. Между тем почти без предводительства россияне на город стали всходить; и шведы, спасения отчаясь, подают знак к сдаче. По вступлении оных выпущены из города по договору тремя учиненными во время приступа проломами.

О, войско славное, потомки тех героев,

Что, следуя Петру по жатве многих боев,

Торжественные в век приобрели венцы,

Отечество в земны Прославили концы.

Я вашим мужеством в труде сем ободряюсь

И сердцем и умом меж вами обращаюсь:

Воюйте счастливо, сравните честь свою

Со предков похвалой, которую пою.

Военны подвиги Петровы начинаю,

В отцах и в дедах вам примеры представляю.

Неустрашимость их изобразит мой глас,

Что чувствуете вы наследственную в вас.

Ступая мужески в похвальные их следы,

Монархине своей приносите победы,

Где ваш оружный звук восходит до небес

И по путям везде растет лавровый лес.

Там Немень с Преглою, там Висла, Одра, Шпрея,

Живое ваших дел мечтание имея,

Текут с почтением, как при Петре текли,

Где с трепетом его встречали короли.

И реки и поля вам к вечной славе двери

Отверзли, чувствуя его в великой дщери.

Противные страны геройством и трудом

Вы в собственный себе преобратили дом.

И солнце, к нам спеша в обратной колеснице,

Готовит новый блеск российской багрянице,

Чтоб нашей радостью украсить новый год,

Вторично угобзить успехами поход.

Дыханья нежные, рожденные весною,

Повеют, бодрому споспешествуя строю;

Прохладная роса от благовонных трав

К отраде вам прольет обилие забав.

Богатые плоды в дни летние пожните,

Монархине своей сторичный принесите.

Завистникам своим не оставляйте зерн,

Оставьте плевы им, сухой тростник и терн,

Чтоб, чувствуя в груди язвление их, злоба

Несноснее почла затворов мрачных гроба;

Чтоб, гордостью своей наказанный, Берлин

Для беспокойства царств не умышлял причин,

И помнил бы, что Петр ему был оборона;

Его десницею удержана корона,

Чем ныне красится среди земных владык:

Великим он Петром на свете стал велик.

Всех ныне дел его имеет дщерь наследство:

Пусть Карловых он дней себе представит бедство.

О коль бы в жизни я благополучен был,

Когда бы действие усердых ваших сил

Изобразив в водах прохладной Иппокрены,

Воспел с подвижники Петровыми сравнении,

Елисаветиных певцем бы стал побед;

Но ныне труд Петров к себе мой дух влечет.

Где Ладога в Неву вливает быстры воды,

Стеною огражден тут остров в древни годы.

Российска сей оплот поставила рука.

С негодованием шумела вкруг река,

Что проливалася в чужую власть насильно;

Спасенна ныне к нам несет дары обильно.

Во влаге начертав Петрова града вид,

Что красит дщерь его, покоит и живит.

Блаженные струи брег туком напаяют,

Прохладной влагой всю окрестность ободряют,

Защитникам своим похвальный внемлют стих,

Всю тягость позабыв отверженных вериг.

В несчастье некогда Россия утомленна

Вечерних сих брегов крушилася лишенна,

Как готские полки, для помощи пришед,

В противность нанесли странам российским вред;

Как тягость сил своих Москву повергла книзу;

Дряхлея, сетуя, оделась в мрачну ризу.

Лишенна красоты монаршего венца,

Злосчастью своему не видела конца.

Измена, зависть, злость, раздор, братоубивство

Преобратили все в погибель, в кровопивство.

Исчезло истинных рачение похвал,

Везде свирепый рок отечество терзал;

Пока Пожарского и Трубецкого ревность,

Смотря на праотцев, на славну россов древность,

Пресекла, наконец, победою напасть,

И обществом дана Петрову деду власть.

Младый монарх во град поверженный приходит

И на развалины плачевный взор возводит.

Отрада россов всех по скорби, Михаил,

О как крушился ты, рыдал и слезы лил!

Что мыслил ты, ступив на высоту престола,

Стоящего среди плачевного всем дола?

Там храмов божиих старинный труд верхи

По стогнам и по рвам повергнули враги.

Еще восходит дым от хищного пожара,

И воздух огустел от побиенных пара.

На торжищах пустых порос колючий терн,

Печальный Кремль стоит окровавлен и черн.

Чертоги царские, церковные святыни

Подобно сетуют, как скучные пустыни.

О, горесть! Но твоя великая душа,

В геройской младости утешить нас спеша,

Присутством и трудом печальных ободряет,

Отечество из бездн глубоких воздвигает.

К приумножению благословенных дней

Наследовал тебе подобный Алексей.

Он россам возвратил старинное наследство,

Злодеев истребил и усмирил соседство.

Обратно приобресть вечерние страны

Петру Великому судьбой поручены.

Уже Ореховец стесняется в осаде

И в каменной, крепясь, противится громаде,

Российским воинством отвсюду окружен;

Но, готской гордостью в надежде вознесен,

На бреги, на валы, на множество взирает

И, видя новые полки, пренебрегает.

К пособству призывать старается с границ,

Поставив знамена на высоте стрельниц.

Тогда Кексгольмская, уразумев, Корела

К осадным на судах притти не укоснела.

Прибывшим воинством противник подкреплен

И пищей и ружьем избыточно снабден,

Все мысли устремил к жестокому отпору,

Надеясь получить от Карла помочь скору.

Монарх наш, преходя Онежских крутость

Свой проницательный кругом возводит взор

И, видя, что из них исшедшие потоки

Несут из крутизны металлически соки,

Богатства, здравия являются ключи,

Блестят из мрачных мест сокровищей лучи,

Сказал: «Ты можешь мне произвести, Россия,

Целебны влажности и жилы золотые.

Но ныне для твоей бессмертной похвалы

Спешу против врагов чрез горы и валы.

Железо мне пролей, разженной токи меди:

Пусть мочь твою и жар почувствуют соседи

И вспомнят, сколько нам произвели обид».

Надеждой, ревностью блистал геройский вид.

Принесши плод, земля лишилась летней

Разносят бледный лист бурливых ветров беги;

Летит с крутых верхов на Ладогу борей,

Дожди и снег и град трясет с седых кудрей.

Наводит на воду глубокие морщины:

Сквозь мглу ужасен вид нахмуренной пучины.

Смутившись тягостью его замерзлых крыл,

Крутится и кипит с водой на берег ил.

Волнами свержены, встречают гору волны

И скачут круг нее, печальных знаков полны:

Между запасами колеблется там дуб,

Между снарядами пловцев российских труп.

Там кормы, дна судов, рассыпаны, разбиты,

Монарх, узрев в пути, коль злобен рок несытый,

Вздохнул из глубины и буре запрещал,

И в сердце положил великий труд канал,

Дабы российскою могущею рукою

Потоки Волхова соединить с Невою.

О реки близкие, но прежде разделенны,

Ликуйте тщанием Петровым сопряжении;

Струями по тому ж играючи песку,

Забудьте древнюю друг о друге тоску.

Вливайте вы себе взаимную отраду,

Благодаря, плоды к его носите граду.

На свой ты, Волхов, рок негодовал в пути,

Что не в Неву тебе, но в Ладогу итти

Судьбой поставлено и бурями терзаться,

И, силы потеряв, едва в нее вливаться.

Коль часто ты вздыхал, чтоб вкупе завивать

Струи и в море вдруг течение скончать.

Ты выше берегов, смущаясь, поднимался,

То под землей сыскать ход тайный покушался.

Везде против любви поставлен был оплот:

Не мог ты одолеть ни хлябей, ни высот,

Пока Великий Петр, презрев упругость рока,

Тебе дал путь, и нам довольство от востока.

Он оком и умом вокруг места обшед,

Избранные полки к Ореховцу ведет.

Животворящему его прихода слуху

От Ладоги в Неву флот следует по суху.

Могущих росских рук не воспящает лес;

Пример изображен тут Ольговых чудес.

Пред Цареградскими высокими стенами

Он по полю в ладьях стремился парусами.

Здесь вместо ветра был усердый наших дух,

И вместо парусов спряженны силы вдруг.

Уже суда, ходя по собственной стихии,

На шведский брег везут защитников России:

Там тысяща мужей, преправясь чрез Неву,

Надежду подают к победам, к торжеству.

На ров, на вал бегут, врагами укрепленный,

Даются шведы в бег, от россов устрашенны.

И Шереметев, став на оном берегу,

Отвсюду запер путь к спасению врагу.

Уже к начальнику под крепость посылает,

Свободный выход всем без бою обещает,

Что им против Петра не можно будет стать,

Напрасно кровь хотят отвсюду проливать,

И сдача города не будет им зазорна.

Но готы, помощи надеяся от Горна,

Сказали, от него приказу к сдаче ждут.

На лживый их ответ громады вдруг ревут,

Пылают всех сердца присутствием разженны,

От сил их потряслись упорства полны стены.

Обширность воздуха курению тесна,

И влажная огнем покрыта быстрина.

Гортани медные рыгают жар свирепый;

Пылая, зелие железны рвет заклепы.

Представь себе в пример стихий ужасный спор,

Как внутренность кипит воспламененных гор,

Дым, пепел и смола полдневну ясность кроют,

И выше облаков разженны холмы воют,

Трещат расседавшись во облачной воде,

Сугубят гром и страх, сражаясь в высоте,

Грознее, как в земном ярились прежде чреве.

В таком трясении, во пламени и реве

Стоит, отчаявшись, противу росса швед,

В ничто вменяет кровь и презирает вред.

Однако в пагубе, в смятении великом

Подвигнут женским был рыданием и криком:

Растрепанны власы и мертвость бледных лиц

И со младенцами повергшиеся ниц

Мужей к смягчению россиян преклоняют.

Уже из крепости с мольбою присылают:

«Избавьте от страстей, от бедства слабых жен,

И дух ваш на мужчин пусть будет изощрен.

Из нужной тесноты дозвольте им свободу;

Являйте мужество крепчайшему их роду».

От предводителя осады дан ответ,

Что толь свирепого у россов нраву нет:

Между супругами не учинят разлуки;

Вы, вместе выступив из стен, избавьтесь муки.

С отказом зашумел из жарких тучей град,

Перуны росские и блещут и разят.

Напрасно издали противны подъезжают

Осадных выручать: ни в чем не успевают.

Готовится везде кровопролитный бой,

И остров близ врагов под нашей стал пятой.

Приемлет лествицы охотная дружина;

Перед очами их победа и кончина.

Иным летучий мост к течению готов;

Иные знака ждут меж Ладожских валов.

Дивятся издали в стенах градских пожару,

Призывного на брань не слышавши удару.

Как туча грозная, вися над головой,

Надута пламенем, сокрывшимся водой,

Напрягшуюся внутрь едва содержит силу,

Отъемлет, почернев, путь дневному светилу,

Внезапно разрядясь, стесняет громом слух,

И воздух, двигаясь, в груди стесняет дух;

Сугубят долы звук и пропасти глубоки,

И дождь и град шумит, и с гор ревут потоки.

Земля, вода, леса поколебались так,

Когда из многих вдруг жерл медных подан знак,

И Ладога на дне во глубинах завыла.

Стоящая на ней самоизвольна сила,

Удара и часа урочного дождав,

Спешит на подвиг свой, на положенье глав;

Им к разным путь смертям течение прекрасно.

Представь себе, мой дух, позорище ужасно!

От весел шум и скрып, свист ядр и махин рев

Гласят противникам Петров и божий гнев.

Они, упрямством злым еще ожесточенны,

Покрыв смертельными орудиями стены,

Судьбину силятся на время отвратить

И смертью росскою свою смерть облегчить.

Как вихри сильные, стесненные грозою,

Полки российские сперлися пред стеною.

К приступу Карпов, вождь Преображенских сил,

Всех прежде начал бой, всех прежде смерть вкусил

Свинцом лежит пронзен сквозь чрево и сквозь руку,

Бьючись, дал знать с душей и с храбростью разлуку.

Сквозь дым, сквозь кровавых сверкание мечей

Вперяет бодрых Петр внимание очей

И лествиц краткость зрит, поставленных к восходу,

В приступе своему губительну народу:

Не могут храбрые стен верху досягнуть,

И тщетно верную противным ставят грудь,

Стремяся отвратить ражение их встречно.

О коль велико в нем движение сердечно!

Геройско рвение, досада, гнев и жаль

И для погибели удалых глав печаль!

Смотря на воинства упадок бесполезный,

К стоящим близ себя возвел зеницы слезны:

«Что всуе добрых мне, – сказал, – сынов губить?

Голицыну спеша велите отступить».

Примером показал монарх наш, что герои

Не радостию чтут кровопролитны бои;

И славных над врагом прибыточных побед

Покрытый трупами всегда прискорбен след.

Меж тем подвижники друг друга поощряют

И лествиц мужеством короткость дополняют.

Голицын пламенем отвсюду окружен,

Сказал: «Мы скоро труд увидим совершен;

Чрез отступление от крепости обратно

В другой еще приступ погибнет войск двукратно.

И если государь желает город взять,

Позволил бы нам бой начатый окончать».

С ответом на стену пред всеми поспешает,

Солдатам следовать себе повелевает:

«Бесчестен в свете вам и смертен здесь возврат;

Преславно торжество, конец ваш будет свят:

Дерзайте мужеством отечество прославить,

Монарха своего победою поздравить».

На копья, на мечи, на ярость сопостат,

На очевидцу смерть россияне летят.

Противники огнем разят и влажным варом,

Железом, камнями, всех тягостей ударом.

На предводителя поверженно бревно

Свирепым зелием упало разжено.

Он сринут побледнел меж трупами бездушных

И томным оком зрит оружников послушных;

Еще старается дать к твердости приказ,

Еще пресеченный болезнью нудит глас.

Ревнители его и слову и примеру,

Держа в уме царя, отечество и веру,

Как волны на крутой теснятся дружно брег,

Вспященный крутизной возобновляют бег,

До прежней вышины от низу встав, ярятся,

И скачущих верхи кудрявые крутятся,

Старинных корни древ и тяжки камни рвут.

Со обоих сторон стоял сомненный рока суд.

Меж тем ревнительны сердца к звездам восходят,

Святого с горних мест героя в мысль приводят.

Поборник Александр издревле сих брегов

Зрит, грозно ополчен, над ними на врагов.

Уже высокий всход с землей быть мнится равен,

И Ярославов сын среди зарей преславен,

Являя сродный зрак Великого Петра,

Оружием звучит чистейшим серебра,

Святою силою противных устрашает,

Россиян важностью десницы укрепляет.

Защиту древнюю от сильного плеча,

Броней, копья, щита и шлема и меча

Воспомянув места, веселый плеск воздвигли,

Что избавления желанного достигли,

Достигли, наконец, желанных тех времен,

Что паки Александр для них вооружен.

В священной дерзости то представляет воин,

По мыслям, по делам бессмертия достоин,

Высок усердием, надеждою легок,

Чрез мертвые тела на свой ступает рок.

По крепких подвигах, к успеху неудобных,

И по волнениях, противных и способных,

Взливается на стен кровавых высоту,

Наводит на врагов боязнь и тесноту.

Наполнился весь град рыдания и плача.

Уже не нарвская, о готы, вам удача:

Не местничество здесь и не оплошный Крой,

Не старой брани вид, не без порядка строй;

Великий правит Петр рожденное им войско,

И Шереметева рачение геройско

Отмщеньем дышащих бодрит напор сердец.

Увидев крепости в сражении конец,

Вы неизбежну смерть покорством предварили

И белый к сдаче знак по ветру распустили.

Умолкнул грозный звук со обеих сторон,

Лишь слышен раненых плачевный вой и стон.

Вандалы выпуску с военной честью просят

И городских ворот ключи Петру приносят,

На победителя в восторге взводят взор

И укрепляют свой о сдаче договор.

Коль радостная там, коль красная премена!

Уж веют на стенах российские знамена,

Изображаются, Нева, в твоих струях.

Тимпанов мирный шум при радостных трубах

Забыть велит сердцам минувших тучей громы.

И шведы тщатся в путь в свои достигнуть домы.

Обычай воины из древних лет хранят,

Чтоб храбрых почитать по сдаче сопостат:

Признаки мужества в руках их оставляют

И славу тем своей победы уважают.

Победоносец наш жар сердца отложил

И первый кротостью успех свой посвятил:

Снабдил противников к отшествию судами;

Оставив стену, зрят прискорбными очами.

Распущены на ветр знамена, трубный шум

Печальной радостью теснят их вольный ум.

На волю им пути прискорбны, стен проломы,

Что отворили им из рук российских громы.

По грозным толь страстям и по таком труде

Начало чувствуют предбудущей беде.

В отечестве сказать сей случай поспешайте

И побежденны быть от россов привыкайте.

Скажите ваш домой почтительный возврат,

Что выпущены вы пространством новых врат.

И Карлу вашему победу возвестите,

Что Петр Отечеству и к славе и к защите

Над вами получив, наследство возвратил,

И ближе к Швеции простер шум орлих крил.

Пускай в Германии герой ваш успевает,

Отверсты городы свободно протекает,

В рожденной счастием кичливости своей

Низводит с высоты и взводит королей;

Пусть дерзостно спешит, как буйный ветр, к восток

И приближается к предписанному року.

Не найдет Дария, чтоб Александром стать:

Не спорит меж собой, развратна прежде, рать;

Петрову новому учению послушны,

Россияне стоят в полках единодушны.

Движением своих величественных сил

Народу новый дух и мужество вложил.

Восток и океан его послушен слову:

Карл пышностью своей возвысит честь Петрову.

Разливы Невские на устиях шумят

И течь россиянам во сретенье хотят.

Там нимфы по брегам в веселии ликуют,

И в осень зефиры между древами дуют;

Вменяя, что лице земное расцвело.

Тогда возвел монарх веселое чело

К начальникам своих победоносных ратных,

Что видит в целости другов своих обратных.

Отрада всех живит, стократно выше бедств.

Отвсюду слышен глас желаний и приветств:

«Уже нам, государь, твоими в запад персты

Врата для подвигов торжественных отверсты;

И промысл дал тебе земли и моря ключ:

По их обширности распростирай свой луч.

Нам сносны все труды и не ужасны смерти,

Лишь только бы твоих врагов гордыню стерти,

Отечеству подать довольство, честь, покой

И просветить народ, как дух желает твой».

Усердным толь речам Петр радостно внимает,

Но, к городским стенам приближась, воздыхает:

Смотря на разные повержения тел,

Кому как умереть предписан был предел,

Прощается у них печальными устами:

«О други верные, я вашими кровями

И общих и своих преодолел врагов.

Небесных радуйтесь сподобившись венцов.

Примером с высоты другим по вас сияйте

И мужество в сердца полкам моим вливайте».

Рыдание конец был жалкой речи сей,

И манием дал знак к сокрытию костей.

Чрез стены проходя, от древности наследии,

Что были долго нам от межусобства вредны,

Он оком облетел преодоленный град;

Рассматривает сам все множество громад.

Между различными едина изваянна

Великим именем являет Иоанна.

Сей бодрый государь в Россию первый ввел

На бранях новый страх земных громовых стрел.

Неслыханны пред тем и сильные удары

Почувствовав от нас против себя, татары

Вовек отчаялись над россами побед:

Скончался с гордостью ордынскою Ахмет.

Сие старинное орудие военно

В смущенны времена осталося плененно.

На выгоды свои, на знаки наших бед

Смотря с веселием, тогда гордился швед.

Теперь против него обратно пусть пылают

И вместо радости во брани устрашают.

Коль многи тягости оружий роковых,

Что в приступлении вредили нас и их,

Лежат по улицам и бомб и ядер кучи,

Наметанные там из грозной россов тучи.

Меж целыми число расседшихся громад,

Что выше сил своих на нас пускали град.

Там потрясенный дом на дом другой склонился,

Иной, на улицу повержен, разрушился.

По всходам, по стенам, по кровлям угли, прах

Показывают вид, каков был самый страх.

О смертные, на что вы смертию спешите?

Что прежде времени вы друг друга губите?

Или ко гробу нет кроме войны путей?

Везде нас тянет рок насильством злых когтей!

Коль многи, вышедши из матерней темницы,

Отходят в тот же час в мрак черныя гробницы!

Иной усмешкою отца повеселил

И очи вдруг пред ним вовеки затворил.

Готовому вступить во брачные чертоги

Пронзает сердце смерть и подсекает ноги.

В средине лучших лет иной, устроив дом,

Спокойным говорит, льстясь здрав пребыть, умом:

Отныне поживу и наслаждусь трудами;

Но час последний был, скончался со словами.

Коль многи обстоят болезни и беды,

Которым, человек, всегда подвержен ты!

Кроме что немощи, печали внутрь терзают,

Извне коль многие напасти окружают:

Потопы, бури, мор, отравы, вредный гад,

Трясение земли, свирепы звери, глад,

Падение домов, и жрущие пожары,

И град, и молнии гремящие удары.

Болота, лед, пески, земля, вода и лес

Войну с тобой ведут и высота небес.

Еще ли ты войной, еще ль не утомился,

И сам против себя вовек вооружился?

Но оправдал тебя военным делом Петр.

Усерд к наукам был, миролюбив и щедр,

Притом и меч простер и на море и в поле.

Сомнительно, чем он – войной иль миром – боле.

Другие в чести храм рвались чрез ту вступить;

Но ею он желал Россию просветить.

Когда без оныя не ввел к нам просвещений,

Не может свет стоять без сильных воружений.

На устиях Невы его военный звук

Сооружал сей град, воздвигнул храм наук!

И зданий красота, что ныне возрастает,

В оружии свое начало признавает.

Посмотрим мысленно на прежни времена:

Народам первенство дает везде война.

Науки с вольностью от зверства защищает

И храбрых мышцею растит и украшает.

Оружие дано природою зверям;

Готовить хитростью судьба велела нам.

Народы дикие, не знаючи науки,

Воюют пращами и напрягают луки.

Открой мне бывшие, о древность, времена;

Ты разности вещей и чудных дел полна.

Тебе их бытие известно все единой:

Что приращению оружия причиной?

С натурой сродна ты, а мне натура мать;

В тебе я знания и в оной тщусь искать.

Уже далече зрю в курении и мраке

Нагого тела вид неявственный в призраке.

Простерлась в облака великая глава

И ударяют в слух прерывные слова:

Так должно древности простой быть и неясной,

С народов наготой, с нетщанием согласной!

Велит: «Ты зрение по свету обведи,

Но мест различности и веки рассуди

И мысльми обратись на новые народы

(Простерла руку вдаль из облаков чрез воды).

Там вместо знания военных всех наук

Довольна мнится быть едина твердость рук;

Там знают напрячись коленом и бедрою,

Нагая грудь и лоб, броня и шлем есть к бою:

Иные, камни взяв с земли, друг друга бьют;

Сломив уразину, нагие члены рвут.

Дреколия концы огнем там прижигают

И, заостривши их, противников пронзают.

Там тучи страшные на воздуха предел

Терновых, костяных, железных воют стрел.

При накрах движут дух свирели, барабаны;

И новость стен трясут пороки и тараны.

Но инде с ужасом трудолюбивый ум

Услышал для войны огня приличный шум».

Европа тем гремит, сама в себе пылая,

Коль часто фурия свирепствует в ней злая!

Кровавая война от века так течет,

Так хитрость бранная от первых дней растет.

Рок кровью присудил лице земли багровить;

Монархам надлежит оружие готовить.

Ваш Петр за широту пределов меч простер;

Блаженству росскому завиствующих стер.

И ныне дщерь торжеств бессмертность утверждает,

Огней ражение искусством умножает.

Елисаветины военные дела,

Как мирные вовек венчает похвала.

Уже россияне мест дряхлость очищают,

И рухлость стен стрельниц прилежно укрепляют,

Дабы лежащий град восстал и был готов

Оружие поднять и отвратить врагов.

Преславный в путь вступил вандалов победитель

Во град, где праотцы и храбрый где родитель

Оставили своих заслуг великих знак.

Коль радостен там был Москвы священный зрак!

Но, муза, помолчи, помедли до трофеев,

Что взяты от врагов и внутренних злодеев:

Безмерно больше труд напредки настоит;

Тогда представь сея богини светлый вид,

Письмо о пользе стекла

Неправо о вещах те думают, Шувалов,

Которые стекло чтут ниже минералов,

Приманчивым лучом блистающих в глаза:

Не меньше польза в нем, не меньше в нем краса.

Нередко я для той с Парнасских гор спускаюсь;

И ныне от нее на верх их возвращаюсь,

Пою перед тобой в восторге похвалу

Не камням дорогим, ни злату, но стеклу.

И как я оное хваля воспоминаю,

Не ломкость лживого я счастья представляю.

Не должно тленности примером тое быть,

Чего и сильный огнь не может разрушить,

Других вещей земных конечный разделитель;

Стекло им рождено, огонь его родитель.

С натурой некогда он произвесть хотя

Достойное себя и оныя дитя,

Во мрачной глубине, под тягостью земною,

Где вечно он живет и борется с водою,

Все силы собрал вдруг и хляби затворил,

В которы Океан на брань к нему входил.

Напрягся мышцами и рамена подвинул,

И тяготу земли превыше облак вскинул.

Внезапно черный дым навел густую тень;

И в ночь ужасную переменился день.

Не баснотворного здесь ради Геркулеса

Две ночи сложены в едину от Зевеса;

Но Этна правде сей свидетель вечный нам,

Которая дала путь чудным сим родам.

Из ней разженная река текла в пучину,

И свет, отчаясь, мнил, что зрит свою судьбину!

Но ужасу тому последовал конец:

Довольна чадом мать, доволен им отец.

Прогнали долгу ночь и жар свой погасили

И солнцу ясному рождение открыли.

Но что ж от недр земных родясь произошло?

Любезное дитя, прекрасное стекло.

Увидев, смертные о как ему дивились!

Подобное тому сыскать искусством тщились.

И было в деле сем удачно мастерство:

Превысило своим раченьем естество.

Тем стало житие на свете нам счастливо,

Из чистого стекла мы пьем вино и пиво

И видим в нем пример бесхитростных сердец:

Кого льзя видеть сквозь, тот подлинно не льстец.

Стекло в напитках нам не может скрыть примесу;

И чиста совесть рвет притворств гнилу завесу.

Но столько ли уже, стекло, твоих похвал,

Что нам в тебе вино и мед сам слаще стал?

Никак! Сие твоих достоинств лишь начало,

Которы мастерство тебе с природой дало.

Исполнен слабостьми наш краткий в мире век;

Нередко впадает в болезни человек!

Он ищет помощи, хотя спастись от муки,

И жизнь свою продлить врачам дается в руки.

Нередко нам они отраду могут дать,

Умев приличные лекарства предписать;

Лекарства, что в стекле хранят и составляют,

В стекле одном они безвредны пребывают.

Мы должны здравия и жизни часть стеклу:

Какую надлежит ему принесть хвалу!

Хоть вместо оного замысловаты хины

Сосуды составлять нашли из чистой глины,

Огромность тяжкую плода лишенных гор

Художеством своим преобратив в фарфор,

Красой его к себе народы привлекают,

Что, плавая, морей свирепость презирают.

Однако был бы он почти простой горшок,

Когда бы блеск стекла дать помощи не мог.

Оно вход жидких тел от скважин отвращает,

Вещей прекрасных вид на нем изображает.

Имеет от стекла часть крепости фарфор;

Но тое, что на нем увеселяет взор,

Сады, гульбы, пиры и все, что есть прекрасно,

Стекло являет нам приятно, чисто, ясно.

Искусство, коим был прославлен Апеллес

И коим ныне Рим главу свою вознес,

Коль пользы от стекла приобрело велики,

Доказывают то финифти, мозаики,

Которы в век хранят геройских бодрость лиц,

Приятность нежную и красоту девиц;

Чрез множество веков себе подобны зрятся

И ветхой древности грызенья не боятся.

Когда неистовый, свирепствуя, борей,

Стисняет мразом нас в упругости своей,

Великой не терпя и строгой перемены,

Скрывает человек себя в толстые стены.

Он был бы принужден без свету в них сидеть

Или с дрожанием несносный хлад терпеть,

Но солнечны лучи он сквозь стекло впускает,

И лютость холода чрез то же отвращает.

Отворенному вдруг и запертому быть –

Не то ли мы зовем, что чудеса творить?

Потом как человек зимой стал безопасен;

Еще при том желал, чтоб цвел всегда прекрасен

И в северных странах в снегу зеленый сад,

Цейлон бы посрамил, пренебрегая хлад.

И удовольствовал он мысли прихотливы,

Зимою за стеклом цветы хранятся живы;

Дают приятный дух, увеселяют взор

И вам, красавицы, хранят себя в убор.

Позволь, любитель муз, я речь свою склоняю

И к нежным сим сердцам на время обращаю.

И музы с оными единого сродства;

Подобна в них краса и нежные слова.

Счастливой младостью твои цветущи годы

И склонной похвала и ласковой природы

Мой стих от оных к сим пренесть не возбранят.

Прекрасный пол, о коль любезен вам наряд!

Дабы прельстить лицом любовных суеверов,

Какое множество вы знаете манеров;

И коль искусны вы убор переменять,

Чтоб в каждый день себе приятность нову дать.

Но было б ваше все старанье без успеху,

Наряды ваши бы достойны были смеху,

Когда б вы в зеркале не видели себя.

Вы вдвое пригожи, стекло употребя.

Когда блестят на вас горящие алмазы,

Двойной кипит в нас жар сугубыя заразы!

Но больше красоты и больше в них цены,

Когда круг них стеклом цветки наведены.

Вы кажетесь нам в них приятною весною,

В цветах наряженной усыпанных росою.

Во светлых зданиях убранства таковы.

Но в чем красуетесь, о сельски нимфы, вы?

Природа в вас любовь подобную вложила,

Желанья нежны в вас подобна движет сила;

Вы также украшать желаете себя.

За тем прохладные поля свои любя,

Вы рвете розы в них, вы рвете в них лилеи,

Кладете их на грудь и вяжете круг шеи.

Таков убор дает вам нежная весна!

Но чем вы краситесь в другие времена,

Когда, лишась цветов, поля у вас бледнеют

Или снегами вкруг глубокими белеют,

Без оных что бы вам в нарядах помогло,

Когда бы бисеру вам не дало стекло?

Любовников он к вам не меньше привлекает,

Как блещущий алмаз богатых уязвляет.

Или еще на вас в нем больше красота,

Когда любезная в вас светит простота!

Так в бисере стекло, подобяся жемчугу,

Любимо по всему земному ходит кругу.

Им красится народ в полунощных степях,

Им красится арап на южных берегах.

В Америке живут, мы чаем, простаки,

Что там драгой металл из Сребряной реки

Дают европскому купечеству охотно,

И бисеру берут количество несчетно;

Но тем, я думаю, они разумне нас,

Что гонят от своих бедам причину глаз,

Им оны времена не будут в век забвенны,

Как пали их отцы для злата побиенны.

О коль ужасно зло! На то ли человек

В незнаемых морях имел опасный бег,

На то ли, разрушив естественны пределы,

На утлом дереве обшел кругом свет целый,

Затем ли он сошел на красны берега,

Чтоб там себя явить свирепого врага?

По тягостном труде, снесенном на пучине,

Где предал он себя на произвол судьбине,

Едва на твердый путь от бурь избыть успел,

Военной бурей он внезапно зашумел.

Уже горят царей там древние жилища;

Венцы врагам корысть, и плоть их вранам пища!

И кости предков их из золотых гробов

Чрез стены падают к смердящим трупам в ров!

С перстнями руки прочь и головы с убранством

Секут несытые и златом и тиранством.

Иных свирепствуя в средину гонят гор

Драгой металл изрыть из преглубоких нор.

Смятение и страх, оковы, глад и раны,

Что наложили им в работе их тираны,

Препятствовали им подземну хлябь крепить,

Чтоб тягота над ней могла недвижна быть.

Обрушилась гора: лежат в ней погребенны

Бесчастные! Или поистине блаженны,

Что вдруг избегли все бесчеловечных рук,

Работы тяжкия, ругательства и мук!

Оставив кастиллан невинность так попранну,

С богатством в отчество спешит по Океану,

Надеясь оным всю Европу вдруг купить.

Но златом волн морских не можно утолить.

Подобный их сердцам борей, подняв пучину,

Навел их животу и варварству кончину,

Погрязли в глубине с сокровищем своим,

На пищу преданы чудовищам морским.

То бури, то враги толь часто их терзали,

Что редко до брегов желанных достигали.

О коль великий вред! От зла рождалось зло!

Виной толиких бед бывало ли стекло?

Никак! Оно везде наш дух увеселяет:

Полезно молодым и старым помогает.

По долговременном теченьи наших дней

Тупеет зрение ослабленных очей.

Померкшее того не представляет чувство,

Что кажет в тонкостях натура и искусство.

Велика сердцу скорбь лишиться чтенья книг;

Скучнее вечной тьмы, тяжелее вериг!

Тогда противен день, веселие досада!

Одно лишь нам стекло в сей бедности отрада.

Оно способствием искусныя руки

Подать нам зрение умеет чрез очки!

Не дар ли мы в стекле божественный имеем?

Что честь достойную воздать ему коснеем?

Взирая в древности народы изумленны,

Что греет, топит, льет и светит огнь возженный,

Иные божеску ему давали честь;

Иные знать хотя, кто с неба мог принесть,

Представили в своем мечтанье Прометея,

Что, многи на земли художества умея,

Различные казал искусством чудеса:

За то Минервою был взят на небеса.

Похитил с солнца огнь и смертным отдал в руки.

Зевес воздвиг свой гнев, воздвиг ужасны звуки.

Продерзкого к горе великой приковал,

И сильному орлу на растерзанье дал.

Он сердце завсегда коварное терзает,

На коем снова плоть на муку вырастает.

Там слышен страшный стон, там тяжка цепь звучит,

И кровь чрез камни вниз текущая шумит.

О коль несносна жизнь! Позорище ужасно!

Но в просвещенны дни сей вымысл видим ясно.

Пииты, украшать хотя свои стихи,

Описывали казнь за мнимые грехи.

Мы пламень солнечный стеклом здесь получаем,

И Прометея тем безбедно подражаем.

Ругаясь подлости нескладных оных врак,

Небесным без греха огнем курим табак;

И только лишь о том мы думаем, жалея,

Не свергла ль в пагубу наука Прометея?

Не злясь ли на него невежд свирепых полк,

На знатны вымыслы сложил неправый толк?

Не наблюдал ли звезд тогда сквозь телескопы,

Что ныне воскресил труд счастливой Европы?

Не огнь ли он стеклом умел сводить с небес

И пагубу себе от варваров нанес,

Что предали на казнь, обнесши чародеем?

Коль много таковых примеров мы имеем,

Что зависть, скрыв себя под святости покров,

И груба ревность с ней на правду строя ков,

От самой древности воюют многократно,

Чем много знания погибло невозвратно!

Коль точно знали б мы небесные страны,

Движение планет, течение луны,

Когда бы Аристарх завистливым Клеантом

Не назван был в суде неистовым Гигантом,

Дерзнувшим землю всю от тверди потрясти,

Круг центра своего, круг солнца обнести;

Дерзнувшим научать, что все домашни боги

Терпят великий труд всегдашния дороги;

Вертится вкруг Нептун, Диана и Плутон:

И страждут ту же казнь, как дерзкий Иксион;

И неподвижная земли богиня Веста

К упокоению сыскать не может места.

Под видом ложным сих почтения богов

Закрыт был звездный мир чрез множество веков.

Боясь падения неправой оной веры,

Вели всегдашню брань с наукой лицемеры:

Дабы она, открыв величество небес,

И разность дивную неведомых чудес,

Не показала всем, что непостижна сила

Единого творца весь мир сей сотворила.

Что Марс, Нептун, Зевес, все сонмище богов

Не стоят тучных жертв, ниже под жертву дров!

Что агнцев и волов жрецы едят напрасно;

Сие одно, сие казалось быть опасно.

Оттоле землю все считали посреде.

Астроном весь свой век в бесплодном был труде,

Запутан циклами, пока восстал Коперник,

Презритель зависти и варварству соперник:

В средине всех планет он солнце положил,

Сугубое земли движение открыл.

Одним круг центра путь вседневный совершает,

Другим круг солнца год теченьем составляет,

Он циклы истинной системой растерзал

И правду точностью явлений доказал.

Потом Гугении, Кеплеры и Невтоны,

Преломленных лучей в стекле познав законы,

Разумный подлинно уверили весь свет,

Коперник что учил, сомнения в том нет.

Клеантов не боясь, мы пишем все согласно,

Что истине они противятся напрасно.

В безмерном углубя пространстве разум свой,

Из мысли ходим в мысль, из света в свет иной.

Везде божественну премудрость почитаем,

В благоговении весь дух свой погружаем.

Чудимся быстрине, чудимся тишине,

Что бог устроил нам в безмерной глубине.

В ужасной скорости и купно быть в покое,

Кто чудо сотворит кроме его такое?

Нас больше таковы идеи веселят,

Как, божий некогда описывая град

Вечерний, Августин [1] душею веселился.

О коль великим он восторгом бы пленился,

Когда б разумну тварь толь тесно не включал,

Под нами б жителей, как здесь, не отрицал,

Без математики вселенной бы не мерил!

Что есть Америка, напрасно он не верил:

Доказывает то подземный католик,

Кадя златой его в костелах новых лик.

Уже Колумбу вслед, уже за Магелланом

Круг света ходим мы великим Океаном,

И видим множество божественных там дел,

Земель и островов, людей, градов и сел,

Незнаемых пред тем и странных нам животных,

Зверей и птиц и рыб, плодов и трав несчетных

Возьмите сей пример, Клеанты, ясно вняв,

Коль много Августин в сем мнении неправ;

Он слово божие употреблял [2] напрасно,

В системе света вы то ж делаете власно.

Во зрительных трубах стекло являет нам,

Колико дал творец пространство небесам.

Толь много солнцев в них пылающих сияет,

Недвижных сколько звезд нам ясна ночь являет.

Круг солнца нашего, среди других планет,

Земля с ходящею круг ней луной течет.

Которую хотя весьма пространну знаем,

Но к свету применив, как точку представляем.

Коль созданных вещей пространно естество!

О коль велико их создавше божество!

О коль велико к нам щедрот его пучина,

Что на землю послал возлюбленного сына!

Не погнушался он на малый шар сойти,

Чтобы погибшего страданием спасти.

Чем меньше мы его щедрот достойны зримся,

Тем больше благости и милости чудимся!

Стекло приводит нас чрез оптику к сему,

Прогнав глубокую неведения тьму!

Преломленных лучей пределы в нем не ложны,

Поставлены творцем; другие невозможны.

В благословенный наш и просвещенный век

Чего не мог дойти по оным человек?

Хоть острым взором нас природа одарила,

Но близок оного конец имеет сила.

Кроме, что вдалеке не кажет нам вещей

И собранных трубой он требует лучей,

Коль многих тварей он еще не досягает,

Которых малый рост пред нами сокрывает!

Но в нынешних веках нам микроскоп открыл,

Что бог в невидимых животных сотворил!

Коль тонки члены их, составы, сердце, жилы

И нервы, что хранят в себе животны силы!

Не меньше, нежели в пучине тяжкий кит,

Нас малый червь частей сложением дивит.

Велик создатель наш в огромности небесной!

Велик в строении червей, скудели тесной!

Стеклом познали мы толики чудеса,

Чем он наполнил Понт, и воздух и леса.

Прибавив рост вещей, оно коль нам потребно,

Являет трав разбор и знание врачебно.

Коль много микроскоп нам тайности открыл,

Невидимых частиц и тонких в теле жил!

Но что еще? Уже в стекле нам барометры

Хотят предвозвещать, коль скоро будут ветры,

Коль скоро дождь густой на нивах зашумит

Иль, облаки прогнав, их солнце осушит.

Надежда наша в том обманами не льстится,

Стекло поможет нам, и дело совершится.

Открылись точно им движения светил:

Чрез то ж откроется в погодах разность сил,

Коль могут счастливы селяне быть оттоле,

Когда не будет зной, ни дождь опасен в поле!

Какой способности ждать должно кораблям,

Узнав, когда шуметь или молчать волнам,

И плавать по морю безбедно и спокойно!

Велико дело в сем и гор златых достойно!

Далече до конца стеклу достойных хвал,

На кои целый год едва бы мне достал.

За тем уже слова похвальны оставляю,

И что об нем писал, то делом начинаю.

Однако при конце не можно преминуть,

Чтоб новых мне его чудес не помянуть.

Что может смертным быть ужаснее удара,

С которым молния из облак блещет яра?

Услышав в темноте внезапный треск и шум

И видя быстрый блеск, мятется слабый ум;

От гневного часа желает, где б укрыться;

Причины оного исследовать страшится;

Дабы истолковать, что молния и гром,

Такие мысли все считает он грехом.

На бич, он говорит, я посмотреть не смею,

Когда грозит отец нам яростью своею.

Но как он нас казнит, подняв в пучине вал,

То грех ли то сказать, что ветром он нагнал?

Когда в Египте хлеб довольный не родился,

То грех ли то сказать, что Нил там не разлился?

Подобно надлежит о громе рассуждать.

Но блеск и звук его не дав главы поднять,

Держал ученых смысл в смущении толиком,

Что в заблуждении теряли путь великом

И истинных причин достигнуть не могли,

Поколе действ в стекле подобных не нашли.

Вертясь, стеклянный шар дает удары с блеском,

С громовым сходственны сверканием и треском;

Дивился сходству ум, но видя малость сил,

До лета, прошлого сомнителен в том был,

Довольствуя одни чрез любопытство очи,

Искал в том перемен приятных дни и ночи;

И больше в том одном рачения имел,

Чтоб силою стекла болезни одолел;

И видел часто в том успехи вожделенны.

О коль со древними дни наши несравненны!

Внезапно чудный слух по всем странам течет,

Что от громовых стрел опасности уж нет!

Что та же сила туч гремящих мрак наводит,

Котора от стекла движением исходит,

Что, зная правила, изысканны стеклом,

Мы можем отвратить от храмин наших гром.

Единство оных сил доказано стократно:

Мы лета ныне ждем приятного обратно.

Тогда о истине стекло уверит нас,

Ужасный будет ли безбеден грома глас?

Европа ныне в то всю мысль свою вперила,

И махины уже пристойны учредила.

Я, следуя за ней, с Парнасских гор схожу,

На время ко стеклу весь труд свой приложу.

Ходя за тайнами в искусстве и природе,

Я слышу восхищен веселый глас в народе.

Елисаветина повсюду похвала

Гласит премудрости и щедрости дела.

Златые времена! О кроткие законы!

Народу своему прощает миллионы;

И, пользу общую отечества прозря,

Учению велит расшириться в моря,

Умножив бодрость в нем щедротою своею!

А ты, мой Меценат, присутствуя пред нею,

Какой наукам путь стараешься открыть,

Пред светом в том могу свидетель верный быть.

Тебе похвальны все, приятны и любезны,

Что тщатся постигать учения полезны.

Мои посильные и малые труды

Коль часто перед ней воспоминаешь ты!

Услышанному быть ее кротчайшим слухом

Есть новым бытия животвориться духом!

Кто кажет старых смысл во днях еще младых,

Тот будет всем пример, дожив власов седых.

Кто склонность в счастии и доброту являет,

Тот счастие себе недвижно утверждает.

Всяк чувствует в тебе и хвалит обое,

И небо чаемых покажет сбытие.

Послушайте, прошу, что старому случилось

Послушайте, прошу, что старому случилось,

Когда ему гулять за благо рассудилось.

Он ехал на осле, а следом парень шол;

И только лишь с горы они спустились в дол,

5 Прохожей осудил тотчас его на встрече:

«Ах, как ты малому даешь бресть толь далече?»

Старик сошол с осла и сына посадил,

И только лишь за ним десяток раз ступил,

То люди начали указывать перстами:

10 «Такими вот весь свет наполнен дураками:

Не можно ль на осле им ехать обоим?»

Старик к ребенку сел и едет вместе с ним.

Однако, чуть минул местечка половину,

Весь рынок закричал: «Что мучишь так скотину?»

15 Тогда старик осла домой поворотил

И, скуки не стерпя, себе проговорил:

«Как стану я смотреть на все людския речи,

То будет и осла взвалить к себе на плечи»

1747

Сноски

1

зрел (церк.-слав.) – видел. – Примечание редактора Викитеки.

2

Сила – ударение (прим. редактора).

3

Трисотин – кличка Тредиаковского, пущенная в ход А. П. Сумароковым, который в своей комедии «Тресотиниус» вывел под этим именем Тредиаковского. В комедии Мольера «Les femmes savantes» («Учёные женщины») имя Trissotin (Триссотен) дано одному из действующих лиц, претенциозному поэту, автору вычурных стишков (прим. редактора).

4

Продвижение русских войск к Рейну способствовало заключению мира.

5

Серебряная рака (гробница) великого князя Александра Невского была отлита в 1750 г. из серебра, «обретённого» в 1742 г. на Алтае. В настоящее время в Эрмитаже.

6

В 1747 г. правительство Елизаветы увеличило ассигнования на академические нужды. Пожалуй, лишь в «хотинской» оде лирический «восторг» может сравниться по силе и искренности с эмоциональным подъемом оды 1747 г. Дело здесь, конечно же, не в частичном улучшении академического бюджета самом по себе. Деле в том, что этот факт дал Ломоносову возможность воспеть самую задушевную его идею – идею высокой национально-государственной и нравственной пользы наук. Ода 1747 года по праву является одним из самых популярных поэтических произведений Ломоносова. Как по тематике (Родина, науки, прославление «тишины», мира), так и по художественной отделке это стихотворение не имеет себе подобных в одической поэзии того времени.

7

Войне поставила конец… – Война со шведами 1741–1743 гг. закончилась несколько месяцев спустя после коронации Елизаветы (прим. редактора.)

8

Когда ты крест несла рукою… – Ломоносов напоминает Елизавете о том, как начался дворцовый переворот 25 ноября 1741 г., приведший ее к власти. Она вышла к преображенцам с крестом в руке и привела их к присяге как государыня (прим. редактора.)

9

Молчите, пламенные звуки… – метафорическое определение войны (прим. редактора.)

10

Сомненная Нева рекла: // «Или я ныне позабылась // И с оного пути склонилась, // Которым прежде я текла?» – Нева как бы не узнает своих берегов в том месте, где вырос Санкт-Петербург (прим. редактора.)

11

Монарх к себе их призывает… – Задумав основать Академию наук, Петр I вел переговоры с крупнейшими учеными Европы (Лейбницем, Вольфом и др.) в целях привлечения их в Россию (прим. редактора.)

12

Завистливым отторжен роком… – имеется в виду смерть Петра I (прим. редактора.)

13

Но кроткая Екатерина… – Екатерина I, вдова Петра I. При ней 27 декабря 1725 года была открыта Петербургская Академия наук (прим. редактора.)

14

Колумб российский через воды… – Ломоносов имеет в виду одного из руководителей так называемой Второй Камчатской экспедиции А. И. Чирикова (прим. редактора.)

15

Там, тьмою островов посеян, // Реке подобен Океан… – Предполагают, что Ломоносов говорит здесь о Курильских островах и Курильском течении, проходящем с севера на юг вдоль берегов Камчатки, Курильских островов к северным берегам Японии (прим. редактора.)

16

И се Минерва ударяет… – аллегорическая картина проникновения науки (мудрой Минервы) в тайную сокровищницу природы, олицетворяемую далее в образе Плутона; в 1745 г. на Урале было открыто первое коренное месторождение золота, положившее начало его промышленной добыче (прим. редактора.)

17

Науки юношей питают… – эта строфа является вольной поэтической разработкой темы, заимствованной из речи Цицерона «В защиту поэта Архия» (Pro A. Licinio Archia poeta, 16): Haec studia adulescentiam alunt, senectutem oblectant, secundas res ornant, adversis perfugium ac solacium praebent. – Эти занятия наукой питают юношей, приносят усладу старикам, украшают в счастье, служат убежищем и утешением в несчастье. (прим. редактора.)

18

«Отмщать завистнику меня вооружают…». Эпиграмма была послана Ломоносовым И. И. Шувалову с припиской: «Прошу извинить, что для краткости времени набело переписать не успел. Корректуры русской и латинской речи и грыдоровальных досок не позволяют». Как установил Л. Б. Модзалевский, эти слова относятся к первой половине ноября 1753 г. (Акад. изд. Спб., 1891. Т. 8, паг. 2. С. 91). По традиции, восходящей к XVIII в., считается эпиграммой на Тредиаковского.

Content

Поэзия Михаила Васильевича Ломоносова

В Тебе надежду полагаю

Гимн бороде

Искусные певцы всегда в напевах тщатся

К ивану ивановичу шувалову

К статуе Петра великого

Молчите струйки чисты

Надпись на иллюминацию в день восшествия на престол её величества ноября 25 дня 1750 года перед зимним домом

Надпись на иллюминацию в день рождения её величества декабря 18 дня 1750 года перед зимним домом

Надпись на иллюминацию в день тезоименитства её величества 1748 года сентября 5 дня перед летним домом

Надпись на иллюминацию в новый 1751 год, представленную перед зимним домом

Надпись на иллюминацию, представленную её императорскому величеству от их императорских высочеств в Ораниенбауме (Ломоносов)

Надпись на оказание высочайшей милости её величества в Москве 1753 года

Надпись на спуск корабля, именуемого Иоанна Златоустого, года, дня

Надпись, которая изображена на серебряной раке великому князю Александру Невскому

Ода блаженныя памяти Государыне Императрице Анне Иоанновне на победу над Турками и Татарами и на взятие Хотина 1739 года

Ода на день брачного сочетания великого князя Петра Феодоровича и великия княгини Екатерины Алексеевны 1745 года

Ода на день восшествия на Всероссийский престол Её Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года

Ода, выбранная из Иова

Отмщать завистнику меня вооружают

Пётр Великий

Письмо о пользе стекла

Послушайте, прошу, что старому случилось

Сноски