Себастьян Хафнер

Некто Гитлер. Политика преступления

Sebastian Haffner

Anmerkungen zu Hitler

© 1978, 1998 by Kindler Verlag GmbH, München. Published by permission of Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg, Germany

© Н. Л. Елисеев, перевод, статья, комментарии, 2018

© Н. А. Теплов, дизайн обложки, 2018

© Издательство Ивана Лимбаха, 2018

* * *

После дуэли

Эту книгу логично было бы издать в комплекте с «Историей одного немца» того же автора, написанной в 1938–1939 годах и опубликованной в Германии в 2000-м[1]. Потому что эта книга диалогична и антитетична по отношению к той первой книге антифашиста, эмигранта из гитлеровской Германии, немецкого патриота и пруссака-либерала Раймунда Претцеля (1907–1999), ставшего в Великобритании публицистом и историком Себастьяном Хафнером.

Та первая книга, оставшаяся лежать в столе до самой смерти Хафнера и опубликованная его сыном Оливером Претцелем, описывает опыт интеллигента в фашизирующемся, то есть звереющем на глазах, обществе и объясняет, почему он, немецкий, прусский патриот, не увидел для себя никакого иного выхода, кроме эмиграции. Объяснение Хафнера парадоксально, но верно: именно потому, что патриот.

Невмочь стало жить в стране, культурой и историей которой ты гордишься, среди народа, неотвратимо превращающегося в шайку отвязного хулиганья и вызывающего брезгливый страх у других народов.

Позволю себе большую цитату из первой книги Хафнера, через шесть десятков лет ставшей последней по иронии истории и его собственной судьбы:

Добровольно совершить эту операцию – внутреннее отсечение себя от собственной страны – есть акт библейского радикализма: «Если твой глаз соблазняет тебя – вырви его!» Очень многие, почти решившиеся на этот шаг, все-таки его не сделали, и с той поры их души и мысли так и спотыкаются; эти люди в ужасе от тех преступлений, что совершаются от их имени, но они не в силах отрешиться от своей ответственности за них и тщетно бьются в сетях мнимо неразрешимого конфликта: должны ли они принести в жертву своей стране свой взгляд на вещи, свою мораль, человеческое достоинство и совесть?

Ведь то, что они называют «невиданным подъемом Германии», показывает, что приносить эти жертвы выгодно, что за такие жертвы вознаграждают. Они не замечают того, что нации, как и человеку, нет пользы, если они приобретут весь мир, но потеряют душу. Они не замечают и того, что своему патриотизму, или тому, что называют патриотизмом, они приносят в жертву не только себя, но и свою страну.

Ибо Германия перестала быть Германией, и это сделало прощание неизбежным. Немецкие националисты сами ее разрушили. Стало ясно как день: отказ от собственной страны ради сохранения верности себе – это только внешняя сторона конфликта. Подлинный мучительный конфликт, разумеется, скрытый за великим множеством фраз и плоских доводов, разыгрывался между национализмом и верностью своей собственной стране.

Германия, та, которую я и подобные мне люди считали «нашей страной», была, в конце концов, не просто большая или очень большая клякса на географической карте Европы. Наша страна имела совершенно определенные характерные черты: гуманность, открытость всему миру, глубокая основательность философии, неудовлетворенность миром и самим собой; отважная решимость вновь и вновь браться за неподъемное дело, отказываться от него и снова браться, самокритика, любовь к истине, объективность, высокая требовательность к себе, точность, многоликость, некоторая неповоротливость, удивительным образом соединенная со страстью к свободнейшим импровизациям, медлительность и серьезность, но в то же время творчество, созидание, когда, шутя и играя, рождают на свет всё новые и новые формы, которые затем отбрасываются прочь как негодные попытки; уважение ко всему своеобычному и своеобразному; незлобивость, великодушие, сентиментальность, музыкальность, но прежде всего великая свобода: нечто парящее, безмерное, не покоряющееся чему бы то ни было и ничем не связывающее себя. Втайне мы гордились тем, что наша страна в духовном отношении – страна безграничных возможностей. И во всяком случае это была та страна, с которой мы чувствовали прочную связь, та Германия, которая была нашим домом.

Эта Германия уничтожена и растоптана немецкими националистами, и наконец стало понятно, кто ее смертельный враг: немецкий национализм и «германский рейх». Тот, кто хранит верность Германии; тот, кто хочет и дальше принадлежать этой стране, должен иметь мужество для осознания этого факта и всех его последствий[2].

Про эту операцию по «внутреннему отсечению себя от собственной страны», про этот «акт библейского радикализма» Хафнер и рассказывает в «Истории одного немца». Отвечает для себя самого на вопрос: почему не остался там, где «его народ, к несчастью», но (уточним широко известную ахматовскую цитату) с большим энтузиазмом «был»? Собственно, первая книга и начинается с ответа на этот вопрос:

История, которую я собираюсь рассказать здесь, – история своеобразной дуэли.

Это дуэль между двумя совсем не равными противниками: невероятно мощным, безжалостным государством и маленьким, безымянным, неизвестным частным человеком. Она разыгрывается не на поле брани, каким принято считать политику; частный человек отнюдь не политик, тем более не заговорщик и не «враг государства». Частный человек все время в обороне. Он ничего не хочет, кроме как сберечь то, что он считает своей личностью, своей собственной личной жизнью и своей личной честью. Все это постоянно подвергается невообразимо брутальным, хотя и довольно неуклюжим атакам со стороны государства, в котором частного человека угораздило жить и с которым ему поэтому приходится иметь дело.

Жесточайшими угрозами государство добивается от частного человека, чтобы он предал своих друзей, покинул свою любимую, отказался от своих убеждений и принял бы другие, предписанные сверху; чтобы здоровался не так, как он привык, ел бы и пил не то, что ему нравится; посвящал бы свой досуг занятиям, которые ему отвратительны; позволял бы использовать себя, свою личность в авантюрах, которые он не приемлет; наконец, чтобы он отринул свое прошлое и свое «я» и при всем этом выказывал бы неуемный восторг и бесконечную благодарность.

Ничего этого частный человек не хочет. Он совсем не готов к нападению, жертвой которого он оказался. Он вовсе не прирожденный герой и уж тем более не прирожденный мученик. Он обыкновенный человек со многими слабостями, да к тому ж еще продукт опасной эпохи – но всего того, что навязывает ему государство, он не хочет. Вот поэтому он решается на дуэль – без какого бы то ни было воодушевления, скорее уж недоуменно пожимая плечами, но с тайной решимостью не сдаваться. Само собой, он много слабее своего противника, зато увертливей. Мы увидим, как он совершает отвлекающие маневры, уклоняется, внезапно делает выпад, как он увиливает и, в шаге от гибели, избегает тяжелых ударов. Надо заметить: самого себя он держит именно что за обычного человека без каких-либо героических или мученических черт. И все же в конце концов он бросает борьбу или, если угодно, переносит ее в другую плоскость.

Государство – это германский рейх, частный человек – я. Схватка между нами, наверное, заинтересует зрителей, ведь любое состязание интересно. (Я надеюсь, что заинтересует.) Но я рассказываю все это не только для развлечения. Другое, более важное намерение лежит у меня на сердце.

Моя личная дуэль с Третьим рейхом далеко не единичное явление. Тысячи и сотни тысяч таких дуэлей, в которых частный человек пытается защитить свое «я» и личную честь от атак сверхмощного, враждебного человеку государства, вот уже шесть лет разыгрываются в Германии – каждая в абсолютной изоляции, в полной безвестности. Некоторые из дуэлянтов – они героичнее, жертвеннее меня – не отступили и оказались в концлагерях, в пыточных подвалах; им, в будущем, несомненно, поставят памятники. Про-чие, те, кто слабее меня, сдались много раньше, чем я уехал; сейчас они или недовольно ворчащие резервисты штурмовых отрядов, или уполномоченные нацистской партии в жилых кварталах. Мой случай как раз усредненный вариант между двумя этими крайностями. На нем хорошо видно, каковы шансы у человека и человечности в нынешней Германии.

Следует признать, что они довольно безнадежны[3].

Точка. С прусской основательностью и безапелляционностью, с юридической дотошностью (недаром он окончил юрфак и работал в Верховном апелляционном суде Пруссии) Себастьян Хафнер прочертил два маршрута, по которым вынуждена катиться жизнь и судьба человека, оставшегося в тоталитарном государстве. Либо жертвенный героизм, либо вместе со всеми – в помойную яму всемирного позора.

Потом, когда страна (даст бог) выберется из ямы, можно оправдываться (главным образом перед самим собой): я ведь был не первым учеником, а где-то в середине строя, – но это уже дело твоей сильно покореженной совести, сильно травмированной души. Если совесть у тебя есть, а душа достаточно сильна, ты не сможешь не дать себе ответ: виновен. В той или иной степени, но… виновен. Генерал Бласковиц, мелькнувший на одной из страниц книги, лежащей перед вами, будучи генерал-губернатором оккупированной Польши, бомбардировал Берлин рапортами о безобразиях, чинимых SS, гестапо и айнзацгруппами на подведомственным ему территориях, даже арестовал несколько особо отличившихся эсэсовцев, был снят с должности, отправлен во Францию. (А эсэсовцы, само собой, освобождены.) После войны был привлечен к ответственности на Нюрнбергском процессе. После первого же допроса, еще не арестованный, уже выслушавший от адвоката: «Да все нормально, генерал… Скорее всего, даже оправдают…» – покончил жизнь самоубийством. Потому что совесть была. Душа была жива. Стыд был.

То есть если хочешь сохранить душу и тело живыми, – беги, кролик, беги… Пистолет в кусты и наутек. У тебя дуэльный «Лепаж», а у них… зенитный комплекс. Когда Хафнер писал «Историю одного немца», Оруэлл только задумывал «1984», но выводы и у Хафнера, и у Оруэлла схожи. Человек слаб. Нельзя требовать от него героизма. Нельзя ставить на героизм человека. Сломаться может любой. И никого нельзя упрекать за то, что тот сломался. Себя? Сколько угодно. Но не другого.

Вот такую книжку написал в 1938–1939 годах немецкий эмигрант в Великобритании. Так объяснил свой выбор. Повторюсь, оставил неопубликованной. С той поры для него прошло сорок лет. В 1978 году (после дуэли) он попытался ответить на другие вопросы: кто он – тот, из-за которого мне пришлось бежать из своей страны? Кто смог превратить мою Германию, народ Гете и Гейне, Фонтане и Вирхова, в шайку оголтелого, зверского хулиганья? Как ему это удалось? Некоторые механизмы расчеловечивания Хафнер в первой книге разбирает. Например, он неплохо анализирует яд «товарищества». Честное слово, если в школах России до сих пор проходят «Тараса Бульбу», то после страстного монолога сыноубийцы Тараса я бы советовал учителям и учительницам ознакомить подростков вот с этим текстом:

Днем не было времени думать. Днем не представлялось возможности быть отдельно существующим «я». Днем товарищество было счастьем. Вне всякого сомнения, в таких «лагерях» процветало своего рода счастье – счастье товарищества. Это было счастьем – утром вместе со всеми бежать «по пересеченной местности», а после пробежки вместе со всеми стоять в душевой под сильными струями горячей и холодной воды; счастье – делиться со всеми посылками, которые ты получал из дома, и вместе со всеми делить ответственность за те или иные проступки; счастье – помогать друг другу в бесчисленных мелочах и доверять друг другу во всех делах армейского дня; счастье – затевать вместе со всеми веселые, мальчишеские потасовки, этакую гимназическую кучу-малу; ничем не отличаться друг от друга в широком, грубовато-нежном потоке надежной мужской дружбы, мужской доверительности… Кто посмеет отрицать, что все это счастье? Кто посмеет отрицать, что в человеческой душе живет настоятельная потребность, жажда этого счастья и что в нормальной, гражданской, мирной жизни этого счастья как раз и не сыскать?

Я, во всяком случае, не осмелюсь. Зато я совершенно точно знаю и утверждаю со всей возможной резкостью: это счастье, этот дух товарищества может стать одним из ужасающих средств расчеловечивания – и в руках нацистов как раз и стал таковым. Это – великая приманка, лакомая наживка нацизма. Алкоголем товарищества, который, конечно, нужен человеческому душевному организму в умеренных дозах, они споили немцев, довели до настоящей белой горячки. Они сделали немцев товарищами везде и во всем, с самого беззащитного, некритического возраста они приучали немцев к этому наркотику: в гитлерюгенде, в штурмовых отрядах, в рейхсвере, в тысячах спортивных лагерей и союзов из человека вытравлялось нечто совершенно незаменимое, то, что не может и не должно быть оплачено счастьем товарищества.

Товарищество неотделимо от войны. Подобно алкоголю, товарищество – одно из сильных утоляющих боль и печаль средств, к которым прибегают люди, вынужденные жить в нечеловеческих условиях. Товарищество делает невыносимое «выносимей». Оно помогает выстоять перед лицом смерти, грязи и горя. Оно опьяняет. Оно позволяет забыть потерю всех даров цивилизации, замещая все эти дары собой. Товарищество освящено жестокой нуждой и горькими жертвами. Но там, где оно отделено от жертв и нужды, там, где оно существует только во имя самоценного опьянения и удовольствия, там оно становится пороком, и ровным счетом ничего не меняет то, что оно на некоторое время делает счастливым. Оно портит и развращает человека так, как его не может испортить ни алкоголь, ни опиум. Оно лишает человека способности жить своей собственной, ответственной, цивилизованной жизнью. Оно, по существу, и есть мощное антицивилизационное средство. Всеобщее распутство товарищества, которым нацисты соблазнили немцев, унизило этот народ до самой последней степени.

Нельзя упускать из виду, что товарищество действует как яд на до ужаса важную сторону души человека. Еще раз: яды могут делать счастливыми; душе и телу могут быть нужны яды; в какой-то ситуации яды незаменимы и полезны. Несмотря на все это, они остаются ядами.

Товарищество – чтобы начать с самого главного – полностью устраняет чувство личной ответственности, как в гражданском, так и в религиозном смысле, что значительно хуже. Человек, живущий в условиях товарищества, не знает заботы о своем собственном, отдельном существовании, он исключен из суровой жизненной борьбы. У него есть койка в казарме, довольствие, униформа. Его день расписан по минутам. Ему не нужно ни о чем заботиться. Он не подчиняется жестокому закону «каждый за себя»; его закон великодушно-мягок – «все за одного». Ведь это наглая ложь, что законы товарищества якобы суровее, чем законы индивидуальной, гражданской жизни. Законы товарищества как раз отличаются расслабляющей мягкостью, и они оправданы только в том случае, если речь идет о солдатах на реальной войне, о людях, обреченных погибнуть: лишь пафос смерти извиняет это чудовищное освобождение от индивидуальной ответственности. Кто не знает, как тяжело храбрым воинам, привыкшим к мягким подушкам товарищества, найти свое место в жестоких условиях гражданской жизни.

Однако гораздо хуже то, что товарищество снимает с человека ответственность за себя самого перед Богом и перед совестью. Человек делает то, что делают все. У него нет выбора. У него нет времени на размышления (разве что он, на свою беду, проснется ночью один-одинешенек). Его совесть – это его товарищи, она дает ему отпущение всех грехов, пока он делает то же, что все[4].

Опять-таки с прусской (юридической) дотошностью, с прибавлением личного психологического (чтобы не сказать лиро-эпического) опыта разобран один из механизмов превращения человека в зверя. И опять-таки: как же ему (Гитлеру) удалось загнать целую страну, целый народ в такой угол, из которого выход только в казарму или в концлагерь? (И в том и в другом случае – в смерть?) Как ему до определенного этапа вообще все удавалось? Попытки ответа уже мелькали в первой книге не известного почти никому тридцатилетнего немецкого эмигранта, начинающего колумниста английской газеты «Observer»:

Одним из искушений было бегство в иллюзию: чаще всего в иллюзию превосходства. Те, что поддавались этому искушению, – в основном пожилые люди, – смаковали дилетантизм и некомпетентность, которых, конечно, хватало в нацистской государственной политике. Опытные профессионалы чуть ли не ежедневно доказывали себе и другим, что все это не может долго продолжаться, они заняли позицию знатоков, потешающихся над чужим невежеством; они не разглядели самого дьявола благодаря тому, что сосредоточенно всматривались в какие-то детские, незрелые его черты; свою полную, абсолютно бессильную сдачу на милость победителей они, обманывая самих себя, маскировали мнимой позицией наблюдателя, смотрящего на все не то что со стороны, но – свысока. Они чувствовали себя полностью успокоенными и утешенными, если им удавалось процитировать новую статью из «Таймс» или рассказать новый анекдот. Это были люди, которые сначала абсолютно убежденно, а позднее со всеми признаками сознательного, судорожного самообмана из месяца в месяц твердили о неизбежном конце режима. Самое страшное настало для них в тот момент, когда режим консолидировался и когда его успехи нельзя было не признать: к этому они не были готовы. В первую очередь на эту группу с весьма хитрым и точным психологическим расчетом был обрушен ураганный огонь статистического хвастовства; именно эта группа составила основную массу капитулировавших с 1935 по 1938 год. После того как стало невозможно, несмотря на все судорожные усилия, удерживаться на позиции профессионального превосходства, эти люди капитулировали безоговорочно. Они оказались не способны понять, что как раз успехи нацистов и были самым страшным в их диктатуре. «Но ведь Гитлеру удалось то, что до сих пор не удавалось ни одному немецкому политику!» – «Как раз это-то и есть самое страшное!» – «А, ну вы – известный парадоксалист» (разговор 1938 года)[5].

Вот это «самое страшное» хорошо бы исследовать, понять, когда дуэль окончена, когда твоего противника (вместе с твоей страной) добили англо-американские бомбы и русские штыки. Здесь же есть и личный, обидный для гордого образованного пруссака мотив. Как же так! Вот я и мои друзья учимся, развиваемся, читаем книжки, спорим, грызем гранит науки, и вдруг откуда-то появляется необразованный безумец и побеждает всех нас и ставит нас перед выбором: или в казарму, или в концлагерь, или в эмиграцию? Кто же он? Спустя тридцать лет после его позорного поражения и самоубийства в одной из стран-победительниц (Великобритании) появляются книги, его реабилитирующие (например, книги Дэвида Ирвинга), в другой стране-победительнице (СССР) растут и ширятся близкие ему настроения. (Этого Хафнер мог и не знать. Хотя… еще в 1973 году Михаил Агурский в сборнике «Из-под глыб» писал «о национал-социалистской опасности в Советском Союзе» – его статья так именно и называлась.)

Хорошо бы вглядеться в этого пусть и на исторический час, но победителя. Внимательно посмотреть на поверженного врага. Да и повержен ли он? Хафнер не был поклонником Бертольта Брехта, но его стихи с перефразировкой знаменитого крика Агриппины, матери Нерона, своим убийцам «Бейте в живот! Он еще может родить другого гада», конечно, знал. И со всей прусской основательностью и юридической дотошностью в гада всмотрелся.

Антитеза

По таковой причине ясно, что книга, которая перед вами, не просто диалогична по отношению к первой книге Хафнера, она ей антитетична. Уж больно главные герои разные. Если говорить в терминах близкой нам литературы (впрочем, и для Хафнера, образованного европейца, эта литература была не чужой), то «История одного немца» – толстовская книга, тогда как «Некто Гитлер» книга из мира Достоевского, мира жуткого, изломанного, гибельного.

Главный герой «Истории одного немца» – герой Толстого: то ли Андрей Болконский, то ли Пьер Безухов, то ли Константин Левин или Нехлюдов. Человек, стремящийся жить по правде и совести, ищущий истину, старающийся «не свернуть с тропинки чести» (Стефан Георге). Человек, старательно анализирующий свои поступки, старающийся понять, где и почему он оступился. Он, а не его страна и не его народ.

Главный герой книги «Некто Гитлер» – герой Достоевского: то ли Смердяков, то ли Верховенский, то ли Раскольников, с выстриженной наотмашь совестью, да и карамазовские черты в нем нет-нет да и проглядывают. Человек страсти и безумных, бредовых идей; человек жуткой, но веры. Веры настолько жуткой и в такие бесчеловечные вещи, что порой закрадывается сомнение: этот сгусток воли и энергии точно человек? «Исчадие ада» по отношению к нему не кажется плоской метафорой.

Самое удивительное, что и историософия одной книги абсолютно антитетична историософии другой. Историософия первой вполне толстовская. Всякий, кто внимательно читал философские страницы «Войны и мира», посвященные поиску «интеграла истории», с их ненавистью и презрением к политике и политикам, особенно с их убеждающей и убедительной уверенностью в том, что все исторические личности, все эти «великие люди» не более чем пена на волнах исторического потока: не от них зависит его направление, не они это направление определяют, – с ходу обнаружит толстовский исток в «Истории одного немца»:

Звучит парадоксально, но все же фактом является то, что действительно большие исторические события разыгрываются между нами, безымянными пешками, затрагивают сердце каждого случайного, частного, приватного человека, и против этих личных и в то же время охватывающих массы решений, которые их субъекты порой даже не осознают, абсолютно бессильны могущественные диктаторы, министры и генералы. Знак, характерный признак этих решающих исторических событий – то, что они никогда не проявляются как массовые; дело в том, что масса, как только она становится таковой, утрачивает способность к действию: настоящее историческое событие всегда проявляется как частное, личное переживание тысяч и миллионов одиночек.

Я говорю не о каких-то туманных исторических конструкциях, но о вещах, чей в высшей степени реальный характер невозможно оспорить. Что, к примеру, было причиной поражения Германии и победы союзников в 1918 году? Высокое полководческое искусство Фоша и Хейга и отсталая стратегия Людендорфа? Ни в коей мере! Главной причиной было то, что «немецкий солдат», то есть безымянная десятимиллионная масса, внезапно не захотела, как прежде, жертвовать своей жизнью во время каждого наступления и оборонять свои позиции до последнего бойца. Где произошло это решающее изменение? Не на тайных бунтовских сходках немецких солдат, но в сердце каждого из них, каждого в отдельности. Большинство из солдат едва ли сумели бы найти подходящие выражения, чтобы рассказать о происшедшей с ними перемене; это в высшей степени сложное, судьбоносное в полном смысле слова, психологическое явление каждый из них выразил бы разве что возгласом: «Дерьмо!» Если бы среди солдат нашлись бы обладающие даром слова и если бы их спросили о случившемся, то каждый рассказал бы о множестве в высшей степени случайных, в высшей степени частных (а также и не слишком интересных и не слишком значительных) мыслей, чувств и переживаний; здесь оказались бы письма из дома, личные отношения с фельдфебелем, соображения насчет кормежки и размышления о войне, ну и (поскольку каждый немец немного философ) о смысле и ценности жизни. Не мое дело анализировать психологические процессы, решившие исход той войны, однако думаю, они представляют интерес для всех, кто считает, что рано или поздно эти процессы – или подобные им – должны быть описаны[6].

Для Хафнера, пишущего про Гитлера, а не про частного человека, оказавшегося в государстве Гитлера, этот толстовский подход принципиально не верен. Куда вернее подход Достоевского, немало страниц «Дневника писателя», посвятившего именно политическим играм своего времени. Вот совершенно антитолстовские рассуждения Хафнера из его книги о Гитлере:

[Другая] трудность заключается в господствующей сегодня тенденции по возможности приблизить историю к точным наукам. То есть отыскивать закономерности, прежде всего в экономическом и социальном развитии, преуменьшать роль политического элемента в истории, личного элемента в политике и, соответственно, личности, «великого человека» в истории. Гитлер в эту тенденцию, естественно, не вписывается, и ее приверженец сочтет недостойной для серьезного историка задачу выяснять, что́ один человек, целых пятнадцать лет действовавший в политике, сделал правильно, а что́ неправильно, и при этом еще исследовать его индивидуальные черты, да к тому же если это столь непривлекательная личность, как Гитлер. Уж слишком это старомодно!

Однако стоит заметить: как раз феномен Гитлера доказывает, что современная историография находится на ложном пути – как, впрочем, и феномен Ленина или Мао. С той только разницей, что они оказали непосредственное влияние лишь на историю своих стран, тогда как Гитлер толкнул весь мир в совершенно новом направлении – разумеется, не в том, в каком он хотел; это и делает его случай таким сложным и таким интересным.

Для серьезного историка невозможно утверждать, будто без Гитлера история XX века была бы такой, какой она была. Конечно, нельзя со стопроцентной уверенностью сказать, что без Гитлера Вторая мировая война вовсе не началась бы; но совершенно очевидно, что без Гитлера она, если бы и началась, была бы совсем другой – вполне возможно, с другими альянсами, фронтами и результатами. Сегодняшний мир, нравится нам это или нет, – результат деятельности Гитлера. Без Гитлера не было бы разделения Германии и Европы. Без Гитлера американцы и русские не оказались бы в Берлине. Без Гитлера не было бы государства Израиль. Без Гитлера не было бы деколонизации – по крайней мере, такой быстрой и катастрофической; не было бы азиатского, арабского и африканского освобождения и не было бы такого понижения статуса Европы. Вернее сказать, всего этого не было бы без ошибок и поражения Гитлера. Потому что хотел он совсем другого[7].

Для изменения историософского подхода XX век дал много поводов. Еще в 1938 году можно было утешать себя… да, наверное, все же утешать рассуждениями о том, что Гитлер и подобные ему монстры не более чем пена на океанском гребне истории, но в 1978 году такие рассуждения уже «не канали». В 1978 году актуальными оказались не рассуждения о том, что «действительно большие исторические события разыгрываются между нами, безымянными пешками, затрагивают сердце каждого случайного, частного, приватного человека, и против этих личных и в то же время охватывающих массы решений, которые их субъекты порой даже не осознают, абсолютно бессильны могущественные диктаторы, министры и генералы», но слова Солженицына, писанные за восемь лет до книги Хафнера в романе «Август Четырнадцатого»: «И тут бы утешиться нам толстовским убеждением, что не генералы ведут войска, не капитаны ведут корабли и роты, не президенты и лидеры правят государствами и партиями, – да слишком много раз показал нам XX век, что именно они»[8].

И вот это «да слишком много раз показал нам XX век, что именно они» становится одной из невысказанных тем книги Хафнера о Гитлере, о том человеке, который выгнал Хафнера из его родной страны, заставил жить в том городе (Лондоне), на который его, Хафнера, страна сыпала бомбы, за что и получила потом ад с небес, названный американскими и английскими военными по-библейски «Операция „Гоморра“». Потому что «грех приходит в мир, но горе тому, через кого приходит грех». В XX веке было предостаточно политических психопатов (судя по всему, фашизм и коммунизм – политические ответы на психопатологические вызовы этого века), но никто из них не доходил до такого дистиллированного, очищенного бесчеловечья и зверства, до Освенцима и Колымы, как Гитлер и Сталин. По этой причине в них стоит вглядеться. В России до сих пор никто не вгляделся в Сталина так, как вгляделся в Гитлера немец Хафнер, посему стоит описать, как именно Хафнер вглядывался в того, кому поначалу проиграл дуэль.

Вглядывание

Есть еще одно принципиальное отличие «Истории одного немца» и, скажем так, «Истории другого немца». Первая книга Хафнера – многофигурная. Это настоящий роман с диалогами, спорами, фактурными персонажами: тут и отец главного героя, и друг, эмигрировавший раньше него, и богемная Тэдди, и верная «Чарли», и интеллектуалы-фашисты, бывшие приятели «одного немца», ставшие опасными врагами, с которыми ухо над держать востро.

«Некто Гитлер» – книга одиночества. Один-единственный герой или скорее антигерой. Только он – и никого вокруг. Только его комплексы, его действия, его рассуждения. Это очень подходит ему, солипсисту и волюнтаристу, уверенному в том, что «мир – это его представление о мире», а если не так, то тем хуже миру. Гитлер закапсулирован. Не раз и не два Хафнер пишет: этот его поступок, это его решение – загадочны, почти необъяснимы. Разумеется, он приводит разные объяснения той или иной загадки, потом дает свое, достаточно обоснованное, но это не означает, что не может быть других:

<…> о Гитлере последних месяцев сложилась некая легенда, которая отнюдь не приукрашивает его, но в известном смысле снимает с него ответственность за агонию Германии 1945 года. Согласно этой легенде, Гитлер в конце войны был только тенью самого себя прежнего, тяжело больным человеком, человеческой развалиной, лишенной прежней решительности и силы и будто в параличе глядящей на катастрофу, обрушившуюся на него и его страну. Согласно этой легенде, с января по апрель 1945 года он потерял всякий контроль над происходящим и, оторванный от мира, дирижировал из своего бункера армиями, которых не существовало, метался от внезапных приступов бешенства к летаргической резиньяции, среди руин Берлина фантазировал об окончательной победе. Он был слеп к окружающей его реальности – это верно, но верно по отношению к Гитлеру любого периода его жизни.

В этой апокалиптической картине пропущена важнейшая деталь. Конечно, состояние здоровья Гитлера в 1945 году было не самым лучшим; конечно, он постарел, и после пяти военных лет нервы его были на пределе (как, впрочем, и у Рузвельта с Черчиллем), конечно, он пугал свое окружение все большей угрюмостью и все более частыми приступами бешенства. Но искушение эффектно нарисовать конец Гитлера пеплом и серой в духе «гибели богов» мешает увидеть то, что Гитлер последних месяцев войны еще раз обрел невероятную энергию и потрясающую силу воли, причем это был наивысший расцвет его энергии. Некоторое ослабление воли, некий паралич, падение в бездумную летаргию скорее можно заметить в предшествующий период, в 1943 году (именно тогда Геббельс с тревогой писал в своем дневнике о «кризисе вождя») и в первом полугодии 1944 года. Но перед лицом неизбежного поражения Гитлера словно гальванизировало. Его рука могла дрожать (последствия покушения 20 июля 1944 года), но хватка этой дрожащей руки была все еще – или снова – стремительна и смертельна. Решимость стиснувшего зубы бойца и яростная активность физически очень ослабевшего Гитлера с августа 1944-го по апрель 1945-го в некотором смысле поразительны[9].

Вот этим «в некотором смысле поразительно» пронизана вся вторая книга Хафнера. Вся структура ее парадоксальна, оксюморонна.

Глава «Жизнь». Краткий очерк жизни и судьбы, с прочерчиванием главных характеристических черт:

В названиях многих биографий под именами их героев стоят слова «Его жизнь и его время», причем «и» здесь скорее разделительный, чем соединительный союз. Биографические и исторические главы чередуются друг с другом; крупная личность пластически, скульптурно выделяется на плоском фоне истории своего времени; эта личность столь же возвышается над этой историей, сколь и врастает в нее. Биографию Гитлера так не написать. Все, что в ней есть, сливается с современной ей историей, является этой историей. Молодой Гитлер рефлектирует над ней, срединный Гитлер все еще рефлектирует, но уже вмешивается в ее ход, поздний Гитлер этот ход определяет. Сначала история делает Гитлера, потом он делает историю. Только об этом и стоит говорить. Что же до жизни Гитлера, то здесь сплошное белое или черное пятно – после 1919-го так же, как и до 1919-го. Отделаемся от этого поскорее.

В этой жизни – «после», как и «до», – отсутствует все, что придает человеческому существованию нормальный вес, теплоту и достоинство: образование, профессия, любовь и дружба, брак, отцовство. Если отвлечься от политики и политических страстей, это бессодержательная жизнь, и поэтому, конечно, жизнь несчастливая, но странным образом легкая, легковесная и потому легко отбрасываемая. Постоянная готовность к самоубийству сопровождает Гитлера на всем его политическом пути. А в конце финальной точкой, как нечто само собой разумеющееся, действительно стоит самоубийство[10]. <…>

Глава «Достижения»:

<…> В первые шесть лет своей двенадцатилетней власти Гитлер поразил своих друзей и недругов своими достижениями, которых никто от него не ожидал. Это были те самые достижения, что тогда смутили и обезоружили его противников – в 1933 году его противниками было большинство населения Германии, – те самые достижения, благодаря которым у значительной части старшего поколения немцев к Гитлеру сохранилось своего рода тайное уважение.

До взятия власти у Гитлера была только одна слава – слава демагога. Его достижения в качестве оратора и массового гипнотизера были неоспоримы, именно они позволили ему достичь политических вершин во время кризиса 1930–1932 годов и год от года становиться все более серьезным претендентом на власть. Но едва ли хоть кто-нибудь ожидал, что, добравшись до власти, он сможет ее удержать. Править – таков был общий глас – совсем не то, что произносить речи. Запоминалось также то, что Гитлер в своих речах, полных безудержных оскорблений руководителей страны, требований неограниченной власти для себя и для своей партии, заискиваний перед недовольными всех мастей, а также очевиднейших противоречий, ни разу не сделал ни одного конкретного предложения; он ничего не сказал о том, как намерен справиться с экономическим кризисом и безработицей – тогдашней всеобщей бедой. Курт Тухольский высказал мнение многих, когда писал: «Нет человека Гитлера, есть только шум, который он производит». Тем мощнее был психологический удар, когда человек Гитлер после 1933 года показал себя энергичным, успешным, эффективным деятелем[11].

Объективно, спокойно: ведь были же у него достижения; в противном случае как бы он удержался у власти почти десятилетие и пусть на короткое время, но завоевал всю Европу, за исключением одного острова.

Глава «Успехи». Столь же объективно, столь же спокойно: кто рискнет отрицать, что у демагога и популиста Гитлера не было успехов? То-то и оно, что были… Глава начинается, по обыкновению, парадоксально хлестко, с ходу обозначает проблему, сразу задает загадку-задачу:

Гитлеровская парабола успехов представляет собой такую же загадку, как и его парабола жизни. Там, если вы помните, существовал бросающийся в глаза разрыв между полной бездеятельностью и безвестностью первых тридцати лет и публичной активностью большого масштаба следующих двадцати шести, что требовало объяснений. Здесь такой же разрыв, причем повторяющийся дважды. Все успехи Гитлера приходятся на двенадцать лет, с 1930 по 1941 год. Прежде в своей политической карьере, худо-бедно десятилетней, он был оглушительно неуспешен. Его путч 1923 года провалился, его вновь образованная в 1925 году партия до 1929 года была одной из мелких партий Веймарской республики. После 1941 года, даже с осени 1941-го, – никаких успехов: военные операции проваливаются, поражения множатся, союзники отпадают один за другим, вражеская коалиция укрепляется. Конец всем известен. Но с 1930-го по 1941-й, к удивлению всего мира, Гитлеру удавалось все, что он затевал во внутренней, внешней и военной политике.

Посмотрим на хронологию: 1930 год – число голосов «за» на выборах в рейхстаг увеличилось в восемь раз; 1932 год – в шестнадцать раз; январь 1933 года – Гитлер рейхсканцлер; июль 1933 года – все конкурирующие партии распущены; 1934 год – Гитлер рейхспрезидент и верховный главнокомандующий; тотальная власть. Во внутренней политике ему теперь нечего и не у кого выигрывать; и тогда начинается серия внешнеполитических успехов: 1935 год – всеобщая воинская обязанность в Германии (фактическая денонсация Версальского договора – и ничего не происходит); 1936 год – ремилитаризация Рейнской области (фактическая денонсация локарнских соглашений – и ничего не происходит); 1938 год – аншлюс Австрии (и ничего не происходит); сентябрь 1938-го – аншлюс Судетской области (а это происходит с ясно выраженного согласия Франции и Англии); март 1939 года – создание протектората Богемии и Моравии, захват Мемеля. На этом заканчивается серия внешнеполитических успехов Гитлера, только теперь он наталкивается на дипломатическое сопротивление. Тогда начинаются военные успехи: сентябрь 1939-го – победа над Польшей, 1940-й – оккупация Дании, Норвегии, Голландии, Бельгии и Люксембурга, победа над Францией, 1941-й – оккупированы Югославия и Греция. Гитлер владеет всем Европейским континентом.

В общем и целом: десять лет сплошных неудач; затем двенадцать лет непрерывных, кружащих голову успехов; вновь четыре года неудач с катастрофой в финале. И на этот раз между успехами и неуспехами на первый взгляд совершенно необъяснимый разрыв.

Можно попытаться, если есть желание, поискать аналоги в мировой истории – и не найти ничего подобного. Взлет и падение – да; череда успехов и неудач – да. Но никогда и ни у кого не было этих трех резко ограниченных периодов: сплошные неудачи, сплошные успехи и снова сплошные неудачи. Никогда один и тот же человек не проявлял себя сначала как, казалось бы, безнадежный неумёха, потом как, казалось бы, гениальный умелец, а под конец снова как, на этот раз несомненно, безнадежный неумёха и дилетант. Это требует объяснений. Не следует инстинктивно хвататься за очевидные примеры. Они ничего не объясняют[12].

Хафнер объясняет, и объяснение его почти гениально. Оно в конце главы:

Конечно, об этом успехе (победе над Францией. – Н. Е.) можно сказать то же, что и о любых других успехах Гитлера. Он не был чудом, каким предстал перед всем миром. Наносил ли Гитлер смертельный удар Веймарской республике или парижской мирной системе, побеждал ли он немецких консерваторов или Францию, во всех случаях он подталкивал падающего, добивал умирающего. Чего у него не отнять, так это безошибочного чутья на то, что уже падает, уже умирает и только ждет удара милосердия. Этим чутьем он превосходил всех своих конкурентов; еще в юности, в старой Австро-Венгрии, он уже обладал им, благодаря этому чутью ему очень долго удавалось убеждать как современников, так и самого себя в своей всепобеждающей мощи. Но это чутье, несомненно, необходимое политику, весьма мало напоминает зоркость орла, скорее – нюх стервятника[13].

И только после этих глав идут «Заблуждения», «Ошибки», «Преступления»:

Вне всякого сомнения, Гитлер принадлежит политической истории, и столь же несомненно то, что Гитлер принадлежит криминальной хронике. Он безуспешно пытался создать всемирную империю. В таких предприятиях всегда проливается много крови; но, несмотря на это, никого из великих завоевателей, от Александра Македонского до Наполеона преступником не называют. Гитлер не потому преступник, что пытался им подражать.

По совершенно другой причине. Гитлер уничтожил неисчислимое количество ни в чем не повинных людей, без какой-либо военной или политической необходимости, а просто ради личного удовлетворения. По этой причине он стоит в одном ряду не с Александром или Наполеоном, а с психопатами-маньяками, женоубийцей Кюртеном и детоубийцей Хаарманном, с той только разницей, что Кюртен и Хаарманн действовали кустарными, ремесленными способами, тогда как Гитлер поставил убийства на конвейер. Его жертвы исчисляются не десятками, даже не сотнями, но миллионами людей. Он был не просто серийный убийца, но массовый серийный убийца[14].

Не могу не обратить внимание русского читателя на то, что в первом предложении Хафнер почти что цитирует резкую антисталинскую инвективу из «Архипелага ГУЛАГ»: «И еще смеют нам визжать (из Пекина, из Тираны, из Тбилиси, да и своих подмосковных боровов хватает): „Как смели его разоблачать!“ „Тревожить великую тень!“ „Он принадлежит мировому коммунистическому движению!“ – а по-моему, Уголовному кодексу он принадлежит».

И только после главы «Преступления» завершающим аккордом – «Предательство». Последний круг ада. Хуже предательства на земле нет ничего. По крайней мере, так полагал Данте (на самом дне ада у него размещены предатели). Перед нами образцовая речь судьи. Хафнер учитывает все обстоятельства дела: да, были достижения, имели место успехи, но… господа присяжные заседатели… нельзя не учитывать… преступления и финальное… предательство. Кого и как предал Гитлер, я рассказывать не буду. Это самое интересное и самое парадоксальное суждение Хафнера. На мой взгляд, отнюдь не бесспорное. Доказательства в пользу своего суждения Хафнер приводит довольно убедительные. Психологически убедительные.

Кто он?

Изящество конструкции книги Хафнера в том, что она не механистична, не схематична, не арифметична. Помните, как в «Кроткой» ростовщик, рассказывая о своем сватовстве, усмехается: «Конечно, я имел настолько вкуса, что, объявив благородно мои недостатки, не пустился объявлять о достоинствах: „Но, дескать, взамен того имею то-то, то-то и это-то“». Такого арифметического взвешивания (типа: автобаны построил, но шесть миллионов евреев убил – взвешивайте) у Хафнера нет.

Уже в двух первых главах Хафнер умело показывает, как все достижения и успехи Гитлера были накрепко связаны с его преступлениями. Как все эти достижения и успехи торили дорогу войне, геноциду. Тактика ошеломительных успехов, когда политик внаглую нарушает все правила политической игры, да и просто человеческого общежития, бьет первым и, не обинуясь, прихватывает себе то, что плохо лежит, на первых порах не может не принести успех, тем жутче и катастрофичнее будет поражение, – такой вывод можно сделать из книги Хафнера. Причем поражение это ударит не только по лихому и бессовестному авантюристу, но и по всем тем, кто вольно или невольно вступил вместе с ним на тропу чудесных достижений и успехов. Кара неизбежна. Бог долго терпит, да больно бьет. (Интересно, что эквивалента этой русской пословицы нет ни в одном европейском языке.)

Кто же этот авантюрист, увлекший за собой в гибель и позор целую страну, целый народ? И вот, пожалуй, это самый сильный парадокс Себастьяна Хафнера. И самый, заметим, уязвимый:

Некоторые английские историки во время войны пытались доказать, что Гитлер, так сказать, закономерный продукт всей немецкой истории; что от Лютера через Фридриха Великого и Бисмарка идет прямая линия к Гитлеру. Всё наоборот. Гитлер глубоко чужд любой немецкой традиции, и более всего он чужд лютеранско-прусской традиции, не исключая ни Фридриха, ни Бисмарка, традиции трезво-самоотверженного служения государственному благу. Но трезво-самоотверженное служение государственному благу – это как раз последнее, в чем можно заподозрить Гитлера, даже успешного Гитлера предвоенного периода. Немецкая государственность – не только в ее правовом, но и в организационном аспекте, – была с самого начала пожертвована Гитлером во имя тотальной мобилизации народа и (не будем об этом забывать) во имя собственной незаменимости и несменяемости; об этом мы уже писали в предыдущих главах. Трезвость он планомерно изгонял одурманиванием масс; можно сказать, что шесть лет он накачивал немцев наркотиками, да и сам был для них наркотиком, которого лишил их во время войны. А что до самоотверженности, то Гитлер как раз крайний и самый яркий пример политика, ставящего свое личное сознание избранности выше всего и мерящего свою политику масштабами своей собственной биографии; впрочем, не будем повторять то, о чем было сказано более подробно. Обратившись к его политическому мировоззрению, нельзя не заметить, что он вообще в своем политическом мышлении не принимал в расчет государство, он оперировал только понятиями нации и расы; это объясняет грубость его политических действий и – одновременно – неспособность превратить свои военные победы в политические успехи: политическая цивилизация Европы – и Германии, само собой, тоже – с конца эпохи Великого переселения народов зиждилась на том, что войны ведутся между государственными образованиями, оставляя в стороне как народы, так и расы.

Гитлер не был государственным деятелем, и уже хотя бы поэтому он стоит особняком в немецкой истории. Но его невозможно назвать и таким народным вождем, каким был, например, Лютер, имеющий с Гитлером только то общее, что оба были уникальны, оба явились без предшественников и не оставили после себя наследников. Но если Лютер во многих своих чертах прямо-таки персонифицировал немецкий национальный характер, то личность Гитлера так же не вписывается в немецкий национальный характер, как его Дворец партсъездов не вписывается в архитектуру Нюрнберга. У немцев даже в период их неистовой веры в фюрера было некое понимание чуждости Гитлера немецкой традиции. К восхищению Гитлером у них всегда примешивалось нечто вроде удивления, удивления тем, что им было подарено нечто столь неожиданное, столь чужеродное, как Гитлер. Гитлер был для них чудом – «посланцем небес», что, прозаически говоря, может означать только одно: некто совершенно необъяснимым образом явившийся извне, свалившийся как снег на голову. «Извне» здесь не только «из Австрии». Гитлер явился к немцам из куда более дальнего далека; сперва, ненадолго, с небес; потом – не приведи впредь, Господи, – из глубочайших пропастей ада[15].

Для Хафнера Гитлер – не порождение немецкой истории. Для Хафнера он – порождение европейской революции, того социального взрыва, который в той или иной мере пережила вся Европа после Первой мировой войны. В этом есть резон. Как есть он и в том, чтобы рассматривать Гитлера по хафнеровскому лекалу как своеобразного (и отвратительного) завершителя и наследника Ноябрьской революции в Германии. Такого нетипичного «Наполеона» Ноябрьской революции и еще более нетипичного пореволюционного диктатора, чем Сталин, с которым Хафнер сравнивает Гитлера не раз – и всякий раз интересно и верно:

Очевидно, что среди диктаторов XX века Гитлер занимает место между Муссолини и Сталиным, однако при более строгом рассмотрении он оказывается ближе к Сталину, чем к Муссолини. Нет ничего более ошибочного, чем именовать Гитлера просто фашистом. Фашизм – это власть высших классов общества, опирающаяся на искусственно вызванное возбуждение масс. Гитлер, конечно, умел воодушевить массы, но вовсе не для того, чтобы поддерживать высшие классы. Он не был классовым политиком и его национал-социализм стал иным общественным явлением по сравнению с итальянским фашизмом. В предыдущей главе мы показали, что его «обобществление людей» находит точные соответствия в социалистических государствах, таких как теперешние ГДР и Советский Союз, – соответствия, которые в фашистских государствах пробивались чахлыми ростками или вовсе отсутствовали. От сталинского «социализма в отдельно взятой стране» гитлеровский «национал-социализм» (обратите внимание на терминологическую идентичность!) отличался только сохранившейся частной собственностью на средства производства – весомое различие с точки зрения марксистов. Насколько весомо ощущалось это отличие предпринимателями в гитлеровском тоталитарном государстве – открытый вопрос. Между тем отличия национал-социализма Гитлера от классического фашизма Муссолини куда весомей: в рейхе не было монархии, предоставляющей возможность отставки диктатора, не было твердой иерархии в партии и государстве, никакой конституции (даже фашистской!), не было реального союза с историческими высшими классами, меньше всего – помощи им. Символична и говорит о многом одна внешняя деталь: Муссолини столь же часто носил фрак, как и партийную униформу. Гитлер время от времени носил фрак в переходный период 1933–1934 годов, пока Гинденбург был рейхспрезидентом и Гитлер был вынужден подчеркивать свой мнимый союз с фон Папеном; после этого – только полувоенная униформа, как и у Сталина[16].

Повторюсь: остается только пожалеть, что до сих пор в России никто не написал подобной книги о Сталине – спокойного и объективного анализа всех его достижений и успехов, накрепко связанных с чудовищными преступлениями, да и с предательством тоже.

Никита Елисеев

Некто Гитлер

Жизнь

Отец Гитлера поднялся вверх по социальной лестнице. Незаконнорожденный сын служанки, он стал крупным чиновником и умер, окруженный почетом и уважением.

Его сын начал с того, что кубарем скатился вниз по социальной лестнице. Он не окончил реальное училище, провалился на вступительных экзаменах в венскую Академию художеств, с восемнадцати до двадцати пяти лет без профессии, без надежды и цели получить какую бы то ни было профессию вел богемную жизнь на пособие по безработице сначала в Вене, потом в Мюнхене. Его нищенская рента и случайные продажи собственных картинок кое-как держали его на плаву. В начале войны, в 1914 году, он ушел добровольцем в баварскую армию[17]. Последовали четыре года фронтовой службы, за это время он выслужил Железный крест обеих степеней за храбрость, но вследствие полной неспособности к руководству людьми не смог подняться выше чина ефрейтора. После войны, окончание которой он встретил в госпитале, где лечился от отравления газами, он целый год жил в казарме. Никаких профессиональных и житейских планов у него тогда не было. Ему исполнилось тридцать лет.

В этом возрасте он вступил в маленькую праворадикальную партию, в которой очень скоро стал играть ведущую роль, с этого и началась его политическая карьера, в конце концов сделавшая его исторической фигурой.

Итак, с 20 апреля 1889 года по 30 апреля 1945-го Гитлер прожил 56 лет, срок меньший, чем срок обычной человеческой жизни. Между первыми тридцатью годами этой жизни и последующими двадцатью шестью, кажется, зияет ничем не объяснимая пропасть. Тридцать лет подряд – темный неудачник; затем почти мгновенно – политическая величина, пусть пока и местного масштаба, а в конце – человек, вокруг которого вертится вся политика мира. Как это соотносится?

Пропасть эта заслуживает серьезного рассмотрения, но она скорее кажущаяся, чем действительная. Не только потому, что гитлеровский политический путь в свои первые десять лет тоже разорван пропастью; и не только потому, что политик Гитлер в конечном счете тоже оказался неудачником, правда, большого стиля. Но прежде всего потому, что личная жизнь Гитлера и во втором, публичном историческом отрезке его судьбы оставалась бедной содержанием и довольно жалкой, в то время как внутреннее политическое существование Гитлера и в первые его, внешне ничем не примечательные десятилетия при ближайшем рассмотрении обнаруживает довольно много необычного и неожиданного, подготовившего все позднейшее, все грядущее.

Разрез, который идет через жизнь Гитлера, проходит не поперек, а вдоль. Вовсе не слабость и неудачи до 1919 года, сила и успехи с 1920-го; как до, так и после – невероятная интенсивность политической жизни, политических переживаний и такая же невероятная скудость жизни личной. Никому не известный богемный художник предвоенных лет жил среди политических событий своего времени так, как если бы он был государственным лидером; а вождь и рейхсканцлер оставался в личной жизни таким же богемным неприкаянным парвеню.

В названиях многих биографий под именами их героев стоят слова «Его жизнь и его время», причем «и» здесь скорее разделительный, чем соединительный союз. Биографические и исторические главы чередуются друг с другом; крупная личность пластически, скульптурно выделяется на плоском фоне истории своего времени; эта личность столь же возвышается над историей, сколь и врастает в нее. Биографию Гитлера так не написать. Все, что в ней есть, сливается с современной ей историей, является этой историей. Молодой Гитлер рефлектирует над ней, срединный Гитлер все еще рефлектирует, но уже вмешивается в ее ход, поздний Гитлер этот ход определяет. Сначала история делает Гитлера, потом он делает историю. Только об этом и стоит говорить. Что же до жизни Гитлера, то здесь сплошное белое или черное пятно – после 1919-го так же, как и до 1919-го. Отделаемся от этого поскорее.

В этой жизни – и «до», и «после» – отсутствует все, что придает человеческому существованию нормальный вес, теплоту и достоинство: образование, профессия, любовь и дружба, брак, отцовство. Если отвлечься от политики и политических страстей, это бессодержательная жизнь, и поэтому, конечно, жизнь несчастливая, но странным образом легкая, легковесная и потому легко отбрасываемая. Постоянная готовность к самоубийству сопровождает Гитлера на всем его политическом пути. А в конце финальной точкой, как нечто само собой разумеющееся, действительно стоит самоубийство.

Гитлер, как известно, не состоял в браке и был бездетен[18]. Любовь также занимала в его жизни необычайно мало места. У него было всего несколько женщин, не очень много; он пользовался ими между делом и ни одну из них не осчастливил. Ева Браун[19] дважды пыталась покончить жизнь самоубийством[20] из-за оскорбительнопренебрежительного отношения к ней Гитлера и постоянных унижений («я была ему нужна только для определенных физиологических потребностей»); ее предшественница, племянница Гитлера Гели Раубаль[21], все-таки покончила с собой – наверное, по тем же причинам. Во всяком случае, конкретная причина была такова: Гитлер собирался в предвыборное турне и не взял Гели с собой, тогда она принялась угрожать самоубийством, просила даже Гитлера прервать это предвыборное путешествие, чтобы один, один-единственный раз доказать ей, что для него важнее она, а не политика. Гитлер оплакал Раубаль и заменил ее другой женщиной. Эта мрачная история – единственное, что в гитлеровской жизни подходит ближе всего к истории большой любви.

У Гитлера не было друзей. Он любил часами сидеть с подчиненными – шоферами, телохранителями, секретарями, – причем говорил в этом случае только сам. В этой «шофереске» он оттаивал, расслаблялся. Но от настоящей дружбы он оборонялся всю свою жизнь. Его отношения с такими людьми, как Геринг, Геббельс, Гиммлер, оставались холодно-отстраненными. Единственного из своих паладинов, с кем он был с юности на «ты», Рема, Гитлер приказал убить. Конечно, главным образом потому, что Рем стал политически неудобен. И тесная дружба не оказалась препятствием ни в малейшей степени. А если припомнить гитлеровскую боязнь интимности, боязнь нормального человеческого тепла, то появляется и такое подозрение: не были ли близкие отношения с Ремом для Гитлера дополнительной и довольно веской причиной отправить своего друга на тот свет?

Остаются образование и профессия. Систематического образования у Гитлера не было. Пара лет в реальном училище с отвратительными оценками. Да, во время своих «годов странствий» Гитлер очень много читал, но – по его собственным словам – из прочитанного воспринимал и принимал только то, что и сам уже знал или полагал, что знает. В политической области Гитлер был страстным читателем газет. Он неплохо разбирался в военных и военно-технических вопросах. Его практический фронтовой опыт помогал ему критически оценивать прочитанные им военные и военно-технические труды. Как ни странно это звучит, но фронтовой опыт можно назвать единственным серьезным образовательным опытом Адольфа Гитлера. В остальном он всю свою жизнь оставался типичным недоучкой-полузнайкой – тем, кто уверен, что все знает лучше всех, и обожает расшвыривать свои полузнания или ложные сведения перед той публикой, которой он импонирует этой своей эрудицией, ибо сама-то она вообще ничего не знает. Застольные беседы в кабинете вождя свидетельствуют о его невежестве самым обескураживающим образом.

Профессии у Гитлера никогда не было, да он никогда и не стремился овладеть какой-либо профессией; скорее, наоборот, он все делал, чтобы не получить профессию. Его боязнь профессионализма – такая же характерная его черта, как и боязнь брака, боязнь любой интимности. Его нельзя назвать и профессиональным политиком. Политика была его жизнью, не профессией. В раннее свое политическое время он был художником, журналистом, продавцом пропагандистских брошюр, агитатором; позднее он стал не несущим ни перед кем никакой ответственности вождем, сначала только вождем партии, а потом просто – вождем. Первая и последняя его политическая должность была рейхсканцлер (премьер-министр); с профессиональной точки зрения это был своеобразный рейхсканцлер, который уезжал, куда и когда хотел, читал документы, когда и как хотел, или не читал их вовсе, заседания кабинета министров проводил крайне нерегулярно, а с 1938 года вообще прекратил заседания правительства. Его способ политической работы подошел бы скорее не высшему должностному лицу государства, а свободному художнику, не связанному никакими обязательствами, день за днем, неделями, месяцами ждущему прихода вдохновения, ничего не делающему все это время, чтобы потом, когда вдохновение придет, обрушиться на мир с дикой, лихорадочной энергией. Более-менее упорядоченной, регулярной деятельностью Гитлер впервые занялся в свои последние четыре года в качестве верховного главнокомандующего. Во всяком случае, он уже не мог отлынивать от ежедневного обсуждения дел на фронтах. Вот тогда-то вдохновение и начало покидать его.

Наверное, можно сказать: пустота и ничтожество личной, частной жизни вовсе не необычная черта для человека, целиком посвятившего себя какой-то огромной цели и направившего все свое честолюбие на то, чтобы делать историю. Но это заблуждение. Есть четыре человека, с которыми по разным причинам можно сравнить Гитлера и с которыми он не выдерживает сравнения: Наполеон, Бисмарк, Ленин и Мао. Никто из этих политиков, даже Наполеон, не терпел в конце такого позорного поражения – вот главная причина того, почему Гитлер не выдерживает сравнения с ними, но это сейчас можно оставить в стороне. На что необходимо указать сейчас, так это на то, что никто из них не был только политиком, а во всех остальных областях жизни – нулем. Все четверо были образованными людьми, у всех четырех была профессия, в которой они кое-чего достигли, прежде чем «окунулись в политику»: генерал, дипломат, адвокат, учитель. Все были женаты. Один только Ленин был бездетен. Все они познали большую, страстную любовь: Жозефина Богарне[22], Екатерина Орлова[23], Инесса Арманд[24], Цзян Цин[25]. Это очеловечивает их; без человечности в их величии чего-то недоставало бы. Гитлеру и недоставало.

Ему недоставало еще кое-чего, о чем мы кратко упомянули, прежде чем подошли к тому, что в жизни Гитлера действительно заслуживает внимательного рассмотрения. У Гитлера не было никакого развития и созревания характера, не было развития его личностной субстанции. Его характер сформировался – лучше сказать, застыл – очень рано и оставался удивительнейшим образом одним и тем же: ничего не впитывающим, не меняющимся. Не гибкий, не восприимчивый, абсолютно не воспринимающий мир характер. В нем отсутствовали все мягкие, добрые, примирительные черты; разве что боязнь близких контактов, которая иногда казалась застенчивостью, может считаться чем-то похожим на человеческую мягкость. Положительные черты этого характера – сила воли, отвага, храбрость, стойкость – располагаются на «жесткой» стороне. Отрицательные черты такого характера очевидны: беспощадность, мстительность, коварство и жестокость. К этому прибавляется – да, пожалуй, это-то и надо упомянуть в самом начале – тотальная неспособность к самокритике. Гитлер с первых дней своей сознательной жизни очень высоко ставил самого себя, с первых до последних дней своей жизни был склонен к сильной переоценке собственной личности. Сталин и Мао холодно и расчетливо использовали культ личности как политическое средство, но никогда не давали этому культу затуманить себе головы. Гитлер был не просто объектом культа личности Гитлера, он был самым первым, самым верным и самым пылким исповедником этого культа.

На этом достаточно о персоне Гитлера и его бесплодной персональной биографии. Перейдем к его политической жизни, той, что заслуживает внимания, той, где хватало и развития, и роста. Она началась задолго до его выхода на политическую арену и разбивается на семь шагов, или скорее прыжков:

1. Ранняя концентрация на политике, которая оказывается заменой жизни.

2. Первая (пока еще частная) политическая акция: эмиграция из Австрии в Германию.

3. Решение стать политиком.

4. Открытие в себе гипнотического дара оратора перед массами людей на митингах.

5. Решение стать вождем.

6. Решение связать свои политические планы со своей личной (даже биологической) жизнью. (Одновременно это стало решением начать войну.)

7. Решение покончить жизнь самоубийством.

Оба последних решения отличаются от всех предыдущих тем, что были приняты абсолютно единолично. Во всех остальных решениях субъективная и объективная составляющие неразрывны. Это были решения Гитлера, но в этот момент в Гитлере или через Гитлера каждый раз действовал дух времени или настроения времени, будто ветер, наполняющий паруса корабля.

Даже пробудившийся страстный политический интерес восемнадцатилетнего юноши, только что потерпевшего поражение в осуществлении честолюбивых планов на ниве искусства и переключившего свое честолюбие на иную сферу, соответствовал духу времени, или скорее фонтанировал из духа времени.

Европа кануна Первой мировой войны была намного более политизирована, чем сегодняшняя Европа. То была Европа империалистических сверхдержав – непрекращающейся конкуренции, постоянной позиционной борьбы, постоянной готовности к войне; это захватывало всех и каждого. Но то была также Европа классовых битв, обещанной и пугающей красной революции; это тоже захватывало. Так или иначе, но тогда за любым буржуазным семейным столом, в любой пролетарской пивной политизированы были абсолютно все. Частная жизнь – не только рабочего, но и буржуа – была тогда куда у́же и беднее, чем сейчас. Но зато в вечерние часы каждый становился львом или орлом своей отчизны, знаменосцем своего класса в грядущей битве за великое будущее. Гитлер, которому заняться было нечем, целыми днями пребывал и львом, и орлом, и знаменосцем. Политика стала тогда до известной степени заменой жизни чуть ли не для всех; но Гитлеру она заменила жизнь полностью.

Национализм и социализм были в то время самыми мощными, двигающими массы лозунгами. Какую взрывную силу можно высвободить, если удастся каким-то образом эти лозунги соединить! То, что такая мысль приходила в голову молодому Гитлеру, возможно, но совсем не обязательно. Позднее он писал, что в 1910 году, в Вене, уже двадцатилетним, заложил «гранитный фундамент» своего политического мировоззрения, но то, что это политическое мировоззрение тогда могло по праву носить название «национал-социализм», – сомнительно. Фундамент мировоззрения Гитлера, краеугольный камень этого фундамента, заложенный еще в венское время, – это соединение не национализма и социализма, а национализма и антисемитизма. Причем кажется, что антисемитизм был в этой паре ведущим и первым. С самого начала Гитлер носил антисемитизм, будто горб, будто врожденное увечье. Но и национализм совершенно определенного, народническо-великогерманского толка, без сомнения, берет начало в тех венских временах. Социализм, скорее всего, был позднейшей добавкой.

Гитлеровский антисемитизм явно восточноевропейского происхождения. В Западной Европе, да и в самой Германии на переломе столетий, антисемитизм отмирал, ассимиляция и интеграция евреев приветствовалась и шла полным ходом[26]. Но в Восточной и Юго-Восточной Европе, где евреи волей-неволей жили отдельным народом среди чужих народов, антисемитизм был смертоносным, направленным не на ассимиляцию и интеграцию, но на устранение и уничтожение. В Вене, в чьем третьем округе, по словам Меттерниха, начинаются Балканы, этот смертоносный, не оставляющий евреям никакого выхода антисемитизм был особенно силен, он заразил и молодого Гитлера. Мы не знаем, как это произошло. Никакого личного неприятного опыта общения с евреями у него не было, он и сам ни о чем подобном не пишет. Судя по «Моей борьбе», ему было достаточно ощущения, что евреи – другие, отсюда следовал вывод: «Раз они другие, они должны быть уничтожены». Как Гитлер подвел под этот вывод рациональную базу, мы расскажем в другой главе, а как приступил к практическому осуществлению этого вывода, еще в одной. Для начала заметим только, что смертоносный антисемитизм восточноевропейского толка глубоко и прочно вгрызся в молодого человека, не без печальных практических последствий для его собственной темной, невежественной жизни.

Другой составляющей его политического мировоззрения был великогерманский национализм, тоже продукт венских лет. Этот национализм привел Гитлера к первому политическому шагу – решению эмигрировать из Австрии в Германию.

Молодой Гитлер был австрийцем, который чувствовал себя не австрийцем, но немцем, не просто немцем, а немцем, несправедливо оторванным от Германской империи и брошенным на произвол судьбы. В этом он был един со многими австрийскими немцами того времени. Австрийские немцы мечтали с Германией за спиной владеть своей многонациональной империей и накладывать на нее свой, немецкий, отпечаток. С 1866 года они были исключены из германского мира, стали всего лишь одним из народов в своем собственном государстве, бессильные против пробуждающегося национализма многочисленных «австрийцев поневоле», обреченные на господство (теперь уже разделяемое с венграми), которому их влияние и численность более не соответствовали.

Из этой почти безнадежной ситуации можно было бы сделать разные выводы. Молодой Гитлер, склонный к волевым решениям, выбрал самое радикальное: Австрия должна распасться, но из ее распада вырастет великогерманская империя, которая включит в себя всех немецких австрийцев, а затем просто задавит своей мощью все принадлежащие ей по праву наследования малые государства, которые образуются на месте распавшейся Австрии. В этом смысле он ощущал себя не подданным королевско-императорской Австро-Венгрии, но гражданином грядущего великогерманского рейха, а отсюда следовал другой вывод, снова самый радикальный: весной 1913 года Гитлер покинул Австрию.

Сегодня мы знаем, что Гитлер эмигрировал из Вены в Мюнхен, чтобы избежать службы в австрийской армии. Не из-за шкурничества или трусости: за это говорит тот факт, что в первые дни войны Гитлер пошел добровольцем на фронт, но только в немецкую, а не в австрийскую армию. С 1913 года война ощущалась всеми, она была разлита в воздухе; а Гитлер не хотел воевать за дело, которое он считал заведомо проигрышным; не хотел сражаться за государство, которое считал обреченным. В те времена он был очень далек от того, чтобы хотеть стать политиком, – да и как мог безработный иностранец стать политиком в Германской империи? – но действовал он политически.

В войну Гитлер был счастлив. Политически счастлив. Только его антисемитизм оставался неудовлетворенным – будь его воля, он использовал бы войну, чтобы под корень уничтожить в рейхе «интер-национализм»; это слово он писал через дефис и ассоциировал с «еврейством». Во всем остальном дела шли как нельзя лучше – от победы к победе. Поражения терпели одни австрийцы. «С Австрией все происходит так, как я и предсказывал», – писал он своему мюнхенскому знакомому с фронта.

И вот мы подходим к гитлеровскому решению стать политиком – одному из многих, о котором он сам писал как о «труднейших в его жизни». Объективно говоря, возможность стать политиком ему предоставила революция 1918 года. В германской империи для иностранца, находящегося в социальном положении Гитлера, путь в политику был закрыт. Наверное, он мог бы заняться политической деятельностью в социал-демократической партии, но эта партия не подходила Гитлеру, да и влияние на государственную власть у СДПГ в кайзеровской Германии равнялось нулю: для Гитлера, как для политика, это был путь в тупик. Только революция открыла для партий путь к государственной власти и одновременно так потрясла старую партийную систему, что неплохие шансы получили и вновь образованные партии, массово возникавшие в 1918–1919 годах. И австрийское происхождение Гитлера теперь не было препятствием для активного участия в немецкой политике. Присоединения «немецкой Австрии», как это тогда называлось, пусть и запрещенного державами-победительницами, горячо желали по обе стороны границы, так что теперь австриец не считался в Германии иностранцем. Да и социальных ограничений после революции, отменившей дворянские привилегии и княжескую власть, для немецких политиков более не существовало.

Мы утверждаем это, потому что очень часто этого не замечают: Гитлер вел себя как заклятый враг революции 1918 года, «Ноябрьского преступления», что мешает увидеть в нем своеобразный результат этой революции, но объективно он был результатом и итогом Ноябрьской революции, как Наполеон был результатом и итогом Французской революции, которую он в известном смысле преодолел. Наполеон и Гитлер были бы немыслимы без революций. И оба не восстановили ничего, что эти революции разрушили. Они были врагами своих революций, принявшими революционное наследство.

Но и субъективно ноябрь 1918-го, как признается и сам Гитлер, дал ему сильнейший толчок для принятия решения стать политиком, на что он окончательно решился осенью 1919 года. Ноябрь 1918 года был временем его пробуждения. «Никогда больше в Германии не будет повторения ноября 1918-го», – это первое, после многочисленных политических мечтаний и спекуляций, четко сформулированное Гитлером политическое решение, первая конкретная цель, которую молодой начинающий политик поставил перед собой – и, надо признать, это единственная цель, которой он достиг. Ноябрь 1918 года действительно не повторился в Германии в конце Второй мировой войны: ни в виде ее своевременного прекращения, ни в виде революции. Гитлер помешал и тому и другому.

Следует уточнить, что в этом: «Никогда больше в Германии не будет повторения ноября 1918-го», – содержалось всё. Или почти всё. Первое: решение сделать в будущем невозможной революцию в ситуации, схожей с ноябрем 1918 года. Но и второе, без которого первое повисает в воздухе: решение повторить, восстановить ситуацию ноября 1918-го. А это означало третье, а именно переиграть заново и выиграть проигранную войну. Четвертое: война должна быть начата тогда, когда в стране не останется никакой революционной или оппозиционной силы. Отсюда не так уж и далеко до пятого: уничтожение всех левых партий и – почему нет? – уничтожение одним движением руки всех партий вообще. Было, конечно, то, что стояло за всеми левыми партиями – рабочий класс; его не уничтожить, значит, надо политически выиграть рабочий класс для национализма. А это, в свою очередь, означало шестое: рабочему классу нужно предложить его социализм, только определенного рода социализм, а именно национал-социализм. Стало быть, седьмое: прежнюю веру рабочих, марксизм, необходимо безжалостно уничтожить. Из этого следовало восьмое: истребить марксистских политиков и интеллектуалов, среди которых, слава богу, очень много евреев. Вот и девятое: исполнение задушевной мечты Гитлера – физического уничтожения «еврейства».

Видно, как гитлеровская внутриполитическая программа сформировалась вся целиком в одно мгновение, в тот миг, когда он вступил на политическую сцену. Между ноябрем 1918 года и октябрем 1919-го, когда он принял окончательное решение стать политиком, у него было достаточно времени все обдумать и привести в ясность. Надо отдать должное Гитлеру: что-что, а приводить в ясность он умел и умел из этой ясности делать последовательные выводы. Можно даже сказать, что именно в этом он был талантлив. Уже во времена его венской юности ему хватало мужества делать теоретические – очень радикальные – выводы и также радикально воплощать их в жизнь. Важно то, что все его интеллектуальные построения зиждились на заблуждениях: например, заблуждением было то, что революция стала причиной поражения Германии в войне. В действительности революция была как раз результатом войны. Но это заблуждение Гитлер разделял с очень многими немцами.

Пробуждение 1918 года не одарило Гитлера внешнеполитической программой. Ее он выработал в последующие шесть или семь лет. Здесь мы вкратце обозначим эту программу. Сперва это было только решение в любом случае возобновить слишком рано (по мнению Гитлера) прерванную войну. Потом пришла мысль, что новая война не должна быть повторением старой, необходимы новые, более благоприятные для Германии союзники, чему должны поспособствовать противоречия, возникшие во время и после Первой мировой войны и почти взорвавшие вражескую коалицию. Фазы, через которые проходила эта мысль в 1920–1925 годах, и различные возможности, которые в это же время проигрывал Гитлер, мы обсуждать не будем; они подробно разобраны в других книгах. Итог сформулирован в «Моей борьбе»: Англия и Италия там видятся или союзниками, или благожелательно нейтральными странами; государства, образовавшиеся после распада Австро-Венгрии, и Польша – покорные народы-помощники; Франция – побочный враг, устраняемый как можно быстрее, а Россия – главный враг, подлежащий завоеванию и покорению, территория, из которой надлежит сделать «жизненное пространство» для Германии, «немецкую Индию». Это план, легший в основу развязанной Гитлером Второй мировой войны, с самого начала несколько не задался, поскольку Англия и Польша не взяли приготовленные для них Гитлером роли. Мы еще много раз будем возвращаться к этому. Здесь же, где мы рассказываем о политическом развитии Гитлера, задерживаться на этом не будем.

Итак, осень и зима 1919–1920 годов, мы стоим перед вступлением Гитлера в публичную политику. Для него это было время переживания прорыва после пробуждения в ноябре 1918-го. И прорыв был не только в том, что в Немецкой рабочей партии, которую он очень скоро переименовал в Национал-социалистскую партию Германии, он стал первым человеком. Для этого немного надо было. Когда Гитлер вступил в партию, это был замшелый чуланный ферейн с немногим более сотни малозначительных участников. Подлинное переживание прорыва было связано с тем, что Гитлер открыл в себе талант оратора, силу речи. Это открытие точно датируется: 24 февраля 1920 года – невероятный успех первого выступления Гитлера перед массовой аудиторией.

Способность Гитлера превращать собрания самых разных людей – чем больше, чем смешаннее, тем лучше, – в гомогенную, покорно-пластичную массу, доводить эту массу до состояния транса, а потом готовить для нее коллективный оргазм, широко известна. Эта способность основана не на искусстве речи – речи Гитлера длинны, сбивчивы и едва ли очень содержательны; кроме того, Гитлер произносил их грубо-визгливым, гортанным голосом, – но на гипнотической способности, способности концентрированной силой воли овладевать коллективным бессознательным и использовать его в свою пользу. Это гипнотическое воздействие на человеческие массы долгое время было единственным политическим капиталом Адольфа Гитлера. Сохранилась масса свидетельств, насколько была сильна его гипнотическая сила.

Однако гораздо важнее влияния на массы людей было воздействие этой силы на самого Гитлера. Можно только представить, каково человеку, у которого были все основания считать себя импотентом, почувствовать, что он может совершать чудеса потенции. Гитлеру случалось и раньше, среди своих окопных товарищей, прерывать обычное для себя молчание, чтобы разразиться дикими бессвязными речами, когда разговор заходил о том, что его волновало: о политике или о евреях. Тогда его речи не вызывали ничего, кроме насмешек. Из-за них он получил обидное прозвище Говорун. Теперь Говорун стал покорителем масс, «барабанщиком и трубачом национальной революции», некоронованным королем Мюнхена. Из тихого, горького высокомерия отвергнутого всеми неудачника выросла опьяненная самоуверенность удачливого победителя.

Теперь он знал, что может нечто такое, чего другие не могут. А еще он точно знал, чего он хочет, по меньшей мере во внутриполитической сфере; и он довольно быстро понял, что из всех других влиятельных политиков правого фланга, на котором он и сам стал крупной фигурой, никто как раз и не знает, чего именно хочет. Все это вместе не могло не вызвать в нем ощущения собственной исключительности, к чему он всегда, даже и особенно тогда, когда был отвержен и неудачлив, питал склонность. А уже из этого развилось действительно огромное, все перевернувшее в его политической жизни решение стать вождем.

А вот это решение трудно датировать. Оно не было связано с каким-то определенным событием. Можно быть точно уверенным, что в самом начале политической карьеры его у Гитлера не было. Тогда Гитлер вполне удовлетворялся ролью агитатора, «трубача» национального пробуждения. Он был охвачен почтением к поверженным титанам кайзеровского рейха, собиравшимся в Мюнхене и разрабатывавшим планы разного рода государственных переворотов. В особенности Гитлер почитал тогда генерала Людендорфа[27], бывшего два последних военных года главой немецкого военного руководства, а теперь ставшего признанным руководителем всех подрывных крайне правых движений Германии.

При ближайшем знакомстве почтение перед этими титанами улетучилось как дым. К осознанию своей гипнотической власти над массами у Гитлера прибавилось чувство интеллектуального и политического превосходства над всеми мыслимыми конкурентами. Вслед за этим не могло не прийти понимание – вовсе не само собой разумеющееся понимание, – что в этой конкуренции речь идет не о дележке портфелей в будущем правом правительстве, но о чем-то доселе в Германии не существовавшем: о месте всемогущего, не связанного ни конституцией, ни разделением властей, ни коллегиальным руководством, бесконтрольного и безответственного диктатора.

Здесь становится заметен вакуум, оставленный после себя исчезнувшей и не подлежащей восстановлению монархии, тот вакуум, который не смогла заполнить Веймарская республика, поскольку ее не признавали ни революционеры ноября 1918-го, ни их противники; именно по этой причине Веймарская республика была точно названа «республикой без республиканцев». В ранние двадцатые годы в Германии возникло настроение, благодаря которому, по словам Якоба Буркхардта[28], «желание чего-то, что было бы аналогично прежней власти, стало непреодолимо» и «работало это желание лишь на одного человека». И не только в качестве замены свергнутого кайзера бо́льшая часть нации желала этого одного человека, но и по совсем другой причине: из-за злости от проигранной войны, из-за бессильной ярости против воспринятого как оскорбление и унижение вынужденного мира. Поэт Стефан Георге[29] высказал широко распространенные настроения, когда в 1921 году пророчил время, которое

Родит единственного Мужа, кто поможет —

и предсказывал далее, что́ предстоит сделать этому мужу:

Он цепи разорвет, сметет руины

порядком и заблудших возвратит

к закону вечному, великое великим,

завет заветом, господина господином

вновь сделает, к знаменам символ правды

он прикрепит, он поведет сквозь бурю

и страшную зарю отряды верных,

чтоб Царства Нового на страже их поставить[30].

Будто Гитлера вычеканил! Даже «истинный символ», а именно свастика, в течение десятилетий украшала (разумеется, без антисемитского побочного смысла) книги Стефана Георге. Куда более раннее стихотворение Георге (1907) кажется давним видением самого Гитлера.

О Человек! Деянье! Ждут народ и суд.

Надежды нет на тех, кто с нами стол делил!

Но тот, кто, словно тать, в застенок брошен был,

Вернется совершить Деянья тяжкий труд[31][32].

Малоправдоподобно, чтобы Гитлер знал стихи Стефана Георге[33], зато он знал широко распространенные настроения, которые выражали эти стихи, да, он знал эти настроения, и эти настроения воздействовали на него. Несмотря на все это, решение стать тем «Мужем», которого все ждут и от которого ждут чуда, требовало довольно-таки безрассудного мужества, которого никто, кроме Гитлера, тогда, да и позднее, не имел. В первом томе «Моей борьбы», продиктованном в 1924 году, это решение документируется уже вполне вызревшим, и во время реорганизации НСДАП в 1925 году оно формально закрепляется в партийных документах. В новой НСДАП отныне и навсегда есть только одна воля – воля вождя. Решение стать вождем, осуществленное в куда более широких границах, во внутреннем политическом развитии Гитлера означало прыжок через меньшую пропасть, чем его первоначальное решение отважиться на роль вождя.

Между тем и этим решением – смотря с какого времени считать – прошло шесть, девять или даже десять лет, потому что полного всевластия не ответственного ни перед кем вождя Гитлер достиг даже не в 1933-м, а только в 1934 году после смерти Гинденбурга; Гитлеру было тогда 45 лет. Тогда-то он и превратился в вождя. Тогда-то перед ним и встал вопрос, что́ он сможет осуществить из своей внутри- и внешнеполитической программы за оставшийся ему срок жизни; на этот вопрос он ответил самым неожиданным – даже и сегодня не всеми осознаваемым – политическим и жизненным решением. Его ответ гласил: всё! В этом ответе скрыта некая пугающая чудовищность: а именно подчинение своей политики и своих политических планов невеликому сроку земной жизни.

Это было в полном смысле слова беспримерное решение. Справедливо утверждается: люди недолговечны, государства и народы долговечны. На этом зиждутся не только все государственные устройства, республиканские или монархические, это учитывают – кто сознательно, кто инстинктивно – «великие люди», те что «хотят делать историю». Никто из тех четырех, к примеру, с кем мы уже сравнивали Гитлера, не постулировал свою незаменимость, не основывал политику на своей незаменимости. Бисмарк смастерил для себя властную и влиятельную, но четко ограниченную должность в рассчитанной на определенное время правовой системе, и когда он вынужден был оставить свою должность, он ее оставил – ворча, но покорно. Наполеон пытался основать династию. Ленин и Мао создали партии, эдакие питомники для своих преемников, и в самом деле, худо ли, хорошо ли, но эти партии продуцировали преемников и даже умудрялись выруливать из некоторых чреватых большой кровью кризисов.

Ничего подобного у Гитлера. Он совершенно сознательно делал все в расчете на собственную незаменимость, на вечный свой припев: «Я или хаос», – странно, но никто не замечал, что это оборотная сторона другого афоризма: «После меня хоть потоп». Никакой конституции, никакой династии – да это и не было бы возможно, даже если не брать во внимание гитлеровскую боязнь брака и гитлеровскую бездетность; но и никакой партии государственного порядка, порождающей и переживающей своих руководителей. Партия была для Гитлера только инструментом его личной власти; никакого политбюро у этой партии не было, а у этого императора не было никаких кронпринцев. Он отказывался думать о том, что будет после его смерти и совершенно об этом не заботился. Все должно было совершиться при нем и через него.

Тем самым он поместил себя под давление своего личного, скупо отмеренного времени, которое вынуждало его принимать слишком поспешные и нецелесообразные решения. Потому что любая политика будет нецелесообразной и поспешной, если она определяется не обстоятельствами и возможностями, предложенными историей, а скудным сроком одной-единственной человеческой жизни. Но это-то и означал гитлеровский ответ. Он означал в особенности то, что великая война за жизненное пространство Германии, которую Гитлер готовил, обязательно должна случиться при его жизни, чтобы он сам мог вести эту великую войну. Естественно, он никогда об этом не говорил вслух, публично. Немцы все же немного испугались бы, если бы он признался в этом. Но в том, что он надиктовал Борману в феврале 1945 года, все это звучит открыто. После жалоб на то, что он начал войну на год позже, в 1939-м вместо 1938-го («но я не мог ничего не сделать: англичане и французы в Мюнхене согласились на все мои требования!»), Гитлер сетует: «Роковым образом я вынужден был все исполнить в короткий отрезок человеческой жизни. Там, где иные располагают вечностью, у меня было всего несколько жалких лет. Другие знают, что у них будут наследники». Правда, Гитлер сам позаботился о том, чтобы никаких наследников у него не было.

Накануне Второй мировой Гитлер тоже позволил – отнюдь не публично – продемонстрировать, что он подчинил историю Германии своей биографии, включил историю целой страны в свою личную, короткую жизнь. Он сказал румынскому министру иностранных дел Гафенку[34] во время его берлинского визита весной 1939 года: «Сейчас мне пятьдесят лет. Я хочу начать войну сейчас, а не тогда, когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят». 22 августа 1939 года он объяснял генералам свою «неотменимую решимость воевать» среди прочего и «весомостью [его] личности и ее непререкаемым авторитетом», который позднее уже не может быть использован: «Никто не знает, как долго я еще проживу». Несколько месяцев спустя в том же кругу он так обосновывал необходимость форсированного наступления на Западном фронте: «Самым последним фактором я вынужден назвать без всякой ложной скромности мою собственную личность: я незаменим. Ни один военный, ни один штатский политик не сможет меня заменить. Покушения на меня могут продолжаться[35]. Судьба рейха в конечном итоге зависит только от меня. Я буду действовать, исходя из этого факта».

По сути, решение подчинить историю своей биографии, судьбы народов и государств собственному течению жизни – извращение, от которого захватывает дух. Когда до этого додумался Гитлер, неизвестно. В эмбриональном виде эта мысль заложена в гитлеровском понимании роли вождя, окончательно сложившемся в середине двадцатых годов: от абсолютной безответственности вождя до его абсолютной незаменимости шаг короче воробьиного носа. Но кое-что свидетельствует о том, что Гитлер сделал этот шаг, который одновременно стал и решающим шагом к войне, только во второй половине тридцатых годов. Первое документированное подтверждение этого – внесенная в так называемый протокол Хоссбаха[36] секретная беседа Гитлера с генералами и министрами. Тогда Гитлер впервые ознакомил высших чинов государства со своими пока еще смутными, эскизными военными планами, чем нагнал на них немало страха. Потребовались действительно удивительные, неожиданные даже для него самого успехи первых лет правления, чтобы его уверенность в себе переросла в суеверный культ своей собственной личности, в чувство своей особой избранности, которая не только оправдывала уравнивание самого себя с целой страной, но и («Судьба рейха зависит только от меня») позволяла подчинить жизнь и смерть страны своей собственной жизни и смерти, – и если подумать, то придется признать, что и это Гитлеру удалось.

Причем для него самого жизнь и смерть располагались очень близко друг от друга. Как известно, он покончил с собой, и это самоубийство не было громом среди ясного неба. Много раз в момент своих неудач он был готов к этому шагу, и точку над «i» ставит то обстоятельство, что свою жизнь, от которой он сделал зависимой целую страну, он был готов выбросить вон в любую минуту. После провала мюнхенского путча он признался Эрнсту Ганфштенглю[37], с которым был тогда близок, что готов свести счеты с жизнью и застрелиться, Ганфштенглю стоило многих усилий отговорить Гитлера. Во время более позднего кризиса, в декабре 1932 года, когда партии угрожал раскол, Гитлер сказал Геббельсу, а тот зафиксировал в своем дневнике: «Если партия распадется, я в пять минут покончу дело одним пистолетным выстрелом».

Перед лицом совершенного им 30 апреля 1945 года самоубийства все эти слова не кажутся пустой бравадой. Из слов, записанных Геббельсом, особенно важны три – «в пять минут». Во всех последующих высказываниях того же рода минуты превращаются в секунды, а потом уже и в долю секунды. Совершенно очевидно, что всю свою жизнь Гитлер вынашивал мысль о самоубийстве, о том, насколько быстро он это сделает и как ему будет при этом легко. После Сталинграда он дал волю своему разочарованию в фельдмаршале Паулюсе, сдавшемся в плен русским, вместо того чтобы застрелиться, в таких словах: «Этот человек должен был застрелиться, как раньше полководцы бросались на меч, если они понимали, что их дело проиграно. Как можно бояться этого, этой секунды, благодаря которой он сможет освободиться от всех печалей, если только долг не велит ему оставаться в этом жалком хлеву! Тьфу!» А после покушения 20 июля 1944 года признался: «Если моя жизнь закончится, для меня лично это означает, это я могу сказать, освобождение от непрекращающихся забот, бессонных ночей и напряженных, никогда не отдыхающих нервов. Это всего только доля секунды, а потом ты свободен от всего, ты в вечном покое, в вечном мире». Самоубийство Гитлера, когда оно действительно произошло, никого не удивило, оно было зафиксировано как нечто само собой разумеющееся, и вовсе не потому что само собой разумеются самоубийства людей, ответственных за проигранную войну, – напротив, такие самоубийства довольно редки. Оно было воспринято как нечто само собой разумеющееся, потому что жизнь Гитлера с самого начала была устремлена к этому финалу. Личная жизнь Гитлера была слишком пуста, чтобы в несчастье быть для него чем-то, что следует сохранить; а его политическая жизнь с самого начала была нацелена на «всё или ничего». После того как на горизонте ясно обрисовалось это «ничего», самоубийство сделалось единственным выходом. То специфическое мужество, которое необходимо самоубийцам, у Гитлера было всегда, и он всегда, если бы его спросили об этом, был готов свести счеты с жизнью. Гитлеровское самоубийство вряд ли можно истолковать как-то иначе: он действовал более чем естественно.

Что было неестественно, словно стилистическая ошибка, так это то, что он забрал с собой в смерть свою любовницу, так мало значившую для него в его жизни, да еще тайно обвенчался с ней за двадцать четыре часа до этого. Гораздо позднее стало известно, что он пытался утащить с собой в смерть и Германию или то, что от Германии осталось. Об этом и о его отношении к Германии вообще пойдет речь в последней главе «Предательство».

Но сначала рассмотрим повнимательнее невероятные достижения и еще более удивительные для современников успехи Гитлера. Потому что и те и другие очевидны.

Достижения

В первые шесть лет своего двенадцатилетнего властвования Гитлер поразил своих друзей и недругов достижениями, которых никто от него не ожидал. Это были те самые достижения, что тогда смутили и обезоружили его противников – в 1933 году его противниками было большинство населения Германии, – те самые достижения, благодаря которым у значительной части старшего поколения немцев к Гитлеру сохранилось своего рода тайное уважение.

До взятия власти у Гитлера была только одна слава – слава демагога. Его достижения в качестве оратора и массового гипнотизера были неоспоримы, именно они позволили ему достичь политических вершин во время кризиса 1930–1932 годов, и год от года становиться все более серьезным претендентом на власть. Но едва ли хоть кто-нибудь ожидал, что, добравшись до власти, он сможет ее удержать. Править – таков был общий глас – совсем не то, что произносить речи. Запоминалось также то, что Гитлер в своих речах, полных безудержных оскорблений руководителей страны, требований неограниченной власти для себя и для своей партии, заискиваний перед недовольными всех мастей, а также очевиднейших противоречий, ни разу не сделал ни одного конкретного предложения; он ничего не сказал о том, как намерен справиться с экономическим кризисом и безработицей – тогдашней всеобщей бедой. Курт Тухольский[38] высказал мнение многих, когда писал: «Нет человека Гитлера, есть только шум, который он производит». Тем мощнее был психологический удар, когда человек Гитлер после 1933 года показал себя энергичным, успешным, эффективным деятелем.

Разумеется, для внимательных наблюдателей и до 1933 года был очевиден еще один талант Гитлера помимо ораторского, а именно его организаторский дар, точнее говоря, его способность создать работоспособный аппарат власти и полностью подчинить его себе. НСДАП поздних двадцатых была целиком и полностью созданием Гитлера; в качестве организации она превосходила любую другую партию Германии, причем, еще до того, как в начале тридцатых повела за собой немалые массы избирателей. Она оставила в тени давно и заслуженно прославленную партийную организацию СДПГ; более чем социал-демократическая партия во времена кайзеровского рейха, нацистская партия времен Веймарской республики была государством в государстве, маленьким бризантным антигосударством. В отличие от становящейся самодовольной, тяжелеющей год от года СДПГ, Гитлер с самого начала придал НСДАП жуткую динамичность. Его партия подчинялась только одной всеопределяющей воле. (Гитлеровская способность с легкостью, шутя и играючи подчинять или устранять конкурентов и оппонентов внутри партии, черта, чреватая зловещим будущим, также была заметна внимательным наблюдателям еще в конце двадцатых годов.) Его партия, вплоть до самых мелких своих подразделений была переполнена жаждой драки, дымящаяся и грохочущая машина предвыборной борьбы – такого в Германии еще не знали. Таким же было другое детище Гитлера двадцатых годов, армия его гражданской войны, SA[39]; все прочие боевые отряды партий того времени – «Стальной шлем» немецких националистов, «Рейхсбаннер» социал-демократов, коммунистический «Рот Фронт» – по сравнению с гитлеровскими бандами были просто жалкими мелкобуржуазными ферейнами. Штурмовики превосходили всех азартом и безрассудством, разумеется, жестокостью и садизмом они тоже всех превосходили. Штурмовиков, и только штурмовиков, по-настоящему боялись.

Разумеется, это был искусно и сознательно нагнетаемый Гитлером страх, нацеленный на то, чтобы террор и нарушение прав, которыми сопровождалось взятие Гитлером власти в 1933 году, вызвали бы как можно меньше возмущения и подавили волю к сопротивлению. Опасались худшего. Штурмовики целый год с кровожадной радостью объявляли о грядущей «ночи длинных ножей». Ее все не было; были отдельные, тайные и умело скрываемые, во всяком случае безнаказанные, убийства врагов, самых ненавистных для нацистов. Гитлер торжественно и публично (под клятвой, которую он дал в качестве свидетеля на судебном процессе) пообещал, что, как только он возьмет власть, покатятся головы – головы «ноябрьских преступников». По таковой причине почти с облегчением было воспринято то, что ветераны революции 1918 года и видные деятели Веймарской республики весной и летом 1933 года были «всего-навсего» отправлены в концлагерь, где, конечно, подвергались издевательствам и избиениям, где, конечно, жизнь их была под угрозой, но откуда почти все они рано или поздно были выпущены. А некоторых даже и не арестовали. Опасались еврейских погромов; вместо этого лишь однажды, 1 апреля 1933 года, прошел бескровный, символический бойкот еврейских магазинов. Короче говоря, все было плохо, но все-таки не так плохо, как предполагали. И те, кто – как позднее выяснилось, с полным на то основанием – предупреждали: «Это только начало», – казалось, просто клевещут, ведь в течение 1933–1934 годов террор медленно пошел на убыль, а в 1935–1937 годах, «хороших нацистских годах», в стране начала устанавливаться в определенном смысле, пусть и омраченная существованием не таких уж многочисленных и многолюдных концлагерей, «нормальная» жизнь. Те, кто говорили: «Все это печальные издержки переходного периода», – казались куда более правыми, чем последовательные критики нацистского режима.

В целом использование и дозирование террора в первые шесть лет правления – сперва нагнетание страха совершенно дикими угрозами, потом жестокие, но явно отстающие от угроз акции террора, после чего постепенный и повсеместный переход к почти нормальному существованию на фоне замалчиваемого, старательно не замечаемого террора – следует признать мастерским социально-психологическим достижением Гитлера. Благодаря применению дозированного террора неприязненно или критически настроенные по отношению к режиму люди – повторимся, в 1933 году их было большинство – получили правильную порцию страха, не загоняющую их в отчаянное сопротивление и, что гораздо важнее, позволяющую с легким сердцем признать достижения режима.

Среди положительных достижений Гитлера на первом месте стоит (заслоняя все прочие достижения) то, что можно назвать его экономическим чудом. Такого выражения тогда еще не существовало; оно было впервые применено к невероятно быстрому восстановлению хозяйства Западной Германии после Второй мировой войны в эру Эрхарда[40]. Но в гораздо большей степени оно может быть применено к тому, что произошло в экономике Германии во второй половине тридцатых при Гитлере. Тогда ощущение того, что произошло чудо, было глубже и сильнее, и человек, который совершил это чудо, звался Адольф Гитлер, значит, он и был чудотворец.

В январе 1933 года, когда Гитлер стал рейхсканцлером, в Германии было шесть миллионов безработных. Спустя три коротких года в Германии была полная занятость, ни одного безработного. Вопиющая нужда и массовая бедность сменились всеобщим, да, скромным, да, невеликим, но благосостоянием. И что не менее важно: на место безнадеги и беспомощности пришла уверенность в завтрашнем дне, пришла стабильность. И что еще удивительнее, переход от депрессии к экономическому расцвету произошел без инфляции, с сохранением твердых цен и зарплат. Позднее это не удалось даже Людвигу Эрхарду.

Невозможно себе представить с каким радостным потрясением реагировали немцы на это чудо, в особенности рабочий класс, после 1933 года стройными рядами маршировавший к Гитлеру из СДПГ и КПГ. Это настроение стало массовым в Германии 1936–1938 годов, оно ставило любого противника Гитлера в разряд параноидальных, вечно брюзжащих сутяг. «Человек может ошибаться, но это он дал нам работу и хлеб», – вот миллионный голос прежних выборщиков СДПГ и КПГ в эти годы, составлявших в 1933 году основную массу противников Гитлера.

Было ли экономическое чудо тридцатых годов действительно достижением Гитлера? Приходится, несмотря на все мыслимые возражения, ответить утвердительно. Разумеется, Гитлер был полным профаном в экономической и политэкономической областях; в отдельных случаях, благодаря которым чудо покатилось по рельсам, маршрут вырабатывался по большей части не им; в особенности это касается решающего смелого трюка с финансированием, который, вне всякого сомнения, был делом рук гитлеровского «финансового волшебника» Ялмара Шахта[41]. Но ведь это же Гитлер привлек Шахта к экономической работе – сначала во главе Рейхсбанка, потом во главе министерства экономики. И это Гитлер вынул из долгого ящика все планы резкого подзавода экономики, которые существовали до него, но по всем возможным, главным образом финансовым, причинам не приводились в действие, а Гитлер рискнул привести в действие всё – от «налоговых квитанций» до «векселей MEFO»[42], от всеобщей трудовой повинности до автобанов. Нет, он не был политэкономом, ни в коем случае, и он даже представить себе не мог, что на обходном пути через экономический кризис, решая задачу всеобщей занятости, сможет достичь такой мощи. Экономические задачи он и не собирался решать; в его планах и политических построениях до 1933 года экономика едва ли играет хоть сколько-нибудь значительную роль, но ему хватило политического инстинкта, для того чтобы почувствовать: сейчас пока что главную роль играет именно экономика; и неожиданным образом ему хватило политэкономического инстинкта, для того чтобы, в отличие от несчастного Брюнинга[43], почуять: экономический рост пока что важнее финансовой и монетарной стабильности.

Кроме того, конечно, в отличие от своих предшественников, он обладал той властью, которая могла силой поддерживать по меньшей мере видимость монетарной стабильности. Ибо и эти темные стороны гитлеровского экономического чуда не должны остаться в тени. Поскольку оно разворачивалось на фоне продолжающейся Великой депрессии и Германия именно на этом фоне превращалась в островок пусть и скромного, но благосостояния, требовалось отрезать немецкую экономику от внешнего мира, а поскольку финансовые вливания имели инфляционные тенденции, требовалось насильственным способом удерживать и цены, и зарплаты. Для диктаторского режима, с концлагерями на заднем плане, и то и другое было осуществимо: Гитлер мог не обращать внимание ни на союзы предпринимателей, ни на профсоюзы; и тех и других он загнал в «Немецкий трудовой фронт», чем и обессилил. Он мог посадить в концлагерь любого предпринимателя, у которого появятся зарубежные экономические связи или желание повысить цену на тот или иной товар. В тот же концлагерь могли отправиться и рабочие, требующие повышения зарплаты и грозящие забастовкой. Так что будем справедливы: назовем экономическое чудо тридцатых годов делом Гитлера; и из той же справедливости будем последовательны: не забудем, каким мощным подспорьем для этого чудотворца оказались концлагеря.

Экономическое чудо было самым популярным достижением Гитлера, но не единственным. По меньшей мере столь же сенсационными и столь же неожиданными были успешно проведенные в те же первые шесть лет его правления ремилитаризация и вооружение Германии. Когда Гитлер стал рейхсканцлером, у Германии была стотысячная армия без современного оружия и без авиации. В 1938 году Германия стала сильнейшей военной и авиационной державой Европы. Невероятное достижение. Но и оно было бы невозможно без известной подготовки почвы во времена Веймарской республики; и оно не было, конечно, делом одного только Гитлера, но результатом усилий всего германского военного истеблишмента. Однако именно Гитлер дал толчок всей этой работе: военное чудо тридцатых без этого гитлеровского толчка мыслимо в еще меньшей степени, чем экономическое; и в еще большей степени, чем экономическое чудо, которое было импровизацией Гитлера, военное было результатом долго вынашиваемого, давно продуманного плана Гитлера. То, что это чудо в руках чудотворца стало не благом Германии, другое дело. Все равно оно остается гитлеровским достижением, и, как и экономического чуда, военного чуда от него никто не ожидал. То, что он против всех ожиданий оказался способен это чудо сотворить, вызвало у некоторых удивление и восторг, у некоторых боязливую оторопь (и что он собирается делать с этой горой современнейшего оружия?), у большинства же чувство глубокого удовлетворения и национальной гордости. Итак, в экономической и военной областях Гитлер проявил себя как чудотворец, и только закоснелый догматизм мог не воздать ему за это должное.

Двух аспектов гитлеровской программы вооружения Германии можно коснуться вкратце, для третьего потребуется чуть больше слов.

1. Часто утверждается: гитлеровское экономическое и военные чудеса в своей основе были одним и тем же явлением – всеобщая занятость возникла благодаря бурному росту оборонной промышленности и милитаризации страны. Это не так. Конечно, всеобщая воинская повинность на какое-то время освобождала улицы Германии от сотни-другой тысяч потенциальных безработных, конечно, массовое производство танков, пушек, самолетов давало другой сотне тысяч рабочих-металлистов хлеб и заработок. Но огромная шестимиллионная армия безработных, которую застал Гитлер, нашла работу в самой что ни на есть нормальной гражданской промышленности. Геринг, который за всю свою жизнь наговорил немало пышных глупостей, пустил тогда в оборот лозунг: «Пушки вместо масла!» В действительности Третий рейх производил и пушки, и масло. И много чего другого.

2. Ремилитаризация Германии имела очень важную внешнеполитическую сторону: она означала отказ от решающего условия Версальского мирного договора, то есть политический триумф над Францией и Англией, и радикальное изменение европейского баланса сил. Об этом пойдет речь в связи с другой темой в следующей главе «Успехи». Здесь, где мы имеем дело с достижениями, нас это достижение интересует само по себе, достижение как таковое.

3. В этом достижении скрыт целиком и полностью личный гитлеровский вклад, который заслуживает более подробного рассмотрения. Выше мы сказали, что детальная работа над вооружением Германии была не делом Гитлера, но военного министерства и генералитета. Из этого надо сделать одно исключение. В решение одного совершенно определенного вопроса, который позднее во время войны оказался невероятно важным, Гитлер вмешался сам и лично заложил основу организации нового вермахта, а с ним и новые методы его будущих военных операций: он настоял, вопреки мнению подавляющего большинства военных специалистов, на создании компактных, самостоятельно действующих танковых дивизий и танковых армий. Эти абсолютно новые военные соединения, которыми в 1938 году обладала только немецкая армия, в первые два года войны показали себя орудием, решающим исход сражений. Позднее подобные соединения были созданы в других армиях мира.

Создание танковых соединений – личная заслуга Гитлера и самое большое его достижение в военной области, гораздо большее, чем многократно и не без оснований раскритикованная деятельность его как полководца в годы Второй мировой войны. Именно в Германии без Гитлера меньшинство генералитета, представленное прежде всего Гудерианом[44] и признававшее большие возможности самостоятельных танковых соединений, столь же мало могло рассчитывать на успех в борьбе с военными консерваторами, как во Франции и Англии адвокаты танков Фуллер[45] и Де Голль[46], которые не смогли преодолеть сопротивление военных традиционалистов. Вряд ли будет преувеличением сказать, что в этом, едва ли интересном для общественности, сугубо специальном военно-техническом споре была предрешена судьба военных походов 1939–1941 годов, и в особенности судьба похода на Францию 1940 года. Любопытно, что именно это верное решение Гитлера – в противоположность его прочим, охотно и эффектно выпячиваемым им самим достижениям – оказалось скрытым достижением, которое отнюдь не прибавило ему популярности; напротив, оно-то как раз и сделало Гитлера чрезвычайно непопулярным в среде консервативных военных. Однако правота Гитлера подтвердилась в 1940 году военным триумфом над Францией, который заставил усомниться в своей правоте самых последних и самых последовательных противников Гитлера в Германии.

Впрочем, значительно раньше, уже в 1938 году, Гитлеру удалось привлечь на свою сторону подавляющее большинство того большинства, что голосовало против него в 1933, и это было самое крупное достижение из всех его достижений. Это было то гитлеровское достижение, которое заставляет выживших стариков стыдиться, а молодых удивляться. Сегодня немецкие старики то и дело спрашивают себя: «Как мы могли?» – а у немецкой молодежи вертится на языке вопрос: «Как вы могли?» Тогда требовался особый, острый и глубокий взгляд, позволяющий увидеть во всех гитлеровских достижениях и успехах корни грядущей катастрофы, и совершенно исключительная сила характера, позволяющая защититься от воздействия этих успехов и этих достижений. У гитлеровских лающих и рычащих речей, которые сегодня вызывают отвращение, а порой смех, был тогда иной фактический бэкграунд, который заставлял многих слушателей проглатывать неприятие. Воздействовал именно этот бэкграунд, а не один только лай, не одно только гипнотическое рычание. Вот выдержка из речи Гитлера 28 апреля 1939 года:

Я преодолел хаос в Германии; я восстановил порядок; я поднял производство во всех областях нашей национальной промышленности до невероятных показателей… Мне удалось включить в необходимый для нации труд семь миллионов безработных, чьи беды тяжелым грузом лежали в наших сердцах… Я не только политически объединил немецкий народ, я вооружил мой народ, и я клянусь, что буду продолжать попытки уничтожить тот договор лист за листом, лист за листом, тот договор, чьи четыреста сорок восемь статей заключают в себе самое подлое, самое извращенное насилие, которому когда-либо подвергался народ или человек. Я вернул рейху отнятые у нас в девятнадцатом году провинции, я привел миллионы оторванных от отчизны, глубоко несчастных немцев назад на Родину, я восстановил тысячелетнее историческое единство германского жизненного пространства, и я… я… и мне удалось все это сделать, не пролив ни капли крови, не принеся ни моему народу, ни другим народам ужасов и страданий войны. Я все это… Я, двадцать один год тому назад никому не известный рабочий и солдат моей Родины, все это сделал только своими силами.

Возмутительное самовосхваление. Смехотворный стиль («чьи беды тяжелым грузом лежали в наших сердцах»). Но, черт возьми, все так и есть – или почти все. Тот, кто тогда указал бы на какие-то мелкие погрешности (преодолел хаос – уничтожив конституцию? восстановил порядок – с концлагерями?), показался бы большинству немцев мелким, завистливым сутягой. И наконец, – кто бы нашел, что ему возразить в апреле 1939 года? Экономика действительно процветала, безработные действительно вновь нашли работу (правда, их было не семь миллионов, а шесть, ну да ладно), вооружение шло полным ходом, Версальский договор превращался в пустую бумажку (а кто бы мог себе представить это в 1933 году!), Саар и Мемель действительно вновь принадлежали рейху, так же как и австрийцы и судетские немцы, и они действительно радовались этому – их радостные вопли до сих пор звенят в ушах. И войны удивительным образом из-за всех нарушений Версальского договора, действительно, не было, и, действительно, за двадцать лет до того Гитлер не был никому известен, кто бы с этим-то поспорил? (Правда, он никогда не был рабочим, ну да ладно.) Сделал он все это своими силами? Конечно, у него были помощники и сотрудники, но неужели можно всерьез утверждать, что без Гитлера все было бы так, как было в 1938 году? Так можно ли продолжать сбрасывать Гитлера со счетов, не учитывая всего, чего он достиг? И что такое рядом с достижениями Гитлера его неприятные черты, его преступления? Не более чем небольшие недостатки внешности, пятнышки и бородавки…

Вопросы, которые задавали себе (вынуждены были задавать себе) перед лицом несомненных достижений Гитлера его давние противники, образованные, обладающие безупречным вкусом буржуа, верующие христиане и марксисты были такими: «Может быть, моя шкала измерений была не верна? Истинно ли то, что я изучал и во что я верил? Могу ли я отвергнуть или опровергнуть все то, что я вижу собственными глазами? Если мир – экономический мир, политический мир, моральный мир – таков, каким я его представляю, в какой я верю, то такой человек, как Гитлер, должен был бы уже давно потерпеть самое жалкое и самое смехотворное крушение из всех возможных, во всяком случае, он не смог бы зайти так далеко, как он зашел! Но за неполные двадцать лет из абсолютного ничтожества он стал центральной мировой фигурой, и всё ему удается, даже то, что, казалось бы, никому удастся не может, а ему удается всё, всё! Разве это ничего не доказывает? Разве не вынуждает это меня к генеральной ревизии всех моих понятий, включая эстетические и моральные? Разве не вынужден я, по крайней мере, признать, что в моих ожиданиях и прогнозах я заблуждался и что впредь мне надлежит быть сдержаннее со своей критикой и осторожнее с выводами и моральными приговорами?»

Очень понятное и даже симпатичное сомнение в себе. Но от него до первого, пока еще вымученного «хайль Гитлер!», ей-ей, не так уж и далеко.

Те, кто ввиду этих достижений обратился или полуобратился в гитлеровскую веру, в большинстве своем не были национал-социалистами; они были гитлеровцами, верующими в вождя, в фюрера, как в бога, – на самом пике веры в фюрера процентов девяносто всех немцев.

Неимоверное достижение: меньше чем за десять лет объединить и повести за собой целый народ! Причем главным образом не демагогией, но достижениями. Пока у Гитлера – в двадцатые годы – в запасе были только демагогия, только его гипнотическая говорливость, его искусство одурманивать и опьянять речами, подобно режиссеру массовых зрелищ, он едва ли мог сделать своими сторонниками процентов пять немцев; на выборах в рейхстаг 1928 года у гитлеровской партии было 2,5 %. Следующие 40 % пригнали к нему в 1930–1933 годах экономический кризис и полная неспособность всех правительств и партий справиться с этой бедой. Последние решающие 50 % он выиграл сам после 1933 года главным образом своими достижениями. Тот, кто в 1938 году в тех кругах, где это еще было возможно, критиковал Гитлера, рано или поздно вместе с неохотным согласием («да, все, что происходит с евреями, мне тоже не нравится») слышал в ответ: «Но этот человек всё смог!» Не: «Но как он потрясающе говорит!» и не: «Но как он был великолепен на последнем партийном съезде!», даже не: «Но какие у него успехи!» Нет: «Этот человек всё смог!»

Был еще один оборот речи, который чаще всего повторяли в это время новые сторонники Гитлера: «Если бы фюрер знал!» – что означало: вера в фюрера и обращение в национал-социализм все же разные вещи. Гитлера инстинктивно пытались освободить от всего того, что не нравилось в национал-социализме, – а в Германии в 1938 году было еще немало людей, которым многое в национал-социализме не нравилось. Объективно говоря, попытки были совершенно безосновательны. Гитлер был также ответственен за разрушительные действия своего режима, как и за созидательные. В известном смысле разрушение правового государства и уничтожение конституционных гарантий, к чему мы еще вернемся, следует признать еще одним «достижением» Гитлера – разрушительным достижением, для которого потребовалось столько же силы, сколько и для его созидательных достижений в экономической и военной областях. Где-то между этими достижениями располагаются его достижения в социальной сфере. Здесь разрушительное и созидательное уравновешивают друг друга.

За двенадцать лет своего правления Гитлеру удалось произвести крупные социальные изменения. Но для их рассмотрения необходим тщательный анализ.

Есть три мощных общественных процесса, которые начались еще в поздней кайзеровской Германии, были продолжены в Веймарской республике, в Третьем рейхе и продолжают идти полным ходом в ФРГ и ГДР. Во-первых, это демократизация и, если так можно выразиться, выравнивание, гомогенизация общества, то есть уничтожение сословий, размывание классовых границ; во-вторых, переворот в сексуальной морали, то есть обесценивание и отвержение как христианской аскезы, так и бюргерских, буржуазных приличий; в-третьих, эмансипация женщин, то есть прогрессирующее стирание гендерных различий и в области права, и в сфере труда. Во всех этих трех областях достижения Гитлера были (по сравнению с другими его достижениями) не так уж и велики, и мы останавливаемся на этом только потому, что существует совершенно неверное представление, будто бы Гитлер затормозил развитие этих процессов или даже отбросил их развитие назад.

Яснее всего неверность этого представления становится в контексте женской эмансипации еще и потому, что на словах национал-социалисты были противниками феминисток. На деле же эмансипация женщин, особенно в последние, военные, напряженные годы существования режима, совершила гигантский рывок вперед, причем с полного одобрения и достаточно сильной поддержкой со стороны государства и партии. Никогда в Германии женщины не овладевали таким количеством мужских профессий, не выполняли столько мужских функций, как во время Второй мировой, и этот процесс уже нельзя было повернуть назад, даже если бы (предположим невозможное) Гитлер выиграл бы и пережил эту войну.

В том, что касается сексуальной морали национал-социалистская позиция в словесном ее оформлении была очень противоречива. С одной стороны, нацисты славили немецкую нравственность и преследовали гомосексуалистов, с другой – издевались над поповским ханжеством и мелкобуржуазной стыдливостью; они были вовсе не против «здоровой чувственности», особенно если она (в браке или вне брака, не важно) завершалась рождением здорового потомства. Экспресс культа тела и секса, разогнавшийся в двадцатые годы, не сбросил скорости ни в тридцатые, ни в сороковые.

Что же касается уничтожения сословных привилегий и размывания классовых границ, то нацисты совершенно официально и программно были за это, в отличие от итальянских фашистов, чьим лозунгом было создание «корпоративного» государства, то есть восстановление сословного общества, – это одна из многих причин, по которым нельзя ставить на одну доску гитлеровский национал-социализм и фашизм Муссолини. Нацистов в этом вопросе отличал от социалистов и коммунистов только вокабуляр: то, что марксисты называли «бесклассовым обществом», у нацистов именовалось «всенародной общностью». Практически это одно и то же, если не вникать в оттенки. Вне всякого сомнения, при Гитлере в гораздо большей степени, чем во времена Веймарской республики, шло массовое социальное восхождение и нисхождение, классовое смешение и взлом межклассовых границ, был открыт «свободный путь для старательных», идейно-старательных – в особенности. Далеко не все в этих процессах было отрадным, но то, что эти процессы шли полным ходом, неоспоримо. Ярче всего это заметно – чему способствовал лично Гитлер – по офицерскому корпусу, который еще в веймарском стотысячном войске состоял исключительно из знати. Первые фельдмаршалы Гитлера, вышедшие из армии Веймарской республики, почти все имели дворянскую приставку «фон» перед фамилией; среди последних гитлеровских военачальников – никто.

Но все это было побочно, окольно, ведь, как уже сказано, речь идет о развитии, которое началось до Гитлера, продолжалось при Гитлере и продолжается после, развитии, в котором гитлеровская активность, положительная или отрицательная, мало что могла изменить. Но одно огромное социальное изменение все-таки явилось личным делом Гитлера; интереснейшим образом в ФРГ этому изменению дали задний ход, а в ГДР сохранили и усовершенствовали. Сам Гитлер называл это «обобществление людей». «Что нам необходимо, – говорил Гитлер Раушнингу[47], – это обобществление банков и фабрик. Но это ничего не значит, если я не приучу людей к дисциплине, из которой они уже не смогут вырваться. Мы обобществим людей». Это социалистическая сторона гитлеровского национал-социализма. О ней мы сейчас и поговорим.

Тот, кто вслед за Марксом, видит решающий и даже единственный знак социализма в обобществлении средств производства, станет, разумеется, отрицать эту сторону национал-социализма. Гитлер не обобществлял средства производства, следовательно, он не социалист. Этим для марксистов все сказано. Однако внимание! Дело не так просто. Любопытно, что даже нынешние социалистические государства не ограничиваются обобществлением средств производства, но прилагают огромные усилия, для того чтобы «обобществить людей», то есть от колыбели до могилы организовывать их, принуждать к коллективному, «социалистическому» образу жизни, «приучать их к дисциплине, из которой они уже не смогут вырваться». Спрашивается, разве не является эта сторона (что бы там ни говорил Маркс) самой важной стороной социализма?

Мы уже привыкли мыслить в категориях противопоставления капитализма и социализма. Но вернее, во всяком случае важнее, наверное, видеть противоположность социализму не в капитализме, но в индивидуализме. В индустриальный век социализм неизбежно приобретает черты капитализма. Социалистическое государство вынуждено аккумулировать капитал, обновлять и расширять его; образ мыслей и работы управленца или инженера и при капитализме, и при социализме фактически один и тот же; фабричный труд в социалистическом государстве – такой же отчужденный труд; пролетарию, работающему на конвейере нет разницы, кому принадлежит этот конвейер, – частному концерну или народному предприятию. Ему не все равно, будет ли он после работы предоставлен самому себе или за фабричными воротами его встретит коллектив товарищей. Другими словами, отчуждение человека от человека куда серьезнее отчуждения человека от его труда, которое просто неизбежно в индустриальном обществе, и исправить здесь положение не в силах ни одна из ныне существующих социальных систем. Можно сказать и так: если цель социализма – устранить отчуждение между людьми, то обобществление людей достигает этой цели быстрее, чем обобществление средств производства. Наверное, обобществление средств производства устраняет некую социальную несправедливость, правда, как показывает опыт последних тридцати или даже шестидесяти лет, за счет эффективности. Обобществление людей действительно устраняет отчуждение, а именно отчуждение жителей мегалополисов друг от друга, разумеется, за счет личной свободы. Потому что свобода и отчуждение – стороны одной и той же медали, как дисциплина и общность.

Скажем конкретнее. Чем отличалась жизнь подавляющего большинства немцев в Третьем рейхе (если их не преследовали по расовым и политическим мотивам) от жизни немцев до Гитлера и от жизни немцев в ФРГ? Чем она, как одно куриное яйцо на другое, похожа на жизнь немцев в ГДР? По большей части тем, что она проходила вне семьи, в объединениях или коллективах, не важно было ли членство в них вынужденным или добровольным. Школьник вступал в «Юнгфольк», как теперь в ГДР школьник вступает в юные пионеры; подросток находил свой второй дом в «Гитлерюгенде», как в ГДР – во «Freien Deutschen Jugend»[48]; взрослый человек занимался спортом и военной подготовкой в SA или в SS[49], точно так же как в многочисленных технических и спортивных обществах ГДР; женщины находили себе занятия и круг общения в «Nationalsozialistische Frauenschaft»[50] («Demokratischen Frauenbund»[51] соответственно); а уж кто хотел или кому было необходимо, тот вступал в партию – как в Третьем рейхе, так и в ГДР. Не стоит и говорить о великом множестве национал-социалистических или просто социалистических профессиональных, спортивных, образовательных и развлекательных объединений («Сила через радость!», «Красота труда!»). Само собой, песни, которые пели в Третьем рейхе, речи, которые тогда там говорились, отличались от песен и речей в ГДР[52]. Но занятия – путешествия, маршировка, туризм, пение и праздники, кружки по интересам, стрельба и гимнастика – были теми же, такими же, как и несомненное чувство товарищества, своеобразного уюта и счастья, которое процветает в подобных союзах. В этом смысле Гитлер, конечно, был социалистом – эффективным социалистом, пусть он и принуждал людей к такому счастью.

Счастью? Можно ли это назвать счастьем? Не является ли несчастьем уже само принуждение к счастью? Люди в современной ГДР часто стремятся сбежать от этого насильственного счастья; но, оказавшись в ФРГ, они также часто жалуются на одиночество, покинутость – оборотную сторону индивидуальной свободы. В Третьем рейхе дело обстояло подобным же образом. Мы не будем здесь разбираться в том, кто счастливее – человек обобществленный или человек, живущий в условиях индивидуальной свободы. Это не наша тема.

Читатель (наверняка с неприязнью) может заметить, что в этой главе, посвященной достижениям Гитлера, мы были сдержанны в моральных оценках. Это входит в условия задачи. Достижения как таковые нейтральны по отношению к морали. Они могут быть хороши или плохи, но не добры или злы. Гитлер принес с собой очень много зла, и в других главах у нас еще будет возможность как следует заклеймить этого злодея. Но клеймить его по неверным причинам – ошибка, за которую в свое время уже пришлось заплатить очень высокую цену, поэтому теперь следует ее избегать. «Macht mir den Teufel nur nicht klein!»[53] Слишком велико искушение недооценить Гитлера, у которого было полно мелких и смехотворных черт; сегодня, после того как он проиграл, такой подход напрашивается сам собой. Не следует поддаваться этому искушению.

Разумеется, его нельзя назвать великим человеком. «Не может быть великим человеком великий разрушитель», – говорит Якоб Буркхардт, а Гитлер показал себя главным образом как великий разрушитель. Одно несомненно: он показал себя, и не только в деле разрушения, орудием большого калибра. Без его из ряда вон выходящей зиждительной силы катастрофа, к которой он вел Германию и Европу, была бы куда менее разрушительной. Просто не следует забывать: его путь в бездну пролегал по высоченным вершинам.

Иоахим Фест[54] в предисловии к своей биографии Гитлера ставит интересный мысленный эксперимент: «Если бы Гитлер в 1938 году пал жертвой покушения, большинство немцев без колебаний назвали бы его величайшим государственным деятелем Германии, ее спасителем. Агрессивные речи и „Моя борьба“, антисемитизм и концепция мирового господства были бы преданы забвению, как фантазии ранних, экстремистских лет его жизни. Шесть с половиной последующих лет лишили Гитлера этой посмертной славы».

Разумеется, Фест говорит не о том, что заблуждения, ошибки и преступления Гитлера начались только в последние шесть лет его правления, напротив, блестящая книга Феста убедительно показывает, как глубоко уходят корни ошибок и преступлений Гитлера в его ранние годы. С другой стороны, Фест абсолютно прав в том, что последствия этих ошибок и преступлений дали о себе знать лишь во второй половине правления Гитлера – до этого их заслоняли неожиданные достижения и успехи, которые сам Гитлер считал лишь результатом подготовительных действий. Фест прав и в том, что осень и зима 1938/1939 годов – переломный пункт в жизни Гитлера: до этого времени он безостановочно шел вперед и вверх; с этого пункта началось подготовленное им самим и столь же безостановочное падение. Конечно, большинство немцев, стань тогда Гитлер жертвой покушения, несчастного случая или инфаркта, поверило бы в то, что они потеряли величайшего человека. Но были бы они правы? И можно ли сегодня задним числом думать так о Гитлере, если бы он умер в 1938 году?

Мы полагаем, нет. По двум причинам.

Во-первых, потому что как раз осенью 1938 года Гитлер принял решение начать войну, которая и была венцом всех его достижений и успехов, ради войны он ковал силу Германии. Гитлер был готов развязать войну уже в сентябре. В феврале 1945 года он с сожалением призна́ется Борману: «С военной точки зрения мы были заинтересованы в том, чтобы начать военные действия на год раньше. Но я ничего не мог сделать, так как англичане и французы в Мюнхене приняли все мои требования». Уже в ноябре 1938 года в речи перед главными редакторами отечественных СМИ, Гитлер дал понять, что все его обещания беречь мир – не более чем дымовая завеса:

Обстоятельства вынуждали меня годами говорить лишь о мире. Только благодаря постоянному подчеркиванию немецкой воли к миру и наших мирных намерений мне удалось вооружить немецкий народ современным средствами обороны и нападения, каковые являются необходимым условием для новых и новых неизбежных шагов. Само собой разумеется, что годами длящаяся пропаганда мира имеет и отрицательные стороны, поскольку она может привести к тому, что в мозгах многих людей нынешняя власть будет связана с решимостью сохранить мир при любых обстоятельствах. Но это приведет не только к неверному представлению о наших целях, но прежде всего к тому, что немецкая нация исполнится в конце концов духом пораженчества, ставящим под удар все успехи нынешней власти.

Сказано извилисто, но достаточно ясно. В подтексте очевидно вот что: своими речами о мире Гитлер в течение многих лет вводил в заблуждение не только иностранцев, но и немцев. И немцы ему поверили: их ревизионистские желания были удовлетворены, поэтому они шли на войну 1939 года не так, как на войну 1914-го, – без радостного воодушевления, смятенные, испуганные и растерянные. Успех гитлеровских достижений 1933–1938 годов по меньшей мере наполовину состоял в том, что они были мирными. Если бы немцы сразу знали, что участвуют в подготовке к войне, возможно, многие из них совсем иначе относились бы к достижениям Гитлера; если бы они узнали об этом лишь потом (историография рано или поздно должна была бы до этого дойти), продолжал бы Гитлер все еще казаться им величайшим государственным деятелем Германии?

Но можно продолжить мысленный эксперимент Феста и в другом направлении. При первом известии о внезапной смерти Гитлера осенью 1938 года большинство немцев охватило бы чувство, что они потеряли величайшего государственного деятеля. Это чувство продержалось бы не более нескольких недель. Потому что очень скоро все с ужасом заметили бы, что у них у всех нет нормально функционирующего государства, поскольку Гитлер как раз к 1938 году это нормально функционирующее государство разрушил.

Как дальше существовала бы Германия? В 1938 году у Гитлера не было ни одного наследника, и не было конституции, согласно которой можно было бы этого наследника выбрать, и не было никаких институций, которые обладали бы несомненным правом и несомненной властью. Веймарская конституция была фактически аннулирована, но вместо нее не было никакой другой. Вследствие этого государству не доставало органа, благодаря которому оно могло бы получить нового руководителя. Возможные кандидаты на власть опирались бы каждый на свои государства в государстве: Геринг – на люфтваффе, Гиммлер – на SS, Гесс – на партию (стоит отметить, что эта организация уже давно была абсолютно декоративной и бессильной, вроде SA). А была еще и армия, чей генералитет как раз в сентябре 1938 года был готов к путчу: всё вместе – государственный хаос, который скреплялся и прикрывался только личностью Гитлера и после его гибели моментально обнаружился бы и вскрылся. Между тем этот хаос был делом рук Гитлера – если угодно, еще одним его достижением, разрушительным достижением, которое до сих пор мало кем замечается, поскольку было заслонено куда более мощной катастрофой, чем та, которая случилась бы после его внезапной смерти осенью 1938 года.

Прежде, рассматривая жизнь Гитлера, мы столкнулись с довольно-таки чудовищным фактом: он подчинил свой политический долгосрочный план биологическому времени своей личной жизни. Сейчас мы столкнулись с чем-то похожим, а именно: он сознательно разрушил способность нормального функционирования государства своим личным всевластием и своей незаменимостью, причем с самого начала. Способность нормального функционирования государственного аппарата зиждется на конституции, писаной или неписаной, не так уж важно. Третий рейх с осени 1934 года не имел ни писаной, ни неписаной конституции, он не знал и не признавал основные права, которые ограничивают всевластие государства по отношению к своим гражданам; Третий рейх не обладал даже необходимым минимумом конституционного строя, то есть таким государственным порядком, который разграничивает полномочия различных органов и заботится о том, чтобы эти органы целесообразно взаимодействовали. Гитлер в противоположность этому создал такое положение, при котором отдельные носители власти, ничем в своих действиях не ограниченные, конкурировали друг с другом, пытались заслонить друг друга, сплачивались и противостояли друг другу и только он один непререкаемым арбитром возвышался над этим хаосом. Только так он смог обеспечить себе полную свободу действий, в которой сильно нуждался. У него было совершенно правильное ощущение: любой конституционный порядок ограничивает власть даже самого мощного конституционного органа; даже самый могущественный человек при конституционном строе неизбежно сталкивается с тем, что приказать можно не всё и не всем, и должен позаботиться о том, чтобы дела в государстве могли идти полным ходом и без него. Ни того, ни другого Гитлер не хотел и поэтому упразднил конституцию, ничем ее не заменив. Он хотел быть не первым слугой государства, но вождем – абсолютным господином; и он правильно понял: абсолютное господство невозможно в нормально действующем государстве, оно возможно только в укрощенном хаосе. Поэтому он с самого начала заменил государство хаосом, и – надо отдать ему должное – до самых своих последних дней он прекрасно умел укрощать этот хаос. Его смерть, случись она на вершине его успехов и достижений, осенью 1938 года, выпустила бы этот хаос на волю и тем сильно скомпрометировала бы его посмертную славу. Было еще кое-что, толкнувшее Гитлера к разрушению государства. При внимательном изучении его личности открывается одна черта, которую можно назвать боязнью определенности или, еще лучше, страхом перед завершенностью. Как будто нечто в нем самом опасалось не только ограничить свою власть государственным порядком, но и ограничить свою волю определенной целью. Государство, которое он получил и границы которого в 1938 году расширил, не было чем-то, что он собирался укреплять и охранять, – это был трамплин для иного, куда более обширного рейха, уже не «германского», но «великогерманского»; в его мыслях и мечтах у этого рейха вообще не было географических границ – только постоянно продвигающаяся вперед «оборонительная линия», которая могла быть на Волге, могла быть на Урале, а могла достигнуть и Тихого океана. Когда Гитлер 28 апреля 1939 года в своей много раз цитированной речи хвастался: «Я восстановил тысячелетнее историческое единство германского жизненного пространства», – он не высказал всего того, что думал на самом деле: «жизненное пространство», на которое он рассчитывал, лежало далеко на Востоке, и оно было вовсе не историческим, но футуристическим. Много раньше, 10 ноября 1938 года, в цитированной нами речи, он приоткрыл свои футуристические замыслы, когда сказал о «новых и новых неизбежных шагах», к которым должен быть готов немецкий народ. Но если каждый шаг является только подготовкой к следующему, а следующий – к следующему, то нет никакой причины где-нибудь останавливаться и строить государство на месте завоеванных (или просто взятых) позиций. Напротив, недвижимое надо сделать подвижным, поставить на рельсы, все должно быть временным, недолговечным, а уже эти временность, недолговечность совершенно автоматически приведут к постоянным изменениям, увеличениям, расширениям. Немецкий рейх должен прекратить быть государством, чтобы стать инструментом завоеваний.

В этом отношении нет большей противоположности Гитлеру, чем Бисмарк, который стал политиком-миротворцем именно в тот момент, когда объединил Германию. Но здесь поучительно и сравнение с Наполеоном. Наполеон, как и Гитлер, потерпел фиаско в качестве завоевателя, но из его достижений в качестве французского государственного деятеля многое сохранилось: законодательство, система образования; даже его строгое административно-территориальное устройство, с департаментами и префектурами, существует до сих пор, несмотря на все социальные и исторические преобразования. От Гитлера не осталось ничего подобного, и все его достижения, которые в течение десятилетия покорили немцев и заставили мир затаить дыхание, остались эфемерными, исчезли бесследно – не только потому, что его правление завершилось беспримерной катастрофой, но и потому, что они не были рассчитаны на завершенность, на долговечность. Гитлер был настоящим атлетом в области достижений, в чем-то, наверное, посильнее Наполеона. Одного ему не хватало: он не был государственным деятелем.

Успехи

Гитлеровская парабола успехов представляет собой такую же загадку, как и его парабола жизни. Там, если вы помните, существовал бросающийся в глаза разрыв между полной бездеятельностью и безвестностью первых тридцати лет и публичной активностью большого масштаба следующих двадцати шести, что требовало объяснений. Здесь такой же разрыв, причем повторяющийся дважды. Все успехи Гитлера приходятся на двенадцать лет, с 1930 по 1941 год. Прежде в своей политической карьере, худо-бедно десятилетней, он был оглушительно неуспешен. Его путч 1923 года провалился, его вновь образованная в 1925 году партия до 1929 года была одной из мелких партий Веймарской республики. После 1941 года, даже с осени 1941-го, – никаких успехов: военные операции проваливаются, поражения множатся, союзники отпадают один за другим, вражеская коалиция укрепляется. Конец всем известен. Но с 1930-го по 1941-й, к удивлению всего мира, Гитлеру удавалось все, что он затевал во внутренней, внешней и военной политике.

Посмотрим на хронологию: 1930 год – число голосов «за» на выборах в рейхстаг увеличилось в восемь раз; 1932 год – в шестнадцать раз; январь 1933 года – Гитлер рейхсканцлер; июль 1933 года – все конкурирующие партии распущены; 1934 год – Гитлер рейхспрезидент и верховный главнокомандующий; тотальная власть. Во внутренней политике ему теперь нечего и не у кого выигрывать; и тогда начинается серия внешнеполитических успехов: 1935 год – всеобщая воинская обязанность в Германии (фактическая денонсация Версальского договора – и ничего не происходит); 1936 год – ремилитаризация Рейнской области (фактическая денонсация локарнских соглашений – и ничего не происходит); 1938 год – аншлюс Австрии (и ничего не происходит); сентябрь 1938-го – аншлюс Судетской области (а это происходит с ясно выраженного согласия Франции и Англии); март 1939 года – создание протектората Богемии и Моравии, захват Мемеля. На этом заканчивается серия внешнеполитических успехов Гитлера, только теперь он наталкивается на дипломатическое сопротивление. Тогда начинаются военные успехи: сентябрь 1939-го – победа над Польшей, 1940-й – оккупация Дании, Норвегии, Голландии, Бельгии и Люксембурга, победа над Францией, 1941-й – оккупированы Югославия и Греция. Гитлер владеет всем Европейским континентом.

В общем и целом: десять лет сплошных неудач; затем двенадцать лет непрерывных успехов; вновь четыре года неудач – с катастрофой в финале. И на этот раз между успехами и неуспехами на первый взгляд совершенно необъяснимый разрыв.

Можно попытаться, если есть желание, поискать аналоги в мировой истории – и не найти ничего подобного. Взлет и падение – да; череда успехов и неудач – да. Но никогда и ни у кого не было этих трех резко ограниченных периодов: сплошные неудачи, сплошные успехи и снова сплошные неудачи. Никогда один и тот же человек не проявлял себя сначала как, казалось бы, безнадежный неумёха, потом как, казалось бы, гениальный умелец, а под конец снова как, на этот раз несомненно, безнадежный неумёха и дилетант. Это требует объяснений. Не следует инстинктивно хвататься за очевидные примеры. Они ничего не объясняют.

Конечно, не бывает безупречных политиков; почти все они совершают ошибки, которые потом исправляют как могут. Это хорошо известно. Также хорошо известно, что многим политикам необходим некоторый период для разбега, для обучения, пока они не достигнут пика формы; и что на этом пике спустя некоторое время политики устают, обессиливают или, наоборот, делаются чересчур самоуверенными и перегибают палку. Только все эти очевидные вещи никакого отношения не имеют к случаю Гитлера. Они никак не объясняют двух резких разрывов между долговременными успехами и столь же долговременными поражениями. Эти примеры работали бы, если бы можно было объяснить неудачи Гитлера изменениями в его характере или ослаблением его способностей. Но Гитлер всегда оставался одним и тем же.

Он ни в коем случае не принадлежал к тем нередким в мировой истории политикам, что в случае успеха утрачивают те качества, благодаря которым они этого успеха достигли. И речи быть не может о том, что в какой-то момент он ослабил хватку или вовсе выпустил узду из рук. Его энергия и сила воли с первых и до последних дней его карьеры поражали воображение; его власть даже в бункере рейхсканцелярии, до размеров которого сузились его владения, была абсолютна. Когда один из обитателей бункера, зять Евы Браун Ганс Фегелейн[55], 28 апреля 1945 года, за два дня до самоубийства Гитлера, бежал к себе домой в Берлин-Шарлоттенбург, Гитлер приказал обнаружить дезертира, вернуть в бункер и расстрелять. И Фегелейн был обнаружен, возвращен в бункер и расстрелян. Приказ столь же характерный, как и безукоризненное его исполнение. Неудачливый Гитлер последних четырех лет войны – тот же человек, что и удачливый Гитлер предшествующих лет; то, что он глотал успокаивающие пилюли, страдал бессонницей, непроизвольно тряс рукой (последствие покушения 20 июля 1944 года), нимало не ослабляло его волю и его силу. Описания, в которых Гитлер последних лет войны предстает тенью прежнего самого себя, достойной жалости человеческой развалиной, безнадежно преувеличены. Телесным или духовным распадом Гитлера никак не объяснишь его катастрофический неуспех 1941–1945 годов по сравнению с успехами прежних двенадцати лет.

Столь же малоубедительны попытки объяснить провал Гитлера его самоуверенностью, манией величия, заносчивостью баловня судьбы. Решение напасть на Россию, с которого и начались его неудачи, вовсе не было результатом азарта, вскормленного волной побед: в течение многих лет это нападение было обдуманной и бесповоротной целью гитлеровской политики, изложенной и обоснованной еще в 1926 году в «Моей борьбе». Другое роковое решение 1941 года – объявление войны США – было скорее моментом отчаяния, чем высокомерия и заносчивости, о чем мы еще будем подробно говорить в главе «Ошибки». И то упорство, с которым Гитлер во время полосы сплошных неудача держался однажды выбранного курса, было сродни тому, что он проявил в раннюю полосу своих неудач, в 1925–1929 годах, когда его партия, несмотря на все усилия, ни на шаг не приблизилась к «легальному» захвату власти.

Если Гитлер и страдал манией величия – а в известном смысле так оно и было, – то с самого начала. Абсолютно неизвестный, потерпевший поражение во всех областях жизни человек решает стать политиком – это ли не проявление мании величия? Гитлер сам не уставал повторять, что по сравнению с тем, на что он отважился в самом начале, все прочее было детской игрой; и в это можно поверить. Кроме того, годы его учения как политика были невероятно коротки, если по отношению к нему вообще можно говорить о каком-либо учении или образовании. Собственно, только провал путча 1923 года был единственным политическим событием, из которого Гитлер извлек урок. В остальном в политическом отношении он зловеще оставался одним и тем же. Его политика с 1925 по 1945 год будто отлита из одного куска. Что изменилось за эти двадцать лет, так это сила сопротивления его противников.

Поняв это, мы получаем ключ к разгадке тайны гитлеровской параболы успехов. Эта разгадка связана не с изменениями Гитлера. Она – в изменении противников, с которыми Гитлеру пришлось иметь дело.

Мы не случайно разделили достижения и успехи Гитлера. Достижения индивидуальны. В успехе всегда есть две стороны: успех одной предполагает неудачу другой. У слабейшего врага выигрывают, сильнейшему проигрывают – азбучная истина. Но вот как раз азбучных истин и не замечают. Гитлеровские успехи и неудачи моментально становятся объяснимы, если мы переведем взгляд с Гитлера на его противников.

Гитлеровские успехи не были добыты в борьбе с сильнейшим или по крайней мере упорным противником: и Веймарская республика конца двадцатых годов, и Англия 1940 года оказались слишком сильны для него. Ему никогда не хватало маневренности и гибкости, благодаря которым более слабый может запутать более сильного и победить его: в борьбе против союзной коалиции 1942–1945 годов ему ни разу не пришла в голову мысль использовать внутренние противоречия союзников; наоборот, Гитлер больше всех сделал, чтобы эта во многих отношениях противоестественная военная коалиция Запада и Востока состоялась; со слепым упрямством он укреплял то, что с самого начала трещало по швам.

Свои успехи Гитлер добывал в борьбе с такими противниками, которые были не способны к сопротивлению или вообще не хотели сопротивляться. Во внутренней политике он нанес смертельный удар Веймарской республике только тогда, когда она уже была абсолютно обессилена и готова к капитуляции. Во внешней политике Гитлер уничтожил европейскую систему коллективной безопасности образца 1919 года, когда она была уже сокрушена внутренними противоречиями и доказала свою нежизнеспособность. В обоих случаях Гитлер подтолкнул падающего.

Да и в личном отношении в тридцатые годы, в отличие от двадцатых и сороковых, Гитлеру повезло иметь дело с ослабленными противниками. Немецкие консерваторы, некогда серьезные конкуренты Гитлера в борьбе за наследство Веймарской республики, были разобщены и постоянно колебались между союзом с Гитлером и сопротивлением ему; точно так же колебались внутренне разобщенные английские и французские политики конца тридцатых, благодаря которым Гитлер добился своих внешнеполитических успехов. Если внимательно рассмотреть состояние Германии в 1930 году, состояние Европы в 1935-м и Франции в 1940-м, то гитлеровские успехи потеряют ореол чуда, в котором их восприняли современники. Нам придется потратить некоторое время и отвлечься от Гитлера. Вне исторического фона его успехи могут остаться непонятными.

В 1930 году Веймарская республика погибала и погибла бы, даже если бы Гитлер в сентябре не добился своего первого оглушительного успеха на выборах в парламент. Правительство Брюнинга, образованное в марте, было первым из президентских кабинетов, вольно или невольно подготовивших переход к совершенно другой, пока еще детально не просматривавшейся системе государственного порядка. В отличие от своих последователей, фон Папена[56] и фон Шлейхера[57], Брюнинг действовал в рамках конституционной законности – «чрезвычайные законы», с помощью которых он правил, «допускались» рейхстагом, – но большинства в рейхстаге, предусмотренного конституцией, он не имел, и фикция перманентного чрезвычайного положения, которая позволяла ему обходиться без парламентского большинства и править без парламента, фактически денонсировала Веймарскую конституцию. Итак, это заблуждение, причем широко распространенное, будто именно Гитлер поверг Веймарскую республику в прах. Она уже лежала во прахе, когда Гитлер всерьез вышел на политическую сцену, и во внутриполитической борьбе 1930–1934 годов речь в действительности шла не о спасении республики, а о том, кто завладеет ее наследством. Единственным вопросом был вопрос о том, кто уничтожит республику: консервативная (а в конечном счете монархическая) реставрация или Гитлер.

Для того чтобы лучше понять истоки этой ситуации, придется бросить короткий взгляд на историю Веймарской республики – с начала до ее несчастного конца.

Республика с самого своего основания держалась только трехпартийной коалицией левого центра – социал-демократами, либералами и католиками[58], – партиями, которые составляли большинство в рейхстаге последних лет кайзеровской Германии; эти-то партии и провели «парламентаризацию» страны (точнее, получили эту «парламентаризацию» себе на голову). После Ноябрьской революции 1918 года именно эти партии образовали веймарскую коалицию Национального собрания, создали веймарскую конституцию[59], которая в основных своих чертах была сделана с оглядкой на парламентский кайзеровский рейх, – и стали править. Однако уже спустя год, во время первых парламентских выборов, они потеряли парламентское большинство и так его и не вернули.

Между тем случившаяся вне всяких программ и расчетов Ноябрьская революция продолжалась. Эта революция никоим образом не укладывалась в концепцию веймарской коалиции, почему и была ею разгромлена. Это создало разочарованную и обиженную оппозицию слева, никогда не признававшую Веймарскую республику и не собиравшуюся с ней примириться. Но революция все же добилась одного успеха, который было не обратить вспять: она уничтожила монархию. Веймарской коалиции не оставалось ничего иного, кроме как присвоить республику, созданную революцией. Этим коалиция создала куда более сильную и многочисленную оппозицию справа, столь же мало признававшую Веймарское государство, «государство Ноябрьской революции», как и разочарованные левые оппозиционеры; эта оппозиция была куда опаснее, чем леваки, поскольку именно ее людьми были заняты чуть ли не все посты в армии и чиновничьем аппарате; Веймарское государство с самого начала своего существования получило целую армию врагов, врагов своей конституции на государственной службе! Более того, с 1920 года правые и левые враги республики в совокупности имели большинство в парламенте республики, и до 1925 года республику, будто плохо построенный корабль, только что спущенный со стапелей и попавший в шторм, швыряло с боку на бок. Едва ли какой-нибудь год проходил без левого или правого путча. (Гитлеровский путч 1923 года был одним из многих.) В 1925 году никто не предсказал бы Веймарской республике долгой жизни.

А потом случился короткий период кажущейся консолидации, «золотые двадцатые», с 1925 по 1929 год – для Гитлера годы сплошных неудач, когда его ненависть к Веймарской республике не вызывала никакого отклика, разве что смех. Что изменилось? Что внезапно сделало «республику без республиканцев» жизнеспособной?

Многое. Даровитый министр иностранных дел, Густав Штреземан[60], положил начало примирению с бывшими военными противниками, облегчению репарационных выплат и росту международного престижа Германии. Американские кредиты способствовали небольшому экономическому росту. Но самое важное было вот что: многочисленная и мощная правая оппозиция Веймарской республики, все еще (или – до сих пор) крепко сидевшая во всех министерствах и органах власти государства, которое она отвергала, начинала избавляться от своего неприятия и была готова руководить этим государством; из врагов республики правые стали превращаться в «разумных республиканцев».

Решающим событием, которое сделало бы это превращение окончательным и дало бы республике возможность консолидации, стали апрельские выборы 1925 года, после которых Гинденбург стал рейхспрезидентом[61]. Многие видят в этом начало конца республики. Совершенно ошибочная точка зрения. Выборы Гинденбурга были счастливым случаем для республики, они дали ей шанс – единственный. Потому что правые увидели в республике во главе с героем Первой мировой и кайзеровским фельдмаршалом нечто наконец приемлемое; появился путь к примирению. Это примирение и происходило до тех пор, пока (с 1925 по 1928 год) большинство правительства составляла коалиция правого центра из католиков, правых либералов и консерваторов. Тем самым вся несущая государство партийная система Веймара в первый и единственный раз консолидировалась во всю ширину своего право-левого спектра, исключая радикальные группы, такие как коммунисты и нацисты; потому что сомневаться в верности Веймарской республики тогдашней оппозиции – социал-демократов и левых либералов – не приходилось.

Но это оказался только эпизод. В 1928 году правый центр потерпел поражение на выборах, и впервые с 1920 года рейхсканцлером снова стал социал-демократ. Это стало упущенным шансом. Консерваторы во главе со своим новым вождем Гугенбергом[62] вновь перешли на последовательно антиреспубликанские позиции, даже партия католиков, тоже получившая нового руководителя – Кааса[63], заговорила теперь о необходимости авторитарного режима, а в министерстве обороны сильно политизированный генерал фон Шлейхер принялся разрабатывать планы государственного переворота. Поскольку правые не собирались еще раз пережить фиаско, подобное выборам 1928 года, правительство – вечное правое правительство – должно было стать независимым от парламента и выборов, как в империи Бисмарка: прочь парламентскую республику, да здравствует прямое президентское правление!

В марте 1930 года дело зашло совсем далеко. Штреземан умер в октябре 1929 года, в том же месяце крах американской биржи ознаменовал начало мирового экономического кризиса, который тут же опустошающим образом подействовал на Германию; правительство не в силах было выправить положение и ушло в отставку, с этого момента в Германии не было парламентских правительств. Вместо этого рейхсканцлером был назначен мало кому известный представитель католической Партии Центра Брюнинг (кандидатура была предложена Гинденбургу фон Шлейхером). Это был первый рейхсканцлер без парламентского большинства, но с квазидиктаторскими полномочиями и с тайным заданием от Шлейхера обеспечить переход к консервативно-авторитарному, независимому от парламента режиму. Он правил с помощью чрезвычайных законов, обусловленных статьями о чрезвычайном положении, а когда рейхстаг все же выражал несогласие с тем или иным законом, просто распускал рейхстаг. Это был шанс для Гитлера. В нормально функционирующей (или производящей впечатление нормального функционирования) республике 1925–1929 годов ему было не на что рассчитывать. В момент государственного кризиса 1930 года его партия одним махом стала второй сильнейшей партией Германии.

Гитлер ante portas![64] Теперь даже социал-демократы воспринимали брюнинговский внепарламентский режим чрезвычайного положения как меньшее зло, и Брюнинг смог полузаконно, почти конституционно править еще два года. Но бедность росла, гитлеровская волна поднималась, а Брюнинг не решался, да и не мог совершить переход от своего квазилегитимного правления к новому авторитарному государству, который он должен был подготовить по заданию фон Шлейхера. В мае 1932 года он был отправлен в отставку. Новый кандидат Шлейхера, фон Папен, у которого было еще меньше поддержки в рейхстаге, стал рейхсканцлером, образовал «кабинет баронов» и провозгласил «совершенно новый способ руководства государством». Поначалу он вновь распустил рейхстаг; в результате очередных выборов гитлеровская партия удвоила число своих мандатов и стала сильнейшей партией рейхстага. Теперь речь шла об альтернативе Папен – Шлейхер или Гитлер. О парламентской республике отныне и речи не шло. Она была молча погребена. Борьба шла за ее наследство.

В игре, которую с августа 1932 года по январь 1933-го Папен и Шлейхер вели с Гитлером (в детали этой игры мы вдаваться не будем), с самого начала было ясно: у Гитлера куда больше козырей. Уже по той простой причине, что он был один, а противников было двое. Кроме того, за ним было массовое движение, а за Папеном и Шлейхером – никчемная и надоевшая элита погибшего кайзеровского рейха. Но прежде всего еще потому, что Гитлер точно знал, чего он хочет, а Папен и Шлейхер этого не знали, да и не могли знать. Единственное, что могло бы укрепить их будущее авторитарное государство – разумеется, после отставки восьмидесятипятилетнего Гинденбурга, – это реставрация монархии; но они не отваживались даже заикнуться о такой возможности, по понятной причине: не было подходящего кандидата на трон. Поэтому они упрямо комбинировали совершенно невозможные в Германии того времени политические конструкции: Папен, франтоватый кавалерийский офицер, мечтал о запрете всех партий и беспримесной диктатуре высших классов, скорее дворянской диктатуре, опирающейся только на рейхсвер; Шлейхер вполне реалистично не рассчитывал на силу одного только рейхсвера, но строил не менее фантастичные планы: расколоть национал-социалистскую партию, создать коалицию из «умеренных» нацистов (без Гитлера), профсоюзов, молодежных объединений, а также рейхсвера (куда ж без него) и на этой основе создать фашистское «корпоративное»[65] государство. Естественно, оба должны были потерпеть поражение уже в самом начале, но самым главным и судьбоносным оказалось то, что они поссорились. Шлейхер столкнул Папена с поста рейхсканцлера и добился от Гинденбурга своего назначения на этот пост. Папен, в своей жажде реванша готовый идти ва-банк, заключил союз с Гитлером, и в свою очередь, уговорил Гинденбурга сместить Шлейхера. Шлейхер был отправлен в отставку, Гитлер назначен рейхсканцлером. Папен всегда был готов рассматривать Гитлера в качестве младшего партнера (в известном смысле как знаменосца и трубача «консервативной революции»); ну а теперь он, Папен, сам оказался в роли младшего партнера Гитлера-рейхсканцлера, однако все еще надеялся «стреножить» того с помощью своего аристократического, консервативного кабинета министров[66].

Из этого ничего не вышло. Как Гитлер переиг-рал своих младших партнеров-консерваторов в следующие месяцы и окончательно выиграл у них в следующем году, сосредоточив тотальную власть в своих руках после смерти Гинденбурга в августе 1934 года, слишком хорошо известно, так что обойдемся без детального пересказа событий. Но вот что заслуживает здесь внимания, потому как это вовсе не общепризнанно, а многих, возможно, и удивит. Единственные политические противники или конкуренты, с которыми Гитлер всерьез считался в 1930–1934 годах, а временами всерьез боролся, были консерваторы. Либералы, католики из Партии Центра и социал-демократы не представляли для Гитлера особой проблемы, как, кстати, и коммунисты.

Та же ситуация сохранилась и в период его неограниченной власти, начавшийся с августа 1934 года. Либералы, католики и социал-демократы настолько, насколько они остались верны своим убеждениям, заняли пассивную позицию, отступили в безопасную для Гитлера внутреннюю и внешнюю эмиграцию. Чисто символическое сопротивление и отважная подпольная деятельность малочисленных, легко уничтожаемых и вновь возникающих коммунистических групп не могут не вызвать уважения своим отчаянным и безнадежным героизмом, но для Гитлера это была скорее полицейская проблема. А вот консерваторы с их хорошо укрепленными позициями в армии, дипломатическом ведомстве и государственных органах оставались для него серьезной политической проблемой – совершенно необходимые для ведения дел, наполовину союзники, наполовину оппоненты, а иногда совсем и не наполовину: Папен и Шлейхер попытались взбунтоваться в период кризиса летом 1934 года (Шлейхер заплатил за это жизнью, Папен был отправлен в дипломатическую ссылку, в Стамбул). Консервативные генералы вермахта разрабатывали планы государственного переворота в 1938 и 1939 годах[67], консервативные политики, такие как Гёрделер[68] и Попитц[69] всю войну конспирировали против Гитлера с представителями армии, государственных органов и бизнеса и в 1944 году наконец создали своего рода большую коалицию политических и военных консервативных противников Гитлера, что и завершилось покушением 20 июля 1944 года[70]. Это покушение было в высшей степени консервативным, аристократическим делом – верно говорится, что список казненных заговорщиков 20 июля напоминает выдержку из «Готского альманаха»[71]. Правда, для вида несколько постов в своем правительстве заговорщики планировали дать социал-демократам[72]. В немалой степени заговор потерпел неудачу потому, что романтически-консервативные государственные идеи заговорщиков были столь же не разработаны, анахроничны и далеки от действительности, как ранее – государственные идеи Папена и Шлейхера.

Конечно, по-настоящему опасной для Гитлера консервативная оппозиция так и не стала, и серия его легких побед над оппозиционными аристократами была непрерывной. И все же это была единственная оппозиция, которая оставалась проблемой для Гитлера до самого конца его правления; единственная оппозиция, имевшая шанс, пусть и очень маленький, свергнуть его и по меньшей мере один раз такую попытку сделавшая. И это была оппозиция справа. С ее точки зрения, Гитлер был левым, был революционером.

Над этим стоит подумать. На крайне правой стороне политического спектра расположить Гитлера не так легко, хотя сегодня многие именно там его и располагают. Естественно, он не был демократом, но он был популистом: человеком, чья власть опирается на массы, не на элиты; в известном смысле это был достигший абсолютной власти народный трибун. Его важнейшим средством власти была демагогия, важнейшим орудием – не четкая иерархическая структура, но хаотическое скопление нескоординированных, держащихся вместе только благодаря личности вождя массовых организаций. Все это признаки скорее левого, чем правого политика.

Очевидно, что среди диктаторов XX века Гитлер занимает место между Муссолини и Сталиным, однако при более строгом рассмотрении он оказывается ближе к Сталину, чем к Муссолини. Нет ничего более ошибочного, чем именовать Гитлера просто фашистом. Фашизм – это власть высших классов общества, опирающаяся на искусственно вызванное возбуждение масс. Гитлер, конечно, умел воодушевить массы, но вовсе не для того, чтобы поддерживать высшие классы. Он не был классовым политиком и его национал-социализм стал иным общественным явлением по сравнению с итальянским фашизмом. В предыдущей главе мы показали, что его «обоществление людей» находит точные соответствия в социалистических государствах, таких как теперешние ГДР и Советский Союз, – соответствия, которые в фашистских государствах пробивались чахлыми ростками или вовсе отсутствовали. От сталинского «социализма в отдельно взятой стране» гитлеровский «национал-социализм» (обратите внимание на терминологическую близость!) отличался только сохранившейся частной собственностью на средства производства – весомое различие с точки зрения марксистов. Насколько весомо ощущалось это отличие предпринимателями в гитлеровском тоталитарном государстве – открытый вопрос. Между тем отличия национал-социализма Гитлера от классического фашизма Муссолини куда весомей: в рейхе не было монархии, предоставляющей возможность отставки диктатора, не было твердой иерархии в партии и государстве, никакой конституции (даже фашистской!), не было реального союза с историческими высшими классами, меньше всего – помощи им. Символична и говорит о многом одна внешняя деталь: Муссолини столь же часто носил фрак, как и партийную униформу. Гитлер время от времени носил фрак в переходный период 1933–1934 годов, пока Гинденбург был рейхспрезидентом и Гитлер был вынужден подчеркивать свой мнимый союз с фон Папеном; после этого – только полувоенная униформа, как и у Сталина.

Напрашивается еще одно небольшое отступление, прежде чем мы перейдем от гитлеровских внутриполитических успехов 1930–1934 годов к его внешнеполитическим успехам 1935–1938 годов, которые столь же хорошо объясняются тогдашней внешнеполитической ситуацией. Часто спрашивают: мог бы сегодня в ФРГ политик, вроде Гитлера, получить шанс, подобный его шансу 1930 года, если бы безработица и экономический кризис в нынешней Германии сравнялись с уровнем поздней Веймарской республики? Если наш анализ гитлеровского захвата власти верен, то ответ обнадеживает: нет, политик, подобный Гитлеру, в ФРГ не имеет такого шанса, и как раз из-за того, что сегодня в Германии нет правых, не принимающих современное им немецкое государство, готовых проложить путь новому Гитлеру, разрушив предназначенный и для их работы аппарат легитимной власти.

Государства не распадаются только из-за экономических кризисов и массовой безработицы; в противном случае Америка с ее тринадцатью миллионами безработных распалась бы в 1930–1933 годах во время Великой депрессии. Веймарская республика была разрушена не экономическим кризисом и не безработицей, хотя, конечно, это способствовало общему гибельному настроению, – она была разрушена непререкаемой решимостью веймарских правых демонтировать парламентское государство во имя какой-то им самим не очень ясной модели авторитаризма. Веймарская республика была разрушена не Гитлером: он уже нашел ее в руинах, когда стал канцлером, он только добил то, что смертельно ранили другие.

Огромное различие между Бонном и Веймаром в том, что в ФРГ нет политической силы, которая разрушила Веймарскую республику, а именно правых, которые отрицали бы существующее государство. Наверное, как раз поражение немецких консерваторов в конкуренции с Гитлером и горький, по большей части кровавый опыт многолетних, напрасных попыток противостояния диктатору обратили немецких правых, немецких консерваторов к республике, парламентаризму и демократии. Во всяком случае, со времен Гитлера они выучили урок истории: гораздо лучше в качестве парламентской партии вести постоянную политическую игру с левыми и становиться то оппозицией, то правительством, чем пытаться вступать в конкурентную борьбу за власть с популистским демагогом-диктатором в авторитарном государстве. Создание Христианско-демократического союза[73], симбиоза католической Партии Центра и бывших правых партий, маркирует это фундаментальное изменение политического вектора правых и является таким же эпохальным событием немецкой политики, как случившееся за тридцать лет до того превращение Социал-демократической партии Германии из революционной в парламентскую[74].

В ФРГ есть то, чего не было в Веймаре: демократические правые, демократические консерваторы. Благодаря этому государство зиждется не на коалиции левого центра, но на всем партийном спектре (за исключением крайних экстремистских групп). Поэтому разум и здравый смысл свидетельствуют: то развитие событий, которое привело Гитлера к власти, в ФРГ просто невозможно. Бонн, в силу своей политической структуры, а не только благодаря некоторым преимуществам своей конституции, по сравнению с Веймарской конституцией, куда более солидное и устойчивое демократическое государство, чем Веймар; таким и останется, даже если, как в первые семнадцать лет его существования, у власти будут правые, консерваторы, даже если вследствие растущей угрозы терроризма соответствующие исключительные законы[75] будут ужесточены. Те, кто из-за этих законов сравнивают ФРГ с гитлеровским рейхом – как правило это люди, не жившие при Гитлере, – просто не знают, о чем говорят. На этом мы закрываем тему.

Мы уделили достаточно внимания внутриполитическим успехам Гитлера, перейдем к его внешнеполитическим победам, которые точно так же были обусловлены скорей слабостью его противников, чем его собственной силой. Точно так же, как в 1930 году он застал республику, созданную в 1919-м, уже умирающей, в 1935 году он застал европейскую систему коллективной безопасности 1919 года почти в полном распаде. И как тогда внутри Германии, так теперь вне Германии защитники статус-кво были фактически обессилены, а среди тех, кто хотел бы статус-кво изменить, Гитлер нашел своих невольных союзников. Чтобы понять, почему это произошло, бросим краткий взгляд на историю созданного в 1919 году европейского международного порядка.

Это такая же несчастная история, как история Веймарской республики, с такой же структурой. У парижского процесса мирного урегулирования была такая же родовая травма, как и у Веймарской республики. Веймарская республика подготовила себе гибель тем, что сразу же не обезоружила (а революция предоставила для этого все возможности) самую мощную, неотъемлемую для государственного строительства политическую группу, немецких правых, и не интегрировала их новое демократическое государство. Точно так же и участники Парижской мирной конференции 1919 года не обезоружили по-настоящему и не интегрировали по-настоящему во вновь созданный европейский мир державу, все еще остающуюся потенциально самой сильной и неотъемлемой для сохранения стабильности в Европе. Вместо того чтобы пригласить новую демократическую Германию за стол переговоров в качестве равноправного партнера, как это сделал Меттерних с монархической Францией после Наполеоновских войн[76], немцев оскорбили и унизили. Вместо того чтобы последовательно и надолго ослабить Германию, оккупировав ее или разделив на части, ей оставили государственное единство и независимость – то, что сделало эту страну с 1871 по 1914 год самой мощной европейской державой, – да еще и, сами того не желая, увеличили эту мощь, устранив прежде существовавшие противовесы.

Вполне понятно психологически, почему Версальский договор – особенно в той части, которая касалась Германии, – немцы восприняли как оскорбление. Оскорбление было прежде всего формальным. Договор и в самом деле был таким, как его называли в Германии все, от коммунистов до нацистов, – кабальным. Он ничем не походил на прежние мирные договоры Европы между победителями и побежденными. Да, естественно, позиция победителей на переговорах была сильнее, но равноправное, пусть и формальное, участие в них побежденных сохранило бы их честь, а также морально подкрепило бы их ответственность за соблюдение подписанного договора. На Парижской мирной конференции 1919 года немецкая подпись под договором, составленным без участия Германии, была поставлена под ультимативной угрозой новой войны. Этого было вполне достаточно, чтобы немцы не чувствовали себя связанными договором, который их заставили подписать, и даже если бы в договоре не было множества дискриминирующих и унижающих Германию пунктов, – а в Версальском договоре их было полным-полно, – все равно неудивительно, что главной целью внешней политики Германии после Первой мировой войны стало – «сбросить цепи Версаля». Эта задача определяла всю немецкую внешнюю политику с 1919 по 1939 год, как во времена Веймарской республики, так и во времена Гитлера. Повторимся: в 1935 году Гитлер нашел мировой порядок, частью которого были «цепи Версаля», почти полностью демонтированным.

Потому что «цепи Версаля», как мы сейчас покажем, еще до того, как Гитлер без особых усилий разорвал последние из них, были из бумаги. Бумажным было категорическое запрещение аншлюса Австрии и модернизации вооруженных сил Германии; бумажным было требование ограничить численное количество этих вооруженных сил ста тысячами; бумажными были репарационные платежи, растянутые на жизнь целого поколения. Не было достаточной силы, чтобы заставить страну выполнять эти бумажные условия и запреты. Участники Парижской мирной конференции 1919 года сами позаботились о том, чтобы этой силы не было. В результате решений этой конференции (что довольно быстро заметили немцы, как только прошел шок от формального оскорбления) Германия достигла того, чего не могла достичь в течение четырех военных лет: потенциально она стала доминирующей державой в Европе. Территориальные ампутации, которым она подверглась, этому не помешали.

В 1871–1914 годах доминирующему положению Германии в Европе мешало близкое соседство с четырьмя другими очень сильными державами: Англией, Францией, Австро-Венгрией и Россией. Это заставляло Германию быть осторожной, потому что хотя она и была сильнее, чем каждая отдельно взятая из этих стран, но естественно много слабее, чем все они вместе. И помешала немецкому «рывку к мировому господству» в 1914 году именно коалиция Англии, Франции и России, к которой позднее присоединилась Америка. Из четырех европейских держав довоенного времени в 1919 году одна, Австро-Венгрия, была попросту уничтожена, а вторая, Россия, исключена из участия в любых европейских международных делах[77]. Тем самым Россия выпала из коалиции победителей, а вслед за ней последовала и Америка, которая в 1917 году заменила в войне Россию, уже готовую заключить сепаратный мир[78]. Конгресс США не ратифицировал решения конференции своих бывших союзников по коалиции[79]. Мирное урегулирование в Европе с самого начала легло на плечи только двух стран, Англии и Франции, точно так же как Веймарская республика оказалась поддержана лишь тремя партиями тогдашней Германии. И в том и в другом случае фундамент был слишком узок, чтобы вынести такие нагрузки. Потому что сохранившая независимость и государственное единство Германия – стоит вспомнить четыре военных года – была достаточно сильна, чтобы только Англия и Франция могли в течение длительного времени удерживать ее в рамках Версальского договора. А вновь созданные маленькие государства, образовавшиеся на месте прежней Австро-Венгрии и зажатые между Веймарской республикой и Советской Россией, естественным образом должны были стать сателлитами Германии, лишь бы она оправилась от военных разрушений и шока поражения. В Париже союзники своим оскорбительным обращением толкнули Германию на путь реваншизма и ревизионизма, а кроме того, они как одержимые всеми средствами расчищали ей этот путь.

Две ответственные за это державы, Англия и Франция, очень скоро, пусть и неясно, но почувствовали, что совершили капитальную ошибку. Из этого неясного, туманного понимания они сделали два абсолютно разных вывода. Англия решила постепенным смягчением условий Версальского мира «умиротворить» (appease) Германию и тем превратить непримиримого противника в добровольного помощника в деле мирного урегулирования. Франция, напротив, решилась использовать упущенный в Париже шанс и добить врага. Противоречия между двумя бывшими союзниками в полной мере обнаружились в 1923 году, когда Франция оккупировала Рур[80]. Англия не поддержала этот агрессию, Франция была вынуждена отступить и дальше скрепя сердце следовать за английской политикой «appeasement»’a («умиротворения»). Этот «appeasement» начался не в Мюнхене в 1938 году при Невилле Чемберлене, как гласит историографическая легенда – в Мюнхене «appeasement» как раз закончился, – но в Локарно в 1925 году[81] при брате Невилла Остине Чемберлене.

Следующий период истории международных отношений в Европе, который в Германии связывают главным образом с именем Штреземана, со странной точностью соответствует внутригерманской истории после выборов Гинденбурга; даже хронологически эти периоды почти совпали – начались в одно и то же время (только международный период длился дольше, потому что и Брюнинг, и Шлейхер, и Папен, а в первые пять лет и Гитлер, по крайней мере внешне, двигались в фарватере английского «appeasement»’a): точно так же в Германии правые противники республики в это время уже готовы были ее признать, предполагая в ней править; сама Германия некоторое время была готова уважать парижское мирное урегулирование, предполагая блок за блоком его демонтировать.

Так все и получилось. Успехи Штреземана, Брюнинга, Папена и Шлейхера – договор в Локарно, вступление Германии в Лигу Наций, досрочный вывод оккупационных войск из Рейнской области, фактическая отмена репараций[82], принципиальное согласие на паритет Германии в области вооружений – значили ничуть не меньше, чем успехи Гитлера, то есть вооружение Германии, превосходящее вооружение других стран, всеобщая воинская обязанность, морское соглашение Хора и Риббентропа[83], ремилитаризация Рейнской области[84], аншлюс Австрии[85], присоединение Судетской области[86]. За одним исключением: предшественники Гитлера все делали для того, чтобы подчеркнуть примирительный характер своих успехов, чем и поддерживали у Англии уверенность в необходимости продолжения политики «appeasement»’a; Гитлер, наоборот, изо всех сил старался изобразить дело так, как если бы его успехи на международной арене были результатом ожесточенной борьбы с враждебным Германии миром, – что ему удалось, и не только благодаря его тотальному контролю над немецким общественным мнением, но еще и благодаря совершенно определенной предрасположенности этого общественного мнения. Немцы хотели в борьбе добиться триумфа над ненавистной Версальской системой и были бы не так счастливы от внешнеполитических успехов, если бы они были достигнуты мирно и во имя умиротворения. С другой стороны, Гитлер, конечно, постоянно портил настроение английским партнерам тем, каким способом он преподносил широкой публике свои внешнеполитические успехи, которые ему дозволялись, а то и устраивались. Англичане не могли не видеть, что Гитлер вовсе не собирается отвечать им услугой за услугу, то есть содействовать миру в Европе и превращать Германию в часть системы укрепления мира, да еще пересмотренного в ее же пользу. Все чаще и чаще их посещало подозрение, вполне обоснованное, надо признать: все то, что они позволяют Гитлеру выигрывать во имя укрепления европейского мира, Гитлер использует для усиления Германии и подготовке к грядущей войне. Аншлюс Австрии восприняли в Англии не поведя бровью; присоединение Судет Англия готова была обсуждать, но уже Мюнхенское соглашение, отдавшее Судеты Гитлеру в качестве удовлетворения «последнего территориального требования» Германии, вызвало в Англии ожесточенные споры[87]. Когда спустя полгода Гитлер нарушил этот договор и захватил Прагу[88], все было кончено. «Appeasement» был похоронен, на его место в Англии встала угрюмо-печальное ожидание неизбежной войны с Германией.

Можно ли в этом свете считать внешнеполитические успехи Гитлера успехами на самом деле – прежде всего из-за того вызывающего недоумение характера, который он умел придать им, тем самым постепенно перекрывая источник своих удач; не следует ли отнести гитлеровские успехи скорее к его ошибкам, которыми мы займемся в другой главе? По крайней мере, они подготовили одну из самых больших его ошибок: а именно ту, что он совершил в 1939–1941 годах, когда, практически бескровно восстановив доминирующее и никем уже не оспариваемое положение Германии, поставил его на карту завоеванием и оккупацией Европы, что можно сравнить с грубым изнасилованием и без того уже готовой отдаться женщины.

Однако именно эти годы еще раз принесли ему успехи – чрезмерные и в своей долгосрочной перспективе чреватые поражением, но успехи – на сей раз не в политической, а в военной области. Действительно потрясающим успехом среди них был всего один: легкая военная победа над Францией. То, что Германия (когда ей понадобилось) победила такие страны, как Польша, Дания, Норвегия, Голландия Бельгия, Люксембург, Югославия и Греция, никого не удивило и вызвало только страх и ненависть, но никак не потрясение. Но то, что Франция, сжав зубы державшаяся четыре года Первой мировой, теперь была вынуждена капитулировать перед Гитлером через шесть недель после начала военных действий, окончательно укрепило репутацию Гитлера как чудотворца, да еще и военного гения. В глазах своих пылких почитателей он после всех внутри- и внешнеполитических успехов стал в 1940 году еще и «величайшим полководцем всех времен и народов».

Что это не так, сегодня долго доказывать не приходится. Скорее, наоборот, хочется немножко защитить Адольфа Гитлера от его слишком ретивых военных критиков. Если верить мемуарам немецких генералов, то они всенепременно выиграли бы войну, не мешай им Гитлер. Но вот так-то уж точно не было. Гитлер весьма неплохо разбирался в военных вопросах, свой фронтовой опыт Первой мировой он интеллектуально переработал так хорошо, как никакой иной; да и после войны он, насколько было возможно, увеличивал свои знания в военной области. На фоне своих противников – Черчилля, Рузвельта, Сталина, тоже стратегов-дилетантов, исполнявших высшие военные должности не только номинально и часто весьма непрофессионально командовавших своими генералами[89], – он отличается не в худшую сторону; да и на фоне некоторых своих генералов тоже. Конечно, идея танковых подразделений принадлежит Гудериану; разумеется, стратегически безупречный план вторжения во Францию (много лучше, чем прославленный план Шлиффена[90]) был разработан Манштейном[91]. Но без Гитлера ни Гудериан, ни Манштейн не смогли бы сломить сопротивление старших по званию, верных закоснелым традициям, ограниченных войсковых генералов. Это Гитлер ухватился за планы Гудериана и Манштейна, это он сделал все, чтобы эти планы были осуществлены. И если в гитлеровской неизобретательной, тупой и упрямой оборонительной стратегии последних лет войны с Россией очевиден менталитет окопника Первой мировой, то ведь можно и по-другому поставить вопрос: не окончилась бы война с Россией уже зимой 1941/1942 годов катастрофическим поражением без этого гитлеровского упрямства? Конечно, Гитлер не был военным гением, каким он себя считал, но он вовсе не был безнадежным профаном и невеждой в военном деле, каким его изображают немецкие генералы в своих мемуарах, избрав такого удобного козла отпущения. Во всяком случае, во внезапном военном успехе французской кампании 1940 года есть и его значительная заслуга.

Не только потому, что он оценил достоинства манштейновского плана вторжения во Францию и заставил принять этот план, вопреки сомнениям тогдашнего главнокомандующего Браухича и начальника Генерального штаба Гальдера[92], но прежде всего потому, что он один-единственный вообще решился на это вторжение. Ведь у всех немецких генералов в памяти оставался ужас похода на Францию 1914 года, когда после первого удачного натиска немецкая армия завязла на четыре года в песках и болотах позиционной войны; зимой 1939 года немецкие генералы были готовы даже к путчу против Гитлера, но только не к повторению подобной авантюры. И точно так же, как немецкие генералы, весь мир как чего-то само собой разумеющегося ожидал от Франции повторения чуда героической обороны 1914 года; только не Гитлер. Это всеобщее ожидание и внезапное разочарование стали тем фоном, на котором победа Гитлера над Францией засияла так сильно, что была воспринята как чудо. Но чуда никакого не было. Чудом была оборона Франции в 1914 году; но Франция 1940 года – вовсе не Франция 1914 года. (Не будет лишним заметить, что Франция 1978 года совсем не Франция 1940-го. Это значительно помолодевшая, морально и физически укрепившаяся нация.) В 1940-м Франция была побеждена изнутри, прежде чем первые немецкие танки форсировали Маас.

Выше, описывая процесс разложения парижской мирной системы, мы как-то упустили из поля зрения Францию; мы потеряли ее из виду в 1924 году, когда Франция, потерпев поражение в Рурской области, была вынуждена следовать английской политике «appeasement»’a – сперва сопротивляясь и упираясь, а потом все безвольнее, в конце же с каким-то мазохистским усердием. В самом деле, с этого года Франция начинает играть подчиненную роль в европейской политике. Настоящими сильными игроками в Европе становятся Англия и Германия, и вопрос, вокруг которого вертится вся эта игра, теперь такой: удастся гармонизировать английский «appeasement» и немецкий ревизионизм или нет? Франция при этом могла только надеяться на лучшее, а именно на то, что Германия постепенно демонтирует несправедливости Версальской системы, чем и удовлетворится.

Если же нет, то для Франции надеяться на лучшее не приходилось, потому что каждая уступка Европы Германии была за счет Франции, с каждой уступкой восстанавливалось естественное преобладание семидесятимиллионного народа над сорокамиллионным, которое Франция напрасно пыталась преодолеть в 1914–1923 годах. И если «appeasemeant» – чего во Франции опасались – оказался бы напрасным и окрепшая Германия однажды осуществила бы реванш, то между Англией и Германией все-таки море, а между Францией и Германией даже Рейна больше нет. Франция, конечно, следовала английской политике, но с самого начала весьма скептически оценивала шансы на успех этой политики; она следовала этому политическому курсу, потому что иных шансов у нее не было. Нерв страны был надорван, ее воля к самосохранению ослабла; Франция не смела посмотреть в глаза новой Марне, новому Вердену. С 1936 года, когда Гитлер ввел войска в Рейнскую область – ту самую Рейнскую область, из которой французы в полном согласии с политикой «appeasement»’a за шесть лет до этого вывели свои войска, – Франция глядела на Германию Гитлера, как кролик на удава; в своем подсознании страна с ужасом ждала неизбежного конца. «Il faut en finir», «Надо с этим покончить» – боевой клич, с которым Франция шла на войну 1939 года, звучал сигналом капитуляции: скорей бы конец!

История Франции 1919–1939 годов, история с трудом и горечью достигнутой, потом полностью утраченной победы и медленного, неотвратимого сползания от гордой самоуверенности к почти полному самоуничтожению и самоуничижению, – трагедия. Германия, в памяти которой Франция так и оставалась жестокой мучительницей первых послевоенных лет, естественно, этого не видела. В Германии верили: мы имеем дело не только с Францией-триумфатором 1919 года, но и с героической Францией 1914-го. Немецкие генералы боялись новой Марны и нового Вердена так же, как французы. И не только немцы, вот что удивительно, – весь мир, прежде всего Англия и Россия, в своих прогнозах начала войны в 1939 году имели в виду как нечто само собой разумеющееся Францию 1914 года, готовую для защиты своей земли истечь кровью своих сыновей. Только Гитлер не предполагал ничего подобного.

Задним числом легко увидеть то, что тогда видел один лишь Гитлер: в течение пятнадцати лет Франция – сначала скрепя сердце и стиснув зубы, а потом все безвольнее и покорнее – по какой-то инстинктивной безнадежности действовала вопреки своим жизненным интересам. В 1925 году она заключила договор в Локарно, благодаря которому практически сдала своих восточноевропейских союзников Германии; в 1930 году вывела войска из Рейнской области на пять лет раньше срока, предусмотренного мирным договором; летом 1932 года отказалась от своих репарационных требований; осенью того же года согласилась на паритет Германии в области вооружений. В 1935 году Франция безвольно, апатично наблюдала за тем, как Германия открыто, нагло наращивает свою военную мощь, и пребывала точно в таком же созерцательном параличе, когда вермахт вошел в Рейнскую область, которая по локарнским соглашениям должна была быть демилитаризованной. В марте 1938 года Франция не шелохнулась, когда Германия осуществила аншлюс Австрии; в сентябре того же года сама отдала Германии бо́льшую часть территории своей союзницы Чехословакии, купив себе мир такой ценой. А когда год спустя Франции, после нападения Германии на ее союзницу Польшу, все же пришлось скорее с грустью, чем с яростью объявить войну агрессору – заметим, спустя шесть часов после объявления войны Англией, – три недели подряд все французские войска, которым противостояла одна-единственная немецкая армия, стояли не шелохнувшись, покуда основная масса вермахта уничтожала Польшу[93]. И эта страна считалась способной на новый Верден и новую Марну в случае военного вторжения? Да она развалилась бы от первого же удара, как в 1806 году Пруссия, которая, подобно Франции двадцатых-тридцатых годов XX века, в течение одиннадцати лет вела трусливую, недальновидную политику, чтобы в самый последний и самый неудачный момент неожиданно для самой себя объявить войну Наполеону, уже давно превосходившему ее в силе. Гитлер был уверен в своих расчетах. Надо отдать ему должное: он оказался прав. Поход на Францию был его самым большим успехом.

Конечно, об этом успехе можно сказать то же, что и о любых других успехах Гитлера. Он не был чудом, каким предстал перед всем миром. Наносил ли Гитлер смертельный удар Веймарской республике или парижской мирной системе, побеждал ли он немецких консерваторов или Францию, во всех случаях он подталкивал падающего, добивал умирающего. Чего у него не отнять, так это безошибочного чутья на то, что уже падает, уже умирает и только ждет «удара милосердия». Этим чутьем он превосходил всех своих конкурентов; еще в юности, в старой Австро-Венгрии, он уже обладал им, благодаря этому чутью ему очень долго удавалось убеждать как современников, так и самого себя в своей всепобеждающей мощи. Но это чутье, несомненно, необходимое политику, весьма мало напоминает зоркость орла, скорее – нюх стервятника.

Заблуждения

Человеческая жизнь коротка, жизнь государств и народов длинна; да и сословия, классы и партии существуют много дольше, чем люди, которые им служат в качестве политиков. Результатом этого является то, что многие политики – что любопытно, правые, консервативные политики – действуют чисто прагматически; они словно бы не знают целиком всю пьесу, в эпизоде которой заняты, не знают, да и не хотят ее знать, а делают только то, что от них требуется в короткий промежуток времени, благодаря чему они часто бывают куда успешнее, чем те, кто преследуют дальние цели и – часто напрасно – пытаются понять смысл всей пьесы. Есть даже политические агностики (вот они-то чаще всего и бывают самыми успешными политиками), которые вообще не верят в общий смысл истории. Бисмарк, к примеру: «Что такое все наши государства, их сила и слава в глазах Господа, как не муравейник, который с легкостью может разрушить копыто быка?»

Другой тип политика, что пытается претворить теорию в практику и в своей службе государству или партии видит форму служения провидению, истории или прогрессу, мы находим на левом фланге политики. По большей части такой политик неудачлив; потерпевших поражение политических идеалистов и утопистов – как песка на пляже. Конечно, некоторые великие политики этого типа умудряются победить – прежде всего великие революционеры, к примеру Кромвель, Джефферсон, а в нашем столетии Ленин и Мао. То, что успех оказывается совсем не таким, каким его ожидают увидеть революционеры, оказывается устрашающим, самого успеха не отменяет.

Гитлер – и это одна из главных причин, по которой следует быть очень осмотрительным, относя его к правому политическому спектру, – совершенно очевидно принадлежит ко второму типу политиков. Он ни в коем случае не хотел быть лишь политическим прагматиком, но – политическим мыслителем, политическим целеполагателем, «программатиком», употребим его собственный окказионализм; в известном смысле он был даже не «Лениным» гитлеризма, но его «Марксом»; он особенно гордился тем обстоятельством, что в самом себе объединил политика-«программатика» и политика-прагматика, что бывает крайне редко, лишь «в пределах очень больших отрезков истории человечества»[94]. Кроме того, он совершенно верно отдавал себе отчет в том, что политику, действующему в соответствии со своей «программой», приходится куда тяжелее, чем чистому прагматику: «Потому что, чем величественнее дело человека для будущего, тем труднее его борьба, тем реже выпадает на его долю победа. Но уж если кому-то предстоит воссиять в веках, того, быть может, на закате дней уже коснется слабый отблеск его грядущей славы».

Как мы знаем, Гитлер этого не сподобился. То, что окружало его «на закате дней», «слабым отблеском грядущей славы» никак не назовешь. Но Гитлер абсолютно прав в том, что касается его политики: да, он делал ее в полном соответствии со своей доморощенной программой, чем скорее затруднял, чем облегчал ход этой политики. Можно пойти дальше и сказать, что своей программой он запрограммировал свой крах. Картина мира, которую он положил в основу своей теории, та картина мира, на которой основывалась его программа, была изначально искаженной; политика, ориентированная на эту картину мира, не могла достигнуть своих целей, как путешественник, пользующийся неправильной картой.

Итак, нам придется вглядеться в гитлеровское политическое мировоззрение и отделить правильное или по крайней мере приемлемое от ложного, ошибочного. Симптоматично, что до сих пор такие попытки едва ли предпринимались. До 1969 года, когда Эберхард Йекель[95] в своем труде «Мировоззрение Гитлера» проанализировал массу несистематизированных мыслей, разбросанных в книгах и речах фюрера, исследователи Гитлера даже не задумывались о том, что у Гитлера вообще было хоть какое-то мировоззрение. Господствующее на этот счет мнение хорошо и сжато выразил английский биограф Гитлера Алан Буллок[96]: «Единственный принцип нацизма – власть и господство ради них самих». Этот принцип – яркая противоположность принципов таких политиков, как Робеспьер или Ленин, у которых «воля к власти покрывалась и оправдывалась триумфом их идеологии». Гитлер же считался – и считается до сих пор многими, кто не решается всмотреться в это отвратительное явление, – оппортунистом чистой воды, политиком инстинкта, не имевшим никакой четкой, продуманной программы.

Вот как раз таким политиком он и не был. Насколько Гитлер доверял своему инстинкту и своей интуиции в вопросах тактики и расчета времени, настолько же свою политическую стратегию он определял в полном соответствии с твердыми, верней закоснелыми, принципами, которые он выработал таким образом, что они образовали законченную, правда, слегка обтрепанную по краям систему – «теорию» в марксистском смысле. Йекель реконструировал эту систему из обломков гитлеровских политических писаний, но дальше не пошел. Критиковать эту систему он счел излишним: «У цивилизованного человека просто нет слов, чтобы охарактеризовать эту политическую теорию, чьими средствами с самого начала и абсолютно неприкрыто признаются война и убийство и чья цель превосходит своей примитивностью и жестокостью все, что было и есть в политике и общественном сознании»[97]. Чересчур верно. Действительно, мало удовольствия заниматься Гитлером как политическим мыслителем настолько глубоко, насколько этого требует объективный анализ. Но, кажется, это необходимо по двум противоположным причинам.

Во-первых, потому что до той поры, пока мы не отрефлексируем гитлеровскую политическую теорию, многие из ее положений будут продолжать свое существование – не только среди немцев и не только среди сознательных приверженцев Гитлера. Во-вторых, потому что до тех пор, пока мы четко не отделим ложное и ошибочное в его воззрениях от более или менее верного, это верное будет подвержено опасности табуизации лишь постольку, поскольку так считал и Гитлер. Но ведь и дважды два – четыре, хотя Гитлер, вне всякого сомнения, был с этим согласен.

Вторая опасность гораздо больше первой, поскольку исходные посылки гитлеровского политического мышления почти полностью неоригинальны. Оригинальными – и почти полностью ошибочными – были те выводы, которые он делал из этих посылок: подобным образом он во всех своих архитектурных эскизах исходит из общепризнанного классицистического колониального стиля, против которого ни у кого не может быть никаких возражений, но портит их гиперболизированными, нарочито шикарными пропорциями. Основные принципы, из которых исходил Гитлер, разделяло с ним большинство его современников; в основном это банальности вроде «дважды два – четыре».

Банальность, к примеру, то, что существуют разные народы и хотя после Гитлера слово это почти табуизировалось – разные расы. Точно так же общепринятым мнением во времена Гитлера (да и сейчас это довольно распространенная точка зрения) было то, что народ и государство должны по возможности совпадать, то есть государствам следует быть национальными. Что же касается представления о том, что жизнь государств немыслима без войн, то это утверждение сделалось сомнительным только после Гитлера, и до сих пор на вопрос, как полностью исключить войны из жизни государств, ответа не найдено. Это только пример и предостережение: не все, что говорил и думал Гитлер, следует априори отбрасывать на том основании, что, дескать, так думал и говорил Гитлер, и каждому, кто не отрицает реальность существования разных народов и рас, или заводит речь о национальном государстве, или принимает войну как неизбежность, следует затыкать рот смертоносным именем Гитлер. Из-за того, что Гитлер плохо умел считать, не стоит отменять числа.

Попытаемся дать краткий обзор гитлеровского историко-политического мировоззрения, теории гитлеризма. Она выглядит так.

Носителями истории являются только народы или расы – не классы, не религии, не, строго говоря, государства. История – это «борьба за жизнь народа». Или: «Все всемирно-исторические события суть проявления воли к самосохранению рас». Государство – «всего только средство для некоей цели, а цель эта – сохранение расового бытия человека». Или чуть более наступательно: «Целью государства являются сохранение и продвижение вперед общности физически и духовно подобных друг другу живых существ». «Внутренняя политика призвана собирать внутренние силы народа для его внешнеполитического самоутверждения».

Это внешнеполитическое самоутверждение состоит в борьбе: «Кто хочет жить, тот борется, а кто не желает бороться в этом мире вечного соревнования, тот не заслуживает жизни»; борьба между народами (или расами) естественным и совершенно нормальным образом происходит в виде войн. Правильно спланированные, «войны теряют характер единичных, более или менее ужасных потрясений и встраиваются в естественную, само собой разумеющуюся систему всестороннего, глубокого и непрерывного развития народа». «Политика – искусство борьбы за жизнь народа. Внешняя политика – искусство в наибольшей полноте обеспечивать народу необходимое жизненное пространство. Внутренняя политика – искусство поддерживать для этих задач необходимую силу народа, блюдя его численность и расовую полноценность». Короче говоря, политика – это война и подготовка к войне, чьей главной целью является жизненное пространство. Это относится ко всем народам и даже ко всем живым существам, поскольку «их воля к самосохранению и экспансии абсолютно не ограничена, ограничено только пространство, на котором развертывается процесс их жизни. В этом ограничении жизненного пространства и заключена необходимость борьбы за жизнь». Но в особенности все это касается немецкого народа, который вынужден «копить свои силы для наступления по той дороге, что выведет его из сегодняшнего стесненного жизненного пространства к новым землям». Главной целью этого народа должно стать «устранение несоответствия между численностью нашего народонаселения и размером нашей территории, которая должна рассматриваться и как источник пропитания, и как опорный пункт нашей силы». Это – первое.

Второе: войны всегда разыгрываются вокруг вопроса о господстве и подчинении. Ибо «аристократический принцип природы желает победы сильнейшего и уничтожения слабого или его безусловного порабощения». В этом и состоит та «свободная игра сил, что постепенно приводит к выявлению высшей расы».

Третье и самое важное: в этой постоянной борьбе народов на кону мировое господство. Ярче всего и лаконичнее всего Гитлер сказал об этом в своей речи 13 ноября 1930 года: «Каждое живое существо стремится к экспансии, и каждый народ стремится к мировому господству». Это прекрасно, это естественно, потому что «мы можем только догадываться, какие невероятно сложные проблемы возникнут перед человечеством в будущем; решить их призвана высшая раса, народ-господин, опираясь на средства и возможности всего земного шара». В самом конце «Моей борьбы» недвусмысленно сказано в связи с Германией, которая «просто вынуждена занять полагающееся ей место на Земле»: «Государство, которое в эпоху расового смешения посвятит себя заботе о выращивании лучших расовых элементов, должно стать хозяином Земли».

До сих пор все было довольно узко, прямолинейно и безумно, но последовательно и законченно. Некоторая невнятица начинается там, где Гитлер принимается жонглировать понятием «раса», которое все-таки является ключевым понятием в гитлеровском ментальном мире («расовый вопрос – ключ к мировой истории»), однако Гитлер нигде не уточняет это понятие и часто уравнивает его с понятием «народ». «Высшая раса, народ-господин», согласно Гитлеру, должна однажды покорить Землю – но, собственно говоря, кто должен покорить Землю: раса или народ? Немцы или «арийцы»? У Гитлера это не ясно. Так же не ясно, кого он считает арийцами. Только германские народы? Или всю белую расу, за исключением евреев? На это мы у Гитлера ответа не найдем.

Понятие «раса» почти во всех европейских языках синонимично слову «порода» и употребляется (собственно, так же как его употребляет Гитлер) в двух смыслах: оценочном и нейтральном. «Хорошая раса (порода)», «улучшить расу (породу)» – все это качественные определения из мира животноводов, уничтожающих в той или иной расе (породе) неудачные экземпляры и старающихся улучшить те или иные свойства расы (породы) специальными методами. Это понятие расы Гитлер использовал очень часто, когда говорил о «расовой ценности» народа, которая должна быть повышена за счет стерилизации слабоумных или уничтожения сумасшедших. При этом есть и нейтральное понятие расы: просто различные породы (расы) внутри одного и того же вида; разумеется, такие есть как у людей, так и у собак или лошадей. Людей разного цвета кожи совершенно безоценочно называют людьми разных рас, и, если бы после Гитлера слово «раса» было бы табуизировано полностью, людям пришлось бы выдумать другое слово, обозначающее то же самое явление. Во времена Гитлера было принято называть «расами» (абсолютно неправильно) различные типы белой расы (германские, латинские, славянские), а также относить к расовым признакам различные строения скелетов и черепов (нордические, восточные, западные или динарские) – вот тут-то и стали примешиваться предрассудки и произвольные оценки: «германское» или «нордическое» звучало лучше, чем «славянское» или «восточное».

У Гитлера все это перемешано, и Йекель, чьему достойному исследованию политической теории Гитлера мы до сих пор следовали, мало поможет нам, хотя он и пытается найти логически непротиворечивое место гитлеровскому представлению о расах в гитлеровском мировоззрении. А это удалось бы только в том случае, если мы оставим только одно понятие расы, как раз то, что было для Гитлера важнейшим. Конечно, если употреблять слово «раса» в животноводческом смысле – что Гитлер нередко и делал, например, когда говорил, что народ может и должен специальной «селекцией» улучшить свою «расовую ценность», – гитлеровская теория станет совсем стройной и законченной. Итак, действующими лицами истории являются народы, сама история состоит из их войн, их конкурентной борьбы за жизненное пространство и мировое господство, для этой борьбы они должны постоянно вооружаться не только военным и идеологическим образом, но и биологически, а именно повышая свою «расовую ценность», уничтожая слабых и сознательно вырабатывая у своей расы необходимые для войны качества. Все это, конечно, бред, к чему мы еще вернемся, но сама по себе теория стройна и закончена. Однако это еще не вся картина гитлеровского мира, а только половина. Другая половина – антисемитизм, и, чтобы ее обосновать, Гитлеру потребовалось совершенно иное понятие расы. Можно даже сказать, что для этой половины ему потребовалась совершенно новая теория, во многом противоречащая первой.

До этой главы мы только раз коротко упомянули гитлеровский антисемитизм: в кратком обзоре его биографии, когда подчеркнули, что в мировоззрении Гитлера антисемитизм утвердился раньше и прочнее, чем его великогерманский национализм. Теперь нам придется много говорить об этой отвратительной составляющей гитлеровского мышления в каждой последующей главе и потому, что гитлеровское отношение к евреям оказалось не только самым чреватым печальными последствиями заблуждением, и потому, что его антиеврейская политика стала первой серьезной ошибкой в его практической политике; по отношению к евреям он совершил самые тяжкие из всех своих преступлений; и наконец, в его предательстве Германии, о котором мы будем говорить в последней главе, не последнюю роль сыграла его антисемитская одержимость. Итак, займемся тем, что было ложного в его антисемитской теории.

Это вновь целая теория, и с той, которую мы только что очертили, соединить ее непросто. В той, условно говоря, националистической теории вся история состояла из постоянной борьбы народов за мировое пространство. Теперь мы внезапно узнаем, что это еще не вся история. Рядом с борьбой народов, согласно Гитлеру, разворачивается иная борьба, а именно расовая, но не между белой, черной и желтой расами (подлинные расовые различия весьма мало интересовали Гитлера), нет, эта борьба идет внутри белой расы между «арийцами» и евреями, то есть между евреями и всеми остальными, теми, кто находится друг с другом в постоянной борьбе, однако против евреев выступает единым фронтом. Ибо здесь речь идет не о жизненном пространстве, но – буквально – о жизни, это война на уничтожение. «Еврей» – враг всего живущего: «Его конечная цель – денационализация, бастардизация других народов, понижение расового уровня высших рас и покорение этой расовой кашицы путем уничтожения национальной интеллигенции и замены ее представителями собственного народа». И не только это: «Если еврей с помощью своего марксистского лжеучения одержит победу над народами нашего мира, тогда его корона станет погребальным венком для всего человечества, и наша планета вновь, как миллионы лет назад, будет безлюдно лететь сквозь эфир». Итак, евреи хотят уничтожить не только «национальную интеллигенцию», но и вообще все человечество. Если дело обстоит так, то все человечество просто вынуждено объединиться, чтобы уничтожить евреев; Гитлер и в самом деле воспринимал себя как истребителя евреев, не специфически немецким политиком, но борцом за дело всего человечества: «Обороняясь от евреев, я борюсь за дело Господа!» В своем политическом завещании он называет «международное еврейство» «всемирным отравителем всех народов», а его последняя диктовка Борману 2 апреля 1945 года заканчивается словами: «Национал-социализм заслужил вечную благодарность уже хотя бы тем, что я уничтожил евреев в Германии и Центральной Европе». Гитлер выставляет себя интернационалистом и прямо-таки благодетелем человечества.

Сейчас мы не занимаемся критикой этой теории (как бы ни было тяжело оставлять этот человеконенавистнический бред вне критики), мы просто эту теорию пересказываем. Но даже простой, некритический ее пересказ вынуждает поставить по меньшей мере три вопроса.

Первый вопрос: кто такие евреи, по мнению Гитлера, – религиозная общность, народ или раса?

Второй вопрос: что же евреи такое делают, отчего они, по мнению Гитлера, столь опасны для других народов и заслуживают такой страшной участи?

Третий вопрос: как согласуется гитлеровское учение о вечной борьбе евреев со всеми остальными народами с его же учением о такой же вечной, но угодной Богу или природе борьбе всех остальных народов друг с другом?

Гитлер изо всех сил пытался ответить на эти вопросы, и, конечно, все его ответы были довольно путаными и надуманными; здесь-то и становятся заметны весьма обтрепанные края его политической теории.

Что до первого вопроса, для Гитлера было ясно одно: евреи не религиозная общность. Он повторял это неустанно, не заботясь о каких-либо обоснованиях, хотя обоснование требовалось. Существование иудаизма, благодаря которому евреи за две тысячи лет рассеяния остались евреями, очевидно. Хорошо, допустим, для Гитлера евреи не религиозная общность. Но раса они или народ – на это у Гитлера внятного ответа не найдешь. Чаще всего он говорит о еврейской расе, причем в двух смыслах – оценочном («плохая раса») и нейтральном («другая раса»). Однако во второй своей книге[98], где мы находим куда более тщательно разработанную теорию антисемитизма, он называет евреев, что значительно точнее, народом, которому приписывает то же, что и другим: «Евреи так же, как любой народ, в своей человеческой деятельности руководствуются желанием самосохранения». Правда, он добавляет: «Однако формы борьбы за существование отличаются у арийских народов и евреев настолько же, насколько отличаются их природные задатки».

Потому что евреи – и тут мы подходим к ответу Гитлера на второй вопрос – по самой природе своей интернациональны и потому не способны к государственному строительству. «Еврейское» и «интернациональное» для Гитлера – синонимы; все, что интернационально, «пропитано еврейским духом». В связи с этим Гитлер внезапно говорит даже о еврейском государстве: «У еврейского государства никогда не было территориальных границ, оно повсеместно и не ограничено в пространстве, но ограничено самой еврейской расой». И поэтому – вот он ответ на второй вопрос – «еврейское государство», интернациональное «мировое еврейство» – враг всех остальных государств, с которыми оно безжалостно борется всеми возможными средствами: во внешней политике с помощью пацифизма и интернационализма, во внутренней политике с помощью парламентаризма и демократии. Эти средства для ослабления и разрушения государств изобретены евреями, которые готовы на все, чтобы помешать арийским народам вести прекрасную борьбу за жизненное пространство (в которой евреи коварнейшим образом участия не принимают) и тем самым обеспечить себе губительное для человечества мировое господство.

А вот и ответ Гитлера на третий вопрос. Почему все народы должны объединиться против евреев, притом что они и так постоянно заняты борьбой друг с другом за жизненное пространство? Ответ: именно ради дальнейшей беспрепятственной борьбы за жизненное пространство народы и должны объединиться против евреев. Евреи – злостные нарушители правил этой прекрасной игры; своим интернационализмом и пацифизмом, своим (интернациональным) капитализмом и (столь же интернациональным) коммунизмом они отвлекают «арийские» народы от их главного дела, и поэтому евреи должны быть «удалены», абсолютно «удалены» не только из Германии, но вообще из мироздания; не так, как «удаляют» мебель, переставляя ее в другую комнату, но так, как удаляют пятно, стирая, уничтожая его. Евреям нельзя оставлять никакого выхода. Если они отрекутся от своей религии, это ничего не значит, потому что они не религиозная общность, а раса. Если они попытаются избавиться от своей расы, смешиваясь с другими расами, то это еще хуже, потому что тем самым они ухудшат кровь «арийской» расы и сделают тот или иной народ неспособным к необходимой борьбе за существование. Если же они захотят раствориться в том или другом народе и стать немецкими, французскими, английскими и прочими патриотами, то хуже этого ничего и быть не может, потому что тем самым им удастся «столкнуть народы в смертоубийственных войнах (позвольте, но разве борьба и войны не то, для чего народы, согласно Гитлеру, предназначены? – С. Х.) и на этом пути с помощью денег и пропаганды добиться мирового господства». В общем, становится понятно: для Гитлера, что бы ни делали евреи, они всегда виноваты – уничтожить их следует в любом случае.

Вторая, антисемитская, теория Гитлера вполне самостоятельна. Более того, она плохо согласуется с первой, националистической. Вместе они образуют то, что можно назвать гитлеризмом, – здание политической мысли «программатика» Гитлера, в известном смысле его дополнение к марксизму.

С марксизмом гитлеризм роднит одна очень важная черта: претензия на то, чтобы объяснить всю мировую историю, исходя из одного пункта: «История всех до сих пор существовавших обществ – история классовой борьбы», – написано в «Манифесте коммунистической партии». Странное соответствие этому находим у Гитлера: «Все всемирно-исторические события суть проявления воли к самосохранению рас». Такие утверждения обладают огромной суггестивной силой. У того, кто их читает, будто глаза открываются: запутанное становится простым, трудное – легким. Они дают тому, кто их принимает на веру, приятное чувство просвещенности и точного знания, но, кроме того, они вызывают бешеную нетерпимость к тем, кто их не принял, поскольку подтекст у такого рода утверждений один: «…а все остальное – чушь». Удивительную и малоприятную смесь заносчивого невежества и нетерпимости можно встретить и среди убежденных гитлеровцев, и среди убежденных марксистов.

Конечно, это глубочайшее заблуждение, будто «вся история» – что-то одно. История – это древний лес, и ни одна тропинка, протоптанная в нем человеком, ему не равна. В истории, разумеется, есть классовая борьба и борьба рас, а кроме того (и гораздо чаще), борьба между государствами, народами, религиями, идеологиями, династиями, партиями и так далее и тому подобное. Не существует ни одной мыслимой человеческой общности, которая по тем или иным причинам не могла бы конфликтовать и когда-либо не конфликтовала с другой человеческой общностью.

Но история – и это второе заблуждение, присущее подобным диктаторским, безапелляционным суждениям, – состоит не только из борьбы. У народов, как и у классов, если уж говорить только о них, в истории было гораздо больше мирных периодов, чем войн. И средства, с помощью которых поддерживается мир, по меньшей мере так же интересны и так же достойны исследовательского внимания, как и причины, по которым вспыхивают войны.

Одним из этих средств является государство. Симптоматично, что в гитлеровской политической систематике государство играет самую подчиненную роль. В совершенно другой ситуации, говоря о гитлеровских успехах, мы уже столкнулись с удивительным фактом, а именно: Гитлер не был государственным деятелем. Он умудрился еще до войны разрушить остатки немецкой государственности и заменил их хаосом «государств в государстве». Теперь мы обнаруживаем в гитлеровском ментальном мире теоретические основы этой абсолютно ошибочной стратегии. Гитлер не интересовался государством, ничего не понимал в государстве и ни во что его не ставил. Речь для него шла только о народах и расах, не о государстве. Государство служило ему лишь «средством для достижения целей», причем, говоря коротко, военных целей. В подготовке войны с 1933 по 1939 год Гитлер не допустил ни одной ошибки, но то, что он в результате соорудил из доставшегося ему наследства Веймарской республики, было военной машиной, а никак не государством. И за это он должен был поплатиться.

Потому что государство не ограничивается военной машиной, государство ею разве что располагает, более того, государство – это не только политически организованная нация. Идее национального государства не более двухсот лет. Большинство исторических государств включали в себя или включают множество народов, как великие империи древности или как современный Советский Союз; порой государства охватывают только часть народа, как античные города-государства или как современные ГДР и ФРГ. Из-за этого они не перестают быть государствами, из-за этого они не перестают быть необходимыми. Идея государства много старше, чем национальная идея; и государства существуют в первую очередь не для ведения войны, но, напротив, для обеспечения и сохранения внешнего и внутреннего мира, не важно, гомогенны они в национальном смысле или нет. Государство – это система порядка. Война между государствами в неменьшей степени, чем гражданская война, является нарушением порядка, чрезвычайной ситуацией и государственным бедствием. Для того чтобы быть готовым к таким чрезвычайным ситуациям и бедствиям, у государства есть монополия на власть и насилие, у него есть армия и полиция. Эти средства нужны государству, чтобы выдержать подобные испытания, но отнюдь не для того, чтобы завоевывать для своего народа жизненное пространство за счет других народов, вести войны за улучшение расы или завоевывать мировое господство.

Обо всем этом Гитлер не имел ни малейшего представления, вернее он и знать обо всем этом не хотел. Волюнтаристские черты в гитлеровском мировоззрении невозможно недооценить: он видел мир таким, каким он хотел его видеть. Мир несовершенен, полон вражды, бедствий и боли, а государства в этом мире не свободны от подозрительности, страха, ненависти, войн. Как же все это верно! И как правы те, кто на этот счет не обманывается. Пока Гитлер говорит об этом – он прав. Но ведь он говорит об этом не с печальной, мужественной серьезностью, смотря правде в глаза, как Лютер – о первородном грехе, как Бисмарк – об изъянах земной жизни. Нет, срывающимся от волнения голосом он вслед за Ницше славит то, что заслуживает сожаления и стыда. Для Гитлера чрезвычайная ситуация – норма, и потому государства существуют для войн, их подготовки и ведения. Но это заблуждение. Мир не таков. Даже мир государств. В мире, таком, какой он есть, войны всегда ведутся ради мира, не только оборонительные, но и наступательные, если они вообще имеют какой-то смысл. Любая война заканчивается мирным договором и новым состоянием мира, которое, как правило, длится дольше, чем предшествующее ему состояние войны. Если в войне определен победитель, должен быть заключен мир, в противном случае война обессмысливается. То, что Гитлер этого не понимал – не хотел этого понимать, – привело его, как мы увидим в следующей главе, к одной из самых роковых ошибок.

В гитлеровском миропонимании все войны завоевательные. И всегда ведутся с целью порабощения (или уничтожения) побежденных, а в конечном счете – с целью мирового господства. Еще одно заблуждение. Войн за жизненное пространство (по крайней мере, до Гитлера) в Европе не было со времен Великого переселения народов, то есть почти полторы тысячи лет. Европа была заселена, народы давно стали оседлыми. Даже если при заключении мира та или иная провинция меняла свою государственную принадлежность или даже целое государство бывало поделено своими соседями, как Польша, его народ оставался жить там, где жил. Жизненное пространство не завоевывалось и не терялось, за жизненное пространство никто в Европе не воевал. Эту войну спустя полторы тысячи лет вернул в европейскую историю сам Гитлер, и это жестоко аукнулось Германии. Изгнание немцев из их прежних восточных земель было в точности тем, что Гитлер постоянно провозглашал единственным смыслом войны и что уже начал осуществлять в захваченной Польше.

Сама концепция «жизненного пространства» абсолютно ошибочна еще и по другой причине. В XX веке бессмысленно воевать за жизненное пространство. Когда Гитлер впрямую связывал благосостояние и силу народа с заселенной им территорией, когда проповедовал и проводил свою «демографическую политику», он забывал или вытеснял из памяти промышленную революцию. Благосостояние и сила государства со времен промышленной революции не зависят больше от величины территории, но только от уровня технологического развития. Для этого развития величина территории совершенно безразлична.

Для этого развития избыток «жизненного пространства», то есть огромная территория с малым количеством населения, скорее тормоз, с чем, к примеру, хорошо знаком Советский Союз: этому государству никак не удается технологически развить огромную, богатую сырьем, но малозаселенную Сибирь. Во всяком случае, бросается в глаза то, что большое количество слабых и бедных государств современного мира территориально огромны, тогда как немалое количество богатых и сильных территориально весьма небольших размеров. Гитлер, умевший мыслить весьма современно в других областях – например, в военной технологии или в массовой автомобилизации страны, – со своей теорией жизненного пространства рассуждал как человек доиндустриальной эпохи.

Но как раз это гитлеровское заблуждение оказалось самым живучим. Потому что ностальгия по доиндустриальной эпохе, пугливое раздражение «бесчеловечным» машинным миром, в который мы в течение двухсот лет врастаем все с большей скоростью, были широко распространены не только во времена Гитлера – они и сейчас достаточно сильны. Они делали гитлеровские рассуждения о жизненном пространстве весьма убедительными для многих его современников – достаточно взглянуть на карту: разве не кажется, что территория Германии слишком мала для ее силы и численности народонаселения? Если Германия в самом деле хочет снова стать сельскохозяйственной, крестьянской страной – о чем, кстати, Гитлер вслед за Моргентау[99] часто и думал, и говорил, – то ей действительно необходимо жизненное пространство; в противном случае оно ей совершенно ни к чему.

Да и мысль о том, что войны в XX веке в конечном счете ведутся ради мирового господства, старее, чем Гитлер, и пережила его. Незадолго до Первой мировой войны Курт Рицлер[100], высокообразованный человек, советник рейхсканцлера Бетмана-Гольвега[101], писал: «Согласно идее истории, каждый народ жаждет без конца расти, распространяться, властвовать и подчинять другие народы, жаждет все крепче объединяться и включать в себя окружающий мир, достигать в этом все большего совершенства до той поры, пока все ему подвластное не станет чем-то органическим, соприродным ему»[102]. Это чистый Гитлер, разве что помягче, поцивилизованнее. Но это – ошибка. Далеко не у каждого народа есть такие цели. Или, к примеру, шведы и швейцарцы – не народы? Ни про одну из великих европейских держав эпохи колониальных империй нельзя сказать, что она сама по себе стремилась к мировому господству. Слишком глубоко сидел в политиках того времени столетний исторический опыт: друг друга им устранить невозможно; любая попытка к единоличному доминированию хотя бы в Европе неизбежно приведет к созданию коалиции, результатом которой будет столь же неизбежный провал этой попытки.

Точно так же и пангерманисты вильгельмовской Германии, грезившие о «мировой империи», мечтали только о том, чтобы германская «мировая империя» стояла рядом и наравне с другими такими же «мировыми империями». При этом они имели в виду обширнейшие немецкие колонии в Азии и Африке с опорой, разумеется, на доминирующее положение Германии на Европейском континенте, но отнюдь не о завоевании мира и не о мировом господстве в прямом смысле этих слов.

Гитлер, напротив, когда говорил о мировом господстве, имел в виду именно мировое господство в прямом смысле этого слова, даже если он и рассчитывал при своей жизни завоевать лишь всею Европу и Россию (колонии Гитлера мало интересовали). Но великогерманский рейх, который он надеялся создать в завоеванной Европе, рейх, народы которого будут переплавлены и перемещены в полном согласии с гитлеровской расовой иерархией, должен был стать трамплином именно для мирового господства.

Разумеется, наш ставший маленьким благодаря новейшим технологиям, страшащийся средств массового уничтожения мир жаждет единства, и потому мысль о мировом господстве – объединении мира или всемирном правительстве, ведь все это очень близко к мировому господству, – вновь стоит на повестке дня XX века. Заблуждение Гитлера было не в этой мысли самой по себе. Его заблуждение состояло в том, что в германском рейхе он увидел реального кандидата на роль объединителя мира. Вне всякого сомнения, Германия его времени была великой державой; в Европе – сильнейшей, но не более чем великой державой между другими великими державами ее попытка достичь доминирования в Европе и стать мировой державой один раз уже провалилась. Только в том случае, если бы удалось объединение Европы, – а его невозможно было достичь завоевательными войнами, – у этой Европы, в которой Германия растворилась бы, подобно другим европейским государствам, был бы серьезный шанс выдержать конкуренцию в борьбе за мировое господство. Но объединение Европы – да это же еврейский интернационализм! Гитлер надеялся объединить Европу силами националистической Великой Германией с помощью расовой политики и антисемитизма. Примитивное заблуждение! Для биологического обновления Германии путем расовой селекции (если отвлечься от других аспектов проблемы) требовалось несколько поколений; а Гитлер надеялся достичь всех своих целей при своей жизни. Что же касается его антисемитизма, то Гитлер в этом случае заблуждался не только относительно евреев, но и относительно антисемитов.

Он действительно верил – и это доказывается не только его официальными, печатными, публичными заявлениями, но и интимными, устными признаниями во время войны, – что благодаря своему антисемитизму сможет сделать «немецкое дело» делом всего человечества. Он делал ставку на то, что во всем мире есть антисемиты. Он забывал о том, что такого истребительного антисемитизма во всем мире нигде не было, за исключением разве что Восточной Европы, откуда он и пришел к Гитлеру, да и там причиной этого отвратительного явления были не фантазии о еврейском мировом заговоре с целью порабощения и уничтожения «арийского» человечества, а тот простой факт, что в Восточной Европе евреи жили компактной массой в гетто или в местечках и воспринимались украинцами, поляками и литовцами как чужаки. В западной части континента этого не было и, соответственно, нигде в Европе антисемиты не ставили перед собой целью уничтожение или «удаление» евреев.

По большей части антисемитизм был там, где он был, религиозным антисемитизмом, антииудаизмом. В особенности боролась с евреями и другими иноверцами католическая церковь – до Второго Ватиканского собора[103]. Но целью религиозного антисемитизма было вовсе не уничтожение евреев, а их обращение; если еврей крестился, у религиозного антисемита не было к нему никаких претензий.

Кроме того, особенно в сельских местностях существовал социальный антисемитизм: здесь ненавидели евреев как людей денег, ростовщиков, заимодавцев. До эмансипации единственные занятия, разрешенные евреям, были торговля и финансовые операции. Как ни парадоксально это звучит, но социальный антисемитизм как раз и был нацелен на эмансипацию евреев. Как только у евреев помимо торговой и финансовой появились другие социальные функции, этот род антисемитизма стал исчезать: к примеру, еврейский врач был всегда высоко ценим, впрочем, и в прежние времена тоже.

Наконец, был и новый, появившийся уже после эмансипации евреев антисемитизм. Его можно назвать антисемитизмом конкуренции. Со времен эмансипации, то есть с середины XIX века, частью благодаря своим способностям, частью благодаря взаимовыручке евреи очень быстро заняли ведущие позиции во многих областях, в основном культурных, но также и в медицине, адвокатуре, прессе, индустрии, финансах, науке и политике. Они выказали себя если не как соль земли, то уж точно как соль в супе. Во многих странах евреи образовали род элиты – в Веймарской республике, особенно в Берлине, евреи стали второй аристократией; этим они вызвали не только заслуженное восхищение, но, конечно, и зависть, и отторжение. Однако тот, кто становился антисемитом по таким причинам, хотел бы, разумеется, утереть евреям носы и немножечко их приструнить. Но уничтожать? Упаси бог! Гитлер своими человеконенавистническими антиеврейскими фобиями даже у многих антисемитов поначалу, покуда он неистовствовал в речах, вызывал лишь молчаливое недоумение, а позднее, когда он приступил к делу, в основном – отвращение и ужас. Только записные антисемиты в весьма малой, хотя и самой людоедской, самой активной своей части разделяли гитлеровский антиеврейский бред. К короткой его критике мы сейчас и приступим. Короткой, потому что достаточно просто пересказать бред, чтобы было ясно – это бред.

Гитлер часто повторял, что евреи не религиозная общность, однако каждый может увидеть, что это не совсем так или совсем не так. Иудаизм неколебимой, великой скалой высится на глазах у всего мира: первая и до сих пор самая последовательная и самая чистая монотеистическая религия; религия, решившаяся помыслить и пронести незамутненной через века грандиозную и пугающую мысль об одном, безымянном, непостижимом Боге. Более того, это единственная религия, которая оказалась в состоянии на протяжении девятнадцати веков сохранить рассеянную по всему миру, непрерывно преследуемую и унижаемую общину верующих. Гитлер этого не видел. Он действительно этого не видел. Потому что, несмотря на его привычные риторические призывы к «Провидению» или «Всемогущему», он был не просто не религиозен – он был напрочь лишен того духовного органа, который у других людей отвечает за религиозное чувство. Его политика по отношению к христианским церквям демонстрирует этот его душевный изъян достаточно ярко.

А вот расой-то как раз евреи и не являются, даже если применять слово «раса» к разным народам и народностям белой расы. Сегодняшний Израиль, к примеру, мультирасовое государство, в чем может убедиться любой, побывавший в этой стране; и понятно, почему мультирасовое: иудаизм в свое время был довольно успешной миссионерской, прозелитической религией. Представители разных народов и племен поздней Римской империи становились иудеями едва ли не в таком же количестве, как и христианами; иудаизм и христианство в течение столетий конкурировали на ниве миссионерства. Есть даже иудеи, хотя их не так и много, принадлежащие к черной и желтой расе. Артур Кёстлер[104] недавно достаточно убедительно доказал, что как раз восточноевропейские евреи, на которых пришелся самый тяжелый гитлеровский удар, в огромной своей массе, вероятно, даже и не семиты, но потомки хазар, тюркского народа, первоначально жившего на Волге и на Кавказе. В Средние века хазары приняли иудаизм, а потом рассеялись западнее и северо-западнее своей первоначальной территории. (Так что даже термин «антисемитизм» неточен, но мы применяем его, раз уж он прижился.)

Можно ли назвать евреев народом, нацией? Об этом стоит порассуждать. Вне всякого сомнения, у евреев отсутствует самый надежный признак народа: общий язык. Английские евреи говорят по-английски, французские по-французски и так далее[105]. Да, кроме того, со времени предоставления им равных прав с гражданами соответствующих стран евреи, как правило, становились настоящими патриотами этих стран, порой, как в Германии до Гитлера, сверхпатриотами. Конечно, нельзя не учитывать чувство общей еврейской солидарности поверх всех границ, сегодня оно ярче всего выражается в общееврейской поддержке государства Израиль, но, право же, эта солидарность вполне объяснима: религия служит связующим веществом для народов, у которых долгое время не было государственности. Католицизм поляков и ирландцев помимо религиозных имеет и очень сильные национальные компоненты. У евреев, намного дольше, чем поляки и ирландцы, не имевших собственного государства, эта народообразующая сила религии куда сильнее. Что-то вроде этой связующей силы религии (плюс опыт многовековых преследований) присуще даже нерелигиозным евреям. Этот феномен можно наблюдать и у других конфессий. Бывший протестант и бывший католик едва ли меньше отличаются друг от друга в мировосприятии и в способе мышления, чем верующий протестант от верующего католика. Их духовный облик предопределен религией их отцов и прадедов на несколько поколений вперед. Влияние такой мощной религии, как иудаизм, может иногда сохраняться и намного дольше.

Но все это совсем не причины для того, чтобы становиться антисемитом и уж тем более преследовать евреев убийственной ненавистью и жаждой уничтожения, подобно Гитлеру. Эту специфическую гитлеровскую юдофобию можно рассматривать только как клинический феномен, потому что все гитлеровские обоснования этой ненависти вроде общееврейского заговора ради уничтожения «арийцев» – не просто заблуждения, но параноидальный бред. Не исключено, что это была фантастическая, бредовая рационализация маниакального, болезненного желания убивать, уничтожать, рушить. Во всяком случае, никакими фактами зловещий общееврейский заговор не подтверждается. «Мировое еврейство» не просто не имело тех мрачных планов, которые приписывал ему Гитлер, – у него в принципе не было общих целей. Как раз во времена Гитлера оно было так раздроблено и так разнонаправлено во всех своих тенденциях, как никогда за всю трехтысячелетнюю историю евреев: евреи разрывались между традиционной религиозностью и современной секуляризацией, между ассимиляцией и сионизмом, между национализмом и интернационализмом – не говоря уже о том, что со времен гражданской эмансипации евреев все великие расколы и трещины современного мира прошли и через них, интегрированных в этот мир, совершенно по-другому, чем прежде. В силу ассимиляции, крещения и смешанных браков бо́льшая часть европейских евреев уже не меньше полувека была готова потерять свою идентичность и раствориться в своих отечествах; нигде, кстати, этот процесс не шел так интенсивно, как в Германии. Конечно, у некоторых евреев это вызывало ожесточенное сопротивление. Но в целом то «еврейство», которое Гитлер изображал мощным и дьявольски изощренным сообществом заговорщиков, на самом деле переживало глубокий кризис, было ослаблено, как никогда прежде, именно в тот момент, когда по нему был нанесен чудовищный удар. Они шли, как агнцы на заклание, и Гитлер, изображавший из себя драконоборца, в действительности убивал беззащитных.

Ошибки

Две трудности встают перед тем, кто берется исследовать ошибки Гитлера. Первая – та, о которой мы говорили, когда начинали говорить о гитлеровских заблуждениях. Отрицание всего, о чем Гитлер думал, только потому, что так думал Гитлер, сродни отрицанию всего, что Гитлер делал, только потому, что это делал Гитлер. Подобное отрицание вполне понятно, но это вряд ли поможет беспристрастному анализу и выработке суждений.

Другая трудность заключается в господствующей сегодня тенденции по возможности приблизить историю к точным наукам. То есть отыскивать закономерности, прежде всего в экономическом и социальном развитии, преуменьшать роль политического элемента в истории, личного элемента в политике и, соответственно, личности, «великого человека» в истории. Гитлер в эту тенденцию, естественно, не вписывается, и ее приверженец сочтет недостойной для серьезного историка задачу выяснять, что́ один человек, целых пятнадцать лет действовавший в политике, сделал правильно, а что́ неправильно, и при этом еще исследовать его индивидуальные черты, да к тому же если это столь непривлекательная личность, как Гитлер. Уж слишком это старомодно!

Однако стоит заметить: как раз феномен Гитлера – как, впрочем, и феномен Ленина или Мао – доказывает, что современная историография находится на ложном пути. С той только разницей, что они оказали непосредственное влияние лишь на историю своих стран, тогда как Гитлер толкнул весь мир в совершенно новом направлении – разумеется, не в том, в каком он хотел; это и делает его случай таким сложным и таким интересным.

Для серьезного историка невозможно утверждать, будто без Гитлера история XX века была бы такой, какой она была. Конечно, нельзя со стопроцентной уверенностью сказать, что без Гитлера Вторая мировая война вовсе не началась бы; но совершенно очевидно, что без Гитлера она, если бы и началась, была бы совсем другой – вполне возможно, с другими альянсами, фронтами и результатами. Сегодняшний мир, нравится нам это или нет, – результат деятельности Гитлера. Без Гитлера не было бы разделения Германии и Европы. Без Гитлера американцы и русские не оказались бы в Берлине. Без Гитлера не было бы государства Израиль. Без Гитлера не было бы деколонизации – по крайней мере, такой быстрой и катастрофической; не было бы азиатского, арабского и африканского освобождения и не было бы такого понижения статуса Европы. Вернее сказать, всего этого не было бы без ошибок и поражения Гитлера. Потому что хотел он совсем другого.

Нужно очень долго вглядываться в даль истории – наверное, до Александра Македонского, – чтобы найти человека, за короткое время изменившего мир столь радикально и бесповоротно, как это сделал Гитлер. Но вот кого не найти во всей мировой истории, так это человека, который, подобно Гитлеру, приложил бы столько усилий, для того чтобы достичь результата прямо противоположного тому, которого он хотел достичь.

Гитлер хотел германского доминирования в Европе и германского господства над Россией – и это при сохранении европейских владений в Африке и большей части Азии с Океанией. Пирамида власти, в основании которой – старые европейские заморские колонии и новая немецкая колония Россия; средняя часть – подчиненные Германии европейские страны, сателлиты, формально независимые союзники; вершина – Германия. Эта гигантская властная структура, подчиненная Германии, должна была позднее (по мысли Гитлера) вступить в бой (и с немалыми шансами на успех) за мировое господство с Америкой и Японией.

А достиг Гитлер господства Америки в Западной Европе и России в Восточной; разделения Германии и распада всех европейских колониальных империй – возникновения мира с двумя полюсами власти, в котором бывшие европейские колонии внезапно стали наслаждаться независимостью и своего рода «свободой дураков», тогда как Европа оказалась в подчинении у двух сверхдержав. Причем Германии, потерявшей государственность, загнанной в подвал, понадобились десятилетия, чтобы, будучи оккупированной и разделенной, выбраться наверх и вернуться в качестве вынужденного союзника Америки и России в Европу, застывшую в точно такой же ситуации.

Другими словами, Гитлер ничего не добился, а только добил – правда, со всей чудовищной мощью. Едва ли найдется какой-нибудь другой «великий человек» в известной нам истории, который промахнулся бы с такой внушающей удивление силой. Огромное влияние, которое он оказал на всю историю XX века, неоспоримо, как неоспоримо и то, что дважды, осенью 1938 года и летом 1940-го, он был в двух шагах от своей цели. Так что это вовсе не праздная игра, но серьезный исторический подход – выявление ошибок, в силу которых Гитлер дважды уже почти достигнутое превращал в свою противоположность, в безвозвратно утерянное. И вовсе не из нездорового любопытства стоит всмотреться в связи с этим в особенности характера Гитлера: ведь ошибки, которые он совершал, коренились в его собственных пороках и комплексах.

Частью они вырастали и из его заблуждений. По крайней мере, одна ошибка – наипервейшая, которая проявилась уже в 1933 году, – предопределила роковую зависимость политика Гитлера от «программатика» Гитлера.

Мы уже показали, что в гитлеровской теории мировой истории зафиксированы два совершенно разных процесса. С одной стороны, вечная борьба народов – белых народов, другие расы Гитлер в расчет не брал – за жизненное пространство, господство и подчинение, за мировое господство для одного-единственного народа в качестве победного приза; с другой стороны, совместная борьба всех белых народов против евреев. В соответствии с этим политик Гитлер с самого начала преследовал две разные цели: с одной стороны, господство Германии над Европой; с другой стороны, «удаление» евреев, под чем понималось попросту их физическое уничтожение. Одна цель не совпадала с другой; оба намерения мешали друг другу.

В политике преследовать две цели одновременно – ошибка. Тем более если одна из целей так далека, что достигнуть ее можно только концентрацией всех сил и при немалой удаче. На попытке покорить Европу ломался до сих пор едва ли не каждый политик, ее предпринимавший, – Карл V и Филипп II, Людовик XIV и Наполеон. Впрочем, это вовсе не основание считать каждую новую попытку такого рода априори безнадежной; Германия в XX веке могла преуспеть в том, что не удалось Испании в XVI и Франции в XVII и XIX веках. Однако как раз это и было достаточным основанием не усугублять предсказуемое мощное сопротивление, непосредственно связанное с делом завоевания Европы, сопротивлением, никак с этим делом не связанным. Но тот, кто захотел завоевать Европу в середине XX века, не только не рассеял врагов в самой Европе, но прибавил к ним влиятельных врагов во всем мире (и в собственной стране). Это была ошибка, особенно если учесть, что эти враги прежде были лучшими друзьями. Это были евреи, из которых Гитлер сделал врагов Германии.

В данном случае совершенно не важно, как оценивать масштабы влияния евреев на политику самых разных стран. Гитлер, по-видимому, переоценивал силу и влияние «еврейства» – но и в этом случае у него было больше оснований заручиться поддержкой столь мощного союзника, а не толкать его во вражеский стан. Ведь до Гитлера еврейское влияние на политику во всем мире носило прогерманский характер, об этом много могли бы рассказать противники Германии в Первой мировой войне. В Америке евреи долго и успешно сопротивлялись вступлению США в войну на стороне Антанты. В России евреи сыграли решающую роль в революционизировании царской империи. Своим антисемитизмом Гитлер не просто без всякой нужды создал для Германии новых врагов: он создал врагов из друзей, он перенес груз, лежащий прежде на вражеской чаше весов, на немецкую чашу – а это двойная ошибка.

До сих пор недооценивается тот урон, который Гитлер с самого начала нанес себе своим антисемитизмом внутри самой Германии, хотя сперва антисемитизм проявлялся только в постоянных оскорблениях, диффамациях и дискриминации немецких евреев и еще не начал принимать своих окончательных кошмарных форм. Оскорбить – уже значит превратить друга во врага. А немецкие евреи в своей подавляющей массе – и до Гитлера, и трогательным образом в малой своей части после Гитлера, и несмотря на Гитлера – были влюблены в Германию.

Со времен эмансипации евреи стали хорошими патриотами во всех европейских странах. Но нигде этот еврейский патриотизм не принимал такие яркие, глубоко эмоциональные черты, как в Германии. Можно даже говорить о чем-то вроде романа между евреями и Германией, разыгравшемся за полстолетия до Гитлера (Йорг фон Утман в своей книге «О, мой двойник, о, бледный мой собрат!»[106] сделал первую попытку исследования этого своеобразного немецко-еврейского сродства). Конечно, при этом евреи были любящей стороной; немцы польщенно и несколько свысока позволяли своим еврейским соотечественникам быть в них влюбленными, но по возможности этой настойчивости сторонились. Так или иначе, но еврейско-немецкий роман дал изумительные плоды в культурной области; стоит вспомнить об издателе Самуэле Фишере[107] и его авторах или о режиссере Максе Рейнхардте[108] и его артистах. Немалая заслуга немецких евреев в том, что в первой трети XX века Германия стала обгонять Францию и Англию не только в искусстве, но в науке и экономике.

Со всем этим в 1933 году было покончено. Гитлер постарался сделать все, чтобы у многих и многих немецких евреев оскорбленная любовь превратилась в жгучую ненависть; а кроме многих и многих немецких евреев Гитлер сделал своими врагами и тех немцев – к сожалению, немногих, но далеко не самых худших, – кто остался верен своим еврейским друзьям. Бо́льшая часть тех, кто оказывал пассивное сопротивление, действовали так из-за людоедского антисемитизма нацистов. Насколько это тайное несоучастие меньшинства, никогда, заметим, не исчезавшего, ослабляло гитлеровский режим, разумеется, неизвестно. Понятно, что эмиграция всех, кто имел вес в немецкой литературе, мало заботила Гитлера. Репутационные издержки, которые несла гитлеровская Германия с самого своего начала, были слишком велики, чтобы эта потеря была для нее хоть сколько-нибудь значима. Гораздо весомее было кровопускание, которое гитлеровский антисемитизм учинил немецкой науке. Эмигрировали не только еврейские ученые во главе с Альбертом Эйнштейном. Все хоть сколько-нибудь значимые нееврейские ученые последовали за своими еврейскими коллегами или учителями[109]; а зарубежные ученые, которые раньше массово стремились в Германию, перестали сюда приезжать. До Гитлера мировой центр атомных исследований находился в Гёттингене; с 1933-го он, едва ли не полным составом, переместился в Америку. Небезосновательное и интересное предположение: без гитлеровского антисемитизма не Америка, а Германия первой получила бы атомную бомбу.

То, что Гитлер своим антисемитизмом с самого начала нанес непредсказуемый урон своему стремлению к власти, без сомнения, его первая серьезная ошибка – ошибка, которая недооценивается до сих пор. Конечно, должны были быть сделаны другие ошибки, чтобы чаша наконец переполнилась.

И все же, несмотря на то, что гитлеровский антисемитизм помешал германскому завоеванию Европы, факт остается фактом: дважды Гитлер очень близко подошел к этой цели – осенью 1938 года, когда с полного согласия Англии и Франции без единого выстрела установил германский протекторат над Восточной Европой, и летом 1940 года, когда после молниеносной победы над Францией и захвата других стран весь Европейский континент до границ с Россией лег к его ногам. Это вынуждает поставить вопрос: было ли господство Германии над Европой или доминирование в Европе в принципе несбыточной утопией, то есть было ли такое гитлеровское целеполагание с самого начала еще одной его ошибкой?

Сегодня на такой вопрос, если уж он возникает, без всяких сомнений отвечают утвердительно, даже и в нынешней ФРГ – в особенности молодые люди, которые смотрят на своих отцов и дедов как на сумасшедших, коль скоро они вообще могли ставить перед своей страной такую цель. Между тем стоит задуматься, почему их отцы и деды, то есть два поколения немцев, поколения Первой и Второй мировых войн, в большинстве своем считали эту цель и разумной, и достижимой, и вдохновлялись ею, и нередко за нее умирали.

Разумеется, это отнюдь не доказывает, что цель на самом деле была достижима или что за такую цель стоило погибать. Сегодня редко кто с этим согласится. Однако тот, кто найдет время, чтобы вглядеться в «моментальные снимки» Европы осени 1938 года и лета 1940-го и сравнить катастрофическое состояние послегитлеровской Европы с ее состоянием до Гитлера, задумается: не была ли Европа, коль скоро ей требовалось сохранить свое положение в мире, обречена на объединение? Могло ли это объединение в тридцатых годах пройти ненасильственно, не требовало ли оно – по крайней мере, на начальной стадии – доминирования в Европе некой сильнейшей державы? И не была ли такой державой Германия? Во всяком случае, не только немцы – два поколения немцев – в то время готовы были ответить на эти вопросы утвердительно. 1938 и 1940 годы показали, что многие европейцы – конечно, с оговорками и с оглядкой – тоже отвечали на эти вопросы утвердительно. А вот то, что случилось после 1945 года, как ни странно, доказывает: они были не так уж не правы. Или так: они, пожалуй, были бы правы, если бы имели тогда дело с другой Германией – не с Германией Гитлера.

Покоренная Гитлером Европа была кошмаром, каким была покоренная Гитлером Германия – с преследованием евреев и концлагерями, конституционным хаосом, уничтожением права и культурной провинциальностью. Однако за всем этим нельзя закрывать глаза вот на какой факт: старую европейскую систему равновесия в XX веке было уже не спасти. Первая мировая война и последовавшее за ней мирное урегулирование разрушили эту систему до основания, а слабые, нерешительные и неискренние попытки Англии и Франции в 1939 году восстановить европейское равновесие были погребены в 1940-м. Тест Второй мировой доказал: у Европы XX века был выбор только между германским и русско-американским доминированием. Без сомнения, американское доминирование было предпочтительнее германского с Гитлером во главе; даже советское доминирование было предпочтительнее, хотя найдутся люди, готовые это оспорить. С другой-то стороны, германское доминирование Европу объединило бы, а русско-американское ее раскололо. Объединенная Германией Европа смогла бы еще длительное время сохранять свои колонии в Азии и Африке; поделенная между Америкой и Россией Европа потеряла свои колонии моментально и катастрофично.

Тогда становится понятно, почему в 1938 году в Восточной Европе и в 1940-м, после победы над Францией, Гитлер встретил на всем континенте взаимопонимание и готовность к подчинению. И это несмотря на то, что тогда, конечно, не было сильного стремления к объединению Европы, которое могло бы, например, сравниться со стремлением к объединению немецких земель в середине XIX века. Это стремление проявилось только после 1945 года, когда уже ничего нельзя было поправить. Однако готовность смягчить насилие и из вынужденного подчинения извлечь нечто хорошее определенно была и в 1938-м, и в 1940-м. Здесь срабатывало, по крайней мере местами, некое смутное ощущение того, что Европе очень даже стоило бы объединиться, пусть и ценой германского (на первых порах) господства. Было еще живо воспоминание о том, как Пруссия Бисмарка, победившая Австро-Венгрию, в 1866 году объединила немецкие земли и впоследствии постепенно растворилась в объединенной Германии[110]. Разве нельзя было предположить, что победоносная Германия точно так же растворится в объединенной ею Европе и тем самым избавится от своих отвратительных черт? Разве не следовало ускорить этот процесс движением ему навстречу? Такие мысли и настроения были в 1940 году широко распространены во всех завоеванных европейских странах, в особенности – во Франции, как бы ни хотелось потом эти мысли и настроения отбросить и забыть, в особенности – во Франции. Если бы во главе Германии тогда стоял Бисмарк, а не Гитлер…

Но не будем предаваться мечтам. Во главе Германии тогда стоял Гитлер, и от Гитлера зависело – что бы ни говорила нам господствующая ныне социологическая школа историографии, – выйдет ли Европа из ситуации 1940 года объединенной и сильной, пусть и покоренной Германией, или такой, какой она и вышла в 1945-м. «Я был последним шансом Европы», – сказал Гитлер Борману в феврале 1945 года, и в некотором смысле он был прав. Только ему надо было добавить: «И я же ее этого шанса лишил». То, что Гитлер уничтожил этот шанс, было второй крупнейшей его ошибкой наряду с первой, антисемитизмом, осложнившим его европейскую политику. Для того чтобы понять, как и почему он уничтожил этот шанс, да еще дважды, придется вглядеться в его политику осени 1938-го и лета 1940 года. Сразу же бросается в глаза, что Гитлер дважды или не видел предложенного ему судьбой и историей шанса, или сознательно его игнорировал – двойное упущение, столь же тяжкое, как и более очевидные ошибки 1941 года, когда он напал на Россию, а позднее объявил войну Америке.

Но сперва немного фактов.

В марте 1938 года Гитлеру в результате аншлюса удалось сделать из германского рейха великогерманский; в сентябре того же года Англия и Франция в Мюнхене согласились на расширение этого рейха за счет населенных немцами приграничных областей Богемии и Моравии. Мюнхенское соглашение означало нечто большее, чем просто расчленение Чехословакии, напрасно рассчитывавшей на свой союз с Францией. Фактически он означал политическое отступление Франции и Англии из восточной части Европы и признание Восточной Европы вплоть до русской границы зоной германского влияния. Оставшаяся по Мюнхенскому соглашению часть независимой Чехословакии была теперь воском в гитлеровских руках. Польша и Венгрия, которых Гитлер привлек к грабежу чехословацких территорий, стали союзниками Германии, причем слабыми союзниками сильного государства[111]. Румыния и Югославия, столь тесно связанные с Германией экономически, что вполне можно было говорить об их экономической зависимости от рейха, вынуждены были подкрепить свою экономическую зависимость политически: их союзнические отношения с Францией после Мюнхена обесценились до нуля. Болгария и Турция, старые, еще со времен Первой мировой войны союзники немцев, вновь стали ориентироваться на Германию.

Итак, Гитлер осуществил свою первую юношескую мечту: великогерманский рейх, господствующий над всеми наследниками старой Австро-Венгрии, то есть всем пространством между Германией, Австрией и Россией, с полного на то согласия Англии и Франции. Причем Россия с недобрым подозрением, но абсолютно бессильно вынуждена была следить за фантастическим возрастанием враждебной мощи вдоль всей своей западной границы. Все, что теперь оставалось руководителям Германии, это организовать новую великогерманскую, восточноевропейскую империю, придать ей надлежащую форму, а ее народам дать время свыкнуться с новыми условиями существования. Войны для всего этого вовсе не требовалось, и то, что все это произошло без войны, как раз и было тем подразумеваемым условием, без которого Гитлеру не удалось бы получить согласие Англии и Франции на его великогерманский рейх. Ведь Франция и Англия хотели купить в Мюнхене «мир для нашего времени»[112], и если английский премьер-министр Чемберлен по возвращении из Мюнхена провозгласил эту цель достигнутой – провозгласил, как выяснилось, несколько преждевременно, – то только потому, что ему казалось: теперь Гитлеру предстоит долгая и сложная работа, а именно организация и консолидация огромного, гетерогенного восточноевропейского пространства, которое Чемберлен вместе со своим коллегой Даладье освободил для германского влияния. Эта работа требовала и такта, и тонкого политического чутья, но прежде всего, скажем так, искусства государственного строительства, а также – терпения.

Но как раз эти качества у Гитлера отсутствовали. Прежде мы уже сталкивались с недостатком созидательного дара у Гитлера, в особенности в том, что касается конструктивности государственного деятеля. Если он даже собственному, уже существующему государству не смог или не захотел придать сколько-нибудь приемлемый конституционный порядок, то что уж говорить о вновь создаваемом сообществе государств! Государственнической фантазии на это у Гитлера не было ни на йоту, более того, странно сказать, но судьба народов и стран, на которые он наложил руку, совершенно не интересовала его. Это были слуги, источники сырья и плацдармы для новых военных действий.

Ему не хватало терпения, которое просто необходимо, для того чтобы организовать новую империю – решение этой задачи может потребовать целой жизни. С 1925 года перед ним маячила другая, куда более грандиозная цель: завоевание и покорение России с предшествующим устранением Франции; а кроме того, он хотел, как мы это видели, воплотить все свои мечты еще при жизни. У него просто не было времени. В апреле 1939 года ему исполнилось пятьдесят, а мы помним уже процитированные нами слова: «Я хочу начать войну сейчас, а не тогда, когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят». Собственно говоря, он хотел начать войну уже в 1938-м – это его признание мы также цитировали в другой связи. Мюнхенское соглашение, которое и враги, и друзья Гитлера справедливо оценили как сказочный триумф, сам Гитлер воспринял как поражение: пакт был заключен помимо его воли, вне его расчетов, он был вынужден получить из рук Франции и Англии то, что собирался взять силой, из-за этого он терял время. В 1939 году он развязал войну, которая в 1938-м ускользнула от него: оккупацией и разделом беззащитной Чехословакии он разрушил основу Мюнхенского соглашения, а когда в ответ Англия и Франция заключили (или обновили) военные соглашения с Польшей, он разразился знаменитым: «Теперь – пора!» – и объявил войну Польше, чем спровоцировал Англию и Францию на объявление войны Германии.

Объявление войны – еще не война. К активным боевым действиям против Германии в 1939 году ни Франция, ни Англия не были готовы ни материально, ни психологически; они предоставили Гитлеру возможность вести войну против них. К войне против Франции Гитлер был подготовлен, но зато совершенно не был готов воевать с Англией. Уничтожение Франции в гитлеровских планах было всего лишь прелюдией, подготовкой к настоящей войне за жизненное пространство – против России. Потому-то, наверное, поход на Францию 1940 года стал самым большим его успехом.

Напротив, Англия в гитлеровских планах занимала либо союзную, либо благожелательно-нейтральную позицию. Подготовкой к вторжению в Англию или к войне в океане Гитлер никогда особенно не занимался. Он испугался импровизированного вторжения в Англию – учитывая превосходство Англии на море и в воздухе, правильно испугался. Воздушный террор оказался плохим средством принудить Англию к миру[113], скорее он сыграл прямо противоположную роль. Так летом 1940 года Гитлер взвалил на себя вынужденную войну с Англией – первый знак того, что вся его политика 1938–1939 годов была ошибочной.

Но зато он победил Францию, что окружило его ореолом непобедимости в глазах всей Европы, вслед за чем запад Европы от Нордкапа до Пиренеев лег к ногам Гитлера. Ему был предоставлен тот же шанс, что и после Мюнхенского соглашения: дать Европе, на этот раз всей, а не только Восточной, «новый порядок» во главе с Германией. Судьба не просто предлагала ему этот шанс, она настойчиво требовала этот шанс использовать, потому что теперь шла война, а победоносная война, если она не бессмысленна, должна завершиться мирным договором. Более того, сама Франция продемонстрировала готовность к миру, а некоторые ее правящие политики – готовность к союзническим отношениям. То, что они недвусмысленно предлагали, именовалось «сотрудничеством» (collaboration) – понятие, как известно, весьма растяжимое[114]. Если бы Гитлер захотел, то летом 1940 года он вполне мог бы заключить мир с Францией, и если бы этот мир был соответствующим образом преподнесен, то все малые европейские страны, которым еще предстояла война с Германией[115], захотели бы мира с ней. Мирный договор с Францией, а затем созванный вместе с Францией европейский мирный конгресс, из которого мог вырасти союз европейских государств или по крайней мере некое европейское экономическое и оборонительное сообщество, – все это стояло на повестке дня и было доступно любому германскому политику, окажись он в положении Гитлера летом 1940 года. Кроме всего прочего, это позволило бы психологически обезоружить Англию и свести на нет войну с ней. За что было бы сражаться Англии, если те страны, из-за которых она объявила Гитлеру войну, сами заключили бы союз с Германией? И что Англия могла бы сделать против объединенной Европы, да еще объединенной вокруг вооруженной до зубов Германии?

Примечательно, что эти возможности играли не последнюю роль в гитлеровских соображениях и планах в течение двенадцати месяцев с июня 1940 года по июнь 1941-го. Он взвешивал одну возможность за другой, чтобы с презрением их отбросить, ибо сама мысль о подобной политике была ему абсолютно чужда. После победоносного похода во Францию он предложил мир, но это предложение было сделано непобежденной Англии[116], а не побежденной Франции – абсолютно парадоксальное поведение, если вдуматься. Англия совсем недавно вступила в войну, только начала мобилизовать свои силы и резервы и могла это делать совершенно спокойно, поскольку флот и авиация надежно защищали ее от вторжения; ни одной причины, из-за которой она вступила в войну с Германией устранено не было, более того, множились причины, по которым ей следовало продолжать войну: оккупация Норвегии, Дании, Голландии, Бельгии и Люксембурга – с какой стати Англии было заключать мир? К миру готов побежденный, непобежденный готов продолжать войну.

Войны ведутся, чтобы благодаря победе принудить противника к заключению мира, а если шанс использовать готовность побежденного к миру презрительно упускается, то упускается и сама победа. Гитлер упустил свою победу над побежденной и готовой к миру Францией; вместо этого он предложил мир вовсе не побежденной и ни в коем случае не склонной к миру Англии, не сделав ей ни одной уступки ни в одном из спорных пунктов, которые привели к войне. Это была элементарная и непостижимая политическая ошибка. То, что вместе с упущенной победой над Францией Гитлер окончательно упустил шанс объединения Европы под эгидой Германии, катастрофически эту ошибку усугубляло. Интересно, что эта гигантская ошибка до сих пор практически не разобрана в обширной литературе о Гитлере.

Конечно, невозможно представить себе Гитлера великодушным победителем, как невозможно себе представить его прозорливым, терпеливым и мудрым миротворцем. В своей последней радиоречи 30 января 1945 года он сам назвал себя человеком, «который умеет только одно: бить, бить и бить», – характеристика, которую он полагал справедливым самовозвеличением, хотя в действительности это было самоуничижение, даже преувеличенное. Гитлер мог быть не только агрессивно жестоким, он бывал и терпеливо, выжидательно коварным. Но мудрость кромвелевского высказывания о том, что нельзя по-настоящему владеть тем, что взято одним только насилием, была куда как далека от него; миротворцем он не был, этот талант у него отсутствовал напрочь. Наверное, именно поэтому невероятный шанс, который Гитлер упустил летом 1940 года, ни в одном из трудов о Гитлере и Второй мировой войне всерьез не рассматривался. И наверное, именно поэтому стоит вглядеться в стоп-кадр лета 1940 года, коль скоро мы хотим увидеть все слабые и сильные стороны Адольфа Гитлера: нигде и никогда его сила и его слабость не были проявлены с такой зримой убедительностью, как в то лето.

Ведь Гитлер отверг шанс, которого сам добился. Вне всякого сомнения, в то лето он выказал себя образцом воли, энергии, работоспособности. Он смог задействовать все свои немалые политические таланты, прежде всего безошибочное чутье на скрытые слабые стороны противника, умение «хладнокровно» («eiskalt») использовать эти слабые стороны и «молниеносно» («blitzschnell») наносить удар. («Eiskalt» и «blitzschnell» – любимые выражения Гитлера). Помимо этого, в тот исторический миг он доказал, что наделен очень редкой комбинацией политического и военного талантов. Но у него полностью отсутствовала конструктивная фантазия государственного деятеля, способность построить нечто долговременное. По этой причине он и не мог заключить нормальный мирный договор, точно так же как прежде не мог дать своей стране нормальную действующую конституцию. (Ведь мирные договоры в межгосударственной жизни – все равно что конституция во внутригосударственной.) Ему мешали его боязнь завершенности и нетерпение; то и другое подкреплялось его манией величия и самовлюбленностью. Он совершенно искренно полагал, что никогда не ошибается и слепо доверял своей «интуиции», поэтому и не смог создать такие институции, которые ограничивали бы его действия. А поскольку он полагал себя незаменимым и всю свою политическую программу надеялся выполнить еще при жизни, он не мог вырастить что-нибудь, что требовало времени, и ничего не хотел оставлять своим наследникам. Абсолютно не заботился о тех, кто придет после него. (Симптоматично, что сама мысль о наследниках была ему неприятна.)

В известной мере это те изъяны характера и таланта Гитлера, которые и привели к тяжелым просчетам 1940 года. К тому же за роковые упущения этого лета ответственны ошибки мышления Гитлера-«программатика», о которых мы подробно писали в главе «Заблуждения».

Для Гитлера, как политического мыслителя, война была нормальным состоянием, мир – чрезвычайной ситуацией. Он видел, что очень часто мир можно использовать для подготовки к войне. Он не видел, что все войны ведутся для того, чтобы заключить мир. Победоносная война, а не достигнутый мир – вот что было для Гитлера конечной целью всякой политики. Он сам в течение шести лет, постоянно заявляя о стремлении к миру, готовил войну и теперь, когда она разразилась, вовсе не собирался быстро ее заканчивать. И случайно проговорился: если после победоносных войн против Польши и Франции он допустит наступление промежуточного мира, будет очень трудно поднять Германию на новую войну, на сей раз против СССР.

Еще и по другой причине мысль о мире с Францией была совершенно недоступна для Гитлера. В его политическом мышлении (как мы это увидели в предыдущей главе) победа сильного всегда предполагала «или уничтожение слабого, или безусловное его порабощение». Как раз в связи с Францией в «Моей борьбе» впервые появляется слово «уничтожение» как нечто само собой разумеющееся: «Вечная и до сих пор бесплодная борьба между нами и Францией станет осмысленной только в том случае, если для Германии уничтожение Франции станет всего лишь средством, для того чтобы предоставить нашему народу беспрепятственные возможности для продвижения и расширения своего жизненного пространства». В условиях 1940 года, когда Гитлер еще рассчитывал на мир с Англией, он не решился на ту политику уничтожения в отношении Франции, какую уже проводил в отношении Польши и через год стал проводить в отношении России. Но иной участи, кроме как уничтожения, Гитлер для Франции просто не видел, и потому сама мысль о примирительном, тем более союзническом договоре с Францией была для него запретна. Мысль об уничтожении Франции была не отброшена, а просто отложена – по меньшей мере этот вопрос остался открытым. Во всяком случае, Гитлер не собирался лишать себя этой возможности.

Странным образом здесь соединились две гитлеровские черты, на первый взгляд противоречащие друг другу: его боязнь завершенности и его программный догматизм, догматическая окостенелость. Две эти черты делали его до известной степени слепым, живущим в своем мире, далеком от реальности. Он столь же мало видел неожиданные, противоречащие его программе шансы, как и не предусмотренные его программой опасности. В этом отношении он очень отличался от Сталина, с которым Гитлера роднит весьма многое (прежде всего жестокость, каковой нам придется заняться в следующей главе). Сталин внимательнейшим образом всматривался в окружающую его и быстро меняющуюся реальность; Гитлер верил в то, что сможет сдвинуть горы.

Все это чрезвычайно ярко проявляется в период между июнем 1940 года и июнем 1941-го, когда Гитлер, сам того не зная, решил свою судьбу. Он достиг всего, чего можно было достигнуть, но он этого не видел. То, что мир в континентальной Европе, который срочно надо было заключать, наверняка истощил бы волю Англии к войне, его совершенно не интересовало. Вообще-то его и война с Англией не интересовала: он и не планировал эту войну, она просто не помещалась в гитлеровскую картину мира. То, что вслед за Англией к войне с Германией с угрожающей быстротой приближается Америка, Гитлер долгое время вообще в расчет не принимал. Он верил в американскую отсталость по части вооружения, сильно надеялся на раскол между сторонниками изоляции[117] и сторонниками интервенции, а в самом худшем случае верил в то, что Америку отвлечет от войны с Германией Япония. В его собственную программу внешнеполитических действий Америка не входила. Эта программа предусматривала прежде всего превентивную войну с Францией, благодаря которой у Германии будет защищенный тыл для великой войны, войны за жизненное пространство против России, – и тыл появился, несмотря на то что мир с Францией так и не был заключен. На эту войну Гитлер после некоторых колебаний все же решился, несмотря на то что, согласно его же программе, Англия в войне Германии против Советского Союза должна была стать не врагом, а союзником или благожелательно нейтральной державой; и несмотря на то что в противоречащей его программе войне с Англией Россия оказывалась необходима как разрывающий цепи экономической блокады поставщик сырья и продовольствия, покамест вполне лояльный по отношению к Германии. Второе соображение Гитлер отметал с ходу, поскольку по его расчетам завоеванная Россия стала бы куда более надежным поставщиком и сырья, и продовольствия, чем Россия благожелательно нейтральная; а что до самой Англии, то он убеждал себя, что Англия увидит полную бесперспективность войны, если отпадет ее надежда на Россию как на потенциального союзника, – он не принимал во внимание то обстоятельство, что Россия не давала Англии ни малейшего намека на возможность подобного союза и что Англия скорее рассчитывала на Америку как на потенциального союзника, чем на Россию.

Эти гитлеровские попытки рационализировать свое роковое решение не следует принимать всерьез. Нападение на Россию произошло не из-за войны с Англией, а несмотря на эту войну. Это нападение произошло не из-за разногласий с Россией, каковые обострились во второй половине 1940 года, но летом 1941-го были улажены[118], а потому что на гитлеровской воображаемой карте мира Россия всегда была немецким жизненным пространством и потому что, согласно гитлеровскому расписанию теперь, после победы над Францией, пришло время поставить на мировой сцене главный хит его завоевательного репертуара. Уже в июле 1940 года Гитлер дал понять своим генералам, чего следует ожидать в дальнейшем; 18 декабря 1940 года те же генералы услышали о решении, которое было осуществлено 22 июня 1941 года.

То, что неспровоцированное нападение на Россию было ошибкой – а в военном отношении единственной, решившей исход войны ошибкой, – сегодня очевидно всем. Большой вопрос: воспринималось ли это уже тогда как ошибка. В 1941 году Россия оказалась недооценена всеми – и американский, и британский генштабы не сомневались в скором ее военном поражении; Россия сама дала серьезный повод для таких оценок, показав свою слабость в зимней войне 1939 года с Финляндией. Внушительные победы начального периода войны, по-видимому, утвердили Гитлера в низкой оценке русской обороноспособности. Сегодня много спорят о том, смог бы он взять Москву, если бы у него был другой стратегический план. Но и в этом случае мало что изменилось бы.

Ведь даже с падением Москвы, при гигантских пространствах России и ее огромных человеческих резервах, война не окончилась бы в 1941 году, как не окончилась другая война в 1812-м. Да и как в принципе можно закончить войну с Россией при этих пространствах и резервах? Этот вопрос, как мы теперь знаем, странным образом совершенно не занимал Гитлера. Как и прежде в случае с Францией, он абсолютно не задумывался над тем, что будет после его победы. Его военный план предусматривал после падения Москвы выдвижение войск на линию Архангельск – Астрахань, то есть он был готов держать войска на гигантских просторах Восточного фронта – и это в условиях продолжающейся войны с Англией и угрозы войны со стороны Америки.

Уже тогда война против Англии и усмирение покоренного, но не замиренного Европейского континента сковывали одну четверть сухопутных войск, треть люфтваффе и весь флот вместе с оборонной промышленностью. Кроме того, у неоконченной войны на западе, в отличие от войны на востоке, были существенные ограничения по времени: Англия, в начале войны сильно отстававшая от Германии в вооружении и оснащении армии, год за годом наращивала свой военный потенциал, об Америке нечего и говорить: за два, максимум три года обе державы могли подготовиться к активным действиям на Европейском континенте. Вот причины, по которым ответственный государственный деятель никогда не решился бы на войну с Россией в 1941 году – войну, к которой никто его не принуждал. Однако Гитлер чувствовал ответственность только перед самим собой, а его интуиция неизменно твердила ему одно и то же в течение пятнадцати лет, с тех самых пор, как он сформулировал это в «Моей борьбе»: «Гигантская империя на востоке готова к гибели». Он столь слепо доверял своей интуиции, что не позаботился о снабжении немецкой армии зимней формой одежды. Настолько он был уверен в том, что поход, начавшийся 22 июня, победоносно завершится еще до наступления зимы. Вместо победы под Москвой немецкую армию ждала зима и первое серьезное поражение. В военном дневнике одного генштабиста записано: «Когда разразилась катастрофа зимы 1941/42, фюреру <…> стало ясно, что после этого кульминационного пункта <…> победы достичь уже невозможно». Запись от 6 декабря 1941 года; 11 декабря 1941 года Гитлер объявил войну Америке.

Это была крупнейшая и, как раз в силу своей бьющей в глаза очевидности, самая необъяснимая и необъясненная из ошибок Гитлера, в силу которых он в 1941 году и вырыл себе могилу. Такое впечатление, будто Гитлер после провала блицкрига понял, что победа недостижима и стал готовить поражение, причем поражение капитальное и катастрофическое. Потому что вряд ли он не понимал, что поражение становилось неизбежным, если к двум непобежденным врагам, Англии и России, прибавится еще один, чья мощь уже в то время была огромной.

До сих пор нет ни единого рационального объяснения этому, можно сказать, акту гитлеровского безумия. Если вдуматься, это было вежливое приглашение Америке вступить в войну против Германии. Ведь для активных действий против Америки у Гитлера не было никаких средств, у него не было даже таких бомбардировщиков, которые могли хотя бы уколоть заокеанскую страну. Этим приглашением в войну Гитлер сделал большой подарок американскому президенту Рузвельту. В течение года Рузвельт своей откровенной поддержкой Англии и прямыми военными действиями в Атлантике пытался спровоцировать Германию на войну – ту войну, которую Рузвельт, единственный из всех противников Гитлера, без всякого сомнения, очень хотел, поскольку полагал ее и неизбежной, и необходимой, но которую он сам не мог начать из-за сильного сопротивления в своей собственной стране. Гитлер – вполне разумно – в течение этого года, а то и больше не поддавался ни на какие американские провокации, напротив, делал все, чтобы Америка из-за угроз со стороны Японии, которую Гитлер и подбадривал, и укреплял, как можно дольше оставалась в стороне от европейской войны. Как раз в декабре 1941 года немецкую политику отвлечения Америки от участия в европейской войне ждал наибольший успех: 7 декабря 1941 года Япония, напав на американский флот в бухте Пёрл-Харбор, начала войну против США. Если бы Германия и дальше не поддавалась на провокации, как мог бы Рузвельт уговорить свой народ вступить в еще одну войну, кроме войны с Японией, – в войну с Германией, которая никакого урона Америке не нанесла? Как бы он объяснил эту войну американскому народу? Своим объявлением войны Гитлер сделал эту работу за Рузвельта.

Из «нибелунговой» верности Японии? Об этом нечего и говорить всерьез. У Германии не было никаких обязательств перед Японией, которые вынудили бы рейх принять участие в войне, начатой Японией на свой страх и риск, – впрочем, верно и обратное утверждение[119]. Немецко-японско-итальянский тройственный пакт сентября 1940 года был чисто оборонительным союзом. Соответственно, ни Япония, ни Италия не приняли участие в агрессивной войне Гитлера против России[120]. Напротив, когда в апреле 1941 года будущая война с Советским Союзом была очевидна всем непредвзятым наблюдателям, Япония заключила с Россией договор о ненападении, который соблюдала строго и неукоснительно. Ведь это сибирские войска, снятые с русско-японской границы в Маньчжурии, остановили немецкое наступление под Москвой. Гитлер имел не только юридическое, но и моральное право отнестись к разразившейся войне Японии с Америкой как к удачному маневру, лишившему Америку шанса вступить в войну против Германии; он имел полное право с холодной усмешкой смотреть на войну Японии с Америкой так же, как японцы смотрели на его войну с Россией, тем более что он и не мог оказывать Японии никакой активной поддержки в войне. А то, что Гитлер не был тем человеком, который в политике руководствовался бы сентиментальными мотивами, – об этом и говорить не приходится.

Нет, не японское нападение на Пёрл-Харбор заставило Гитлера «пригласить» Америку в европейскую войну, а русское контрнаступление под Москвой, благодаря которому полагающийся на интуицию Гитлер понял то, что и без всякой интуиции было понятно: «Победа недостижима». Об этом можно говорить с известной долей определенности. Но это все равно никак не объясняет гитлеровского решения. Даже в качестве жеста отчаяния объявление войны Америке не имело никакого смысла.

А может, это объявление войны было замаскированным криком о помощи? В декабре 1941 года выяснилось не только то, что подтвердил дальнейший ход войны: Россия со своим двухсотмиллионным населением попросту сильнее, чем Германия со своим восьмидесятимиллионным, и со временем это превосходство приведет ее к победе. Декабрьские события стали предвестием того, что поначалу удавалось предотвратить только железной гитлеровской волей, – предвестием «наполеоновской» катастрофы под сдвоенным напором русского наступления и русской зимы. Ввиду этого вполне допустимо предположить, что Гитлер рассчитывал на англо-американское вторжение на западе, чтобы потерпеть поражение не от России, а от западных держав, от которых в 1941 году побежденная Германия еще могла ожидать более мягкого обхождения. Но против этого предположения тот факт, что спустя три года, когда перед Германией действительно встал выбор, кто произнесет ей смертный приговор, Запад или Восток, Гитлер выбрал вовсе не Запад, о чем нам предстоит говорить в главе «Предательство». Против этого предположения и то, что в 1941 году Гитлер прекрасно знал об отставании Америки в области мобилизации и вооружения: зимой 1941/1942 годов западные державы при всем желании не были еще способны к вторжению на Европейский континент – Америка даже в большей степени, чем Англия. Или, может быть, Гитлер надеялся посеять вражду между своими врагами – участниками возникшей англо-американо-русской коалиции, что ни говори, одной из самых неестественных коалиций в истории? Возможно, он предполагал, что очень скоро между Америкой и Россией начнутся серьезные разногласия и это поможет ему выдернуть шею из петли. В условиях «недостижимой победы» это было весьма спекулятивным, но не вовсе безосновательным расчетом. Между Россией и Англией – Америкой к концу войны в самом деле возникли очень серьезные разногласия: в 1942 и 1943 годах по поводу открытия второго фронта в Европе, в 1943 и 1944 годах по поводу Польши и, наконец, в 1945-м по поводу Германии (причем Англия Черчилля и Эттли занимала куда более жесткую позицию, чем Америка Рузвельта и Трумэна). То, что потом превратилось в холодную войну, готовилось во время Второй мировой, и не нужно было обладать даром провидца, чтобы уже в 1941 году увидеть возможность такого развития событий. Вот только Гитлер, ни разу не воспользовался шансом вбить клин между союзниками. Сепаратный мир с Россией на основе status quo, возможный в 1942 году и даже в 1943-м (когда Россия, истекая кровью, в одиночестве несла на себе всю тяжесть войны с вермахтом, напрасно взывая об открытии второго фронта), отвергался Гитлером; возможность сепаратного мира с Западом он уничтожил сам своими чудовищными преступлениями после 1941 года.

При поисках мотивов совершенно необъяснимого гитлеровского объявления войны Америке стоит указать и на то, что сам он эти мотивы вообще не озвучивал. Это объявление войны не только самая необъяснимая из его ошибок 1940–1941 годов, в силу которых он превратил почти полную свою победу в неотвратимое поражение; это самое единоличное среди всех его единоличных решений. Прежде чем объявить о нем созванному для этой цели рейхстагу, он ни с кем не обсудил грядущую войну с Америкой: ни с генералами из ближайшего окружения, с которыми он после начала русской кампании проводил бо́льшую часть времени, ни с министром иностранных дел, ни тем более со своим кабинетом, который он ни разу не собирал после 1938 года. Правда, 27 ноября 1941 года, когда еще не началось русское контрнаступление, но немецкое наступление под Москвой было остановлено, он провел очень странные встречи с двумя иностранными дипломатами – датским министром иностранных дел Скавениусом[121] и хорватским министром иностранных дел Лорковичем[122]. Оба по горячим следам записали: «Если немецкий народ не столь силен и беззаветен, чтобы проливать кровь за свое существование, – сказал Гитлер, – я хладнокровно (eiskalt) приму тот факт, что он должен исчезнуть, должен быть уничтожен другой, более мощной силой. В этом случае я не пролью по немцам ни слезинки». Зловещие слова. В 1945 году Гитлер действительно отдал приказ взрывать и уничтожать все, что еще было цело в Германии, чем лишал немцев последнего шанса на выживание, то есть карал немцев за то, что они оказались не способны к завоеванию мира. Выходит, уже тогда, при первом поражении, у Гитлера внезапно появилась эта предательская мысль. Она вполне соответствует одной черте его характера, о которой мы уже говорили: склонности делать радикальнейшие выводы, причем «хладнокровно» («eiskalt») и «молниеносно» («blitzschnell»). Было ли объявление войны Америке первым знаком того, что Гитлер внутренне переключился? Не решил ли он уже тогда, что, коль скоро не удалось стать величайшим завоевателем и триумфатором в истории, он станет архитектором величайшей катастрофы?

Одно очевидно: своим объявлением войны Америке Гитлер окончательно обрек Германию на поражение, предвестьем которого стали результаты битвы под Москвой; и с 1942 года он ничего не делал для того, чтобы от этого поражения уйти. У него больше не было никаких инициатив, ни политических, ни военных. Находчивость, в которой ему нельзя было отказать в предшествующие годы, иссякла. Политические шансы на выход из фактически проигранной войны, которые еще появлялись, он отвергал – как, впрочем, и военные, например неожиданную победу Роммеля в Северной Африке летом 1942 года[123]. Кажется, что в это время Гитлера мало интересует победа, его интересует нечто совсем другое.

Заметим, что в эти годы Гитлер все глубже замыкается в себе. Его больше не видно, да и не очень-то слышно. Никакого контакта с массами, ни одного посещения фронта, ни единого взгляда на разбомбленные города, ни одной публичной речи (за исключением радиообращений). Гитлер теперь живет в своей главной ставке[124]. Но править он продолжает, как повелось: держит своих генералов на коротком поводке и сам принимает военные решения – часто очень странные, например о принесении в жертву 6-й армии под Сталинградом. Его стратегия в эти годы тупа, упряма, лишена какой-либо изобретательности, его единственный рецепт: «Держаться любой ценой». Цена была заплачена, только держаться уже было не за что. Германия теряла оккупированные территории с конца 1942 года на Востоке, с 1944-го – на Западе. Гитлер на это не реагировал: он вел затяжную войну – уже не ради победы, но ради времени. Когда-то ему не хватало времени, теперь он воевал за то, чтобы выиграть время.

Но он все еще воевал. Время ему было для чего-то нужно. Для чего? У Гитлера были две цели: господство Германии над миром и уничтожение евреев. Первую он проиграл. Теперь он сконцентрировался на второй. В то время как немецкие армии вели кровопролитные и напрасные затяжные бои, день за днем в лагеря смерти катились составы с людьми, предназначенными на убой. В январе 1942 года «окончательное решение еврейского вопроса» было поставлено на повестку дня[125].

В годы, предшествующие 1941-му, мир, затаив дыхание, следил за успехами и победами Гитлера, теперь у мира перехватывало дыхание от гитлеровских преступлений.

Преступления

Вне всякого сомнения, Гитлер принадлежит политической истории, и столь же несомненно то, что Гитлер принадлежит криминальной хронике. Он безуспешно пытался создать всемирную империю. В таких предприятиях всегда проливается много крови; но, несмотря на это, никого из великих завоевателей, от Александра Македонского до Наполеона, преступником не называют. Гитлер не потому преступник, что пытался им подражать.

По совершенно другой причине. Гитлер уничтожил неисчислимое количество ни в чем не повинных людей, без какой-либо военной или политической необходимости, а просто ради личного удовлетворения. По этой причине он стоит в одном ряду не с Александром или Наполеоном, а с психопатами-маньяками, женоубийцей Кюртеном[126] и детоубийцей Хаарманном[127], с той только разницей, что Кюртен и Хаарманн действовали кустарными, ремесленными способами, тогда как Гитлер поставил убийства на конвейер. Его жертвы исчисляются не десятками, даже не сотнями, но миллионами людей. Он был не просто серийный убийца, но массовый серийный убийца.

Мы применяем это словосочетание в его точном, криминологическом значении, а не в риторико-полемическом смысле, в каком иногда его употребляют по отношению к государственным деятелям или генералам, уничтожающим своих врагов или посылающим на смерть своих солдат. Государственные деятели (и генералы) во все времена и во всех странах оказываются в таком положении, когда приходится иметь дело с убийствами, – во время международных и гражданских войн, в периоды государственных кризисов или в пору революций. Это не делает их преступниками. Во всяком случае, у всех народов хватает чутья, чтобы различать, когда их властитель подчиняется печальной необходимости, а когда удовлетворяет свою тайную страсть. Репутация жестокого правителя всегда грязнит политика, даже талантливого и работоспособного. Это относится, например, к Сталину. Гитлер был, помимо всего прочего, одним из самых жестоких правителей вообще и в этом качестве является исключением для немецкой истории. До Гитлера жестоких властителей в Германии было значительно меньше, чем, скажем, в России или во Франции. Но речь не о том. Гитлер был жесток не только как властитель и завоеватель. Особенность Гитлера состояла в том, что он убивал тогда и в таких невообразимых масштабах, когда никакая государственная необходимость не давала ему не то что основания, но и малейшего повода для этих убийств. Мало того, иногда массовые убийства шли вразрез с его военно-политическими интересами. К примеру, войну в России, проигранную в военном отношении, Гитлер мог бы выиграть политически, если бы явил себя освободителем, а не истребителем. Но его жажда убийств была сильнее, чем его неплохие способности к политическому расчету.

Гитлеровские массовые убийства начались во время войны, но они не были связаны с военными действиями. Гораздо с бо́льшим основанием можно сказать, что Гитлер использовал войну как повод для массовых убийств, которые к самой войне не имели никакого отношения, а служили ему для удовлетворения его личной потребности. «Если уж лучшие гибнут на фронте, – писал он еще в „Моей борьбе“, – можно по крайней мере вычистить дом от паразитов». Уничтожение людей, которых он считал насекомыми, было связано с войной только в том смысле, что дома война отвлекала внимание от этого уничтожения. В остальном все эти убийства были для Гитлера самоцелью, а никак не средством достижения победы или способом избежать поражения.

Скорее, наоборот, они мешали военным действиям, поскольку тысячи боеспособных эсэсовцев (а это немало дивизий) были годами заняты в тылу, вместо того чтобы быть на фронте; а ежедневные массовые железнодорожные перевозки людей через всю Европу в лагеря уничтожения ограничивали без того затрудненное снабжение действующей армии. Кроме того, массовые убийства в тылу, которые уже невозможно было скрыть, в условиях, когда военная победа стала недостижимой, исключали и какой-либо компромиссный мир, поскольку эти преступления, по мере того как они становились известны, убедили сначала лидеров Запада, а потом и России, что война должна закончиться не переговорами с Гитлером, но исключительно судебным процессом над ним. Цель войны как «наказание всех, кто ответственен за эти преступления», определенная в январе 1942 года западными союзниками, а в ноябре 1943-го[128] и Советским Союзом, предполагала безоговорочную капитуляцию нацистской Германии.

В 1942 и 1945 годах во всем мире еще было живо сознание: гитлеровские массовые убийства не просто «военные преступления», но преступления как таковые, причем преступления невиданного прежде масштаба, цивилизационная катастрофа, которая в известном смысле начинается там, где заканчиваются «военные преступления». К сожалению, это понимание было стерто Нюрнбергским процессом «над военными преступниками» – неудачным мероприятием, о котором сегодня мало вспоминают.

У этого правосудия победителей было много недостатков: главный обвиняемый отсутствовал, поскольку сам ускользнул от земной справедливости; закон, по которому выносили приговор, был законом ad hoc[129] и обладал обратной силой. И самое главное: настоящие преступления Гитлера – массовое уничтожение евреев, цыган, русских, поляков, больных – были классифицированы как «преступления против человечности» и оказались побочным пунктом обвинения вместе с принудительными работами и депортациям, в то время как главным пунктом обвинения стали «преступления против мира», то есть война как таковая, и «военные преступления», определенные как «нарушения законов и обычаев войны».

Но такие нарушения в той или иной степени были допущены всеми воюющими сторонами, войну ведь вели и державы-победительницы. Поэтому можно было запросто сказать, что в Нюрнберге виновные судили виновных и обвиняемые были приговорены к смерти за то, что проиграли войну. (Британский фельдмаршал Монтгомери после Нюрнбергского процесса публично высказал именно эту мысль[130].) Нюрнберг создал много путаницы. У немцев – именно у немцев, имевших все основания, для того чтобы остаться наедине со своей совестью и стыдом, – Нюрнберг породил компенсаторный менталитет, позицию, при которой каждый упрек вызывал реакцию «tu quoque»[131] – «на себя посмотри». У держав-победительниц, во всяком случае западных, Нюрнбергский процесс оставил чувство похмелья, которое, в особенности в Англии, вылилось в абсурднейшие попытки реабилитировать Гитлера. Потребуются усилия, чтобы извлечь настоящие преступления Гитлера, от которых тридцать пять лет назад у людей кровь застывала в жилах, из целой кучи обычной военной грязи. Лучше всего начать с выяснения того, что́ из злодеяний Гитлера не является этими преступлениями. Здесь мы сталкиваемся с опасностью: многие читатели воспримут это как попытку «отмыть черного кобеля добела». Всё как раз наоборот.

Начнем с «преступлений против мира». На Нюрнбергском процессе в первый и в последний раз война как таковая, во всяком случае запланированная и агрессивная война, была названа преступлением. Раздавались голоса, утверждавшие, что «преступление против мира» – важнейший пункт обвинения, который включает в себя остальные пункты. Отнесение войны к области криминального права приветствовалось как эпохальное достижение человечества. Эти голоса сегодня поутихли. Война и убийство, как ни легко их отождествить, все-таки разные вещи. Это вполне можно продемонстрировать на примере Гитлера.

В самом деле, в этом столетии отношение к войне, по меньшей мере у европейских народов, сильно изменилось. Раньше войну глорифицировали. На Первую мировую все участвовавшие в ней народы, а не только немцы, ринулись с восторгом и воодушевлением. Вторая мировая всеми народами, даже немецким, была воспринята как несчастье и наказание. С той поры развитие оружия массового поражения только усилило всеобщий страх войны. Тем не менее он не отменяет ее возможность. Способ избежать войн еще не найден. Объявить ее преступлением, как это было сделано в Нюрнберге, очевидно, оказалось недостаточно.

Это доказывают многочисленные войны, которые с тех пор шли и идут. Это доказывают чудовищные суммы и невероятные трудовые мощности, которые те же самые державы, что в Нюрнберге объявили войну преступлением, тратят на подготовку к войне. Они не могут поступать иначе, поскольку знают, что война возможна в любой момент и может оказаться при тех или иных обстоятельствах просто неизбежной.

Уже перед Второй мировой бо́льшая часть государств, принявших в ней участие, подписала пакт Келлога[132] – торжественный отказ от любых войн, а после 1945 года такого рода отказы вошли в обиход международных конвенций, от документов ООН до Хельсинкского договора. Однако все правительства знают, что всерьез такие отказы никем не воспринимаются, потому и ведут себя соответствующим образом. Из-за этого никто не станет объявлять все правительства мира преступниками. Объявить неприятное, но неизбежное преступным – малопродуктивно. С тем же успехом можно объявить преступлением мочеиспускание и дефекацию.

Самый поверхностный взгляд на мировую историю, как догитлеровскую, так и послегитлеровскую, учит, что войны так же невозможно удалить из межгосударственной системы, как дефекацию и мочеиспускание – из биологической системы человеческого тела; требуется небольшое мыслительное усилие, чтобы понять, почему это так. Войны ведутся между государствами; они вписаны, встроены в систему государств, потому что (и до тех пор, пока) государства обладают монополией на власть и насилие. Монополия на насилие неотъемлема от государства; это необходимое условие, для того чтобы внутренние групповые и классовые конфликты между его гражданами решались ненасильственно. Но эта же монополия приводит к тому, что конфликты между государствами, коль скоро они доходят до высшей точки, могут быть решены только войной. Дело обстояло бы иначе, если бы над государствами существовала еще одна высшая инстанция власти и насилия: единственное, охватившее всю Землю универсальное государство, которое служит посредником между составляющими его государствами, как федеративное государство служит посредником между составляющими его землями. Но ведь такое мировое государство и есть мечта всех великих завоевателей, воплощенная в основанных ими империях, правда, так ни разу и не достигнутая. Пока политический мир состоит из множества суверенных государств, шиллеровские строки останутся истиной:

Война ужасна,

Как божий бич, но, так же как и он,

Небесное она определенье[133].

Отнести войну к области криминального права так, как это пытались сделать в Нюрнберге, означает сделать ее еще ужаснее, ведь тогда проигрывающие будут вынуждены сражаться не до победы или поражения, но до смерти.

Разумеется, можно возразить: в Нюрнберге была объявлена преступлением отнюдь не каждая война, но только захватническая или агрессивная. То, что Гитлер вел именно такую войну, по меньшей мере на востоке Европы, никем не оспаривается. В отличие от Первой мировой, во Второй мировой даже вопрос не встает о «виновнике войны». Гитлер планировал эту войну, хотел ее и вел с двумя целями: ближайшей – великогерманский рейх, и дальней – мировое господство.

Но даже это не может быть признано преступлением сейчас, когда общим мнением стало, что войны должны быть искоренены, поскольку при нынешним развитии военной техники они могут поставить под угрозу жизнь самого человечества.

Ведь если войны неизбежны в мире суверенных государств и если они в наш технический век оказываются смертельно опасны для всего человечества, то по логике на повестку дня человечества ставится «war to end war», война за окончание всех войн. Как было сказано, единственным средством устранить войны является мировое государство, а к мировому государству, кажется, нет иного пути, кроме как война за мировое господство. По крайней мере, исторический опыт другого пути нам не указывает.

То, что организации вроде Лиги Наций[134] или ООН[135] не могут устранить войну из международного обихода, сегодня очевидно всем. С другой стороны, самый прочный и самый длительный период мирного существования Европы, который нам известен, Pax Romana[136] первых четырех веков нашей эры, был периодом целой серии римских завоевательных войн, и только в связи с этими войнами был возможен. Imperium Romanum[137] и Pax Romana в сущности синонимичны. Приведем другой, более мелкий, но по времени более близкий пример: между государствами раздробленной Германии столетьями шли войны, среди них очень длительные и разорительные, такие, например, как Тридцатилетняя война, и шли они до тех пор, пока Бисмарк не объединил Германию – объединил войной. А как обстоят дела с самой Второй мировой? Разве в конце концов не стала эта война, вольно или невольно, сознательно или стихийно, для двух ее участников, России и Америки, войной завоевательной, войной за создание империй? Разве НАТО или Варшавский договор, по сути дела, не являются империями, американской – с одной стороны, советской – с другой? И разве не боролись две эти империи в холодной войне за мировое господство, пока эта война не задохнулась в условиях «атомного пата»? И разве не следует признать, что русская и американская зоны господства, сложившиеся в результате Второй мировой, единственные регионы на планете, где царит прочный мир? Звучит парадоксально и кощунственно, но все успешные завоеватели и основатели мировых империй сделали для мира больше, чем все бумажные декларации, торжественно запрещавшие войны. Нет, преступление Гитлера не в том, что он пытался подражать этим завоевателям, или, если взглянуть на ситуацию по-другому, не в том, что он безуспешно пытался совершить то, что совершили его американские и русские победители, которых он к этому свершению, сам того не желая, и подтолкнул.

Главные преступления Гитлера состоят и не в «нарушениях законов и обычаев войны», то есть в «военных преступлениях» – так это было определено на Нюрнбергском процессе. Здесь придется заметить, что этот пункт обвинения входит в явное противоречие с предыдущим. Ведь если сама война обозначена как преступление, тогда ее законы и обычаи оказываются частью преступления и об их нарушениях говорить не приходится. В самом деле, ведь юридическое понятие «законы и обычаи войны» предполагает, что война вовсе не преступление, а, к сожалению, пока приемлемое, поскольку неустранимое, явление в международных отношениях. «Законы и обычаи войны», по удачному выражению Карла Шмитта[138], служат для «укрощения войны». Эти законы и обычаи своими запретами и предписаниями направлены на то, чтобы сберечь жизни гражданского населения и военнопленных, ограничить жестокость войны, сделать войну выносимее.

Конечно, с «законами и обычаями войны» дело обстоит совсем не идеально. Женевская конвенция об обращении с военнопленными[139] была ратифицирована далеко не всеми странами Европы. Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов[140], запрещающие нападение на мирное население во время войны, входили в явное противоречие с ведением воздушной войны: авиационные налеты на мирные кварталы этими конвенциями не предусматривались.

Но еще важнее то, что нарушения различных законов и обычаев войны, которые совершаются во всех войнах и всеми воюющими сторонами, традиционно не подлежат никаким международным санкциям, правда, по довольно веским причинам. С разной степенью строгости они караются военными трибуналами самих воюющих стран – зачастую с максимальной строгостью, поскольку грабежи, убийства, изнасилования и тому подобное, если закрывать на них глаза, подрывают дисциплину и тем самым силу воюющей армии. Но после войны эти преступления, коль скоро они остались безнаказанными, как правило, негласно амнистируются всеми сторонами, о чем могут сожалеть разве что фанатики юриспруденции. Есть некая мудрость в том, чтобы относиться к естественным, если можно так выразиться, жестокостям войны как к побочным явлениям чрезвычайной во всех смыслах ситуации, когда добропорядочные граждане, отцы и матери семейств привыкают к смертям и убийствам, так что после войны им необходимо как можно скорее заставить себя забыть этот опыт.

Державы-победительницы ошиблись, когда после войны забыли эту мудрость. И не потому лишь, что преследование одних лишь побежденных за бесчинства, которые имели место и со стороны победителей, могло показаться несправедливым. Но главным образом потому, что особый характер гитлеровских преступлений затушевывался, поскольку они ставились в один ряд с преступлениями, совершаемыми во время любой войны. Гитлеровские массовые убийства как раз тем и отличаются, что они не были военными преступлениями. Истребление военнопленных в горячке и безумии сражений; расстрелы заложников во время партизанской войны; «стратегические» бомбардировки населенных пунктов; затопление пассажирских судов в ходе подводной войны – всё это военные преступления, ужасные, разумеется, но после войны о них с молчаливого согласия сторон лучше забыть. Массовые убийства, планомерное уничтожение целых слоев населения, истребление людей, как «паразитов», – нечто совершенно другое.

Этими преступлениями Гитлера мы далее и вынуждены будем заняться, причем нам не хотелось бы задерживаться на жутких подробностях этих преступлений. Их много в других книгах, к примеру в точном и строго документированном труде Рейнхарда Хенкиса[141] «Насильственные преступления национал-социализма». Здесь мы лишь коротко изложим факты в их временной последовательности.

1. В день начала Второй мировой войны по письменному приказу Гитлера начались массовые убийства больных в Германии. На основании этого приказа было убито 100 000 «никчемных едоков» в обычных больницах, от 70 000 до 80 000 пациентов психиатрических лечебниц, от 10 000 до 20 000 больных и инвалидов, оказавшихся в концлагерях, все пациенты-евреи в нервных клиниках и около 3000 детей от трех до тринадцати лет в спецшколах и интернатах. Акция завершилась в августе 1941 года и потому, что она вызвала растущее беспокойство среди населения Германии, и в силу протестов со стороны Церкви, и потому прежде всего, что созданная для уничтожения больных организация (кодовое наименование Т4) теперь была брошена Гитлером на истребление евреев. Позднее Гитлеру не представилась возможность продолжить уничтожение больных[142].

2. В том же сентябре 1939 года в Германии начались акции по уничтожению цыган. Их хватали по всей стране, сначала отправляли в концентрационные лагеря, а потом двумя потоками, в 1941 и 1943 годах, в лагеря уничтожения. С 1941 года цыгане в оккупированных областях Восточной Европы уничтожались столь же систематически, как и жившие там евреи. Эти массовые убийства плохо изучены, потому, наверное, что не сопровождались пропагандой, а проходили в полной тишине. О них не говорили тогда, когда они происходили, и знают о них сегодня не больше, чем в то время. Документы редки. Всего было убито 500 000 цыган во всей Европе. Из 25 000 цыган, живших до войны в Германии, к 1945 году осталось 5000[143].

3. Месяцем позже, в октябре 1939 года, по окончании военной кампании в Польше началась третья волна массовых убийств, чьими жертвами стали польская интеллигенция и польская элита. Эти убийства продолжались пять лет. Письменного приказа Гитлера на этот счет не было – письменный приказ об уничтожении больных был последним письменным приказом Гитлера такого рода, – только устные распоряжения, которые, однако, убедительно подтверждаются их безукоризненным выполнением. Так, Гейдрих[144] в отчете от 2 июля 1940 года, давая объяснения руководству вермахта о терроре, развернутом на территории Польши, ссылается на «чрезвычайно решительный приказ фюрера <…> о ликвидации всего польского руководящего слоя, который исчисляется тысячами», а генерал-губернатор оккупированной Польши Франк[145] цитирует устное распряжение Гитлера от 30 мая 1940 года: «То, что осталось от польской элиты, должно быть ликвидировано, то, что вновь рождается, должно быть нами отслежено и уничтожено»[146]. Установленный факт: в Польше по указанию Гитлера в течение пяти лет планомерно уничтожали не только евреев, но и поляков, причем главным образом из образованных слоев общества – священников, учителей, ученых, журналистов, предпринимателей, которые тоже были лишены своих прав и предоставлены произволу новой власти. Что представляла собой эта широкомасштабная акция можно уяснить из меморандума Гиммлера, составленного в мае 1940 года. Гиммлер был правой рукой и пособником Гитлера, а потому может считаться в этом вопросе рупором своего вождя:

Для негерманского населения на Востоке не должно быть никаких учебных заведений, кроме четырехлетних народных школ. Цель этих народных школ только и исключительно: простой счет в лучшем случае до пятисот, умение написать свое имя и приучение к честной, старательной и самоотверженной службе немцам. Читать им, я полагаю, вовсе необязательно. Кроме этих школ, на Востоке Европы не может быть никаких учебных заведений. <…> Население генерал-губернаторства следует в ходе этих последовательно проведенных мероприятий в течение десяти лет низвести до уровня неполноценного народа. <…> Это население станет безгосударственным народом рабочих и ежегодно будет поставлять Германии дешевую неквалифицированную рабочую силу (строительство дорог, каменоломни, стройки).

Такая варваризация старого культурного наро-да, естественно, преступление само по себе, но она включает еще и физическое уничтожение польского образованного класса. Точное число убитых таким образом поляков труднее установить, чем точное число уничтоженных евреев. В целом, согласно официальным польским данным, Польша за шесть лет войны потеряла около 6 000 000 человек, из которых 3 000 000 евреи. Не более чем 300 000 поляков погибло на поле боя. 700 000 – беженцы. Остается 2 000 000, из которых более половины погибло в ходе планомерной кампании по уничтожению польской элиты. Прочие – жертвы карательных акцией против партизан, бесцеремонных массовых переселений и террора, развернутого оккупационными властями.

4. Немецкая политика по отношению к русскому населению оккупированных на два, три года гигантских русских территорий полностью соответствовала описанной выше политике Германии по отношению к Польше: истребление образованного и руководящего слоя, порабощение остального, лишенного всяких прав населения. Польша, которой поначалу Гитлер готовил куда более легкую судьбу прислуги вроде Венгрии, Румынии, Словакии и Болгарии, после того как она отвергла эту роль, была не просто наказана, но стала опытным полигоном Гитлера перед началом давно запланированного порабощения и уничтожения России. Правда, ситуация в России в двух пунктах весьма существенно отличалась от польской ситуации, и это еще более усугубляло преступную политику Гитлера.

Во-первых, русский высший слой был на деле или номинально коммунистическим (тогда как польская элита была в основном консервативно-католическая) – и это обстоятельство развязывало нацистам руки в деле его истребления. Во-вторых, к преступлениям, совершенным в России, в отличие от Польши, был добровольно или нет, но причастен вермахт.

В Польше генерал-полковник Бласковиц[147], первый главнокомандующий вооруженными силами в Восточной Европе (впоследствии снятый с этой должности), в первую военную зиму в своей официальной жалобе писал о том, что за линией фронта в оккупированных областях «бушуют зверские и патологические инстинкты», по поводу чего Гейдрих в своем уже цитированном нами отчете от 2 июля 1940 года указывал, что «чрезвычайно решительный» приказ фюрера не мог быть доведен до сведения военного командования по причине чего, «глядя со стороны, действия полиции и SS могут показаться грубым произволом». В России Гитлер решил не предоставлять своей армии такого алиби. Уже 30 марта 1941 года, за несколько месяцев до начала войны с Россией, он произнес речь перед высшими офицерскими чинами, в которой высказался начистоту: «Мы должны отказаться от понятия солдатского товарищества. Коммунист не был нам товарищем до этой войны и не будет товарищем после. Здесь речь пойдет о войне на уничтожение. <…> Мы ведем эту войну не для того, чтобы сохранить нашего смертельного врага. Жестокость на Востоке – благо для будущего».

Насколько покорно следовали генералы вермахта этим указаниям, насколько точно и неукоснительно соблюдался пресловутый приказ Гитлера об убийстве политруков на месте, вопрос дискуссионный. Вне дискуссий – судьба русских военнопленных. По официальным данным вермахта, на 1 мая 1944 года в плен было взято 5 160 000 русских – в основном, в первую кампанию 1941 года. Из них до 1 мая 1944 года дожили 1 871 000, 473 000 были казнены, 67 000 – бежали. Остальные – почти 3 000 000 – умерли в лагерях для военнопленных, по большей части от голода. Совершенно справедливо и то замечание, что позднее много немецких военнопленных не пережило русский плен.

Здесь исчезает грань между военными преступлениями, о которых лучше забыть, и массовыми убийствами, о которых забывать не следует. Разумеется, проблемы с питанием миллионов военнопленных в первые месяцы войны кое-что объясняют. Но не всё. Голод и каннибализм в лагерях для русских военнопленных были предусмотрены Гитлером, на это имеется прямое указание, правда, в совершенно неожиданном месте. На дневном совещании 12 декабря 1942 года Гитлер обосновал свой отказ от попытки прорыва из Сталинграда блокированной 6-й армии еще и тем, что тогда придется оставить в городе артиллерию на конной тяге, поскольку обессиленные от голода лошади физически не смогли бы вытянуть пушки. Он продолжил: «Если бы на месте лошадей были русские, я бы сказал: пускай один русский сожрет другого. Но я не могу позволить одной немецкой скотине сожрать другую немецкую скотину».

Массовые убийства русских гражданских лиц из высшего слоя СССР не были задачей вермахта, это было делом четырех особых групп SS, с первых дней войны усиленно занимавшихся убийствами за линией фронта. До апреля 1942 года – то есть, в первые десять месяцев почти четырехлетней войны – группа А («Север») доложила о 250 000 «казненных», группа B («Центр») – о 70 000, группа C («Юг») – о 150 000, группа D («Крайний Юг») – о 90 000. Позднейшие цифры не сохранились, а поскольку в отчетах об «успехах» не делалось различия между евреями и большевиками, довольно трудно уточнить количество уничтоженных русских. Но было их явно не меньше, чем уничтоженных поляков в Польше, – наверняка значительно больше. О том, что Гитлер этими массовыми убийствами не только не увеличивал свои шансы на победу в России, но свел их к нулю, мы уже писали.

5. Самыми масштабными преступлениями Гитлера были массовые убийства евреев. Первыми его жертвами стали евреи Польши и Советского Союза; потом, начиная с 1942 года, евреи Германии и всей оккупированной Европы, которая для этой цели была «прочесана с запада на восток». Цель операции была названа Гитлером еще 30 января 1939 года: «уничтожение еврейской расы в Европе». Эта цель достигнута не была, несмотря на крайние усилия. Число убитых Гитлером евреев точно не установлено: по самым скромным оценкам – 4 000 000, по самым высоким – 6 000 000. До 1942 года их убивали перед общими могилами, вырытыми самими жертвами; после 1942-го в шести лагерях смерти – Треблинке, Собиборе, Майданеке (под Люблином), Белжеце, Хелмно (Кульмхоф) и Аушвице (Освенциме) – в газовых камерах, оборудованных гигантскими печами для кремации.

Совсем недавно английский историк Дэвид Ирвинг[148] попытался оспорить гитлеровскую ответственность за убийства евреев; эти массовые убийства, согласно Ирвингу, проводил на свой страх и риск Гиммлер – за спиной Гитлера.

Тезис Ирвинга не выдерживает никакой критики, потому что он абсолютно неправдоподобен: в условиях Третьего рейха акция такого масштаба была просто невозможна без ведома Гитлера, тем более против его воли, особенно если учесть то обстоятельство, что Гитлер не раз и не два публично обещал «уничтожить еврейскую расу», лишь только начнется война. Кроме того, имеются неоспоримые свидетельства, как со стороны Гитлера, так и со стороны Гиммлера, доказывающие: Гитлер отдавал приказы, Гиммлер их выполнял. Гитлер не менее чем пять раз за 1942 год (первый год «окончательного решения еврейского вопроса») публично хвастался начавшимися убийствам: 1 января, 30 января, 24 февраля, 30 сентября и 8 ноября. Отрывок из последнего радиовыступления стоит процитировать:

Вы должны помнить то заседание рейхстага, на котором я заявил: если мировое еврейство решится спровоцировать мировую войну во имя уничтожения европейских рас, результатом этой войны будет не уничтожение европейских рас, но уничтожение еврейства в Европе. Меня всегда высмеивали как лжепророка. Из тех, кто смеялся тогда, мало кто смеется сейчас, а те, кто продолжает смеяться, очень скоро перестанут это делать.

Гиммлер тоже говорил о своем участии в уничтожении евреев, но в совершенно ином тоне – не издевательского хвастовства, но лицемерного сострадания – к самому себе. Например, 5 мая 1944 года: «Вы должны хорошо прочувствовать, как тяжело для меня исполнение этого солдатского приказа, которому я следовал и который выполнял покорно и убежденно». Или 21 июня 1944 года: «Да, это ужаснейшая задача, ужаснейшее задание, которое когда-либо получала какая-либо организация, – окончательно решить еврейский вопрос». Никто, кроме Гитлера, не мог дать Гиммлеру «задание» или отдать ему «приказ». Едва ли здесь нужно еще одно свидетельство, на этот раз Геббельса, который 27 марта 1942 года рассказал в своем дневнике о «некоем методе, который не слишком привлекает внимание» (речь идет о первых, установленных в начале 1942 года в Люблине газовых камерах): «Здесь будет применяться весьма варварский и подробно не описываемый метод, благодаря которому от евреев мало что останется. И здесь фюрер проявил себя как непреклонный поборник и яростный сторонник самого радикального решения проблемы».

Единственный аргумент Ирвинга в пользу тезиса о непричастности Гитлера к массовым убийствам евреев – запись Гиммлера от 30 ноября 1941 года после телефонного разговора с Гитлером: «Транспорт с евреями из Берлина – никакой ликвидации». В этом единственном случае Гитлер совершенно очевидно сделал исключение из правила, что уже само по себе доказывает: ликвидация евреев была правилом, и Гитлер вникал в малейшие детали этой ликвидации; кроме того, легко увидеть, почему было сделано такое исключение: транспорт с евреями из Берлина был снаряжен Гиммлером слишком рано, очередь немецких евреев еще не настала. В ноябре 1941 года еще вовсю шли убийства польских и русских евреев, «окончательное решение» для всей Европы стало на поток после конференции в Ванзее 20 января 1942 года, а порядок есть порядок. Да и газовые камеры с крематориями были еще не готовы. Они стали постепенно «вводиться в эксплуатацию» только с 1942 года.

Однако выуженный Ирвингом эпизод бросает яркий свет на две особенности, которые заслуживают более детального рассмотрения. Одна касается отношения к массовым убийствам евреев немецкой общественности, другая позволяет кое-что понять в гитлеровском планировании самого масштабного его преступления.

Гитлер, как было сказано выше, в течение 1942 года пять раз торжественно объявлял о своих преступных планах, но лишь в общих чертах. Детали он, насколько было возможно, скрывал от немцев, потому что никак не мог рассчитывать на массовую поддержку в этом вопросе, скорее – на совершенно нежелательное для него общественное беспокойство, а то и на робкое, но сопротивление, которое уже помешало ему завершить операцию «Милостивая смерть»[149].

До войны Гитлер дважды проверил, как отреагируют массы немцев на открытое насилие по отношению к евреям: во время общенационального бойкота еврейских учреждений 1 апреля 1933 года[150] и такого же общенационального и точно так же организованного сверху погрома 9 и 10 ноября 1938 года, который известен как «хрустальная ночь»[151]. Результат, с его точки зрения, оба раза был негативным. Массы не только не участвовали в бесчинствах штурмовиков в 1933 году и эсэсовцев в 1938-м, но, напротив, порой сочувствовали евреям, выражали негодование, чувствовали стыд – правда, не более того. Конечно, открытого возмущения не было нигде, и само выражение «хрустальная ночь», которое с невероятной скоростью и непонятно каким образом стало народным обозначением этого немецкого позора, продемонстрировало замешательство, которое охватило немецкого обывателя перед лицом преступлений ноября 1938 года: с одной стороны, насмешка и неприязнь, с другой – боязливое желание не верить всей правде об этих преступлениях, уверять себя: все жестокости и насилие ограничиваются только разбитыми витринами и расколотыми сервизами.

Вот в таком состоянии боязливого неведения о том, что происходит на самом деле, Гитлер и держал Германию. Он вовсе не жалел немецких евреев; но он заботливо оставлял возможность для немцев или не знать масштабов преступлений, или тешить себя иллюзией, что все не так уж плохо. Акции уничтожения происходили за пределами Германии, на далеком востоке Европы, где Гитлеру не надо было заботиться об общественном мнении местного населения, а то и рассчитывать на поддержку определенной части этого населения и где с самого начала войны смерть оказалась на повестке дня почти для всех без исключения. В Германии официально считалось, что евреев всего лишь «переселяли»; Гитлер даже пошел на то, чтобы немецких евреев по возможности не сразу отправляли в лагеря смерти, а сперва транспортировали в огромное гетто в Богемии, Терезиенштадт[152], откуда они некоторое время могли посылать письма своим немецким знакомым, прежде чем их отправляли в Аушвиц.

Разумеется, многое из того, что там происходило, просачивалось в Германию. Но кто хотел, тот мог оставаться ничего не знающим или притворяться, что ничего не знает, – даже перед самим собой; так поступало большинство немцев, как и большинство обывателей других европейских стран, из которых «вычесывались» евреи. Что-либо предпринять против этих преступлений означало пойти на смертельный риск, а кроме того, у всех на шее висела война и множество своих забот. Самое большое, на что мог пойти в этой ситуации обычный человек, – помочь своим еврейским друзьям спрятаться; такое случалось в Германии, но, к сожалению, не так часто, как в Голландии или Дании. Помешать преступлению в целом могло только восстание – но кто решится на восстание в условиях войны и диктатуры? Во всяком случае, именно гитлеровские массовые убийства толкнули заговорщиков 20 июля 1944 года к спасению чести Германии. Граф Шверин фон Шваненфельд[153] на июльском процессе против заговорщиков в народном суде на вопрос о мотивах своего поступка успел сказать: «Я думал об убийствах многих людей…» – прежде чем на него заорал Фрейслер[154].

Упрек в попустительстве злу, который еще долго будет висеть на немцах, не наша тема. Мы занимаемся Гитлером. В этом смысле интересен тот факт, что в самое большое свое преступление Гитлер не посвящал своих соотечественников, потому что он им не доверял. Несмотря на мощную десятилетнюю антисемитскую пропаганду, он не слишком рассчитывал на их безоговорочное одобрение убийств своих сограждан. Он так и не смог до конца осуществить свою мечту: сделать из немцев ни перед чем не останавливающийся народ-господин. Здесь тоже можно найти одну из причин того, почему в последние годы войны и своей жизни он почувствовал к немцам такое презрение, не искал с ними контактов, становился все равнодушнее к их судьбе и в конце концов обратил свою страсть к разрушению и убийствам против них. Об этом мы поговорим в последней главе.

Вернемся еще раз к ирвинговскому алиби для Гитлера, к телефонному разговору с Гиммлером 30 ноября 1941 года, после которого Гиммлер остановил отправку эшелона с берлинскими евреями на массовый расстрел. Дата интересна. Пять дней до русского контрнаступления под Москвой, убедившего Гитлера в том, что войну уже не выиграть; десять дней до объявления войны Америке, которым Гитлер обеспечил себе поражение; и пятьдесят дней до конференции в Ванзее, на которой была принята программа «окончательного решения еврейского вопроса», то есть строительства фабрик смерти для евреев Германии и Европы. (До этого, как мы уже говорили, систематические массовые убийства евреев практиковались в Польше и России. Обычным методом были массовые расстрелы.)

Между этими тремя датами связь совершенно очевидна. Пока Гитлер надеялся на скорую победу в России, такую же, как одержанная годом ранее во Франции, он надеялся и на примирение с Англией, поскольку после поражения России Англия теряла свой последний «континентальный меч». Об этом Гитлер говорил довольно часто. Но в этом случае он должен был быть дипломатически и юридически приемлем для Англии. Он не имело права совершать массовые убийства в тех странах, где все, что происходило под оккупационной властью немцев, тотчас же становилось известно Англии. Он надеялся на то, что все преступления, которые он совершал в Польше и в России, останутся в тайне для остального мира, по крайней мере до тех пор, пока идет война. Массовые убийства во Франции, Голландии, Бельгии, Люксембурге, Дании, Норвегии, даже в Германии могли лишить Гитлера малейшего шанса на переговоры о мире, что, собственно говоря, и произошло: новая военная цель западных держав – «наказание Германии за эти преступления» – датируется январем 1942 года.

Другими словами, свое давно лелеемое желание уничтожить европейских евреев Гитлер начал осуществлять только тогда, когда потерял надежду на компромиссный мир с Великобританией и другую, связанную с этой, – что Америка не вступит в войну на Европейском континенте. Он решился на это 5 декабря 1941 года, когда русское контрнаступление под Москвой вырвало у него мечту о победе. Для него это должно было стать крайним потрясением: два месяца назад он публично заявил, «что этот противник повержен и никогда не поднимется с земли». Под влиянием шока Гитлер «хладнокровно» и «молниеносно» перестроился: коль скоро он не сможет победить в России, тогда – заключил он – у него нет никаких надежд на мирные переговоры с Англией. Теперь он мог объявить войну Америке, что доставило бы ему удовольствие после стольких оставшихся без ответа провокаций Рузвельта. Теперь он с еще большим удовольствием мог приняться за «окончательное решение еврейского вопроса» по всей Европе, поскольку ему уже не нужно было считаться с реакцией Англии и Америки.

Разумеется, тем самым он сделал поражение Германии неотвратимым и даже позаботился о том, чтобы за этим поражением последовал уголовный суд. Но это его нисколько не волновало. В предыдущей главе мы упоминали его разговор 27 ноября 1941 года с министрами иностранных дел Дании и Хорватии, когда Гитлер высказался насчет того, что, если Германия не сможет победить, пусть она погибнет – он не прольет о ней ни слезинки.

Короче говоря, в течение нескольких дней декабря 1941 года Гитлер сделал окончательный выбор между двумя взаимоисключающими целями войны, которых он хотел достичь с самого ее начала: германским мировым господством и уничтожением евреев. Он понял, что первая цель недостижима и целиком сконцентрировался на второй. (30 ноября 1941 года до принятия им этого решения оставалось всего пара дней.) Более того, теперь он готов был заплатить тотальным поражением Германии и всеми его возможными последствиями за то, чтобы как можно скорее и эффективнее провести истребление евреев во всей Европе.

С этой точки зрения становится понятно его решение объявить войну Америке, решение, которому мы в предыдущей главе не смогли найти ни одного внятного политического объяснения. В декабре 1941 года политик Гитлер окончательно уступил место Гитлеру-убийце.

Полная политическая бездеятельность Гитлера в последние военные годы, которая немало удивляла нас в предыдущей главе, поскольку уж очень резко контрастировала с его прежней политической бдительностью и готовностью к принятию решений, тоже становится объяснимой. Политика, к которой у Гитлера был талант, больше его не интересовала; для той цели, которую он теперь преследовал, политика была не нужна. «Политика? Я больше не занимаюсь политикой. Меня тошнит от политики!» – это высказывание, записанное офицером связи Риббентропа в ставке фюрера Вальтером Хевелем[155], датировано весной 1945 года, но нечто подобное Гитлер мог бы сказать в любое время начиная с 1942 года. С конца 1941 года он действительно не занимался политикой, он занимался уголовщиной.

И войной. Войной он теперь занимался еще интенсивнее, чем прежде. Война была нужна ему, чтобы выиграть время для запланированных им массовых убийств и чтобы удержать пространство, на котором он находил свои жертвы. В самом деле, вся гитлеровская стратегия с 1942 года сводилась к двум вещам: выигрыш времени и удержание захваченного пространства. С начала 1943 года Гитлер не развил ни одну из инициатив, способную привести хотя бы к частичным военным успехам, после которых можно было бы рассчитывать на какие-то переговоры; а когда его генералам удавались инициативы, приводившие к отдельным военным победам (Роммель – летом 1942 года в Африке[156], Манштейн – весной 1943 года на Украине[157]), Гитлер не только не поддерживал эти инициативы, но скорее мешал им. Теперь даже военные успехи не интересовали его.

Все говорит за то, что на переломе 1941/1942 годов он уже свыкся с мыслью о неизбежности военного поражения. Во всяком случае, именно в ноябре 1942 года он произнес самую известную свою фразу, которая при всей ее двусмысленности многое объясняет: «Я всегда готов остановить свои часы за пять минут до двенадцати». Как раз в эти годы, когда кольцо врагов сжималось вокруг Германии, Гитлер в застольных беседах все чаще обнаруживал нерушимое самодовольство и даже игривое благодушие. Объяснить это можно лишь тем, что именно в эти годы он ближе всего подошел к самой главной и теперь единственной цели, и случилось это как раз тогда, когда союзные армии все ближе и ближе подходили к разоренной и разбомбленной Германии. Три года подряд день за днем по всей Европе еврейские семьи вытаскивали из их квартир и тайных убежищ, транспортировали на Восток и голыми загоняли на фабрики смерти, над которыми день и ночь дымили трубы крематориев. В эти последние годы Гитлер уже не мог наслаждаться своими успехами и достижениями, как в предыдущие одиннадцать лет, но ему легко было отказаться от этого, потому что теперь он мог с новой силой испытать наслаждение убийцы-маньяка, ведь его больше ничего не сдерживало, жертва была в его руках и он мог делать с ней все, что захочет.

Для Гитлера последних трех с половиной лет война стала своего рода соревнованием, которое он все еще надеялся выиграть. Кто раньше придет к финишу: Гитлер с его уничтожением евреев или союзники с их разгромом Германии? Союзникам потребовалось три с половиной года, чтобы достичь своей цели. Между тем за эти три с половиной года Гитлер пугающе близко подошел к достижению своей цели.

Предательство

Это очень интересный, но, странным образом, мало замечаемый факт: Гитлер нанес наибольший вред не тем народам, против которых он совершил самые страшные свои преступления.

Советский Союз из-за Гитлера потерял по меньшей мере двенадцать миллионов жизней – или двадцать миллионов, согласно советским статистическим данным; но чудовищное напряжение, к которому принудила Россию борьба с гитлеризмом, поднял ее на уровень мировой сверхдержавы, чего никогда в ее истории не было. В Польше Гитлер убил шесть миллионов человек; если не считать польских евреев, – три миллиона, но результатом Второй мировой стала куда более адекватная, геополитически и национально сплоченная Польша, чем Польша довоенная. Гитлер мечтал уничтожить евреев и в тех областях, которые оккупировала немецкая армия, ему это почти удалось; но гитлеровская попытка истребления целого народа, которая стоила этому народу от четырех до шести миллионов жизней, влила в переживших этот ужас энергию отчаяния, необходимую для создания государства. Впервые за всю двухтысячелетнюю историю у евреев есть свое государство, гордое и покрытое славой государство. Без Гитлера не было бы Израиля.

Куда больший объективный вред Гитлер нанес Англии, воевать с которой он не собирался, начал войну с этой страной вынужденно и воевал с ней вполсилы. В результате Второй мировой войны Англия потеряла свою империю и перестала быть мировой державой; нечто подобное произошло с Францией и другими странами Западной Европы.

Но больше всего, объективно говоря, пострадала от действий Гитлера Германия. Из-за войны, затеянной их фюрером, немцы понесли чудовищные людские потери – семь миллионов человек, больше чем евреи и поляки; только Россия превзошла Германию по количеству смертей; потери других участников войны просто несравнимы с потерями евреев, поляков, русских и немцев. Но если Советский Союз и Польша после своих ужасающих кровавых жертв стали сильнее, чем были до войны, а государство Израиль обязано своим существованием жертве, которую принес его народ, то германский рейх попросту исчез с политической карты мира.

Из-за Гитлера Германия не просто потеряла статус, как другие прежде великие державы Западной Европы. Германия потеряла четверть своей прежней государственной территории (своего «жизненного пространства»); оставшиеся три четверти были поделены на два государства, попали в два противостоящих друг другу блока и оказались в состоянии противоестественной вражды. В том, что по крайней мере в большем из этих государств, ФРГ, сейчас живется намного лучше, чем до войны, никакой заслуги Гитлера нет. В 1945 году Гитлер оставил после себя пустыню – физическую и, что сейчас чересчур легко забывают, политическую: не только трупы, развалины, руины и миллионы бездомных, голодных бродяг, но полностью уничтоженное административное управление и разрушенное государство. И то и другое – людская нищета и уничтожение государства – были сознательно запрограммированы Гитлером в последние месяцы войны. Он готовил нечто худшее: его последней программой для Германии была гибель немецкого народа. В конечной стадии своего политического пути немецкий ультранационалист Гитлер стал предателем Германии.

Молодому поколению немцев это не так ясно, как тем, кто пережил войну. Как раз о Гитлере последних месяцев сложилась некая легенда, которая отнюдь не приукрашивает его, но в известном смысле снимает с него ответственность за агонию Германии 1945 года. Согласно этой легенде, Гитлер в конце войны был только тенью самого себя прежнего, тяжело больным человеком, человеческой развалиной, лишенной прежней решительности и силы и будто в параличе глядящей на катастрофу, обрушившуюся на него и его страну. Согласно этой легенде, с января по апрель 1945 года он потерял всякий контроль над происходящим и, оторванный от мира, дирижировал из своего бункера армиями, которых не существовало, метался от внезапных приступов бешенства к летаргической резиньяции, среди руин Берлина фантазировал об окончательной победе. Он был слеп к окружающей его реальности – это верно, но верно по отношению к Гитлеру любого периода его жизни.

В этой апокалипсической картине пропущена важнейшая деталь. Конечно, состояние здоровья Гитлера в 1945 году было не самым лучшим; конечно, он постарел, и после пяти военных лет нервы его были на пределе (как, впрочем, и у Рузвельта с Черчиллем), конечно, он пугал свое окружение все большей угрюмостью и все более частыми приступами бешенства. Но искушение эффектно нарисовать конец Гитлера пеплом и серой в духе «гибели богов» мешает увидеть то, что Гитлер последних месяцев войны еще раз обрел невероятную энергию и потрясающую силу воли, причем это был наивысший расцвет его энергии. Некоторое ослабление воли, некий паралич, падение в бездумную летаргию скорее можно заметить в предшествующий период, в 1943 году (именно тогда Геббельс с тревогой писал в своем дневнике о «кризисе вождя») и в первом полугодии 1944 года. Но перед лицом неизбежного поражения Гитлера словно гальванизировало. Его рука могла дрожать (последствия покушения 20 июля 1944 года), но хватка этой дрожащей руки была все еще – или снова – стремительна и смертельна. Решимость стиснувшего зубы бойца и яростная активность физически очень ослабевшего Гитлера с августа 1944-го по апрель 1945-го в некотором смысле поразительны; но чем ближе к концу, тем отчетливее становится его цель, для многих и сейчас кажущаяся неправдоподобной: тотальное разрушение Германии.

В начале эту цель трудно распознать; в конце ее трудно не заметить. Политика Гитлера в последний период четко делится на три фазы. В первой (с августа по октябрь 1944 года) он успешно помешал всем попыткам завершить войну как можно скорее и довел дело до решающей битвы. Во второй (с ноября 1944-го по январь 1945-го) он совершил последний неожиданный рывок – на Запад. Ну а в третьей фазе (с февраля по апрель 1945 года) всю свою энергию, которую до 1941 года он вкладывал в завоевание Европы, а с 1942 по 1944 год – в уничтожение евреев, он посвятил тотальному разрушению Германии. Для того чтобы увидеть, как постепенно выкристаллизовывалась эта цель Гитлера, нам придется вглядеться в последние девять месяцев войны.

Военное положение Германии в конце августа 1944 года соответствовало военному положению Германии в конце сентября 1918-го, когда военный диктатор того времени Людендорф вывесил белый флаг. То есть по всем человеческим расчетам поражения было не миновать, конец был виден. Но он еще не настал, поражения еще не было. На немецкую землю еще не ступил ни один вражеский солдат. В 1918 году, вероятно, тоже еще имелись возможности продолжать военные действия в течение года, как это и случилось в 1944–1945 годах.

Но Людендорф в той ситуации пришел к убеждению, которое сформулировал вполне определенно: «Войну надо заканчивать». Он предложил начать переговоры о перемирии и привел к власти в стране своих политических противников, чтобы дать Германии приемлемых представителей и сделать переговоры более обнадеживающими[158]. То, что позднее он обвинял этих людей, которых сам же и привел к власти («они должны расхлебывать эту кашу»), в предательстве, в «ударе в спину» непобедимому немецкому воинству, выставляет его политику после сентября 1918 года в отвратительном свете, но тогда, осенью 1918-го, он повел себя как ответственный патриот, который видит неизбежность поражения и старается уберечь страну от самых худших последствий этого поражения.

22 августа 1944 года Гитлер совершил нечто диаметрально противоположное тому, что совершил Людендорф 29 сентября 1918 года: в ходе проведения акции «Гроза»[159] он молниеносно арестовал и отправил в концлагеря и тюрьмы около 5000 бывших министров, парламентариев, партийных функционеров, политиков Веймарской республики, среди которых были Конрад Аденауэр[160] и Курт Шумахер[161], будущие антагонисты в период основания ФРГ. Это была группа политиков, аналогичная той, которой Людендорф в схожей с Гитлером ситуации передал власть и доверил вести переговоры о мире, это был политический резерв Германии. Людендорф перед лицом неизбежного поражения передал им руль; Гитлер в точно таком же положении вывел их из игры. Эта акция, тогда секретная, в современных исторических исследованиях удивительным образом оказалась тоже незамеченной; по большей части ее связывают с делом заговорщиков 20 июля, к которому никто из арестованных не имел никакого отношения. Акция «Гроза» было первым знаком того, что Гитлер всеми силами противится повторению 1918 года, то есть преждевременному (как он считал) концу войны: знаком того, что он будет драться до самого финала – говоря его же словами, до «без пяти минут двенадцать», – и не позволит никому в этой его драке помешать.

О таком решении в той ситуации можно думать по-разному. История военных поражений выявляет два образа мыслей и действий; можно назвать их соответственно практическим и героическим. Один имеет в виду спасение того, что еще можно спасти; другой – воодушевляющую легенду. В пользу каждого из них есть что сказать; в пользу второго – даже то, что будущее до конца непредсказуемо и что порой удается избежать, казалось бы, неизбежного. В немецкой истории есть тому знаменитый пример: Фридрих II, оказавшийся в 1760 году в положении Людендорфа 1918 года и Гитлера 1944-го, был спасен «чудом бранденбургской династии» – непредвиденной сменой власти и внешнеполитических ориентиров в России[162]. Если бы в 1760 году он пошел на мирные переговоры, спасение пришло бы слишком поздно. Конечно, чудеса в истории – исключения, а не правила, и тот, кто ставит в политике на чудеса, играет в лотерею с весьма малыми шансами на выигрыш.

Пример Фридриха II активно муссировался немецкой пропагандой в последний военный год, но то, что он играл хоть какую-то серьезную роль в гитлеровских мотивах, сомнительно[163]. Современная национальная война, в конце концов, нечто совсем другое, чем кабинетная война XVIII века[164], уж это-то Гитлер понимал. Ближе к истине другая версия: решающую роль среди мотивов Гитлера сыграл отрицательный пример ноября 1918 года. Вспомним: ноябрь 1918-го стал мигом политического пробуждения Гитлера; проигранная война стала самым сильным переживанием его молодости, а решение не допустить второй «ноябрь 1918-го» – первоначальным главным импульсом его политической деятельности. И вот теперь дело зашло так далеко, что в известном смысле Гитлер достиг своей первоначальной политической цели: второй «ноябрь 1918-го» стоял у ворот, и Гитлер был в состоянии не допустить этот «ноябрь». К этому он был готов.

Не стоит недооценивать вновь вспыхнувшую в Гитлере ненависть к «ноябрьским преступникам», которую до этого момента он с трудом, но преодолевал. В «Моей борьбе» Гитлер с мрачным удовольствием цитирует недостоверное высказывание некоего английского журналиста времен «ноября 1918-го»: «Каждый третий немец – предатель». Теперь он мог позволить себе повесить или гильотинировать любого немца, который осмелился бы предположить, что война проиграна, или повел бы себя так, что стало бы ясно: он надеется пережить войну. Гитлер всегда был человеконенавистником, ему всегда нравилось убивать. Гитлеровская сила ненависти, гитлеровская жажда смерти, которая годами обрушивалась на евреев, поляков и русских, обратилась теперь против немцев.

В конце лета и ранней осенью 1944 года Гитлер еще раз собрал всю свою энергию и волю в кулак, словно бы вспомнив свои лучшие времена. В конце августа у него едва ли был фронт на Западе, да и про Восточный фронт сам же Гитлер говорил: «Не фронт, а дыра». В конце октября оба фронта были восстановлены, союзное наступление остановилось, а в тылу Гитлер стал создавать фольксштурм[165] – все мужчины в возрасте от 16 до 60 лет были мобилизованы для ведения «народной войны». Боевую мораль Гитлер поддерживал распускаемыми пропагандистскими слухами о «чудо-оружии», которое есть у Германии в резерве[166]. На самом деле атомной бомбой (действительно, чудо-оружием 1945 года) владела тогда Америка, а не Германия. Довольно примечательная мысль: ведь если бы в 1944 году началась долгая, безжалостная и кровопролитная оборонительная война, о которой мечтал Гитлер и к которой готовил Германию, то первая атомная бомба взорвалась бы не в Японии, а в Германии.

Впрочем, Гитлер сам позаботился о том, чтобы этого не произошло, – когда вновь растратил те силы, которые собрал, можно сказать, наскреб, для обороны. В ноябре 1944 года он решился на новое наступление, на сей раз в западном направлении. 16 декабря 1944 года в Арденнах немецкие войска в последний раз перешли в наступление.

Нам придется вплотную заняться этим наступлением, уделить ему куда больше внимания, чем другим военным эпизодам Второй мировой. Потому что это наступление было больше чем эпизод. Из-за него Германия после войны оказалась разделена на оккупационные зоны, ставшие впоследствии враждебными друг другу немецкими государствами. Именно с этого наступления энергия Гитлера обратилась против его собственной страны.

Наступление в Арденнах больше, чем любая другая военная операция Германии во Второй мировой, была личным делом Гитлера. С военной точки зрения это была абсолютно безумная операция. При тогдашнем уровне развития военной техники наступавшие должны были ради успеха наступления иметь численное превосходство по меньшей мере три к одному. Соотношение сил на Западном фронте к декабрю 1944 года было в лучшем случае один к одному, и это при подавляющем превосходстве авиации союзников. Слабый кидался на сильного. Чтобы хоть на время обеспечить незначительное численное превосходство на участке прорыва фронта, Гитлер вынужден был предельно оголить восточную линию обороны, и он это сделал, несмотря на отчаянные предупреждения начальника генштаба Гудериана: русские готовятся к массированному наступлению. Гитлер играл ва-банк, причем вдвойне: если наступление на западе провалится – на что вполне можно было рассчитывать, учитывая соотношение сил, – то все соединения, необходимые для защиты западных областей Германии, будут распылены, и одновременно наступление на западе сделает абсолютно бесперспективным любую оборону против наступления русских на востоке, – а его ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.

Случилось и то и другое. Наступление в Арденнах провалилось, русские перешли в свое наступление[167]. В самом начале союзная авиация не могла подняться в воздух из-за тумана, что позволило немцам в течение нескольких дней достичь крупных успехов. Потом небо прояснилось, и в рождественские дни две немецкие танковые армии, поддерживающие атакующую пехоту, были разгромлены с воздуха, а в первые недели января 1945 года их остатки отошли на исходные позиции; 12 января 1945 года русские прорвали тончайшую линию обороны, оставшуюся от немецкого Восточного фронта и неудержимой лавиной докатились от Вислы до Одера. Все это можно было предвидеть, и Гудериан все это предсказывал Гитлеру с отчаянным упорством. Но Гитлер ничего и слышать не хотел. Наступление в Арденнах было его собственной идеей, предпоследней идеей (о последней мы еще поговорим), и он добивался ее воплощения со всем ожесточением, на какое был способен.

Почему? По сей день это остается загадкой. Гитлер вовсе не был полным неучем в военных делах, каким его любят изображать сейчас. Уровень его военных знаний не позволял ему иметь хоть какие-то иллюзии относительно исхода затеянной им военной операции. То, что он внушал эти иллюзии офицерам, которым предстояло участвовать в наступлении (Гитлер собрал их, чтобы зарядить мужеством), вовсе не значит, что сам он эти иллюзии разделял.

Скорее здесь можно предположить наличие внешнеполитических мотивов. Наступление на западе, даже если оно и было тщетным, даже если ради него Гитлер ослаблял свой Восточный фронт и тем самым открывал восток Германии для русского вторжения, могло стать сигналом для западных политиков: Гитлер теперь видит в них, а не в русских своих главных врагов и даже готов использовать на западе все имеющиеся у него резервы, пренебрегая грозящей Германии русской оккупацией. Можно сказать, тем самым Гитлер ставил Запад перед выбором между национал-социалистской и большевистской Германией, задавал Западу вопрос: «Кого вы хотите видеть на Рейне – Сталина или меня?» Пожалуй, Гитлер в 1944–1945 годах мог думать, что предпочтут все-таки его. В чем он, естественно, заблуждался – если он действительно так думал. В 1945 году Рузвельт был уверен, что сможет продуктивно сотрудничать со Сталиным. Черчилль не разделял этого убеждения, но, поставленный перед выбором, он, конечно, предпочел бы Сталина. Из-за массовых убийств Гитлер сделался абсолютно неприемлемым партнером для Запада. Но предположим, что Гитлер этого не видел, так же как и Гиммлер, в апреле 1945 года предложивший англичанам и американцам капитуляцию Германии на Западе и совместную борьбу с большевизмом на Востоке[168]. Даже если Гитлер именно так видел ситуацию, есть серьезные основания полагать, что, поставленный перед таким выбором, он предпочитал поражение на востоке, а не на западе, в отличие от своих соотечественников, которые испытывали ужас перед русским штурмом, а англо-американскую оккупацию воспринимали как спасение. Гитлеровское уважение к Сталину за время войны только выросло, и наоборот – чем дольше длилась война, тем большую ненависть у Гитлера вызывали Черчилль и Рузвельт. Поэтому можно представить себе двойной ход мысли Гитлера так: возможно, неожиданная демонстрация немецкой силы на западе с учетом грозящего катастрофического поражения Германии на востоке так напугает западных политиков, что они будут готовы пойти на компромисс; если нет, тоже неплохо: тогда будет поражение на востоке и западные державы увидят перед собой нового мощного врага. Уж очень сложный и какой-то извращенный ход мысли.

Значительно проще представить гитлеровский ход мысли, если признать, что его главный мотив был не военный и не внешнеполитический, но относился к внутренней политике и на самом деле был направлен против собственного народа. Между немецким народом и Гитлером осенью 1944 года образовалась пропасть. Немцы в подавляющем большинстве не хотели безнадежного «последнего и решительного боя», которого хотел Гитлер: они, как и осенью 1918 года, хотели окончания войны, причем как можно более мягкого окончания, то есть окончания войны с Западом. Остановить русских и впустить западные державы – такова была тайная цель большинства немцев зимой 1944/1945 годов. Своим Арденнским наступлением Гитлер сильно насолил всем, кто на это надеялся. Он ведь не мог обезглавить всех, кто так думал: их было слишком много, и большинство остерегалось высказывать свои мысли. Но он мог позаботиться, чтобы те, кто не пойдет за ним на смерть, были обречены возмездию русских. Он еще мог вытравить их тайное желание спасительной западной оккупации – и он решился на это со всей своей свирепостью. Таким образом, наступление в Арденнах, абсурдное с военной точки зрения, а с внешнеполитической – в лучшем случае экстравагантно-спекулятивное, приобретает абсолютно ясный смысл. Поэтому его именно таким образом и стоит рассматривать. А это означает, что теперь Гитлер принялся проводить свою истребительную политику против Германии и немцев.

За это говорит и то обстоятельство, что Арденнское наступление представляет собой резкий разрыв с оборонительной концепцией Гитлера августа 1944 года. Эта концепция была нацелена на ужас без конца: тупое, упорное сопротивление на всех участках фронта, а там, где армия принуждена будет отступить, тотальная народная (партизанская) война на захваченных врагом территориях. Наступление в Арденнах было нацелено на ужасный конец, сжигание последних военных сил в последней безнадежной, но наступательной битве. Если кто-то поставит перед собой вопрос, почему Гитлер внезапно переменил свою военную тактику, то ответ очевиден: потому что Гитлер увидел, что из тотальной народной войны ничего не получается; немецкий народ больше не хотел своего фюрера. Народ больше не думал и не чувствовал так, как думал и чувствовал его фюрер. Хорошо, тогда народ будет за это наказан смертью – это было последнее гитлеровское решение.

Можно еще спорить о том, было ли наступление в Арденнах внешним проявлением последнего, не высказанного вслух решения Гитлера. Но в приказах от 18 и 19 марта 1945 года это решение выказано ясно и неопровержимо. Этими приказами Гитлер обрек народ Германии на гибель.

В это время русские стояли на Одере, американцы форсировали Рейн. Об обороне было нечего и думать, встреча западных и восточных союзников в центре Германии была вопросом нескольких недель. Население на востоке и на западе Германии вело себя совершенно по-разному: с востока люди бежали массами; на западе оставались там, где жили, вывешивали из окон белые скатерти и простыни в знак капитуляции и заклинали немецких офицеров ни в коем случае не оборонять их деревню или город, чтобы спасти от разрушения то, что еще осталось.

Гитлер нашел, чем ответить на поведение жителей западных областей Германии в приказе от 18 марта. Он приказал «немедленно очистить от населения все западные области, находящиеся под угрозой вторжения». Приказ был оглашен в тот же день на совещании в ставке и против всех правил вызвал возражения. Альберт Шпеер, архитектор Гитлера, тогда министр вооружений, а ныне единственный оставшийся в живых свидетель последних дней Гитлера, вспоминает:

Один из присутствующих генералов стал убеждать Гитлера в том, что сейчас совершенно невозможна эвакуация сотен тысяч людей. Поездов больше нет. Транспортная сеть разрушена полностью. Гитлер остался неколебим: «Пусть идут пешком!» – возразил он. Но и это невозможно организовать, вмешался другой генерал, для этого необходимо нормальное снабжение, которого нет, масса гражданских вынуждена будет идти через разрушенные войной, малонаселенные области – пищи не хватит, обувь будет изношена в течение нескольких дней… Генерал не договорил до конца. Гитлер раздраженно отвернулся от него.

Если этот приказ, обрекавший всех жителей немецкого запада на голодный марш, который можно назвать маршем смерти, был своеобразной формой массового убийства, на сей раз немцев, то второй приказ фюрера, от 19 марта, так называемый «приказ Нерона», совершенно очевидно выдавал намерения Гитлера лишить немцев, всех немцев, любой возможности выжить. Вот его главный абзац:

Все военные и гражданские транспортные средства, средства связи, промышленные сооружения, средства снабжения, а также любые материальные ценности на территории рейха, могущие быть использованы врагом сейчас или в обозримом будущем, должны быть разрушены.

Пытавшемуся что-то возразить Шпееру Гитлер «ледяным тоном» растолковал:

Если война проиграна, проигран народ. Нет необходимости заботиться о той базе, которая необходима немецкому народу для примитивного выживания. Наоборот, лучше всего самим разрушить все эти вещи. Ибо этот народ выказал себя слабейшим народом, а значит, будущее принадлежит куда более мощному восточному народу. Все, кто выживет после этой борьбы, неполноценны, потому что лучшие погибли.

Стоит вспомнить о том, что́ Гитлер уже говорил 27 ноября 1941 года, когда перед ним впервые замаячила возможность краха (мы уже цитировали эти слова). Процитируем их еще раз. Гитлер тогда сказал: «Если немецкий народ не столь силен и беззаветен, чтобы проливать кровь за свое существование, я хладнокровно (eiskalt) приму тот факт, что он должен исчезнуть, должен быть уничтожен другой, более мощной силой. В этом случае я не пролью по немцам ни слезинки». Теперь пришло время перейти от слов к делу.

Оба приказа Гитлера – от 18 и 19 марта – не были исполнены до конца, последовательно и точно. Иначе от немцев действительно не осталось бы ни следа, как Геббельс предполагал относительно евреев за два года до этого. Шпеер сделал все, что возможно, чтобы саботировать приказ о разрушении того, что не было еще разрушено союзной авиацией. Были и другие функционеры НСДАП, ужаснувшиеся перед такой крайностью. Кроме того, с бо́льшим или меньшим успехом этим приказам противились все, кому они грозили лишением средств к существованию. В конце концов благодаря быстрому продвижению союзных войск, почти не встречавшему сколько-нибудь серьезного сопротивления, немцы были избавлены от всей тяжести судьбы, которую им уготовил Гитлер.

Однако нельзя представлять себе дело так, словно гитлеровские приказы марта 1945 года были выброшены на ветер и вовсе не выполнялись. Довольно большая часть Германии в марте и апреле 1945 года еще не была оккупирована. Там приказ фюрера все еще оставался высшим законом, да и были еще партийные и эсэсовские функционеры-фанатики, думавшие и чувствовавшие так же, как их фюрер. В течение последних шести недель перед капитуляцией они соревновались с вражеской авиацией и артиллерией в окончательном уничтожении Германии; есть много воспоминаний, из которых становится понятно, что жители большинства немецких городов и областей в последние недели войны оказались между двух огней и очень скоро научились бояться своих ликвидационных команд и эсэсовских патрулей больше, чем врагов.

В самом деле, ведь замысел Гитлера, который воплощали в жизнь эти патрули и команды, был для немцев куда жесточе вражеских: вражеские армии, во всяком случае западные, не ставили перед собой задачу уничтожать «базу, которая необходима немецкому народу для примитивного выживания». Результатом этого было то, что вражеская оккупация, шедшая теперь огромными темпами, по большей части приветствовалась на западе Германии как спасение. Американцы, англичане и французы, ожидавшие увидеть фанатичный народ национал-социалистов, вместо этого сталкивались с лишившимся всяких иллюзий населением, которое не желало иметь с Гитлером ничего общего. Они тогда нередко думали, что имеют дело с сервильным притворством, но такое случалось редко. Люди и впрямь чувствовали себя преданными своим вождем. «Перевоспитание» немцев, которые намеревались провести союзники, было проведено самим Гитлером в течение последних недель войны и весьма жестоким способом. С немцами в течение этих недель обошлись как с женщиной, чей любовник внезапно оказался убийцей и ей пришлось звать на помощь соседей, чтобы те спасли ее от того, кого она сама впустила в дом.

Еще раз проясним ситуацию: отдавая приказы 18 и 19 марта, Гитлер вовсе не имел в виду героическую решающую битву. Марш смерти сотен тысяч немцев вглубь страны и одновременное уничтожения там всего, что могло бы поддержать их примитивное существование, никак не могли послужить героической решающей битве. Напротив, целью этой последней акции массового истребления, теперь направленной против самих немцев, было их наказание за то, что они недостаточно охотно шли в бой, за то, что они посмели уклониться от той роли, что уготовил им Гитлер. В глазах Гитлера это было преступлением, которое карается смертью, и было для него таковым всегда. Народ, который не принял отведенной ему роли, должен умереть – так Гитлер думал всегда. Его смертоносный разворот против немцев в конце войны – примечательная параллель к его смертоносному развороту против поляков в ее начале.

Ведь поляки первоначально вовсе не были предназначены Гитлером для массового уничтожения, как евреи и русские. Роль, которую он для них придумал, была чем-то похожа на роль румын: подчиненные союзники и прислужники в давно запланированной Гитлером завоевательной войне против России. Отказ поляков от этой роли был истинной причиной войны Гитлера против Польши – не Данциг, в котором уже много лет с полного на то согласия поляков правил национал-социалистский сенат, выполнявший любое желание Гитлера; Данциг для Гитлера в этой войне был не более чем поводом[169]. Но самое интересное заключается в том, что Гитлер, выиграв войну с Польшей, никак не использовал эту победу для осуществления первоначальной цели, а именно даже не попытался склонить побежденную Польшу к союзу с Германией, что было бы вполне политически последовательно и в сложившихся обстоятельствах отнюдь не представлялось невозможным. Напротив, он сделал Польшу полигоном бессмысленной, бешеной пятилетней вакханалии мести и убийств, на котором впервые дал волю своей жажде уничтожения, впервые отключив политический разум. В Гитлере всегда жил рядом с высокоодаренным политиком, которым он, несомненно, был, маньяк, серийный убийца. Поначалу его инстинкт убийцы выбрал себе в качестве жертв евреев и русских. И если что-то шло вразрез с его волей и его представлениями о мире, этот инстинкт брал верх над политическим расчетом. Так было в начале войны в Польше, так стало в конце войны в Германии.

Конечно, немцам Гитлер уготовил куда более почетную роль, чем полякам: сначала – народ-господин, завоевавший весь мир, потом – по меньшей мере народ-герой, противостоящий всему миру. Но и немцы под конец отказались играть в его спектакле – не важно, из слабости или из преступного неповиновения. Значит, они должны были пасть согласно гитлеровскому смертному приговору: они должны были (процитируем Гитлера еще раз) «исчезнуть, быть уничтожены».

Отношение Гитлера к Германии с самого начала таило в себе некую странность. Некоторые английские историки во время войны пытались доказать, что Гитлер, так сказать, закономерный продукт всей немецкой истории; что от Лютера через Фридриха Великого и Бисмарка идет прямая линия к Гитлеру[170]. Всё наоборот. Гитлер глубоко чужд любой немецкой традиции, и более всего он чужд лютеранско-прусской традиции, не исключая ни Фридриха, ни Бисмарка, традиции трезво-самоотверженного служения государственному благу. Но трезво-самоотверженное служение государственному благу – это как раз последнее, в чем можно заподозрить Гитлера, даже успешного Гитлера предвоенного периода. Немецкая государственность – не только в ее правовом, но и в организационном аспекте – была с самого начала пожертвована Гитлером во имя тотальной мобилизации народа и (не будем об этом забывать) во имя собственной незаменимости и несменяемости; об этом мы уже писали в предыдущих главах. Трезвость он планомерно изгонял одурманиванием масс; можно сказать, что шесть лет он накачивал немцев наркотиками, да и сам был для них наркотиком, которого лишил их во время войны. А что до самоотверженности, то Гитлер как раз крайний и самый яркий пример политика, ставящего свое личное сознание избранности выше всего и мерящего свою политику масштабами своей собственной биографии; впрочем, не будем повторять то, о чем было сказано более подробно. Обратившись к его политическому мировоззрению, нельзя не заметить, что он вообще в своем политическом мышлении не принимал в расчет государство, он оперировал только понятиями нации и расы; это объясняет грубость его политических действий и одновременно неспособность превратить свои военные победы в политические успехи: политическая цивилизация Европы – и Германии, само собой, тоже – с конца эпохи Великого переселения народов зиждилась на том, что войны ведутся между государственными образованиями, оставляя в стороне как народы, так и расы.

Гитлер не был государственным деятелем, и уже хотя бы поэтому он стоит особняком в немецкой истории. Но его невозможно назвать и таким народным вождем, каким был, например, Лютер, имеющий с Гитлером только то общее, что оба были уникальны, оба явились без предшественников и не оставили после себя наследников. Но если Лютер во многих своих чертах прямо-таки персонифицировал немецкий национальный характер, то личность Гитлера так же не вписывается в немецкий национальный характер, как его Дворец партийных съездов[171] не вписывается в архитектуру Нюрнберга. У немцев даже в период их неистовой веры в фюрера было некое понимание чуждости Гитлера немецкой традиции. К восхищению Гитлером у них всегда примешивалось нечто вроде удивления, удивления тем, что им было подарено нечто столь неожиданное, столь чужеродное, как Гитлер. Гитлер был для них чудом – «посланцем небес», что, прозаически говоря, может означать только одно: некто совершенно необъяснимым образом явившийся извне, свалившийся как снег на голову. «Извне» здесь не только «из Австрии». Гитлер явился к немцам из куда более дальнего далека; сперва, ненадолго, с небес; потом – не приведи впредь, Господи, – из глубочайших пропастей ада.

Любил ли Гитлер немцев? Для себя он выбрал Германию, не зная ее; да, собственно говоря, он так и не узнал Германию. Немцы стали избранным им народом, потому что врожденный инстинкт властвования, будто магнитная стрелка, указал ему на Германию, в то время обладавшую самым большим потенциалом власти в Европе. Немцы интересовали его только как инструмент власти. У него были честолюбивые планы относительно Германии, и в этом он оказался схож с немцами своего поколения. Немцы тогда действительно были очень честолюбивым народом – честолюбивым и одновременно политически абсолютно беспомощным. Два этих обстоятельства давали Гитлеру шанс. Но честолюбие немцев и честолюбие Гитлера не совсем совпадали – так ли уж много немцев хотели переселиться в новую колонию, Россию? – а у Гитлера не хватало рецепторов для таких тонких различий. Получив власть, он и вовсе перестал воспринимать что-либо адекватно. Его немецкое тщеславие все более и более напоминало гордость коннозаводчика своими рысаками. Под конец Гитлер и вовсе повел себя как разъяренный коннозаводчик, насмерть забивающий свою лошадь за то, что она не смогла выиграть дерби.

Уничтожение Германии стало последней целью, которую Гитлер поставил перед собой. Он достиг ее не полностью, впрочем, все его смертоносные цели оказались достигнуты не полностью. Германия его отвергла быстрее, чем можно было надеяться, и куда основательнее, чем можно было предположить. Спустя тридцать три года после падения Наполеона во Франции был избран новый Наполеон. Спустя тридцать три года после самоубийства Гитлера никто в Германии не имеет ни малейшего политического шанса, коль скоро он будет клясться именем и делом Гитлера. Это хорошо. Нехорошо то, что память о Гитлере вытесняется у старшего поколения немцев, а большинство молодых немцев и вовсе ничего о Гитлере не знают. А еще хуже то, что многие немцы сейчас не осмеливаются быть патриотами Германии. Немецкая история не кончилась вместе с Гитлером. Тот, кто думает, что это не так, и, может быть, радуется тому, что с Гитлером настал конец немецкой истории, даже не подозревает о том, что тем самым он исполняет последнюю волю Адольфа.

Примечания

1

В 2016 г. книга Себастьяна Хафнера вышла в Издательстве Ивана Лимбаха под названием «История одного немца: Частный человек против тысячелетнего рейха».

2

Себастьян Хафнер. История одного немца: Частный человек против тысячелетнего рейха / Перевод Н. Елисеева под ред. Г. Снежинской. СПб., 2016. С. 248–250.

3

Себастьян Хафнер. История одного немца. С. 7–9.

4

Себастьян Хафнер. История одного немца. С. 314–318.

5

Себастьян Хафнер. История одного немца. С. 224–225.

6

Себастьян Хафнер. История одного немца. С. 205–207.

7

С. 168–169 наст. изд.

8

Солженицын А. Август Четырнадцатого // Солженицын А. Собрание сочинений: В 13 т. М., 2006. Т. 7. С. 349.

9

С. 234–235 наст. изд.

10

С. 43–44 наст. изд.

11

С. 71–72 наст. изд.

12

С. 102–104 наст. изд.

13

С. 136 наст. изд.

14

С. 202 наст. изд.

15

С. 252–254 наст. изд.

16

С. 118–120 наст. изд.

17

Германия, объединенная Бисмарком в 1871 году, оставалась федеративным государством не только номинально. У каждой немецкой земли была своя армия, подчиненная, разумеется, общегерманскому руководству.

18

В недавнее время появились сообщения о том, что в 1917 г. во Франции некая француженка родила сына от внебрачной связи с ефрейтором Гитлером. Даже если это и так, то Гитлер-то не знал своего сына. Так что чувство отцовства было ему незнакомо. Примеч. автора.

19

Ева Анна Паула Браун (1912–1945) – с 1932 года любовница Гитлера, с 29 апреля 1945 года – жена. Гитлер и Браун познакомились в 1929 году в фотоателье мюнхенского нациста Генриха Гофмана, где Ева работала лаборанткой. До 1932 года роман был платоническим. После самоубийства первой любовницы Гитлера Гели Раубаль его любовницей стала Ева Браун. Гитлер не афишировал своих с ней отношений. Она жила в особняке в баварском Бергхофе, занималась фотографией и киносъемкой. Вопреки приказу Гитлера, 7 марта 1945 года Ева Браун приехала в Берлин и добралась до рейхсканцелярии. 29 апреля 1945 года Гитлер и Ева Браун поженились, 30 апреля совершили самоубийство.

20

Первую попытку самоубийства Ева Браун совершила в 1932 году. Стрелялась из отцовского пистолета. Пуля застряла в шее, рядом с сонной артерией. Вторая попытка самоубийства в 1935 году: приняла огромную, смертоносную дозу снотворного. Откачали.

21

Ангелика (Гели) Мария Раубаль (1908–1931) – дочь единокровной сестры Адольфа Гитлера, некоторое время работавшей у своего брата экономкой. Связь Гитлера с Гели продолжалась с 1925 года. Мотивы самоубийства Гели не ясны. Некоторые биографы Гитлера предполагают, что у Гели был роман с личным шофером и охранником Адольфа Эмилем Морисом.

22

Жозефина де Богарне (урожденная Мари Роз Жозефа Таше де ла Пажери, 1763–1814) – первая жена Наполеона. Дочь богатого французского плантатора с Мартиники. Первый муж, виконт де Богарне, казнен в 1794 году по приговору революционного трибунала. Вышла замуж за Наполеона Бонапарта в 1796 году. Наполеон развелся с Жозефиной в 1809 году, для того чтобы заключить династический брак с дочерью австрийского императора Франца I, внучатой племянницей казненной якобинцами Марии-Антуанетты. По настоянию Наполеона Жозефине был оставлен титул императрицы.

23

Екатерина Николаевна Орлова-Трубецкая (1840–1875) – русская княгиня. С 1858 года замужем за князем Николаем Алексеевичем Орловым. В 1862 году познакомилась в Биаррице с сорокасемилетним Бисмарком. Восхитила «железного канцлера» остроумием и неженской лихостью: карабкалась по отвесным скалам и гуляла по горным тропкам над самыми обрывами. Отношения между ними переросли рамки курортного романа. Два подарка Kathi Бисмарк завещал положить с собой в могилу: оливковую веточку в портсигаре и агатовый брелок с надписью «Kathi».

24

Инесса Федоровна Арманд (урожденная Элизабет Пешё д’Эрбанвилль, 1874–1920) – русская революционерка, дочь французского оперного певца и артистки комического амплуа. Вышла замуж за купца первой гильдии Александра Арманда, родила ему четверых детей, развелась, чтобы выйти замуж за его младшего брата Владимира, вскоре умершем от чахотки. Сначала была эсеркой, потом социал-демократкой. В 1909 году познакомилась с Лениным. Влюбленность их друг в друга не отрицают даже те историки, которые пишут о том, что эта влюбленность осталась «невостребованной». Так что у угрозы Сталина Крупской в период ее близости к «левой оппозиции» («Мы найдем Ленину другую вдову») имели реальные основания. Умерла в 1920 году в Нальчике от холеры.

25

Цзян Цин (урожденная Ли Шумэн, сценический псевдоним Лан Пин, 1914–1991) – последняя жена Мао Цзэдуна. Начинала актрисой. После взятия власти коммунистами в Китае – министр культуры. Ответственна за репрессии против творческой интеллигенции своей страны. Активная участница «культурной революции» в Китае. После смерти Мао в 1976 году арестована и судима в составе так называемой «банды четырех». За «нарушения социалистической законности» приговорена сначала к смертной казни, потом к пожизненному заключению. Выпущена в 1991 году по состоянию здоровья (рак горла). Повесилась в душевой больницы. Единственная женщина, которой Мао посвящал свои стихи.

26

Хафнер несколько спрямляет ситуацию. Антисемитские настроения на рубеже XIX – XX веков были сильны и в Западной Европе, примером чему служит антисемитская кампания во Франции в 1894–1906 годах вокруг дела Дрейфуса, эльзасского еврея, ложно обвиненного в шпионаже в пользу Германии.

27

Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (1865–1937) – немецкий военный и политический деятель. Создатель концепции «тотальной войны», изложенной в одноименной книге. Концепция представляет собой антитезис к известному тезису прусского короля и полководца Фридриха II: «Война должна вестись так, чтобы гражданское население воюющих стран не знало, что идет война». Согласно Людендорфу, гражданское население не только прекрасно знает о том, что идет война, но всё от мала до велика в войне участвует. В полном соответствии с этой концепцией Людендорф действовал во время Первой мировой войны. Поддерживал экстремистов в странах, противостоящих Германии. Настаивал на активной поддержке ирландского восстания 1916 года. Был одним из тех, кто добился согласия на пропуск через Германию пломбированного вагона, в котором ехали Ленин и другие социалисты-пораженцы. Добился безжалостной подводной войны, в результате которой топились вообще все суда, идущие в Англию и Францию, что послужило весомым доводом для США вступить в войну на Европейском континенте. Людендорф родился в деревне Крушевня недалеко от Познани. Великолепно учился в кадетском корпусе. В 18 лет получил первое офицерское звание. В 1904–1913 годах работал в германском генштабе. Был одним из активных разработчиков «плана Шлиффена». В августе 1914 года руководил удачным штурмом Льежа. В связи с наступлением русских войск в Восточной Пруссии был переведен на Восточный фронт. Вместе с Паулем фон Гинденбургом разбил русские войска под Танненбергом. В 1918 году – главнокомандующий германской армии. Разработал план весеннего наступления на Западном фронте, после того как был подписан Брестский мир с Россией и русская армия вышла из войны. Весеннее наступление закончилось катастрофой для германской армии. Людендорф подал в отставку 26 октября 1918 года. Эмигрировал в Швецию. В Швеции издал несколько книг, в которых обвинял в поражении Германии социал-демократов, евреев и масонов. Был одним из пропагандистов теории «Dolchstoss», «удара ножом в спину» германской армии внутренними врагами Германии. В 1920 году вернулся в Германию. Первой его попыткой вернуться в политику был провалившийся капповский путч. Затем была встреча с Гитлером, дружба и поддержка «гениального политика», организация «пивного путча» 1923 года в Мюнхене. После провала путча Людендорф разочаровался в Гитлере и отошел от политики. Гитлер, впрочем, тоже разочаровался в Людендорфе, но от политики не отошел.

28

Якоб Буркхардт (1818–1897) – швейцарский культуролог и историк, занимавшийся историей итальянского Ренессанса и античности, мыслитель, оказавший мощное влияние на всю европейскую культуру, в особенности на Фридриха Ницше, слушавшего лекции Буркхардта в Базельском университете. Буркхардтовская цитата, которую приводит Хафнер, относится, понятное дело, не к Веймарской республике и Гитлеру, но к термидорианской Франции и Наполеону.

29

Стефан Георге (1868–1933) – малочитаемый ныне, очень значительный поэт и основатель «мужского союза», в позднем своем творчестве, начиная с 1907 года, во многом предстает как пророк Третьего рейха. Стоит отметить, что к реальному Третьему рейху он не питал никаких симпатий. Георге избежал государственных торжеств по случаю своего шестидесятипятилетия 12 июля 1933 года, эмигрировав в Швейцарию, где и умер в том же году. Одним из участников кружка Георге и одним из последних учеников стареющего поэта был граф Клаус фон Штауффенберг, совершивший неудачное покушение на Гитлера 20 июля 1944 года и заплативший за это жизнью. Поначалу он с восторгом воспринял приход к власти нацистов. Глава немецкой истории под названием «Георге – Гитлер – Штауффенберг» еще ждет своего автора. Примеч. автора.

30

«Der sprengt die ketten fegt auf trümmerstätten / Die ordnung geisselt die verlaufnen heim / Ins ewige recht wo grosses wiederum gross ist / Herr wiederum herr • zucht wiederum zucht • er heftet / Das wahre sinnbild auf das völkische banner / Er führt durch sturm und grausige signale / Des frührots seiner treuen schar zum werk / Des wachen tags und pflanzt das Neue Reich». Окончание стихотворения «Поэт во времена смуты» из книги Георге «Новое царство» (1928). Здесь и далее постраничные примечания – редакционные.

31

По всей видимости, Борис Пастернак вспомнил эти стихи, когда сочинял свою оду Сталину: «А в те же дни на расстоянье / За древней каменной стеной / Живет не человек, – деянье: / Поступок, ростом с шар земной».

32

«Der mann! Die tat! so lechzen volk und hoher rat. / Hofft nicht auf einen der an euren tischen ass! / Vielleicht wer jahrlang unter euren mördern sass, / In euren zellen schlief: steht auf und tut die tat». Стихотворение «Третья» из цикла «Притчи столетия» («Седьмое кольцо», 1907).

33

Очень правдоподобно, что Гитлер и знал, и любил стихи Георге. В противном случае малообъясним тот факт, почему Стефан Георге, эмигрировавший в Швейцарию сразу же после прихода к власти нацистов и неустанно подчеркивающий свое брезгливо-враждебное отношение к новым хозяевам Германии, оставался почитаемым и широко издаваемым классиком в Третьем рейхе.

34

Григоре Гафенку (1892–1957) – румынский политик и дипломат. Участник Первой мировой войны. Летчик. Доктор юридических наук. С февраля по июль 1940 года – министр иностранных дел Румынии. Противник сближения с Германией и участия Румынии во Второй мировой. Сторонник нейтралитета своей страны. 18 апреля 1940 года встретился с Гитлером. С августа 1940 года жил в Женеве. С 1946 года в Париже. Создатель антикоммунистического эмигрантского «Румынского национального комитета». Автор мемуаров «Preliminarii le războiului din Răsărit» («Прелюдия к русской войне», 1944) и «Ultimele zile ale Europei» («Последние часы Европы», 1946).

35

Первое покушение на Гитлера было совершено 8 ноября 1939 года столяром, бывшим членом «Рот Фронта» Иоганном Георгом Эльзером на ежегодном торжественном собраним ветеранов-нацистов, участников «пивного путча», в гигантской, на 1800 мест, мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер», где, собственно, и начался путч. Эльзер вмонтировал в колонну рядом с трибуной Гитлера бомбу с часовым механизмом. Взрыв раздался спустя пятнадцать минут после того, как Гитлер, Геринг и Геббельс покинули пивную; 7 человек было убито, 63 ранено. Эльзера арестовали вечером того же дня при попытке пересечь швейцарскую границу. Он сознался в подготовке покушения, но никаких фамилий не назвал. Был приговорен к пожизненному заключению. Расстрелян 9 апреля 1945 года по личному приказу Гиммлера.

36

Протокол Хоссбаха, протокол совещания Гитлера с представителями военного и дипломатического руководства Германии 5 ноября 1937 года, записанный тогдашним адъютантом Гитлера Фридрихом Хоссбахом (1894–1980). Именно на этом совещании Гитлер познакомил своих военных и дипломатов со своими далеко идущими экспансионистскими планами. Именно после этого совещания первый военный министр в нацистском правительстве Вернер фон Бломберг понял, что с этого бешеного трамвая надо спрыгивать как можно быстрее, и повел себя так, что скоро был отправлен в отставку.

37

Эрнст Франц Седжвик Ганфштенгль (1887–1975) – немецко-американский авантюрист, композитор-дилетант, автор музыки к «Маршу гитлерюгенда». Происходил из обеспеченной, вхожей в великосветские круги Европы мюнхенской семьи (бабушка была кузиной американского генерала Джона Седжвика). С 1905 по 1921 год жил в Америке. Окончил Гарвард. Салон Эрнста Ганфштенгля посещали многие американские знаменитости, от Чарли Чаплина до Генри Форда. В 1921 году вернулся в Америку. В 1922 году познакомился с Гитлером. Был поражен гипнотической силой речей Гитлера. Стал одним из его близких друзей. Участвовал в «пивном путче». После разгрома мятежа Ганфштенгль бежал в Австрию. Сам Гитлер скрывался в доме у Ганфштенгля. Там он и был арестован. Помешала самоубийству Гитлера беременная жена Ганфштенгля. Она выбила револьвер из рук Адольфа. С 1933 по 1937 год Ганфштенгль был пресс-секретарем НСДАП по связям с зарубежной прессой. В 1937 году во время командировки в Испанию бежал в Цюрих, оттуда в Лондон. С 1942 года работал в США, занимался антинацистской радиопропагандой. После войны три года отсидел в тюрьме как человек, причастный к преступлениям первых лет нацистского режима.

38

Курт Тухольский (1890–1935) – немецкий публицист, поэт, сатирик. Последовательный пацифист и антифашист. С середины 1920-х годов предупреждал о серьезной опасности национал-социализма. Эмигрировал из Германию в Швецию в 1929 году. Одним из первых был лишен нацистами немецкого гражданства. В шведском гражданстве Тухольскому было отказано. Скончался в шведской больнице. Версия самоубийства не исключена.

39

Сокращение от нем. Sturmabteilung (штурмовые отряды).

40

Людвиг Вильгельм Эрхард (1897–1977) – немецкий экономист и политик. Инвалид Первой мировой войны. Окончил Франкфуртский университет. С 1928 по 1942 год работал в нюрнбергском Институте рыночных исследований. Стал заместителем директора института. В 1942 году ушел в отставку из-за разногласий с руководством. Руководил Институтом промышленных исследований, финансировавшимся Имперской группой промышленности (Reichsgruppe Industrie). После образования ФРГ министр экономики в правительстве Конрада Аденауэра (1949–1963), с 1963 по 1966 год федеральный канцлер. С именем Эрхарда связан мощный послевоенный экономический рост Западной Германии («экономическое чудо»).

41

Ялмар Хорас Грили Шахт (1877–1970) – немецкий экономист и политик. Отец – американец немецкого происхождения, вернувшийся в Германию. Мать – датская баронесса. С 1903 года Ялмар Шахт успешно работает в банковской сфере Германии. С декабря 1923 года по март 1930-го – президент Рейхсбанка Германии. В немалой степени благодаря его деятельности удалось остановить гиперинфляцию в стране. С 1931 года осуществляет финансовую поддержку НСДАП. И не только финансовую. Именно Шахт вводит Гитлера в финансовые и промышленные круги Германии. С 1934 года Шахт – рейхсминистр экономики. Один из главных организаторов экономической подготовки Германии к войне. С 1935 года – главный уполномоченный по военной экономики. В 1937 году на посту министра экономики его сменил Функ. Шахт остался в правительстве министром без портфеля. 20 января 1939 года ушел с поста президента Рейхсбанка. В сентябре 1939 года критиковал Гитлера за нападение на Польшу и развязывание мировой войны. 30 ноября 1941 года отправил Гитлеру резкое письмо с критикой его авантюристического курса. 22 января 1942 года ушел в отставку с поста министра без портфеля. После покушения на Гитлера 21 июля 1944 года арестован, отправлен в концлагерь. В мае 1945 года освобожден союзниками и снова арестован. Привлечен к суду Международного военного трибунала в Нюрнберге. Полностью оправдан. В апреле 1947 года приговорен немецким судом по денацификации к восьми годам каторжных работ. По апелляции освобожден в 1948 году. С тех пор вновь работал в банковской сфере. Принимал участие в разработке экономической программы Людвига Эрхарда.

42

Долгосрочные, ничем не обеспеченные «векселя MEFO» выдавались созданной Ялмаром Шахтом фиктивной компанией «Metallurgische Forschungsgesellschaft» («Общество исследований в области металлургии»), акцептировавшей счета оборонных фирм. «Векселя MEFO» были гарантированы Рейхсбанком и принимались к оплате всеми германскими банками.

43

Генрих Ализиус Брюнинг (1880–1970) – немецкий политик и дипломат. Рейхсканцлер Германии в 1930–1932 годах. Консервативный католик. Глава католической Партии Центра. Глава католических профсоюзов. Во время Первой мировой войны, несмотря на сильную близорукость, пошел добровольцем на фронт. Был награжден за храбрость Железным крестом. Окончил войну в чине лейтенанта. Пользовался таким уважением у солдат, что был избран ими в солдатский Совет. В бытность свою рейхсканцлером отказался от служебной машины и охраны. Ездил только на общественном транспорте. Назначен рейхсканцлером президентом Гинденбургом в самый разгар всемирного экономического кризиса. Добивался отмены репарационных платежей. Пытался ввести жесткие дефляционные меры. Законодательно запретил штурмовые отряды (SA). Был отправлен в отставку Гинденбургом в 1932 году. Брюнинга сменил Папен, последний рейхсканцлер Германии до Гитлера. В «ночь длинных ножей» Брюнинг должен был быть убит. Предупрежденный заранее, бежал. Жил в Великобритании, Швейцарии, потом в США.

44

Хайнц Вильгельм Гудериан (1888–1954) – немецкий полководец и военный теоретик. Участник Первой и Второй мировых войн. Создатель бронетанковых войск Германии. Начальник Генерального штаба сухопутных войск (июль 1944 – март 1945). Свидетель на Нюрнбергском процессе. Получил два года тюрьмы (1946–1948). В начале 1950-х годов был военным советником по восстановлению вооруженных сил Германии.

45

Джон Фредерик Чарльз Фуллер (1878–1966) – английский военный историк и теоретик. Первый теоретик танковой войны. Участник Англо-бурской и Первой мировой войн. Первым в истории 20 ноября 1917 года осуществил танковый прорыв. В период между мировыми войнами критиковал методы ведения позиционной войны, предсказывал, что следующая война будет маневренной. Настаивал на развитии самолето- и танкостроения. Его идеи были отвергнуты британскими военными по понятной причине (зачем что-то новое, если мы и так победили?), зато были восприняты военными Третьего рейха. В 1930-е годы был активным участником английского фашистского движения во главе с Освальдом Мосли. В 1939 году – почетный гость Адольфа Гитлера на моторизованном параде в честь пятидесятилетия фюрера. После начала Второй мировой войны полностью отошел от политики.

46

Шарль Жозеф Мари де Голль (1890–1970) – французский политический и военный деятель. Участник Первой и Второй мировых войн. Во время Второй мировой войны – символ французского Сопротивления. До войны не занимался политикой, но, подобно Фуллеру в Великобритании и Гудериану в Германии, настаивал на модернизации и реформировании армии, в особенности на необходимости развития бронетанковых войск. В 1935 году Национальное собрание отклонило план реформ, подготовленный премьер-министром Полем Рейно на основе разработок де Голля, как «бесполезный, нежелательный и противоречащий логике истории».

47

Герман Адольф Рейнгольд Раушнинг (1887–1982) – немецкий политик, историк музыки и краевед. Уроженец польского города Торуни (Торна), в 1887 году входившего в состав Германии. Немецкий консерватор и националист. В 1926 году переселился в Данциг (Гданьск). В 1932 году из националистических соображений вступил в НСДАП. В 1933–1934 годах был президентом нацистского сената Данцига. В это время несколько раз встречался с Адольфом Гитлером. Результатом этих встреч и взаимоотношений с гауляйтером Данцига Альбертом Форстером (казнен в Варшаве в 1952 году за военные преступления) было то, что Раушнинг бежал сначала в Торунь, потом в Великобританию. В 1939 году издал книгу «Hitler Speaks» («Разговоры с Гитлером»), позднее переведенную на все европейские языки. В 1980-х годах были высказаны серьезные сомнения в аутентичности этих разговоров. Раушнинг окончил свои дни американским фермером.

48

Союз свободной немецкой молодежи (нем.).

49

Сокращение от нем. Schutzstaffel (отряды охраны).

50

Национал-социалистическая женская организация (нем.).

51

Демократический женский союз Германии (нем.).

52

Не всегда: «Флориан Гайер», чрезвычайно популярная маршевая песня Третьего рейха, стала неофициальным гимном пограничников ГДР.

53

«Ты чёрта лишь не умаляй!» (нем.) Цитата из эпиграммы Гёте, входящей в цикл «Кроткие ксении» (1820).

54

Иоахим Клеменс Фест (1926–2006) – немецкий журналист и историк, автор наиболее полной биографии Гитлера, вышедшей в 1968 году.

55

Ганс Георг Отто Герман Фегелейн (1906–1945) – муж сестры Евы Браун, Герты Браун. Начинал свою карьеру жокеем, кончил генерал-лейтенантом. В 1927 году начал работать в мюнхенской полиции. Поступил в офицерскую полицейскую школу. В 1929 году уволен за попытку кражи экзаменационных билетов из кабинета директора школы. Член НСДАП с 1932 года, SS – с 1933-го. Отвечал за подготовку конных трасс для летней Олимпиады в Мюнхене. Участник Второй мировой войны. Воевал в кавалерийских частях. Входил в ближайшее окружение Гитлера и Гиммлера. С 1944 года – офицер связи Гиммлера в ставке фюрера. 26 апреля 1945 года Фегелейн покинул бункер Гитлера и отправился к себе домой. 27 апреля Гитлер обнаружил пропажу связного (и почти что родственника) и отправил на розыски пропавшего отряд эсэсовцев. Долго искать Фегелейна не пришлось. Он лежал на диване в своей вилле в Шарлоттенбурге в состоянии сильного алкогольного опьянения. Фегелейн был доставлен в бункер и 28 апреля расстрелян по личному приказу Гитлера.

56

Франц Йозеф Герман Михаэль Мария фон Папен (1879–1969) – немецкий политический деятель и дипломат. В 1913–1915 годах – военный атташе в США. Выслан за шпионаж. В 1916 году был посредником при передаче немецкого оружия ирландским повстанцам. В 1917 году служил в Палестине в турецкой армии. Депутат рейхстага от католической Партии Центра. С 1 июня по 2 декабря 1932 года – рейхсканцлер. Вел переговоры с Гитлером. Предлагал ему пост вице-канцлера в своем правительстве. Гитлер отказался. В январе 1933 года рейхсканцлер Гитлер назначил своим вице-канцлером фон Папена. Фон Папен не отказался. В «ночь длинных ножей» был арестован. Три дня провел под домашним арестом. Отправлен послом в Австрию. В 1939–1944 годах – посол в Турции. В апреле 1945 года арестован американцами. На Нюрнбергском процессе был оправдан.

57

Курт фон Шлейхер (1882–1934) – немецкий генерал и политик. Пользовался огромным влиянием на последнего президента Веймарской республики Пауля фон Гинденбурга. Именно по настоянию Шлейхера Гинденбург назначил рейхсканцлером сначала Брюнинга, потом фон Папена. Назначен Гинденбургом рейхсканцлером 3 декабря 1932 года. 30 января 1933 года на его место был назначен Гитлер. В «ночь длинных ножей» фон Шлейхер и его жена Элизабет были застрелены эсэсовцами.

58

Католическая Партия Центра (1870–1933) – крупнейшая политическая партия Германской империи и Веймарской республики. Получила название от католической фракции в прусском парламенте, занимавшей срединную позицию между консерваторами и либералами. Выражала интересы католического населения Германии, объединенной протестантской Пруссией. Отстаивала интересы не только католиков, но и других национальных и религиозных меньшинств в Германской империи. С самого начала образования Германской империи оказалась в оппозиции. С 1871 по 1878 год Бисмарк весьма решительно повел борьбу с католической церковью. Эта борьба была им названа «Kulturkampf» («борьба за культуру»). Партии Центра удалось не только выстоять в этой борьбе, но и приобрести вес и авторитет. С 1878 года ее фракция была второй по количеству мест в рейхстаге после социал-демократов. Гитлер и нацисты с их лозунгом «Ein Reich, eine Partei, ein Führer» («Один рейх, одна партия, один вождь») не без оснований видели в немецких католиках угрозу такому национальному единству. Да и сами немецкие католики (за очень редкими исключениями) были настроены вовсе не пронацистски. По этой причине Партия Центра была ликвидирована нацистами одной из первых. Возродилась она после Второй мировой войны в виде ХДС/ХСС (CDU/CSU). Теперь это общехристианская партия.

59

Веймарская конституция была принята 31 июля 1919 года в городе Веймаре Веймарским учредительным собранием. Выборы в учредительное собрание, которое должно было определить будущее государственное устройство Германии, прошли 19 января 1919 года. Большинство голосов на них получили социал-демократы, Партия Центра и Немецкая демократическая партия. Глава Временного правительства Германии социал-демократ Фридрих Эберт, помня опыт русской революции и не без оснований опасаясь прокоммунистически настроенных рабочих, солдат и матросов Берлина, добился того, чтобы заседания учредительного собрания проходили в тишайшем саксонском Веймаре. Хафнер не совсем прав, когда пишет, что конституция Веймара во многом повторяла имперскую конституцию Бисмарка. Почти ни в чем, за исключением одного очень важного пункта – президентской власти. Президент по этой конституции обладал очень большими полномочиями. Он был «гарантом конституции». Он мог назначать рейхсканцлера без согласования с рейхстагом.

60

Густав Штреземан (1878–1929) – немецкий политик и дипломат. Лауреат Нобелевской премии мира (1926, вместе с французским министром иностранных дел Аристидом Брианом). Сын владельца небольшой пивной на Кёпеникской улице в Берлине. В 1901 году окончил Лейпцигский университет. Диссертация была на тему «Торговля бутылочным пивом в Берлине». В 1923 году Штреземан – рейхсканцлер. С 1924 по 1929 год – министр иностранных дел. Добивался прекращения дипломатической изоляции Германии и смягчения условий Версальской мирного договора. Благодаря его деятельности были заключены локарнские соглашения 1925 года, принят план Дауэса (американский план экономической помощи Германии), а Германия была принята в Лигу Наций (1926). Умер от инсульта в 1929 году.

61

В феврале 1925 года умер первый президент Веймарской республики социал-демократ Фридрих Эберт. В стране началась подготовка к выборам нового президента. Это было первое в Германии избрание президента на всеобщих, прямых выборах. Семидесятисемилетний маршал Пауль фон Гинденбург был выбран 26 апреля 1925 года с небольшим отрывом от кандидата католической Партии Центра Вильгельма Маркса. На второй срок переизбран 10 апреля 1932 года. На сей раз его серьезным конкурентом оказался Гитлер. Именно поэтому за Гинденбурга голосовали все противники Гитлера, за исключением коммунистов, выдвинувших своего кандидата на пост рейхспрезидента – Эрнста Тельмана. Гитлер во время предвыборной кампании не стеснялся в выражениях. «Гинденбургу – восемьдесят четыре, мне – сорок. Мне недолго осталось ждать, когда он сдохнет!» Вторые выборы президента в Веймарской республике оказались последними. Меньше чем через год Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером и фактически передал ему всю полноту власти.

62

Альфред Гугенберг (1865–1951) – немецкий медиамагнат и политик. Руководитель Немецкой народной национальной партии, которая в идейном отношении мало чем отличалась от нацистов.

63

Людвиг Каас (1881–1952) – немецкий католический теолог и политик. Специалист в области церковного права. С 1928 по 1933 год – руководитель католической Партии Центра. Один из немногих в Германии католических политиков и священников, сотрудничавших с нацистами. Он предложил рейхспрезиденту Гинденбургу и рейхсканцлеру Папену (члену своей партии) создать коалиционное правительство из представителей Партии Центра и нацистов. И Гинденбург, и Папен были готовы принять это предложение, только Гитлер не собирался делить власть с кем бы то ни было. 24 марта 1933 года Каас добился от фракции своей партии в рейхстаге голосования за предоставление чрезвычайных полномочий нацистскому правительству. В апреле 1933 года Каас отправился в Ватикан на переговоры о заключении конкордата (договора, определяющего положение католической церкви в стране) между Ватиканом и Третьим рейхом, который и был заключен в июле 1933 года.

64

У ворот! (лат.)

65

«Корпоративное» государство – в предвоенной Европе тип диктатуры (Муссолини, Дольфус, Франко), контролирующей общество, объединенное в рамках нации, посредством принудительного идеологического вовлечения его сословных и профессиональных групп в механизм власти. Заметим, что в 1937 году основатель первой русской фашистской партии «Союз младороссов» Александр Казем-Бек в своей газете «За Россию» призвал однопартийцев отказаться от борьбы с Советским Союзом, поскольку «чаемое нами фашистское корпоративное государство в СССР построено, совершенно не важно, как оно называется».

66

Чуть ли не весь кабинет министров фон Папена оставался кабинетом министров Гитлера до 1945 года.

67

Речь идет, во-первых, о так называемом «сентябрьском заговоре» 1938 года генералов Вицлебена, Остера и Бека. В момент Судетского кризиса, который (по мнению генералов) не мог не привести к войне, к которой (опять же по их мнению) Германия не была готова, они собирались совершить военный переворот, запланированный на 28 сентября 1938 года. Но до этой даты участники мюнхенских переговоров с англо-французской стороны (Чемберлен и Даладье) согласились на требование Гитлера отдать чешские Судеты, населенные в основном немцами, Германии. После этого популярность Гитлера в Германии выросла неимоверно. Генералы отказались от своего плана. Во-вторых, речь идет о попытках, не пошедших дальше разговоров того же Вицлебена, Остера и главы военной разведки Канариса свергнуть Гитлера в июле-августе 1939 года, попытках, связанных все с тем же страхом перед широкомасштабной войной. После подписания пакта о ненападении с Советским Союзом стало ясно, что Гитлер и здесь выиграл. Стоило бы упомянуть еще попытку покушения на Гитлера генерал-майора Хеннинга фон Трескова 13 марта 1943 года, когда в самолет Гитлера, улетавшего из Смоленска была принесена бомба, замаскированная под две бутылки коньяка. Бомба не взорвалась. Все участники этих заговоров были вовлечены и в заговор против Гитлера 20 июля 1944 года. Все были арестованы и казнены, за исключением фон Трескова, который, узнав о провале заговора, выехал на нейтральную полосу между советскими и немецкими войсками, несколько раз выстрелил из пистолета и, поскольку после этих выстрелов никакого ответа не последовало ни с немецкой, ни с советской стороны, подорвал себя гранатой.

68

Карл Фридрих Гёрделер (1884–1945) – немецкий консервативный политик, член крайне правой Немецкой национальной народной партии. В 1920–1930 годах – второй бургомистр Кёнигсберга. В 1930–1937 годах – обер-бургомистр Лейпцига. Вначале был сторонником прихода нацистов к власти. Очень скоро был шокирован политикой «твердой руки». 1 апреля 1933 года, в день бойкота еврейских магазинов, демонстративно пошел делать покупки в универмаг, принадлежащий еврею Брюлю. В 1937 году ушел с поста обер-бургомистра Лейпцига в знак протеста против разрушения памятника композитору Мендельсону. Работал юридическим советником концерна «Бош» в Штутгарте. До начала Второй мировой войны совершал очень много зарубежных поездок. Во время встреч с западными дипломатами и экономистами неустанно говорил об опасности политики «умиротворения»: «С дьяволом договариваться нельзя». В 1939 году накануне Второй мировой войны, находясь в США, Гёрделер передал Джону Франклину Картеру, одному из советников президента Рузвельта, список четырехсот американских нацистов, непосредственно связанных с секретными службами нацистской Германии. С 1939 года Гёрделер был вовлечен во все попытки заговоров против Гитлера. После неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года бежал из Лейпцига, перешел на нелегальное положение, был выдан за миллион рейхсмарок бухгалтершей Хелен Шверцель. Приговорен к смерти. По просьбе Гиммлера исполнение приговора было отложено. Гёрделер по указанию того же Гиммлера занимался в камере разработкой программ развития коммунального хозяйства. Приговор был приведен в исполнение 2 февраля 1945 года во дворе берлинской тюрьмы Плетцензее.

69

Герман Эдуард Йоханнес Попитц (1884–1945) – немецкий консервативный политик. Значительно дольше, чем Гёрделер был сторонником национал-социалистского режима. Член НСДАП с 1933 года. Министр финансов Пруссии с 1933 по 1944 год. В 1937 году получил из рук Гитлера «Золотой партийный знак» – знак отличия старейших партийцев и одну из высших наград нацистской Германии. Отход от нацизма начался у Попитца после погромов 9 ноября 1938 года. Он даже подал в отставку с министерского поста, но отставка принята не была. С 1938 года Попитц близко общается с Гёрделером и другими консервативными противниками нацистов. Летом 1943 года Попитц с помощью адвоката Карла Лангбена добивается встречи с Гиммлером. Попитц пытался уговорить Гиммлера совершить бескровный переворот, после чего пойти на сепаратные переговоры с западными участниками антигитлеровской коалиции. Гиммлер не сказал ни да ни нет. 23 сентября 1943 года адвокат Карл Лангбен был арестован гестапо. Его пытал лично Генрих Мюллер. Лангбен был знаком со всеми участниками заговора 20 июля 1944 года и знал их планы. Никого не выдал. Попитц был арестован на следующий день после неудачного покушения на Гитлера. Приговорен к смерти, исполнение приговора (как и в случае с Гёрделером) по просьбе Гиммлера было отложено. Содержался в заключении, готовил аналитические документы по экономике. Повешен во дворе Плетцензее 2 февраля 1945 года, в тот же день, что и Гёрделер. Карл Лангбен был казнен 12 октября 1944 года. По воспоминаниям свидетеля казни, палач сказал: «Ну, после того, как поработал папаша Мюллер, тут уже нечего убивать».

70

Заговор 20 июля 1944 или заговор генералов, – единственная более или менее удавшаяся попытка переворота за все время гитлеровского правления. Более или менее она удалась потому, что с 1942 года к заговорщикам в среде военных и дипломатов примкнул полковник Клаус Мария Шенк фон Штауффенберг (1907–1944). Благодаря его энергии и готовности рискнуть покушение на Гитлера почти удалось. Представитель аристократического восточнопрусского рода, ученик поэта Стефана Георге, нацист первого призыва (что не очень приветствовалось в его семье и в его среде), тяжело раненный (выбит левый глаз, нет кисти правой руки и двух пальцев на левой) на фронте, он стал самым радикальным среди заговорщиков. В отличие от Гёрделера и Попитца, которые вообще планировали… возрождение монархии в Германии, Штауффенберг настаивал на широком представительстве всех антигитлеровцев в будущем правительстве Германии. Он привлек к участию в заговоре социал-демократов Юлиуса Лебера и Вильгельма Лейшнера. Он попытался связаться с коммунистическим подпольем. 20 июля 1944 года Штауффенберг пронес в ставку Гитлера в Растенбурге портфель с взрывчаткой. Привел бомбу в действие. Покинул ставку и отправился в Берлин захватывать власть. Портфель с взрывчаткой, поставленный у самих ног фюрера, перенес на другой конец дубового стола офицер по особым поручениям Бранд. В результате Бранду оторвало ногу, и он скончался в госпитале, а Гитлер отделался легкой контузией. Штауффенберг в Берлине обзванивал генералов с сообщением о том, что Гитлер убит. Генералы ему отвечали, что подождут официального сообщения. В тот же день Геббельс объявил о том, что фюрера опять спасло провидение, а чуть позже это же подтвердил и сам фюрер. Штауффенберга расстреляли на следующий день после покушения. Последними его словами были: «Да здравствует священная Германия!»

71

«Готский альманах» («Almanach de Gotha») – самый авторитетный справочник по генеалогии европейского титулованного дворянства, издававшийся с 1763 по 1944 год в городе Гота (Саксония) на немецком и французском языках. Хафнер несколько преувеличивает количество знатных дворян среди казненных по делу 20 июля 1944 года. Из 36 казненных – 16. Другое дело, что это действительно был цвет прусской аристократии: фон Мольтке, фон Шуленбург, фон Тротт цу Зольц, фон Хассель, граф фон Штауффенберг были на страницах этого справочника.

72

По настоянию Штауффенберга в будущем правительстве Германии два поста были зарезервированы за социал-демократами Юлиусом Лебером (министр просвещения) и Вильгельмом Лейшнером (вице-канцлер).

73

Христианско-демократический союз (ХДС/ХСС; в Баварии – Христианско-социальный союз) – консервативная христианская партия, созданная на территории оккупированной Германии в 1945 году. В отличие от воссозданных на той же территории социал-демократической и коммунистической партий, ХДС/ХСС отличалась от своей предшественницы, католической Партии Центра, ликвидированной в 1934 году, тем, что объединяла не только католиков, но и протестантов, прежде поддерживавших консерваторов из Немецкой народной национальной партии и Немецкой национальной партии.

74

Строго говоря, не за тридцать лет, а за тридцать один год. Речь идет о единогласном голосовании за военные кредиты фракции социал-демократов в рейхстаге в 1914 году. Это было нарушением решения Базельского конгресса II Интернационала, самой крупной партией которого являлась СДПГ: «В случае войны – никакой поддержки правительству». Решение абсолютно революционное. Разрыв с этим решением, несомненно, знаменовал превращение социал-демократов Германии из партии революционеров в партию парламентариев. По поводу этого голосования в парламенте Вильгельм II торжественно заявил: «Отныне я не знаю никаких партий. Я знаю только немцев».

75

Книга Хафнера была издана в 1978 году, в самый разгар террористической деятельности крайне левой подпольной организации «Фракция Красной армии» (RAF). Осенью 1977 года деятельность RAF достигла пика. Это время получило название «Немецкая осень». В ответ на убийства видных госслужащих, полицейских, захват заложников, похищения федеральное правительство приняло целый пакет антитеррористических законов, в известной мере ограничивающих действие конституционных норм. В частности, на госслужбу нельзя было принимать людей, замеченных полицией в той или иной связи с теми или иными экстремистскими организациями.

76

Речь идет о Венском конгрессе 1814–1815 годов, на котором были приняты основополагающие принципы международной жизни Европы после Наполеоновских войн. Среди важнейших решений этого конгресса, на котором председательствовал австрийский дипломат князь Клеменс фон Меттерних (1773–1859), признание нерушимости границ и принцип невмешательства одного государства во внутренние дела другого. Поскольку во Франции после отречения Наполеона была восстановлена монархия, то монархическая Франция была признана равноправной стороной.

77

Первым договором, разрывающим международную блокаду молодой Советской республики, был договор между веймарской Германией и советской Россией, заключенный в 1922 году в городе Раппало благодаря усилиям немецкого министра иностранных дел Вальтера Ратенау и главы советской делегации на переговорах Леонида Красина.

78

США вступили в Первую мировую войну на стороне Антанты 6 апреля 1917 года. В этом смысле США «заменили Россию». Разумеется, после демократической Февральской революции об официальном сепаратном мире новое правительство России никогда не говорило, но массовые антивоенные демонстрации в июне 1917-го, после заявления министра иностранных дел Павла Милюкова насчет верности союзническим обязательствам (и весь кабинет министров – в отставку), но полностью разложенные большевистской, пораженческой агитацией военные части, не атакующие противника, а братающиеся с ним, но массовые безнаказанные убийства офицеров – всё это свидетельствовало о том, что на Россию в военном отношении союзникам рассчитывать уже не приходится. Другое дело, что, когда после Брестского (сепаратного) мира военные части с Восточного фронта (привыкшие брататься с противником, а не атаковать его) были переброшены на Западный фронт, они оказались не подспорьем, а серьезной помехой для запланированного Людендорфом мощного, последнего, победного наступления. Здесь встает вопрос, кто кого переиграл: Ленин, рассчитывающий с помощью генштаба достичь победы мировой революции, – Людендорфа или Людендорф, рассчитывающий с помощью русских революционеров достичь победы Германии, – Ленина. Ответ очевиден.

79

Америка вступила в войну на стороне Антанты под лозунгом демократического мирного урегулирования, сформулированного в четырнадцати пунктах президента Вудро Вильсона, ничем не отличающихся от знаменитого большевистского Декрета о мире. Мир без аннексий и контрибуций – одно из важнейших положений и Декрета о мире, и вильсоновских пунктов. Версальский мир предполагал и аннексии (от Германии и Австро-Венгрии были отторгнуты территории, входившие в их состав и населенные преимущественно немецким населением) и контрибуции (Германия была обязана выплатить огромные репарационные платежи странам-победительницам). Вследствие чего конгресс США не ратифицировал эти соглашения.

80

В январе 1923 года Франция и Бельгия, недовольные неаккуратными репарационными выплатами, ввели на территорию Рурской области свои войска и инициировали сепаратистское движение. Под защитой франко-бельгийских штыков рейнские сепаратисты захватывали административные здания Рурской области и в конце концов объявили о создании независимой Рейнской республики. Правительство Германии призвало к «пассивному сопротивлению» оккупации. К активному сопротивлению призвали и приступили (саботаж, диверсии, убийства оккупантов и их пособников) две экстремистские партии Германии – нацисты и коммунисты. Это был первый случай «красно-коричневого» союза. В 1925 году под давлением США и Англии после принятия «плана Дауэса» французы и бельгийцы вывели свои войска из Рурской области. Рейнская республика, как можно догадаться, не продержалась после этого и часу. Так называемая «рейнская война» прибавила политического веса и популярности, как нацистам, так и коммунистам.

81

В 1925 году в швейцарском городе Локарно была подписана целая серия международных договоров, по сути, прекращавших изоляцию Германии. Результатом этих договоров было, кроме всего прочего, вступление Германии в Лигу Наций. За эти договоры их инициаторы, французский министр иностранных дел Аристид Бриан и немецкий министр иностранных дел Густав Штреземан получили (на двоих – одну) Нобелевскую премию мира. Никто же не мог предположить, что очень скоро результатами этих договоров воспользуется милитарист и агрессор Гитлер. В 1926 году только в страшном сне могло присниться, что его партия сможет претендовать на власть в Веймарской республике.

82

По плану, разработанному вице-президентом США Чарлзом Дауэсом и министром иностранных дел Германии Штреземаном, французская концепция «экономических репрессий против Германии» сменилась англо-американской концепцией «восстановления германской экономики». Репарационные платежи не были отменены, но Германия стала получать кредиты из США. До 1929 года в Германию из США поступило кредитов на сумму 21 млрд марок. Для обеспечения выплаты платежей Рейхсбанк и Имперские железные дороги были поставлены под международный контроль. План Дауэса был ратифицирован рейхстагом 29 августа 1924 года, с 1 сентября 1924 года вступил в действие.

83

В июне 1935 года было заключено морское соглашение между английским морским министром Сэмуэлем Хором и министром иностранных дел Германии Иоахимом фон Риббентропом, согласно которому Великобритания согласилась на восстановление Германией своего военно-морского флота в пропорции 35:100 по отношению к ВМФ Великобритании. В подводном флоте Великобритания согласилась на паритет. Это соглашение было досконально исследовано в диссертации российского историка Олега Кена.

84

Согласно локарнским соглашениям 1925 года, Рурская (Рейнская) область, из которой Франция и Бельгия вывели войска, была объявлена демилитаризованной зоной. Германия не имела права размещать там войска. В ответ на франко-советский пакт о взаимопомощи 2 мая 1935 года Гитлер объявил о том, что вокруг Германии сжимается кольцо враждебных государств и по этой причине он принимает решение о ремилитаризации Рейнской области. Что он и сделал 7 марта 1936 года.

85

Аншлюс (присоединение) Австрии к Германии с самого начала рассматривался Гитлером как одна из ближайших внешнеполитических задач. Уже в 1934 году нацисты совершили попытку государственного переворота в Австрии, в результате которой был убит австрийский диктатор Энгельберт Дольфус. Переворот был подавлен. Во главе страны встал бывший министр юстиции (руководивший подавлением переворота) Курт Шушниг. В 1938 году заметно усилившаяся нацистская Германия приступила к прямым угрозам правительству Австрии. Под угрозой военного вторжения нацисты заставили Шушнига назначить министром внутренних дел нациста Артура Зейсс-Инкварта, выпустить из тюрем всех нацистов, легализовать на территории Австрии нацистскую партию и провести плебисцит о присоединении к Германии. Гитлер умело играл на великогерманском национализме австрийских немцев. Шушниг согласился на все требования Гитлера. Что же до плебисцита, то он решил провести его весьма своеобразно. В листе для опроса стоял всего один вопрос: «Желаете ли Вы видеть свою родину свободной, независимой и сильной?» Зейсс-Инкварт потребовал отмены нелепого плебисцита, в противном случае Германия введет войска на территорию Австрии. Германия начала мобилизацию. Австрийские сторонники аншлюса захватили канцелярию Шушнига. Шушниг объявил об отмене плебисцита ровно в тот день, когда германские войска перешли границу Австрии. Не встретив никакого сопротивления, немцы вошли в Вену. Был проведен референдум в Германии и Австрии о присоединении Австрии к Германии. В Германии за аншлюс проголосовало 99,08 %, в Австрии – 99,75 %. Шушниг был отправлен в концлагерь Маутхаузен, где и оставался до 1945 года.

86

Аннексия Судет осенью 1938 года была последней внешнеполитической победой Гитлера. На территории Чехословакии, образовавшейся после Первой мировой войны в результате распада Австро-Венгерской империи, возник крупный анклав (Судетская область), населенный преимущественно немцами. Судето-немецкая партия, выступавшая за присоединение их области к Германии, с начала 1930-х годов стабильно получала большое число мест в чешском парламенте. Осенью 1938 года Судето-немецкая партия спровоцировала крупные беспорядки в Судетской области. По сути, это было восстание. Чешские войска его подавили. Лидер судетских немцев Конрад Генлейн бежал в Германию. Гитлер привел в боевую готовность вермахт и произнес несколько речей о том, что негоже нам, немцам, бросать своих соотечественников в беде. Из опасения перед возможностью новой мировой войны западные лидеры пошли на уступку Гитлеру. Фактически они заставили Чехословакию отдать Судетскую область Германии. Одновременно с немецкими войсками в Чехословакию вошли польские войска, аннексировавшие Тешин, где было довольно много поляков, и венгерские войска, аннексировавшие южные районы Словакии, населенные венграми.

87

Именно тогда принципиальный противник политики умиротворения нацистской Германии Уинстон Черчилль произнес знаменитую фразу в адрес одного из архитекторов Мюнхенского соглашения, тогдашнего английского премьер-министра Невилла Чемберлена: «Чемберлену нужно было выбрать между войной и позором. Он выбрал позор».

88

Захват Чехословакии Гитлер, как обычно, совершил с помощью местных сепаратистов. 7 октября 1938 года под давлением Германии Чехословакия признала автономию Словакии. 14 марта 1939 года премьер Словацкой республики Йозеф Тисо объявил о выходе его республики из состава Чехословакии. На следующий день на помощь борющимся за свою независимость словакам в Чехию вошли немецкие войска. Вся Чехия была оккупирована за один день. Уже 15 марта Гитлер хвастался в Пражском Граде: «Что бы ни говорили, а я сделал это элегантно».

89

Себастьян Хафнер – автор первой немецкой биографии Черчилля. Ему были хорошо известны частые разногласия Черчилля с командующими английскими вооруженными силами. Что же до Рузвельта, то единственной его ошибкой, если это можно назвать ошибкой, был перевод Тихоокеанского флота США из Сан-Диего в гавайскую бухту Пёрл-Харбор в 1940 году. Военные советники предупреждали Рузвельта, что тем самым он ставит ВМФ под возможный превентивный удар японцев. Рузвельт не обратил на это внимания. 7 декабря 1941 года японцы нанесли мощный удар по американскому флоту в бухте Пёрл-Харбор. В тот же день США объявили Японии войну. Без этой атаки Рузвельту было бы очень трудно уговорить изоляционистски настроенный конгресс США ввести страну во Вторую мировую войну.

90

План ведения Германией боевых действий на два фронта против Франции и России был разработан германским командованием под руководством начальника Генерального штаба генерала Альфреда фон Шлиффена (1833–1913).

91

Эрих фон Манштейн (1887–1973) – немецкий генерал. Участник Первой и Второй мировых войн. В мае 1945 года арестован британскими войсками. Приговорен британским трибуналом к восемнадцати годам тюрьмы. Освобожден по состоянию здоровья в 1953-м. После освобождения внештатный советник правительства Аденауэра по вопросам обороны, организации бундесвера и разработки военной доктрины ФРГ.

92

Вальтер Генрих Альфред фон Браухич (1881–1948) – с 1938 по 1941 год главнокомандующий немецкими войсками. После неудачи немецкого наступления под Москвой отправлен в отставку. Верховным главнокомандующим с этого времени становится Гитлер. Франц Гальдер (1884–1972) – с 1938 по 1942 год начальник Генштаба. Из-за разногласий с Гитлером отправлен в отставку. В 1944 году был арестован со всей своей семьей по делу о заговоре 20 июля. Отправлен (со всей семьей) в концлагерь Флоссенбург. Освобожден американскими войсками. На Нюрнбергском процессе выступал свидетелем обвинения. Страх Гальдера и фон Браухича перед войной с Францией был так велик, что именно тогда они и примкнули к оппозиционно настроенным военным. Именно тогда и был составлен первый план военного переворота, в котором готовы были участвовать и фон Браухич, и Гальдер.

93

Речь идет о положении на Западном фронте, получившем название «Странная война». Термин был придуман французским журналистом Роланом Доржелесом. С 3 сентября 1939 года по 10 мая 1940 года, то есть в то время, когда Германия захватывала Польшу, Данию и Норвегию, французские войска вели очень вялые боевые действия на немецко-французской границе.

94

Здесь и далее Хафнер цитирует «Мою борьбу».

95

Эберхард Йекель (1929–2017) – немецкий историк, профессор Штутгартского университета, специалист по истории нацизма, исследователь личности Адольфа Гитлера. Самое знаменитое его исследование – «Гитлеровское мировоззрение. Набросок власти» («Hitlers Weltanschauung. Entwurf einer Herrschaft», 1969).

96

Алан Льюис Чарльз Буллок (1914–2004) – английский историк, с 1938 года был помощником Черчилля во время его работы над книгой «История англоязычных народов». В годы войны – сотрудник европейского отдела BBC. В 1952 году опубликовал первую фундаментальную биографию Гитлера «Гитлер. Опыт о тирании» («Hitler: A Study in Tyranny»). Последней крупной работой Буллока стала книга «Гитлер и Сталин. Параллельные жизнеописания» («Hitler and Stalin: Parallel Lives», 1991).

97

Jäckel E. Hitlers Weltanschauung. Entwurf einer Herrschaft. Tübingen, 1969. S. 141.

98

«Вторая книга» («Zweites Buch») – продолжение «Моей борьбы», была написана в 1928 году, но Гитлер не опубликовал ее – сперва по совету издателя (она могла снизить и без того низкие продажи «Моей борьбы»), а потом из соображений секретности.

99

В этом месте хафнеровского текста можно было бы поставить смайлик: сарказм. Хафнер имеет в виду «Программу по предотвращению развязывания третьей мировой войны Германией», предложенную министром финансов США Генри Моргентау в сентябре 1944 года на Второй квебекской конференции, в которой принимали участие Черчилль и Рузвельт. Программа, названная «планом Моргентау», предусматривала расчленение Германии, ликвидацию тяжелой промышленности и превращения Германии в аграрную страну. Согласно «плану Моргентау», в Германии следовало создать одиннадцать банковских округов с собственными центральными, не взаимодействующими друг с другом, банками; демонтировать оборудование промышленных предприятий; запретить импорт, прежде всего продуктов сельского хозяйства; вырубить леса. В 1947 году западными союзниками был принят иной план обращения с побежденной Германией – «план Маршалла».

100

Курт Рицлер (1882–1955) – немецкий дипломат, политик и философ. С 1906 года – пресс-атташе министерства иностранных дел Германской империи. В 1917 году вместе с Людендорфом добился разрешения на пропуск Ленина и других пораженцев через Германию в Россию в пломбированном вагоне. Участник переговоров в Брест-Литовске. С 1918 года – советник посольства в Москве. Чудом уцелел во время покушения левых эсеров на посла фон Мирбаха. В 1919 году – представитель центрального правительства при баварском правительстве. Принимал активное участие и в разгроме Баварской советской республики и в подавлении монархического капповского путча. В знак протеста против Версальского мира демонстративно ушел из политики. Преподавал во Франкфуртском университете. Уволен нацистами. 1 апреля 1933 года подвергнут превентивному аресту. Согласно «нюрнбергским законам», не мог работать ни в одном госучреждении, поскольку его жена Кэте Либерман (дочь немецкого художника Макса Либермана) была еврейкой. В 1938 году эмигрировал в Америку. Работал вместе с другими учеными Франкфуртского университета в основанной ими Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке. В 1954 году вернулся в Европу. Жил и работал в Риме. Умер Рицлер во время посещения родного Мюнхена.

101

Теобальд Теодор Фридрих Альберт фон Бетман-Гольвег (1856–1921) – немецкий политик. Рейхсканцлер в 1909–1917 годах. Был не самым агрессивным «ястребом» среди вильгельмовских политиков. Делал попытки наладить отношения и с Англией, и с Россией. Тем не менее после убийства австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево занял очень жесткую позицию. Это он после вторжения немецких войск в нейтральную Бельгию произнес печально знаменитые слова о том, что Лондонский договор, гарантирующий нейтралитет Бельгии, не более чем «клочок бумаги». В июле 1917 года подал в отставку. Рицлера и Бетмана-Гольвега связывали не только служебные, но и личные дружеские отношения. Такие же дружеские отношения связывали рейхсканцлера с императором Вильгельмом II, с которым он вместе учился в университете.

102

Riezler K. Die Erforderlichkeit des Unmöglichen // Tagebücher, Aufsätze, Dokumente. Göttingen, 2008. S. 202.

103

Второй Ватиканский собор (1962–1965) был созван по инициативе папы Иоанна XXIII, прозванного консервативными недругами за его социальную (чтобы не сказать социалистическую) ориентированность «красным папой». Среди многих важных реформ собора: разрешение богослужения на национальных языках; признание принципа свободы совести; было и официальное осуждение антисемитизма и антииудаизма.

104

Артур Кёстлер (1905–1983) – английский писатель и журналист венгерско-еврейского происхождения. Его книга «Тринадцатое колено. Крушение империи хазар и ее наследие» (1976) была призвана доказать, что восточноевропейские евреи ведут свое происхождение от тюрков-хазар, принявших иудаизм, и, следовательно, не должны были быть объектом нацистских «расовых чисток». Это несостоятельное в научном отношении сочинение было очевидной реакцией на Холокост. Рассуждения Хафнера о евреях в расовом контексте частично наследуют книге Кёстлера, популярной новинки во время написания «Anmerkungen zu Hitler».

105

Идиш, на котором перед началом Второй мировой войны в мире говорили от 11 до 13 млн евреев (из 17 млн), Хафнер, видимо, относит к диалектам.

106

Йорг фон Утманн (р. 1936) – немецкий юрист, дипломат и писатель. Работал послом в Израиле. Был постоянным представителем ФРГ в ООН. После публикации книги «О, мой двойник, о, бледный мой собрат. К патологии немецко-еврейских отношений» («Doppelgänger, du bleicher Geselle: Zur Pathologie des deutsch-jüdischen Verhältnisses») по требованию Израиля был вынужден оставить свой пост. В книге доказывается близость исторических судеб евреев и немцев. В частности, делается вывод о родственности немецкого и еврейского менталитетов на том основании, что и у евреев, и у немцев долгое время не было своего единого государства.

107

Самуэль Фишер (1859–1934) – немецкий издатель. В 1886 году основал действующее до сих пор издательство «S. Fischer Verlag». Фишер первым стал публиковать книги будущих нобелевских лауреатов Томаса Манна и Германа Гессе и немецких экспрессионистов.

108

Макс Рейнхардт (настоящее имя Максимилиан Гольдман, 1873–1943) – австрийский и немецкий режиссер. Великий реформатор театрального искусства наряду со Станиславским, Мейерхольдом и Гордоном Крэгом. Чуть ли не все известные немецкие артисты и режиссеры, многие из которых потом сделали карьеру в Голливуде, прошли через основанную Рейнхардтом театральную школу. Достаточно назвать только самую знаменитую его ученицу – Марлен Дитрих (1901–1992).

109

Не все. Среди оставшихся были, к примеру, Вернер Гейзенберг, лауреат Нобелевской премии 1933 года, Карл-Фридрих фон Вайцзеккер, Ханс Вильгельм Гейгер, Вальтер Боте (Нобелевская премия 1954 года), Курт Дибнер, Пауль Хартек. Именно они работали в проекте по созданию атомной бомбы («Урановый проект»).

110

Любимый парадокс, который Хафнера развивает в книге «Пруссия без легенд» («Preußen ohne Legende», 1979). Королевская Пруссия, объединившая Германию, по сути потерпела поражение, растворившись в Германии.

111

В самый разгар Судетского кризиса 1938 года польское правительство потребовало от правительства Чехословакии Тешинскую область (юго-восточную Силезию, в которой жило немало поляков). Под давлением Германии, Англии и Франции чехословацкое правительство вывело войска из Тешинской области. 1 октября 1938 года польские войска вошли на территорию юго-восточной Силезии. 2 ноября 1938 года по решению так называемого Венского арбитража, состоящего из представителей нацистской Германии и фашистской Италии, Венгрия получила районы южной Словакии и Закарпатской Украины (входившей тогда в состав Чехословакии) с городами Мукачево, Ужгород, Берегово.

112

«[Я привез] мир для нашего времени (peace for our time)», – слова, произнесенные Невиллом Чемберленом на аэродроме Хестон (под Лондоном) 30 сентября 1938 года после подписания Мюнхенского соглашения.

113

Имеется в виду «битва за Англию» (слова Черчилля) – самое крупное авиационное сражение Второй мировой войны. Когда после эвакуации английских и части французских войск из Дюнкерка Гитлеру стало ясно, что для морского вторжения в Великобританию у Германии не хватит сил, он подверг Англию массированным бомбардировкам. Английские ВВС одержали вверх в противостоянии с германским люфтваффе. Эмигрант и антифашист, колумнист газеты «Observer», Хафнер стал свидетелем немецких бомбежек Лондона.

114

Франции после разгрома был предложен унизительный мир. Часть страны была оккупирована. Другая часть осталась под формально независимым правительством маршала Петена со столицей в небольшом курортном городке Виши. 23 октября 1940 года после встречи с Гитлером маршал Петен призвал французов к сотрудничеству (фр. collaboration) с немецкими властями. С той поры нейтральное слово «collaboration» приобрело негативный смысл и вошло во все языки мира: коллаборационизм – пособничество оккупантам.

115

После победы над Францией весной 1941 года немецкая армия оккупировала Грецию и Югославию.

116

Речь идет о речи Гитлера в рейхстаге 19 июля 1940 года, транслировавшейся по радио: «Из Лондона я сейчас слышу крик – это крик не народных масс, а скорее политиков, – что война должна быть продолжена. Поверьте, я чувствую внутреннее отвращение к подобного рода бессовестным парламентариям, разрушителям народов и стран. У меня никогда не было намерений воевать, я скорее стремился построить новое государство самого высокого уровня. Каждый год войны отвлекает меня от этой работы. Господин Черчилль вновь заявил, что он хочет войны. <…> В этот час я считаю своим долгом еще раз обратиться к Англии. Я верю, что могу сделать это, потому что обращаюсь не как побежденный, а как победитель, выступая от имени разума. Я не вижу веских причин для продолжения этой войны». Была и еще одна попытка добиться мира с Англией, вполне фантастическая. 10 мая 1941 года в Англию прилетел Рудольф Гесс, второе лицо в НСДАП, с предложением начать мирные переговоры. И был немедленно арестован. На Нюрнбергском процессе приговорен к пожизненному заключению. Содержался в тюрьме Шпандау. Покончил с собой в возрасте 93 лет.

117

Изоляционизм – господствующее направление в американской внешней политике до вступления США в Первую мировую войну (1917). Тогдашнему президенту США Вудро Вильсону стоило немалых трудов добиться от конгресса США объявления войны Германии. Но и после Первой мировой войны позиции изоляционистов, считавших, что у США достаточно своих проблем, чтобы вмешиваться в мировую политику, были очень сильны.

118

Речь идет о переговорах между Молотовым и Риббентропом осенью 1940 года. В конце сентября 1940 года был заключен «договор Оси» между Германией, Италией и Японией. Гитлер предложил присоединиться к этому пакту и СССР. Советское правительство настаивало на том, что зоной интересов СССР должны стать Балканы. Гитлер на это не согласился. В результате СССР не присоединился к странам Оси, что вызвало напряжение между СССР и Германией. К лету 1941 года несколько миролюбивых официальных заявлений советского правительства свидетельствовали о том, что инцидент давно исчерпан.

119

У Японии теперь, когда она вступила в войну с США, не было никаких обязательств перед Германией. И если Гитлер рассчитывал на то, что после объявления им войны Америке Япония нарушит пакт о ненападении с СССР, то он ошибался.

120

Италия приняла участие во Второй мировой войне на стороне Гитлера, но итальянцы, воевавшие на Восточном фронте, входили в состав добровольческих соединений.

121

Эрик Юлиус Кристиан Скавениус (1877–1962) – датский политик и дипломат. С 1940 по 1942 год – министр иностранных дел. С 1942 года по 5 мая 1945-го – премьер-министр оккупированной Дании. Имел мужество смягчать оккупационный режим. Смог защитить датских евреев от депортации в лагеря смерти.

122

Младен Лоркович (1909–1945) – хорватский политик, один из создателей и руководителей националистической профашистской партии «Усташи». Идеолог и организатор геноцида евреев и сербов в Югославии. С 1941 по 1943 год – министр иностранных дел усташского Независимого Государства Хорватии, с 1943 по 1944 год – министр внутренних дел. В конце 1944 года вместе с министром вооруженных сил Хорватии Анте Вокичем попытался свергнуть диктатора Анте Павелича, чтобы перейти на сторону антигитлеровской коалиции. Заговор Лорковича – Вокича был раскрыт, участники расстреляны.

123

Имеется в виду взятие армией Эрвина Роммеля 22 июня 1942 года ливийской крепости Тобрук, считавшейся неприступной, и наступление этой армии до египетского города Эль-Аламейна, крупного нефтяного терминала. Успех Роммеля не был поддержан. Из-за острейшей нехватки топлива и отсутствия подкреплений наступление остановилось. 23 октября 1942 года английские войска начали контрнаступление под Эль-Аламейном, в результате которого немцы отступили до Туниса.

124

Главной ставкой Гитлера с 21 июня 1941 года по 20 ноября 1944 года было так называемое «Волчье логово» («Wolfsschanze») в лесу Гёрлиц недалеко от города Растенбурга в Восточной Пруссии (ныне Кентшин в Варминско-Мазурском воеводстве Польши).

125

Речь идет о так называемой Ванзейской конференции, совещании представителей спецслужб рейха и руководителей нацистской партии 20 января 1942 года во дворце Марлир, находившемся в фешенебельном районе Берлина Ванзее. На этом совещании были разработаны меры по «окончательному решению еврейского вопроса», то есть был взят курс на планомерное, фабрично организованное убийство евреев на всей территории, оккупированной Германией. Совещание длилось полтора часа. Две трети времени занял доклад начальника Главного управления имперской безопасности Рейнхарда Гейдриха. Протокол совещания вел заведующий отделом гестапо IV B 4, непосредственный организатор геноцида евреев Адольф Эйхман. На иерусалимском процессе Эйхман рассказывал, что обсуждение технической стороны «окончательного решения» продолжалось и во время фуршета после завершения официальной части конференции.

126

Петер Кюртен («Дюссельдорфский душитель», 1883–1931) – серийный убийца. На протяжении тридцати лет убивал девочек и женщин. Арестован в 1930 году. На суде признался в совершении 69 убийств.

127

Фридрих Генрих Карл Хаарманн («Ганноверский вампир», 1879–1925) – серийный убийца и каннибал. Внештатный сотрудник полиции Ганновера и мясник. Насиловал и убивал мальчиков и юношей, пил их кровь. В 1923 году Хаарманн наладил сбыт человеческого мяса в ближайшие рестораны под видом говядины. Арестован в 1924 году. Казнен 15 апреля 1925 года.

128

13 января 1942 года в Сент-Джеймсском дворце в Лондоне состоялась конференция руководителей стран, оккупированных Германией. Там и была принята декларация, в которой говорилось о необходимости суда над военными преступниками. Одной из основных целей войны было объявлено «наказание путем правосудия тех, кто виновен и ответственен за военные преступления, независимо от того, совершены ли последние по их приказу, ими лично или при их соучастии в любой форме». 30 октября 1943 года после совещания министров иностранных дел союзников по антигитлеровской коалиции была принята Московская декларация об ответственности гитлеровцев за совершаемые зверства (опубликована 1 ноября). В декларации, в частности, говорилось: «В момент предоставления любого перемирия любому правительству, которое может быть создано в Германии, те германские офицеры и солдаты и члены нацистской партии, которые были ответственны за вышеупомянутые зверства, убийства и казни, или добровольно принимали в них участие, будут отосланы в страны, в которых были совершены их отвратительные действия, для того, чтобы они могли быть судимы и наказаны в соответствии с законами этих освобожденных стран и свободных правительств, которые будут там созданы. <…> Эта декларация не затрагивает вопроса о главных преступниках, преступления которых не связаны с определенным географическим местом, и которые будут наказаны совместным решением правительств-союзников».

129

Для данного случая (лат.).

130

Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976) – британский полководец, фельдмаршал. Участник Первой и Второй мировых войн. В 1940 году обеспечил удачную эвакуацию англо-французских войск из Дюнкерка. В 1942 году нанес поражение войскам генералам Эрвина Роммеля в Северной Африке под Эль-Аламейном. В 1943 году руководил высадкой союзных войск в Италию. В декабре 1944 года руководил отражением германского контрнаступления в Арденнах. 4 мая 1945 года принял капитуляцию немецких войск в Дании и Нидерландах. С мая 1945 года – командующий английскими оккупационными войсками в Германии. С 1951 года первый заместитель верховного главнокомандующего Объединенными силами НАТО. В 1958 году ушел в отставку. В январе 1946 года получил титул виконта Монтгомери Аламейнского. В 1946 году Монтгомери, действительно, сказал: «Нюрнбергский процесс сделал проигрыш в войне преступлением».

131

Ты тоже (лат.).

132

Пакт Бриана – Келлога (Парижский пакт) – международный договор об отказе от войны в качестве орудия государственной политики. Назван по имени его инициаторов министра иностранных дел Франции Аристида Бриана и госсекретаря США Фрэнка Биллингса Келлога. Подписан 27 августа 1928 года в Париже США, Францией, Великобританией, Германией, Новой Зеландией, Южно-Африканским Союзом, Бельгией, Канадой, Австралией, Индией, Италией, Польшей, Чехословакией и Японией. Позднее к пакту присоединились СССР и еще 48 государств. Пакт подписали все государства мира, за исключением Швейцарии, Аргентины, Мексики, Колумбии, Бразилии и Саудовской Аравии. Пакт стал одним из правовых оснований для Нюрнбергского процесса.

133

«Der Krieg ist schrecklich, wie des Himmels Plagen, / Doch er ist gut, ist ein Geschick, wie sie». Фридрих Шиллер. Смерть Валленштейна. Акт II, сцена 2. Перевод К. Павловой.

134

Лига Наций (1919–1946) – международная организация, созданная после Первой мировой войны по решению Парижского мирного конгресса. Аналог и прообраз ООН. Созвана для предотвращения войн и урегулирования международных споров мирным путем. Доказательством того, что Лига Наций была достаточно эффективным инструментом сдерживания потенциального агрессора, является тот факт, что нацистская Германия, взявшая курс на войну, из Лиги Наций в 1934 году вышла.

135

Организация Объединенных Наций (ООН) – международная организация, созданная в 1945 году с теми же целями, что и Лига Наций. Парадоксы Хафнера касательно Лиги Наций и ООН остроумны, но не убедительны. Из того, что до сих пор войну невозможно исключить из средств разрешения международных конфликтов, вовсе не следует, что война – это нормальное, а не архаическое и варварское средство разрешения этих конфликтов. Или, если использовать метафорику Хафнера, из того, что невозможно запретить мочеиспускание и дефекацию, вовсе не следует разрешение гадить по всем углам. Существование ООН совершенно определенно сдерживает потенциальных агрессоров.

136

Римский мир (лат.).

137

Римская империя (лат.).

138

Карл Шмитт (1888–1985) – немецкий юрист и консервативный политический мыслитель. Один из немногих католических мыслителей, активно сотрудничавших с Третьим рейхом. Член НСДАП с 1933 года. Оказал огромное влияние на политическую теорию XX века. Ввел в научный оборот термин «гарант конституции». С конца 1990-х годов труды Карла Шмитта часто издаются в России.

139

Женевская конвенция об обращении с военнопленными была подписана 27 июля 1929 года, вступила в силу 19 июня 1931 года. Советский Союз не подписал эту конвенцию, в результате чего советские военнопленные оказались без всякой защиты и контроля со стороны Международного Красного Креста и других организаций, помогавших пленным западных стран. Помимо этого, нацистское руководство заявляло, что коль скоро СССР не подписал конвенцию, то нацисты не обязаны предоставлять советским военнопленным снабжение, которое соответствовало бы этому соглашению как по количеству, так и по качеству. Впрочем, это не помешало Нюрнбергскому трибуналу судить нацистов в том числе и за нарушение Женевской конвенции 1929 года: Германия-то ее тоже подписала.

140

Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов – международные соглашения о законах и обычаях ведения войн, принятые на двух международных конференциях, состоявшихся в Гааге по инициативе императора Николая II. Третья Гаагская конференция должна была состояться в 1915 году. На Гаагских конференциях были приняты конвенции о мирном решении международных столкновений, о законах и обычаях сухопутной войны и еще одиннадцать подобного рода конвенций. Кроме того, были приняты три декларации: о неупотреблении снарядов, имеющих единственным назначением распространять удушающие или вредоносные газы, о неупотреблении пуль, легко разворачивающихся или сплющивающихся в человеческом теле, и о запрещении метания снарядов и взрывчатых веществ с воздушных шаров.

141

Георг Рейнхард Хенкис (1928–2005) – видный немецкий евангелический публицист и журналист. Крупнейший специалист по положению церкви при социализме. Издавал журнал «Церковь при социализме». Родился в семье протестантского пастора в Восточной Пруссии. В 1945 году попал на фронт. Вырвался вместе со своим отрядом из Курляндского котла. До 13 августа 1961 года (день строительства Берлинской стены) руководил евангелическим журналом в ГДР. 13 августа 1961 года ему удалось покинуть Восточный Берлин. Помимо положения церкви при социализме изучал репрессивный механизм нацистского государства. Самая его известная книга по этой теме «Насильственные преступления национал-социализма: История и суд» («Die nationalsozialistischen Gewaltverbrechen: Geschichte und Gericht», 1964).

142

Официальное название операции по умерщвлению больных в нацистской Германии – «Операция Тиргартенштрассе, 4», сокращенно «Операция Т4». На Тиргартенштрассе, 4, размещался евгенический институт, занимавшийся планированием этой акции. Институт разработал программу «Операции Т4», в которой, в частности, говорилось: «Уничтожать всех, кто не способен продуктивно трудиться, а не только лишенных рассудка». Согласно это программе, в Германии требовалось уничтожить 70 000 человек. Была принята формула 1000:10:5:1. Согласно этой формуле, из каждой тысячи немцев десять нетрудоспособны, пятерым из десяти нужно оказать помощь, одного из оставшейся пятерки уничтожить. Получалось, что из 70 млн жителей Германии «дезинфекции» должно было подвергнуть 70 000 человек, что и было выполнено. В самом начале программы уничтожались неизлечимо больные дети в возрасте до трех лет. Позднее мера распространилась на подростков до 17 лет. Убивать взрослых стали позже. Сначала убивали внутривенными инъекциями, потом стали применять отравляющие вещества, угарный газ, циклон Б. Трупы сжигались в крематориях. Ответственными за «Операцию Т4» были: начальник Канцелярии руководителя НСДАП Филипп Боулер (покончил с собой 19 мая 1945 года в американском плену), личный врач Гитлера Карл Брандт (повешен по приговору Нюрнбергского суда над врачами, был и такой, не путать с Нюрнбергским процессом над главными военными преступниками), оберфюрер СС Виктор Брак (повешен по приговору Нюрнбергского суда над врачами), гауптштурмфюрер медицинской службы СС доктор психиатрии Вернер Хайде (после войны ему удалось скрыться, жил под вымышленным именем, в 1959 году сам сдался полиции, арестован, повесился в тюремной камере), психиатр Пауль Ниче (гильотинирован в Дрездене по приговору суда Нижней Саксонии) и министр внутренних дел Вильгельм Фрик (повешен по приговору Нюрнбергского суда над главными военными преступниками). Официально провозглашенная программа умерщвления неизлечимо больных (фактически неработоспособных) действительно вызвала протест в Германии. Недовольными оказались даже некоторые члены НСДАП. Самыми яркими случаями протеста против «Операции Т4» были проповеди мюнстерского католического епископа графа Клеменса фон Галена, прозванного за свой темперамент Львом из Мюнстера, и письмо немецкого судьи Лотара Крейссига министру юстиции Третьего рейха Францу Гюртнеру, в котором Крейссиг инициировал обвинение Филиппа Боулера в массовых убийствах. Крейссиг был вызван Гюртнером для беседы. В ходе беседы выяснилось, что Крейссиг не считает волю фюрера источником права, после чего он был отправлен в отставку. До конца войны Крейссиг занимался фермерским хозяйством. Прятал на своей ферме евреев. Что же до самой «Операции Т4», то официально Гитлер объявил о ее прекращении в августе 1941 года, когда число убитых больных превысило запланированную отметку 70 000 человек. Это не означало, что нацисты прекратили такого рода убийства. Организационная структура главного офиса на Тиргартенштрассе, 4, осталась прежней. Прибавились новые задачи, например эксперименты на живых людях в концлагерях. Организацией этой научно-исследовательской работой ведал Виктор Брак.

143

Геноцид цыган стал проводиться не с 1939-го, а с 1935 года. А то и раньше. Законодательной базой для преследования цыган стал закон «О борьбе с цыганами, бродягами и тунеядцами», принятый в Баварии в 1926 году По его образцу были приняты законы и в других землях Германии. Следующим этапом преследования стал период с 1935 по 1938 год, когда цыган стали сгонять в лагеря принудительного содержания. С марта 1936 года на цыган было распространено действие так называемых «нюрнбергских законов о чистоте расы». Цыганам было запрещено вступать в браки с немцами, они были лишены гражданства Германии. Под Берлином с 1936 года (года берлинской Олимпиады) существовал цыганский концлагерь Марцан. В мае 1943 года заключенных в нем цыган депортировали в Освенцим. В мае 1938 года Гиммлером был создан специальный Отдел по борьбе с цыганской угрозой. С 1938 года началась стерилизация цыганских женщин. Для этого использовался укол в матку грязной иглой. Самыми частыми случаями после этого были заражение крови и смерть. Подобным образом стерилизовались не только женщины, но и девочки. С 1940 года в Польше начались депортации цыган в концлагеря и еврейские гетто. В Лодзи было создано крупнейшее цыганское гетто. С осени 1941 года начались массовые расстрелы цыган на оккупированной территории Советского Союза. В концлагерях цыгане становились материалом для опытов. «Научная» база для этого была подведена такая: цыгане – результат смешения высшей расы (индоариев) с низшими расами; следует «научно» исследовать этот результат. «Научность» была прикрытием для самого обыкновенного патологического садизма: например, удаление глаз у голубоглазых цыган или опыты по обезвоживанию человеческого организма. До 1978 года (времени издания книги Хафнера), действительно, было немного написано о геноциде цыган. С той поры положение изменилось. В Берлине поставлен памятник убитым цыганам, во Франции, Польше и России сняты фильмы про эту трагедию. Английские ученые Дональд Кенрик и Грэттан Паксон написали книгу «Цыгане под свастикой».

144

Тристан Ойген Рейнхард Гейдрих (1904–1942) – начальник Главного управления имперской безопасности (1939–1942), и. о. имперского протектора Богемии и Моравии (1941–1942). Член НСДАП с 1931 года. Ближайший сотрудник Гиммлера. Принимал участие в подготовке «ночи длинных ножей», уничтожения руководителей штурмовых отрядов и большей части штурмовиков 30 июня 1934 года, организации еврейских погромов в Германии 9 ноября 1938 года, убийств польских интеллектуалов в 1939–1940 годах. Основной докладчик на конференции в Ванзее, на которой был разработан план по «окончательному решению еврейского вопроса». 27 мая 1942 года Гейдрих был смертельно ранен словаком Йозефом Габчиком и чехом Яном Кубишем. 4 июня 1942 года умер в госпитале. Ян Кубиш и Йозеф Габчик после покушения скрывались в крипте пражской православной церкви свв. Кирилла и Мефодия. Были выданы предателем. Отстреливались в течение нескольких часов. Погибли в бою. Нацисты провели операцию «Возмездие»: была сожжена вместе со всеми жителями деревня Лидице.

145

Ганс Михаэль Франк (1900–1946) – генерал-губернатор оккупированной Польши. Член НСДАП и SA с 1923 года. Участник «пивного путча» в Мюнхене (1923). По профессии адвокат. Представлял интересы Гитлера на 150 судебных процессах. Организатор масштабного террора против польского и еврейского населения. SS и SD (служба безопасности рейхсфюрера) несколько раз пытались инициировать против него процессы в связи со столь же его масштабной коррупцией. Казнен по приговору Нюрнбергского суда. За масштабный террор, а не за не менее масштабную коррупцию. Нюрнбергский трибунал вопросами коррупции в Третьем рейхе не занимался.

146

Эти мероприятия выполнялись четко и дисциплинированно. 6 ноября 1939 года профессора Ягеллонского университета в Кракове были вызваны в аудиторию 66 Collegium Novum на ознакомительную лекцию о планах немецкой администрации по развитию науки и образования в Польше. Вместо этого оберштурмбанфюрер SS доктор юридических наук Бруно Мюллер сообщил собравшимся, что они начали учебный год без согласования с немецкими оккупационными властями. Вследствие этого они все будут отправлены в концлагерь Заксенхаузен, что и произошло незамедлительно. 30 июня 1941 года были арестованы и расстреляны польские профессора всех высших учебных заведений Львова. Все высшие учебные заведения Польши были закрыты. На территории Польши действовали подпольные университеты. Уцелевшие профессора читали лекции и вели семинары, рискуя жизнью.

147

Йоханнес Альбрехт Бласковиц (1883–1948) – германский военачальник, генерал-полковник. Участник Первой мировой войны. Руководил военными операциями по захвату Австрии, Судет, Чехословакии (1938). Участвовал в польской кампании. Принимал капитуляцию Варшавы. Был назначен командующим оккупационными войсками в Польше. Написал не одно, а несколько документированных донесений Гитлеру о зверствах SS и айнзацгрупп (карательных отрядов). Донесения эти он скопировал и разослал всем знакомым генералам вермахта. Арестовал несколько особо отличившихся эсэсовцев, своей властью приговорил их к расстрелу. Эсэсовцы были помилованы Гитлером, а Бласковиц снят с должности. Участвовал в нападении на Францию. Единственный из генералов, принимавших участие в этой кампании, который не получил чина фельдмаршала. Командовал оккупационными войсками во Франции. После уничтожения эсэсовцами французской деревни Орадур (600 жителей были сожжены заживо) отправил новое донесение Гитлеру, требуя наказать виновных в преступлении. Донесение осталось без ответа. В 1944–1945 годах командовал группой войск в Голландии. Зимой 1944 года, когда подвоз продовольствия из Германии в Голландию прекратился, пошел на переговоры с союзниками. Добился гуманитарных коридоров с продовольственными грузами от англичан и американцев для населения оккупированной страны. После войны арестован. Покончил с собой: выбросился из окна нюрнбергского Дворца правосудия. Статья Кристофера Кларка о генерале Бласковице в немецком сборнике 1995 года «Военная элита Третьего рейха» называется «Генерал Бласковиц – генерал-христианин». Стоило бы назвать ее по-другому: «Последний пруссак».

148

Дэвид Джон Коуделл Ирвинг (р. 1938) – английский публицист, автор более тридцати книг о нацизме и Второй мировой войне. Научная ценность их равна нулю. Печально прославился отрицанием Холокоста и вины Гитлера в развязывании войны. После судебного процесса между ним и американской исследовательницей Холокоста Деборой Липштадт, начатого по его инициативе в 1996 году, выплатил огромный штраф Липштадт. Ирвингу запрещен въезд в несколько стран. Почти все книги Дэвида Ирвинга были переведены на русский язык в нулевые годы.

149

Официальное название акции по уничтожению больных «Операция Т4».

150

Первая официальная антисемитская акция нацистов – бойкот еврейских магазинов 1 апреля 1933 года. Официальным поводом для нее стали антинацистские митинги в США, участники которых требовали от своего правительства ввести экономические санкции против нацистской Германии. 1 апреля 1933 года еврейские магазины в Германии были размалеваны шестиконечными звездами. У входа в магазины встали штурмовики. Впрочем, дело коснулось не только магазинов. Бойкотировались все фирмы и организации, которыми руководили евреи. Из государственных учреждений в этот день штурмовики выгоняли евреев. Хафнер был свидетелем бойкота и описал его в своей книге «История одного немца».

151

«Хрустальная ночь», или «ночь разбитых витрин» – массовые еврейские погромы в Германии 9 и 10 ноября 1938 года. Поводом для погрома стало убийство в Париже немецкого дипломата (третьего секретаря посольства) Эрнста фом Рата Гершелем Гриншпаном. Вся семья Гриншпана вместе с другими польскими евреями (17 000 человек) 28 октября 1938 года была выслана в Польшу. Польша приняла только 4000 человек. Остальные оказались на ничейной земле, буквально под открытым небом. В ответ на выстрел Гриншпана Геббельс, Гиммлер и Гейдрих организовали погромы. В погромах участвовали и гражданские лица, и штурмовики, и эсесовцы. Полиция, разумеется, бездействовала. Погромщики жгли синагоги и еврейские школы, грабили квартиры и магазины. В ходе мероприятия был убит 91 человек, более 30 000 было арестовано и отправлено в концлагеря.

152

Терезиенштадт – образцово-показательный концлагерь, созданный в 1941 году на территории Чехии в крепости XVII века Терезине. В этот концлагерь свозили (перед отправкой в лагеря смерти) не только немецких, но и западноевропейских евреев. В Терезиенштадте были бассейн, детские сады, школы. Работала театральная и оперная труппы. Были кружки детской самодеятельности. В Терезиенштадт приезжали с инспекцией комиссии Международного Красного Креста. Перед их приездами в магазины Терезиенштадта завозились хорошие продукты. В 1942 году комиссии Международного Красного Креста были показаны детская опера «Брундибар» («Шмель») чешского композитора Ганса Красы (1899–1944, Освенцим) и документальный фильм немецкого режиссера Курта Геррона (1897–1944, Освенцим) «Фюрер дарит евреям город». Через Терезиенштадт прошло 140 000 заключенных, 33 000 погибли в самом Терезиенштадте, 88 000 были депортированы в Освенцим и погибли там.

153

Ульрих-Вильгельм, граф Шверин фон Шваненфельд (1902–1944) – прусский аристократ (род известен с XII века), крупный землевладелец, офицер вермахта, участник Сопротивления. Сын немецкого дипломата, посла на Гаити, в Югославии, Дании, Люксембурге и Австро-Венгрии. До двенадцати лет жил за границей. В 1919 году родители отдали сына в закрытую монастырскую школу. Поступил в Мюнхенский технологический институт, изучал сельское хозяйство. Земельные владения Шверин фон Шваненфельдов находились на территории Германии и Польши. Несмотря на непростое положение немецкого национального меньшинства в националистической Польше маршала Пилсудского, граф Шверин фон Шваненфельд (в отличие от многих участников заговора 20 июля 1944 года) был с самого начала (с 1923 года, когда он стал свидетелем «пивного путча» в Мюнхене) настроен антинацистски. В 1935 году он пришел к мысли о том, что Гитлер должен быть отстранен от власти или убит. В годы Второй мировой войны – офицер абвера. Привлек к участию в антигитлеровском заговоре немалое число высших военных чинов вермахта. Был одним из тех, кто настаивал на включении в состав послегитлеровского правительства социал-демократов. Фрейслер не просто заорал на Шверин фон Шваненфельда в ответ на его: «Я думал об убийствах многих людей…» – он гаркнул буквально следующее: «Заткнись, вшивая мразь!»

154

Роланд Фрейслер (1893–1945) – немецкий юрист. Председатель Народной судебной палаты, высшего судебного органа Третьего рейха. Девяносто процентов дел, которые вел Фрейслер, заканчивались смертным приговором. Отличался хамским, бесцеремонным отношением к подсудимым. Заслужил от Гитлера двусмысленную, ироническую похвалу: «Настоящий большевик. Наш Вышинский». Похвала имела некие фактические основания. В 1914 году Роланд Фрейслер пошел добровольцем на фронт. В октябре 1915 года попал в русский плен. В 1918 году вступил в РКП(б), служил комиссаром в продотряде. В 1920 году вернулся в Германию. Окончил Йенский университет. В 1925 году вступил в НСДАП. Убит в феврале 1945 года в Берлине во время американской бомбежки.

155

Вальтер Хевель (1904–1945) – немецкий дипломат, госсекретарь министерства иностранных дел. Один из немногих близких друзей Гитлера. Активный участник «пивного путча» 1923 года. После подавления мятежа и суда над его участниками был сокамерником Гитлера. После отсидки работал в Индонезии в англо-голландской фирме, занятой выращиванием и торговлей какао. Организовал несколько ячеек НСДАП в Индонезии. В 1930-е годы вернулся в Германию. Был назначен послом в Испанию. Сделал быструю и внушительную карьеру в МИД’е. Был офицером связи между МИД’ом и Гитлером. Входил в ближайшее окружение фюрера. Вел дневник на… индонезийском языке. Это Вальтер Хевель достал Гитлеру цианистый калий. 2 мая 1945 года после самоубийства фюрера Хевель покинул бункер. В тот же день в берлинской пивной «Гротерьян» Хевель покончил с собой: раскусил ампулу с цианистым калием, а потом выстрелил себе в висок.

156

Речь идет об операции «Тезей» в Северной Африке в мае – июне 1942 года, в результате которой была взята хорошо укрепленная крепость Тобрук, а войска Эрвина Роммеля начали наступление на Египет. Действительно, наступление армий Роммеля не было поддержано и завершилось поражением под Эль-Аламейном в ноябре 1942 года.

157

Речь идет о контрнаступлении немецких войск под командованием Эриха фон Манштейна после сталинградского разгрома. В результате этого контрнаступления в марте 1943 года были вновь оккупированы Харьков и Белгород. И в том и в другом случае Гитлеру надо было выбрать, кому помогать, куда бросать технику и резервные части. Если бы он сосредоточил бо́льшую часть своих сил в Северной Африке, то Роммель, весьма вероятно, прорвался бы в Египет, но зато наступление советских войск стало бы неудержимо. Если бы он помог Манштейну, то немецко-итальянские войска в Северной Африке потерпели бы и вовсе сокрушительное поражение.

158

Речь идет о событиях после провала весеннего наступления 1918 года на Западном фронте, запланированного и проведенного Эрихом Людендорфом. После заключения Брестского мира с советской Россией Людендорф рассчитывал с помощью частей, прибывших на Западный фронт с Восточного, победоносно окончить войну и на Западе. Он не учел одной важной детали. Солдаты Восточного фронта, привыкшие не воевать с противником, брататься с ним, воевать на Западном не собирались. Они оказались не подспорьем наступлению, а ферментом разложения армии. Бомба (пораженцы-интернационалисты, крайние революционеры), которую Людендорф ввез в Россию (именно он настоял на транспортировании Ленина и его товарищей) рванула в его империи. В результате немецкое наступление было не просто остановлено, англо-франко-американские войска сами перешли в контрнаступление. В этих условиях 4 октября 1918 года начштаба Людендорф подал в отставку. Правительство возглавил либерал принц Максимилиан Баденский, а в само правительство были впервые за всю историю Германской империи введены социал-демократы. Это действительно делало Германию договороспособной, с точки зрения правительств стран Антанты.

159

Операция «Гроза» («Gewitter») 22–23 августа 1944 года – последняя серия превентивных арестов возможной оппозиции внутри рейха. Первой была операция «Решетка» («Gitter») в 1938 году после оккупации Чехословакии, когда за решетку были отправлены многие чешские политики плюс не успевшие эмигрировать немецкие эмигранты. Второй была операция «Альбрехт I» накануне Второй мировой войны. Тогда были арестованы бывшие социал-демократы, католики из Партии Центра, бывшие коммунисты, профсоюзные деятели, либералы и демократы Веймарской республики. Бо́льшая их часть была выпущена в 1942 году, чтобы быть арестованными в августе 1944-го. Хафнер абсолютно прав: никакого отношения к заговору генералов и офицеров вермахта арестованные не имели и иметь не могли. Более того, все списки, в соответствии с которым их арестовывали, были составлены Гитлером и Гиммлером еще в 1936 году.

160

Конрад Герман Йозеф Аденауэр (1876–1967) – немецкий политик, католик, обер-бургомистр Кельна (1917–1933), с 1906 по 1933 год состоял в католической Партии Центра, основатель крупнейшей политической партии ФРГ Христианско-демократического союза. Первый федеральный канцлер ФРГ (1949–1963), первый министр иностранных дел ФРГ (1951–1955). Последовательный противник нацизма. В 1933 году во время посещения Кельна новым рейхсканцлером Гитлером запретил вывешивать нацистские флаги и отправил на встречу с Гитлером своего заместителя. В том же 1933 году на выборах бургомистра Кельна нацисты развернули бешеную агитацию против Аденауэра под лозунгом «Adenauer an der Mauer!» («Аденауэра к стенке!»). Аденауэр выборы проиграл. Добился пенсии от МВД рейха. Жил в деревне. Первый раз был арестован в 1934 году во время «ночи длинных ножей». Довольно скоро был выпущен. Второй раз был арестован в ночь с 22 на 23 августа 1944-го. Был отправлен в Бухенвальд. В сопроводительном листе значилось: «Rückkehr unerwünscht» («Возвращение нежелательно»). К счастью для Аденауэра, его капо (староста барака) коммунист Ойген Зандер, арестованный за активную подпольную деятельность еще в 1935 году, стал ему покровительствовать. Добился перевода Аденауэра в больницу и помог бежать. После побега Аденауэра гестаповцы арестовали его жену и под угрозой убийства детей заставили выдать мужа. Аденауэр был арестован во второй раз. На этот раз его освободили американцы. После войны коммунист Ойген Цандер работал садовником в Кельне. Когда в связи с его коммунистической деятельностью у него возникли проблемы на службе, Цандер написал письмо Аденауэру. Аденауэр отправил свое письмо в садовое управление города Кельна, в кото-ром характеризовал Цандера как «ныне вымирающий прекрасный человеческий тип социального идеалиста». С именем и деятельностью Аденауэра связано немецкое «экономическое чудо», возвращение (в 1955 году) оставшихся в живых немецких военнопленных из Советского Союза, создание «социального рыночного хозяйства».

161

Курт Эрнст Карл Шумахер (1895–1952) – немецкий политик, социал-демократ. Один из создателей ФРГ (наряду с Аденауэром). Участник Первой мировой войны. Пошел на фронт добровольцем. Был тяжело ранен, ампутирована рука. Награжден Железным крестом за храбрость. Во время Ноябрьской революции активный сторонник Фридриха Эберта и Густава Носке. Принимал участие в боях со «спартаковцами». Создатель военизированных отрядов СДПГ «Рейхсбаннер». После прихода нацистов к власти попытался организовать против них подпольную борьбу. Объявлен в розыск 13 июня 1933 года; 6 июля 1933 года арестован гестапо. Был заключенным в концлагерях Флоссенбюрг и Дахау. Объявлял голодовки, подвергался пыткам. В концлагере Дахау ему ампутировали ногу. 16 марта 1943 года был выпущен умирать. Администрация концлагеря посчитала, что он настолько изможден, что долго не протянет. К тому же была учтена его военная награда. Протянул до 23 августа 1944 года, когда был арестован во второй раз. Освобожден американскими войсками. После войны занял жесткую антисоветскую и антикоммунистическую позицию. Стал руководителем восстановленной СДПГ. Это ему принадлежит афоризм, взятый Михаилом Восленским в качестве эпиграфа к книге «Номенклатура»: «Ныне коммунизм не мировая революция, но всемирная реакция». Был оппонентом Аденауэра чуть не по всем внутри- и внешнеполитическим вопросам. Настаивал на устранении из государственного управления страны всех, так или иначе связанных с нацистским режимом. Был принципиальным противником евроинтеграции, считал, что евроинтеграция ущемляет национальный суверенитет страны. Добивался создания сильной немецкой армии. (Интересно, каким образом Шумахер создавал бы эту армию без бывших генералов и офицеров вермахта?) Настаивал на национализации крупной промышленности. Был сторонником восстановления Веймарской конституции, предполагающей сильную президентскую власть, тогда как Аденауэр добивался и добился парламентской республики.

162

«Чудо Бранденбургского дома» («Miracle de la maison de Brandenbourg») – выражение, принадлежащее прусскому королю Фридриху II (презиравшему немецкий язык и писавшему только по-французски). Имеется в виду, неожиданно счастливый для Пруссии финал Семилетней войны (1756–1763). Строго говоря, было не одно, а два чуда. Первое случилось после разгрома прусской армии соединенными силами австрийских и русских войск в сражении под Кунерсдорфом 12 августа 1759 года. Из-за разногласий между австрийским и русским командованием их войска не пошли на Берлин. Тогда-то Фридрих II и написал своему брату Генриху Прусскому о «чуде Бранденбургского дома», которое спасло Пруссию. Второе чудо было внушительнее и спасительнее, потому что русские войска все же на три дня (28–30 сентября 1760 года) захватили Берлин. Тут спасительным чудом для Бранденбургского дома стала смерть непримиримой противницы Пруссии императрицы Елизаветы Петровны и воцарение сторонника мира с прусским королем Петра III. Был заключен сепаратный мир с Россией. Из войны выбыл самый сильный соперник. В результате Фридрих II смог закончить начатую им войну вничью.

163

Министр финансов нацистской Германии граф Швериг фон Крозиг в своих мемуарах описывает, как Геббельс в апреле 1945 года читал Гитлеру вслух «Историю Фридриха II» английского историка Томаса Карлейля, германофила и франкофоба. Когда дело дошло до «чуда Бранденбургского дома», Гитлер прослезился. Спустя несколько недель после этого чтения пришло известие о смерти американского президента Рузвельта, последовательного и принципиального врага нацизма. Гитлер и Геббельс совершенно искренно посчитали это вторым (или третьим) «чудом Бранденбургской династии». Они рассчитывали на то, что теперь к власти в Америке придут изоляционисты, Америка выйдет из войны, а коммунист Сталин и антикоммунист Черчилль непременно поссорятся. Но этого не случилось. И не могло случиться. Черчилль ясно говорил: «Если Гитлер вторгнется в ад, я стану союзником Вельзевула».

164

«Кабинетные войны» – термин, введенный виднейшим теоретиком военного искусства Карлом фон Клаузевицем в самой знаменитой его книге «О войне». Это войны в Европе после Тридцатилетней войны (1618–1648) и до Наполеоновских войн. Войны, которые, по сути дела, ведутся между «кабинетами», правительствами, а не странами и народами. Ср. высказывание Фридриха II: «Войну следует вести так, чтобы население стран, вовлеченных в войну, и не знало, что идут военные действия». Клаузевиц противопоставляет этим войнам войны «отечественные», «народные», когда население воюющих стран еще как знает, что идет война. Разумеется, «кабинетные войны» могли завершаться из-за смены правительств или правителей, в отличие от «тотальной войны», которую развязал Гитлер в 1939 году.

165

Фольксштурм (Volkssturm) – народное ополчение, отряды, сформированные по личному приказу Гитлера от 18 октября 1944 года (в годовщину так называемой Битвы народов под Лейпцигом 16–19 октября 1813 года, в которой прусские, австрийские и русские войска нанесли поражение наполеоновской армии) о тотальной мобилизации всего мужского населения Германии в возрасте от 16 до 60 лет. К маю 1945 года в Германии было сформировано 710 батальонов фольксштурма.

166

«Чудо-оружие» («Wunderwaffe») – термин, введенный в оборот министром вооружений рейха Альбертом Шпеером в 1943 году: «Затяжная война будет выиграна благодаря чудо-оружию». После этого активно использовался геббельсовским министерством пропаганды. Имелась в виду не одна только атомная бомба, над созданием которой немецкие физики работали с 1939 года, но и всевозможные новые виды вооружений, самыми удачными из которых оказались ручные гранатометы «Панцершрек» и «Фаустпатрон».

167

У союзников на Западном фронте в январе 1945 года дела обстояли не так радужно, как это описывает Хафнер. 3 января 1945 года им действительно удалось перейти в контрнаступление, но войска продвигались очень медленно и с огромными потерями. В связи с этим 7 января 1945 года Черчилль обратился с письмом к Сталину с просьбой начать наступление на Восточном фронте. По этой причине запланированная Висло-Одерская операция началась на восемь дней раньше намеченного срока. 12 января советские войска перешли в наступление. Это была одна из самых стремительных наступательных операций во всей мировой военной истории. За день наши войска преодолевали 25–30 километров. Было преодолено семь укрепленных рубежей и две водные преграды, Висла и Одер. В ходе этой операции была освобождена вся Польша, советские войска вышли на подступы к Берлину.

168

Речь идет о тайных переговорах представителей США и Великобритании с представителями Германии в Швейцарии в марте и апреле 1945 года. Весьма искаженную версию этой операции (американцы назвали ее «Sunrise», «Восход солнца»; англичане – «Кроссворд») представили советским зрителям Татьяна Лиознова и Юлиан Семенов в телесериале «Семнадцать мгновений весны». Любопытно, что информация об этих переговорах советскому руководству стала известна благодаря самому результативному советскому шпиону Рудольфу Рёсслеру («Люци») литературному критику, другу Томаса Манна, консервативному католику, завербованному нашей разведкой в 1942 году. Внешне очкарик Рёсслер напоминал не «истинного арийца» Штирлица-Исаева, а профессора Плейшнера.

169

После Первой мировой войны Гданьск (Данциг) получил статус вольного города под формальным управлением Лиги Наций. В связи с тем, что преобладающее население в городе было немецким, местное управление всегда находилось в руках немецких националистов, а с конца 1920-х годов Данцигом правили национал-социалисты. По Версальскому договору Польше достались территории, отделяющие германскую Восточную Пруссию от Германии, так называемый Данцигский, или Польский, коридор. Формальным поводом для войны с Польшей стало требование Гитлера возвратить Германии Данциг. Любопытно, что именно в Гданьске и под Гданьском гитлеровские войска впервые столкнулись с ожесточенным сопротивлением. Военно-транзитный склад под Гданьском на полуострове Вестерплятте держал оборону в полной блокаде неделю, с 1 по 7 сентября. В самом Гданьске гитлеровцы пятнадцать часов штурмовали здание центрального почтамта, которое обороняли работники почты и немногочисленная польская охрана.

170

Не ясно, каких английских историков имеет в виду Хафнер. Мысль о том, что Гитлер – продукт немецкой истории и, что еще страшнее, немецкой культурной традиции, развивал в своей публицистике времен Второй мировой войны Томас Манн. В особенности, рельефно он высказал эту мысль в своем эссе «Bruder Hitler» («Братец Гитлер»).

171

С 1927 по 1938 год съезды нацистской партии проходили в Нюрнберге, который Гитлер хотел сделать «городом-храмом нацистского движения» («Tempelstadt der NS-Bewegung»). Под торжественные театрализованные мероприятия с маршами, парадами, песнями, зажигательными речами была выделена огромная территория под Нюрнбергом, которая так и называлась: территория съездов. Она должна была быть застроена и частью была застроена помпезными гигантскими сооружениями. Автором общего проекта территории съездов был профессиональный архитектор, министр вооружений Германии Альберт Шпеер. Гитлер (все-таки в свое время почти профессионально рисовавший)принимал активное участие в разработке этих архитектурных проектов. Дворец съездов – самое гигантское сооружение эпохи национал-социализма. Оно осталось незаконченным. Это здание было рассчитано на 50 000 зрителей.

Content

Себастьян Хафнер
Некто Гитлер. Политика преступления

После дуэли

Некто Гитлер

Жизнь

Достижения

Успехи

Заблуждения

Ошибки

Преступления

Предательство

Примечания