Нелли Савенкова

Самоборец

От редактора

«Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости». Эту фразу А. С. Пушкина из «Набросков статьи о русской истории» цитируют много и охотно. Однако не так уж часто мы проявляем именно уважение к прошлому, к своим корням, к своим истокам. Чаще всего нас ведет скорее интерес — и отдадим должное тому, у кого этот интерес серьезный, связанный с исследованиями, научной работой. Или он основан на чувстве искренней любви обычного человека, не специалиста-историка, к предкам, «к отеческим гробам». Однако бывает и так, что личностью движет интерес тщеславный, корыстный, диктуемый желанием вывести свою родословную если уж не от Рюриковичей, то, во всяком случае, от фамилии «голубых кровей», либо, чуть передернув факты и проявив фантазию, потрясти мир невероятным открытием. Но оставим подобную суету в стороне. Продолжим речь об уважении к минувшему.

Автор предлагаемого читателю романа — не профессиональный писатель. Н. М. Савенкова по профессии и роду службы — историк. Она из той породы людей, кого отличает не только искреннее уважение к минувшему, но и желание привить это уважение — подчеркнем, не просто любопытство, а уважение — к минувшему, далекому и недавнему.

Надо иметь определенное мужество, чтобы попытаться сказать свое слово в исторической литературе и выбрать для этого свой формат.

Н. М. Савенкова предложила оригинальный проект: создать цикл романов под объединяющим названием «Соль Камская». Действия, описываемые в романах, охватывают период жизни Соликамска и в целом Прикамья в контексте российской истории с XVI века до наших дней. В основе каждого — реальные события. Действующие лица в большинстве своем — также реальные люди. Кто-то из них увековечен в общероссийской истории, кто-то прожил жизнь в менее масштабных рамках. Но все они, всяк по-своему, были вовлечены в общие проблемы, радости, беды или испытания России. Эту связь событий в центре Руси — России — Российской Федерации и событий в слободе — городе на Каме и проследит автор через судьбы своих героев.

Первый из романов, точнее, его первая часть, уже выходила в свет в Пермском книжном издательстве. Перед читателем — второе издание, несколько переработанное автором. Сама автор аннотирует свое произведение так: «Действие романа происходит в XVI веке. Одной ночью, 25 августа 1530 года, рождаются два мальчика. Их судьбы во многом схожи: оба теряют родителей, переживают страшные потрясения, воспитываются обстоятельствами, любят, сражаются. Наконец, становятся главами: один — Российского государства, другой — слободы солеваров. Различаются лишь масштабы личностей, их возможности: один из них — царь Иван Грозный, другой — солевар Усолья Камского Сергей Никитин. Они встречаются у стен Казани, где каждый из них выполняет свой долг.

Дворцовые интриги, происки бояр, ищущих власти и влияния на правителя, военные походы, крамолы и мятежи, повседневные заботы вершителей судеб России перекликаются с жизнью слободы солеваров, тихой и спокойной на первый взгляд. Но и здесь кипят страсти, есть свои неразгаданные тайны, любовные треугольники, жизненные испытания. Герои все преодолевают и остаются верными себе, своим понятиям о долге, чести и справедливости.

Это роман о вечных человеческих ценностях, неизменных во все времена, что в XVI, что в XXI веке, в понимании царя или простолюдина. Добро и зло, отвага и трусость, простодушие и лукавство переплелись в романе, как в жизни».

В конце книги есть именной указатель. Советуем читателю обратиться к нему с первых же страниц: может статься, среди действующих лиц, жителей древней Соли Камской, найдется родной по крови человек, и уже по-другому оживут страницы романа. Есть в издании также географический указатель и словарик устаревших слов — к ним тоже крайне полезно прибегать, читая «Самоборца».

Основой для написания романа, как и для всего проекта, послужили подлинные исторические факты. Эти сведения автору удалось разыскать в документальных фондах архивов, частных собраниях.

В целом проект «Соль Камская» направлен на то, чтобы дать современному читателю полное представление о древнем уральском городе, его истории и жителях в контексте Пермского края и в целом России. Он должен помочь нашим современникам проникнуться чувством родины, испытать неразрывную связь с предками и показать неизменность человеческих ценностей на протяжении долгих веков.

«Уважение к прошлому…» Постараемся воспитать его в себе. И для начала — отправимся с героями «Самоборца» в далекий XVI век…

Марина Лебедева

Глава I

На рассвете Фомка захотел пить, оттого и пробудился. Полежал, глядя в черный низкий потолок, поджидая, авось перехочется. Жажда усилилась. Поерзав, Фомка нехотя поднялся с лавки, ощупью пробрался в кутной угол, погремел горшками, пошарил в корчаге: воды не было. Горло саднило, язык высох. Фомка прохрипел с досадой:

— Эх, Акулина… раскудрит тя за так… Акулина! — громко кликнул он жену, да тотчас и затаился, поражаясь своей смелости, со страхом прислушиваясь.

Никто не отозвался: Акулины в избе не было. Фомка взъерошил редкие волосенки, широко зевнул, выдувая из себя нечистый дух. Почуяв знакомую вонь, настороженно повел носом да разом и вспомнил: Акулина-то уж два дня как у роженицы, оттого он и бражничает. Шумно дыша, Фомка как был, без порток, поплелся на двор, где стояла бочка с дождевой водой.

Он зачерпнул пригоршню-другую, напился, ополоснул лицо, отерся подолом рубахи. В пузе забулькало, но не полегчало.

— Ох ты, раскудрит тя-я… — жалобно протянул Фомка, почесал впалую грудь.

В душную избу возвращаться не хотелось, и мужичок, позевывая, уселся на завалинку Помечтал, сладко причмокивая:

— Щас бы ковшичек бражки… да другой… М-м-м… — сухо сглотнул, представляя густо пахнувшую жижку.

В блаженные мечты не к месту вплыло грозное лицо жены. Фомка икнул — видение исчезло. Он опасливо огляделся: Акулина и въяве могла появиться внезапно. Супружницу Фомка побаивался. Он лишь приседал, втягивая голову в плечи, когда та в гневе обрушивалась на него за какую-либо провинность, ругая его никчемность. Во хмелю Фомка храбрился, петушился и пытался дать отпор, перекрикивая жену треснутым голоском, за что бывал нещадно бит чем под руку попадется.

Главой в их доме была Акулина — и по праву: ее ремеслом кормились, считай, на повивное и жили. Лекарка она да повитуха знатная, иные даже ведуньей нарекли. Со всей слободы да с окрестностей бабы к ней бегают: кому родить помогает, а кому — прости Господи — вытравить. Расплачиваются щедро: когда убоинкой, когда холстинкой, а когда и денежкой. Живность всякую приносят: кур да гусей, поросят. Давеча козу привели. Хорошее ремесло, прожиточное.

А Фомка что? Он промышлял и тем, и сем, и всем, гордо именуя себя «помочником». Дом ли строят, соль варят, рыбу ловят — везде он поспевает: суетится, кричит, руками машет. Да мало толку от его помочи выходило.

За бестолковость свою Фомка прозвище получил: Безданной. Так его кузнец прозвал. Пытался однажды Фомка ему пособить, да от лишнего старания мех порвал и еле ноги унес. Бежал — аж в ушах свистело, а кузнец вслед орал: «Безданной! Безданной!» Усольцы услыхали, подхватили — так и прилипло. Да Фомка-то не в обиде, но с тех пор решил: кузнец без него обойдется. А другим помогал со всею охотою и усердием. Только такой суетой много ли заработаешь? Остатнее промотаешь. Оттого и приходится с женою ладить. А мужики посмеиваются: мол, у бабы в послушниках, не хозяин, мол. Ох, грехи, грехи…

Над дальним лесом заалело небо. От Усолки поднимался туман… Легкий ветерок колыхал прибрежные кусты, в огородных грядках шуршало. «Мыши», — мелькнуло в голове Фомки. Мелькнуло и — унеслось. Прижимаясь спиной к теплой стене избы, он дремотно засопел…

Внезапно предрассветную тишину порвал крик младенца. Фомка оторопело вытаращился, отгоняя от себя остатки дремы, силясь уразуметь, что творится… Сердце екнуло: «Акулина принесла?»

— Акулька… — тихонько окликнул он жену.

Ребенок не унимался, и Фомка, с трудом оторвав зад от завалинки, нерешительно поплелся на крик. Не враз и сыскал: в огороде меж капустными грядками белел тряпичный комочек. Он был не более налитого кочана — нешто углядишь. Комочек шевелился и кричал. Озираясь, Фомка несмело приблизился, озадаченно поскреб мясистый нос и, протянув руку, опасливо отвернул тряпицу В предрассветном сумраке он увидел сморщенное личико и дрыгающие ручки с ножками.

— Раскудрит ее в туды!.. Дитя! Как есть, дитя… Вот ить…

Посидев недолго на корточках, Фомка растерянно помотал головой: что за наваждение? Наконец, запахнув тряпицу, он поднял младенца и, осторожно ступая, понес к избе. Подкидыш затих. У крыльца Фомка остановился, гадая: то ли взойти, то ли отправиться за женой. Он неуверенно огляделся: пособил бы кто! Ни души: отдыхала слобода, последние сны досматривала перед новым трудовым днем.

Только огромный солнечный каравай подымался над лесом, и рдяный свет его заливал все вокруг: пыхавшие дымом варницы и рассольные колодцы с высоко задранными шеями и замершими черпаками, затуманенную обмелевшую Усолку. Лениво несла она вдаль свои воды, а по берегам грудились дворы солеваров, выглядывали из-за них избы с почерневшими бревенчатыми стенами, а кое-где и с новыми, горделиво выпяченными золотистыми боками, еще пахнувшими смолой.

Солнце медленно всплыло и, застыв блином на небесной тверди, будто дивясь случившемуся, уставилось на Фомку, который все переминался у крыльца, неумело держа подкидыша на вытянутых руках и повторяя:

— Вот ить!.. Раскудрит ее в туды… Чего это, а?.. Чего?.. Крещены души…

* * *

Промаявшись два дня, Ульяна наконец разрешилась минувшей ночью и теперь приходила в себя. Слава Богу, рядом неотлучно была Акулина. Уверенные движения повитухи, ее голос — то властный, то ласковый — успокаивали и несли облегчение. Ульяна не знала, долго ли пробыла в забытьи, день ли настал или еще ночь — не угадаешь за плотными ставнями. Обессиленная, она наслаждалась покоем, ни шевелиться, ни говорить не хотелось.

Слегка приподняв веки, Ульяна наблюдала за повитухой — та что-то проворно размешивала в бурно парившем горшке. На вспотевшем круглом лице Акулины поблескивали отсветы масляного светильника. Приятно и густо пахло травами. Ульяна глубоко вдохнула, поискала взглядом: вот он, рядышком, сыночек ее, завернутый в повивальник. Она слабо улыбнулась, подняла было руку, чтобы дотронуться до ребеночка, но рука бессильно опустилась.

Акулина заметила шевеление, отставила горшок с варевом и приблизилась, отирая потное лицо.

— Лежи-лежи, милая, не подымайся, — она ласково удержала Ульяну.

— Что это? — забеспокоилась та. Приметила, что она уже не в мыльне, где пребывала в пору родов, а в горнице. — Как я тут-то оказалась?

— Никита велел вас с дитем сюда принести.

— Нехорошо… я ж нечистая…

— Ну, то Никите видней: он в своем дому хозяин.

— Не в обычае такое… — начала было Ульяна.

— Ай, — беспечно отмахнулась Акулина, — пустое! Обычаи люди сами выдумывают, опосля и следуют им. Ты лежи покойно. Туточки оно лучше, вовсе слабая ты, чтоб в мыльне оставаться. Лежи, сил набирайся.

— Слабая… — согласилась еле слышно Ульяна. — Вот… хотела дите погладить… и того не смогла. Его, поди, покормить пора?

— Сынок у тебя славный, — расплылась в улыбке повитуха. — Разумеет, что мамке отдохнуть надобно, ничего не просит. Почивает… Погляди-ка…

Ульяна, заглянув в крохотное личико сына, счастливо улыбнулась:

— Красовитушко… Почивает, соколик мой.

— Упрямый, соколик-то, никак на белый свет выходить не желал. Помучилась же ты, бабонька! Ох-те-те… — сочувственно протянула повитуха.

— А что, Акулина… всегда так бывает? Неужто все так мучаются?.. Эдак-то в другой раз боязно…

— Не бойся, милая, по первости тяжко, другие сами пойдут, — успокоила та. — Чего я только не навидалась… Сколь народу приняла — не счесть враз-то.

— Тебе, поди, пора, Акулина? От Устинихи-то дважды давеча прибегали, — вспомнила Ульяна смутные видения своего полузабытья.

— А ты откудова проведала? Спала вроде? Прибегали, да. Так и ничего, подождут. Ихней-то Палашке далеко не срок… На-ка вот, испей. Настрадалась, сердешная, — Акулина приподняла роженицу, поднесла к ее губам чарку с отваром одной ей ведомых трав.

— Сладко… Медовый вкус…

— Мед и есть, а еще цвет шиповников, да мята, да Петров крест, да… Там много всего. Ты пей-пей, силы набирайся…

Ульяна послушно допила.

— Вот и славно, — удовлетворенно вздохнула Акулина, помогая ей улечься: поправила подголовник, убрала с лица Ульяны влажные волосы, погладила плечо. — Поспи, милая. Пущай сон твой сладким будет, немощь с тела сгонит, сердце укрепит да кровь развеселит. Спи, а я за дитем пригляжу.

Ульяна, смежив веки, затихла. Немного погодя на ее устах появилась слабая улыбка. Знать, райский сон увидала? Вот и ладно. Акулина, озабоченно сведя брови, задумалась. Про мужа-то своего, Никиту, молодуха так и не сведала, будто и нету его. А ведь тоже мучился, истомился мужик. Из горницы от образов в мыльню бросался, в ногах у повитухи валялся, умоляя спасти жену. При том богатство немалое сулил — и кто! — Никита, известный скареда. Извелся весь, с лица спал. И как сына-то увидал — не враз успокоился. Лишь когда вызнал все про Ульяну — жива ли, здорова, нет ли хвори какой да вреда, а ежели здорова, то скоро ли в себя придет, — вот тогда возликовал и, велев перенести ее в горницу, умчался со двора неведомо куда. А эта, Ульяна, ни словечка про него. Видать, никак не сладится у них… Жизнь чужая — что омут глубокий: покуда сам не утопнешь — дна не увидишь.

Повитуха с жалостью поглядела на спящую Ульяну. Лицо у той посвежело, воротился румянец, брови собольи вразлет легли, губы зарозовели, зубки жемчужные видны. И такая в лице пригожесть явилась, что Акулина невольно загляделась. Никого краше Ульяны в Усолье не сыщешь. Да есть ли на всем свете подобные ей? Ах, как парни да мужики в ее девичестве вокруг хороводились, как друг пред другом петушились! Так ведь краса не доля. Через пригожесть свою Ульяна счастья-то и лишилась. Или, быть может, обрела? Кто его знает, какое оно — счастье? У девок одно — сердешное; у баб другое — в достатке жить, а сердце унять. Зато детишки не в нужде вырастут, сытые, одетые, Бог даст, здоровые — вот и счастье бабе. Молода Ульяна, не думает еще о том. Пробудится — надобно растолковать ей, утешить душу. Матери у нее нет, кто еще подскажет?

Вдруг Ульяна тревожно заворочалась, всхлипнула и, широко открыв глаза, невидяще уставилась перед собой. Молвила обреченно:

— Видно, помру я скоро, Акулина…

— Что ты, Ульянушка, окстись! — перекрестилась повитуха. — Нешто можно так-то сказывать, смерть кликать? Никак, сон страшный привиделся? Так то всего лишь сон: тьфу! — и нету его. Поживешь ты еще, Ульянушка, сыночка вырастишь да иных детушек своих, кого Бог даст… И все-то у тебя ладным-ладно будет.

Ульяна не слышала повитухи:

— Аверьян мне привиделся…

Акулина осеклась:

— Аверьян?..

— …Зовет меня, манит. И я вроде к нему бегу… такая радостная, веселая!..

— К дождю покойник снится, — перебила Акулина, притворно зевнув. — Знать, ненастье будет?

— Не-ет, — заупрямилась Ульяна, — помру, коль зовет… Любил он меня, чрез то и смерть принял.

— Коли любил — зла не сотворит. Не виновать себя, милая. Не было у Аверьяна ни дома, ни добра — только и всего, что в заплечной суме. Пропала б ты с ним… Ушел он из Усолья — и ладно. А коли волки задрали, так то судьба его. Да и волки ли?.. Охотники, Андрей Сыч с товарищами, которы суму-то Аверьянову нашли, сказывали, будто никаких следов не осталось. Чудные, мол, волки-то… Незнамо где лежат Аверьяновы косточки, упокой, Господь, его душу, — повитуха перекрестилась и добавила: — Знать, не звал он тебя, а прощался. Забудь уж его, Аверьяна-то. Слышь? Мужняя жена, Никитина, вон — сынок у вас…

— Не могу забыть, Акулина… Рада бы — не могу! Из головы выкинула, а из сердца нейдет! Тут вот он у меня… Уж сколь времени прошло, а не забыть! — Ульяна всплеснула руками и застонала, то ли от боли, то ли от отчаяния.

* * *

Появились они в Усолье одновременно, в весеннее половодье, будто талой водой принесло: Аверьян с пустой сумой за плечами да Никита с денежным мешком за пазухой. Каждый, по давно заведенному обычаю, получил прозвище Приходец, каждый занялся своим делом.

Аверьян плясал, пел необыкновенным голосом незнаемые здесь песни, был заводилой на гуляньях. Девицы млели от его голоса, мужики заслушивались байками о дальних землях, о нравах людских, бабы с детишками сказками его забавлялись. Всем по сердцу пришелся Аверьян, питаясь милостью привечавших его усольцев да пользуясь благосклонностью местных девок и вдов.

Родители берегли своих дочерей, зорко присматривали за ними и облегченно вздохнули, когда Аверьян выбрал Ульяну. И она, как только углядела его в кругу парней — веселого, нездешней смуглоты, — лишь об нем мыслила. Как тряхнет он смоляными кудрями да глянет ласково черными очами — так займется сердце, и застучит, и ровно из груди рвется ему навстречу. Ночью, тайком сговорившись, Ульяна к нему бегала, и не было силы, которая могла бы разлучить их.

Поначалу усольцы думали: не останется Аверьян в их слободе, далее куда поспешит. Мужик — перекати-поле, на одном месте не удержишь. А вот поди ж ты: прогуляв лето, осенью на соляной промысел нанялся, осесть решил. Судачили усольцы: никак молодец жениться замыслил. И, конечно, на Ульяне — на ком же еще?

Тем временем Никита купил две варницы, построил третью и сразу стал женихом завидным. Срубил дом — не избу, а целый терем: с окнами, не волоковыми — косящатыми, с богатыми резными наличниками, с крытыми тесовыми переходами да высоким крыльцом. Были там поварня и мыльня, во дворе погреба, хлевы да конюшня. Домов таких в Усолье отродясь не ставили, опасались: налетит ворог, пожжет слободу — пойдет все прахом. Чай, не Москва — окраина Руси, не до роскоши.

— Боярином жить замыслил, Никита Кузьмич? В этаких хоромах небось и наместник не живал, — завистливо укоряли его соседи.

— Однова живем, — отзывался Никита и принялся высматривать себе невесту. Да скоро и посватался к Ульяне.

Отец ее, не веря в этакое счастье, поспешно согласился. И, не успела Ульяна опомниться, ударили по рукам да назначили сговор. Девица воспротивилась было, уговаривая отца отдать ее за Аверьяна: мол, любит его без памяти, за иного не пойдет.

— Аверьян сватов не присылал, не просил тебя за себя. Да ежели попросит — не отдам! — ответил отец, кипятясь. — Ишь, отдать за него! Он гол что сокол, за душою одне песни да сказки. Ты Бога должна молить за Никиту! Какой хозяин! Боярыней станешь жить в его терему.

— Не желаю боярыней! Не хочу за постылого! — стояла на своем Ульяна, просила слезно: — Не неволь ты меня, батюшка!

— Ульянушка, сердце смири, — уговаривал отец. — Сама посуди: тебе, сироте, этакое богатство в руки как по маслу идет! Сызмала впроголодь живешь, в курной избе — невелика радость-то… Неужто и деткам своим того желаешь? Я стар, хвор, не задержусь на белом свете. Вовсе одна останешься, о ту пору всяк обидит. Пропадешь! Уродилась ты в мать-покойницу пригожею, чрез то Никита ума лишился: берет тебя без приданого да со мною вместе. Грех отказываться!

— Не по сердцу он мне, — твердила Ульяна.

— Смирись, все одно приневолю! — отрезал отец.

После того сгоряча устремилась Ульяна к Никите, умоляя его отказаться от сговора. Решившись, открылась ему, что грешна: к Аверьяну, мол, тайно бегала. Да все без толку — простил ей Никита и этот грех, ничем не выдал своего смятения, лишь кулаки огромные сжал. Если бы глянула на него в тот миг Ульяна — встревожилась бы за жизнь Аверьянову, да стояла она перед ним, не поднимая глаз, не хотела видеть постылого.

Многие досадовали на ее счастье: мол, какого жениха окрутила, не иначе как колдовством. А она — видит Бог! — все бы отдала, лишь бы другой рядом был. Да что сделать, как добиться этого, ведать не ведала. Порою смотрелась Ульяна в подаренное Аверьяном глядельце и досадливо хмурила брови, недовольная своею пригожестью. Разве отступится Никита от нее? Ровно привороженный следом ходит.

Узнав про назначенный сговор, Аверьян с лица спал. Никто более не слышал его песен. Бессонными ночами он на луну глядел, ровно волк одинокий, только что не выл. Бродил по Усолью, а к Ульяне подступиться не мог — Никита не подпускал. Ничего иного не придумал Аверьян, как подкараулить соперника.

— Оставь Ульяну, Никита, не за свой кус хватаешься! У нас с нею все сладилось.

— Сладилось, сказываешь? — враз побагровел, удерживая гнев, солевар. — Грешком да потайкою? Сгубишь девку — и горя тебе мало?!

— Не мешайся, Никита, зашибу! — грозно двинулся на него Аверьян.

— Ну-ну, давай! Давно у меня на тя руки чешутся!

Они яростно схватились. Аверьян — откуда что взялось в поджаром теле — долго не уступал коренастому Никите. Но скоро сила его иссякла, и Никита от всей души измолотил ненавистного соперника. Аверьяна чуть живого — Никита кулаком мог лося свалить — подобрала и выходила Акулина. Она же и поведала парню спустя время, что у Никиты с Ульяною были сговор да обручение и все де у них к свадьбе идет.

Еще не оправившись, Аверьян, как услышал про то, открыто прибежал к Ульяне, умолял бросить все, уйти с ним из Усолья. Но, проплакав втихомолку несколько дней и покорившись родительской воле, она в душе уже попрощалась с любимым. В ответ на горячие уговоры Ульяна через силу попросила не тревожить ее сердца, простить да не поминать лихом. Аверьян остался ни с чем.

В день венчания они виделись в последний раз. На свадебном пиру плясали скоморохи. Один из них, ряженный медведем, переваливаясь, подскочил к невесте и, улучив минуту, когда Никита отвернулся, горячо зашептал:

— Пойдем со мною, лада моя!

Она вздрогнула, услышав знакомый голос:

— Жизни нету без тебя! Пойдем…

Вцепившись в лавку, Ульяна мелко затрясла опущенной головой:

— Нет-нет… Уходи… не зови меня… Помилуй…

— Пойдем, Ульянушка, холопом твоим стану… Завсегда рядом буду!

— Нет. Уходи… Богом прошу, уходи.

— Что ж… Прощай, Ульянушка!..

Медведь отскочил в сторону, мелькнул в разудалой толпе и пропал.

Через месяц охотники нашли в лесу Аверьянову суму. Следов же его самого нигде не было. Уверившись, что парня задрали дикие звери, в Усолье пожалели о Приходце, попечалились да вернулись к повседневным заботам. Ульяна — на все воля Божия — похоронила Аверьяна в уголке своей души и покорилась мужу. Полюбить Никиту она не смогла, но почитала его, стала доброй да верной женой.

И вот теперь, после сна, разбередившего сердце, Ульяна заново остро пережила разлуку с Аверьяном и почуяла безумное желание хоть глазком увидеть любимого.

— Нет, не забыть мне его, Акулина… Никак не забыть!..

— Ну, коли так, — заключила повитуха, — в сердце оставь его, раз уж он там угнездился. А в голове не держи: не ровен час, умом ослабнешь.

В ту же минуту вдруг глухо вскричал младенец. Женщины враз обернулись к новорожденному и недоуменно воззрились друг на друга: сынок Ульяны мирно посапывал и молчал, а других детей в избе быть не должно.

Акулина недовольно проворчала:

— Ну вот те, потолковали про покойничка — блазнить стало. С нами крестная сила! — она размашисто перекрестилась на божницу.

— Неужто бывает так-то, чтобы двоим казалось да белым днем? — засомневалась Ульяна, тоже осеняя себя крестом.

— Бывает не бывает, а дитя кричит. Теперича вот замолкло, — повитуха прислушалась. — А? Молчит?.. Нешто вправду приблазнилось? Пойду-ка разузнаю, чего в дому твоем творится.

Не успела Акулина шагнуть к двери, как та внезапно распахнулась. Меж резных косяков явилась стряпуха Никитиных Иваниха, а из-за ее плеча несмело выглядывал не кто иной, как Фомка. Акулина, решительно преградив вход, вытолкала незваных пришельцев в сени и затворила за собою дверь.

— Ты чего приперся, по какой надобности? — напустилась она на мужа.

— Дык… Вот… — начал было Фома.

— Погодь-ка, — прервала его Акулина и озабоченно обернулась к стряпухе: — Иваниха, тут вроде младенец кричал? Не слыхала?

— А я чего? Вон, Фома принес, с него и спрос, — стряпуха кивнула на мужика и поспешила уйти, ведая крутой нрав повитухи.

— Как принес? Кто?! — не поняла Акулина, из-за сумрака в сенях не сразу заметив на руках Фомки рыхлый сверток, но тот вдруг зашевелился и издал пронзительный вопль.

— Ты где дитя скрал, изверг?! — кинулась повитуха на супружника.

— Не скрал, Акулинушка, не скрал! — торопливо объяснял Фомка, прикрываясь ребенком. — Нашел… В капусте, в межгрядье лежал… Раскудрит ее в туды… Орал шибко. Я на крик-то и вышел… а тама… оно…

— Как так лежал?! — запальчиво вскричала женщина, заглядывая под тряпицу. — И впрямь дите… Может, потерял кто?

— Ну-у, потерял… — Фомка, видя растерянность жены, приосанился, осознал, что буря миновала. — Ты, Акулина, еще скажи: обронил. На нашем-то огороде кто бывает?

— Никто, — согласилась повитуха, забирая у него младенца. — Никто, окромя нас. Нешто подкинули?

— Ага, подкинули! — радостно подтвердил Фомка и, довольный, что все обошлось, неосторожно придвинулся к жене.

— Эк ты смердишь, Фома… Фу-у-у… — отмахнулась та. — Сызнова бражничаешь, покуда я в отлучке?

Фомка прикрылся заскорузлой ладонью, отклонился, оправдываясь:

— Дык, самую малость, чуточек… Токо дух остался. Я тама… Бубеговым помогал, вот и… А чего делать-то станем, Акулина?

— Ладно, — отозвалась супружница, — ты домой ступай, я с дитем сама решу.

— Не, я тута… Я на дворе никитинском посижу. Тута я, Акулина!

— Как знаешь, Фома, как знаешь…

Акулина вернулась в горницу с ребенком на руках, пояснила удивленной Ульяне:

— Вот… Фома в капусте нашел. Подкинули…

— Вам подкинули? — Ульяна с любопытством приподнялась, пытаясь разглядеть, что делает с подкидышем Акулина.

А та, заслонив от чужого глаза дите своим задом, развернула сверток на лавке, склонилась над подкидышем. Придвинула жировик и при его неярком свете знающе осматривала да ощупывала маленькое тельце. Коротко проговорила:

— Девочка… Ныне народилась… Эх, неумехи, кто ж так пуповину перевязывает?!

Из своего повивального сундучка достала все необходимое, быстро и умело исправила чужую оплошность.

— Акулина, а отчего она молчит, не померла ли? — озаботилась Ульяна.

— Тю на тебя! Здорова. Как же, кричала, поди, все утро: с Фомой-то так наорешься! Притомилась… Синим-синешенька: то ли прозябла, то ли с натуги. Однако здорова… Завернуть бы ее в чистое, — Акулина с сомнением посмотрела на тряпицу, в которой ее супружник принес найденыша.

— Возьми там, в укладке, утиральник, — предложила хозяйка и, пока повитуха пеленала младенца, вслух размышляла, кто мать девочки и как она могла кинуть свое дите. Видать, совсем бабе невмоготу, край пришел. — Акулина, как мыслишь, которая родила? Из наших ли?

— Которая? — повитуха задумалась, с сомнением покачала головой. — Я уж пораскинула, а не соображу. Чужая издаля не придет середь ночи: сторожа-воротники узрели бы. Своя, видно?..

Кого проглядела Акулина? И могла ли не заметить, с ее-то навыком да глазом наметанным? Она знала всю подноготную усольских баб: кто недавно понес, кто на сносях, у кого какая хворь. Невелико Усолье — все на виду. Это ж как таиться надобно!

— Видать, девка некая грех свой скрыла, — заключила Акулина, — а вот которая — не скажу… Не ведаю. Бог ей судья, а от меня спасибо ей, — неожиданно добавила повитуха, закончив пеленать и приподняв младенца.

— Спасибо-то за что? — не поняла Ульяна.

— За дите, милая, за девочку эту. Еще в церковь схожу, свечку Царице Небесной поставлю… И мы с Фомою непутевым сподобились: дочкою нашею будет! Своих-то детишек нам не дадено. Пустая я…

— Пустая? Ты?! — изумилась Ульяна. — Как же? Я чаяла, ты все про бабьи недуги ведаешь, от всего исцеляешь. И выхаживала порожних, и детишки рождались.

— Не всех выхаживала, не всех исцеляла. Вот и себя не смогла… Так вот, вишь, мне Богородицын подарок…

Проснулся, заворочался сын Ульяны.

— Покорми-ка его, — велела Акулина.

— Ой, а у меня молока-то нет! — испугалась Ульяна, протестующе выставив ладони.

— А ты поднеси, поднеси… — настояла повитуха, проследила, как Ульяна осторожно поднесла сына к груди, заметила: — Вот так-то лучше!

— Гляди-ка, сосет! — счастливо засмеялась Ульяна. — Дай мне и девоньку свою. Чай, голодная?

Акулина отказалась, рассудив:

— На двоих не хватит. К тому ж незачем их молочными братом с сестрою делать, когда неведома судьба ихняя. Ну, как суждены друг другу?

— Ты уж скажешь, — недоверчиво улыбнулась Ульяна. — Все равно ведь голодом держать не будешь, а мне не в тягость.

— Своего корми, а ее… Коровье молоко бы с водою развести. Данила, поди, подоил уже? Чего там, за окном, чай, день на дворе? Ау нас-то — ох, и темень! Давай ставни снимем.

— Снимем, — согласилась Ульяна. — Ты покличь Данилу. Одной тебе не управиться, а я и вовсе не пособница.

Отворив дверь в сени, повитуха крикнула дворового. Вместо него на зов явилась Иваниха и с любопытством воззрилась на младенца в руках Акулины.

Повитуха недовольно проворчала:

— Не тебя звали, чего пришла? Сына твоего, Данилу, кликала: надобно ставни снять, то мужику под силу.

— Знать, Данила не слыхал, — ответила Иваниха. — Я гцас пришлю его.

— Постой! Заодно принеси нам молоко да воду теплую, — велела повитуха, пояснив: — Дите накормить надобно.

— Да-да, я мигом, — понимающе закивала головой стряпуха. — Там, на дворе, Фома дожидается… Не надо ли ему чего молвить?

— Нет. Ступай.

Стряпуха вышла в сени, но дверь закрывать не спешила и, обернувшись, сообщила хозяйке:

— Никита Кузьмич на промысле мужиков угощает…

Ульяна промолчала, будто и не слыхала. Вместо нее отозвалась Акулина:

— Не рано ль угощать начал? Родины празднует? — и, заметив, что стряпуха медлит, поторопила: — Иди, что ль, улита, покличь Данилу! Не векже нам впотьмах сидеть!

Иваниха, недовольно поджав губы, удалилась.

Повитуха положила подкидыша на лавку, озаботилась:

— Пойду, Фому со двора отправлю, а то как бы не вызнал про Никитино угощение — довольно уж без меня бражничал.

Она вышла на высокое крыльцо, огляделась. Супружник задумчиво сидел на сложенных в углу двора бревнах.

— Фома! Поди-ка сюда!

Фомка с готовностью бросился на зов и, вскинув кудлатую бороденку, задрал голову:

— Тута я, Акулина… Тута…

— Ну-ка, обскажи ладом, что да как…

Фомка почесал в затылке, собираясь с мыслями, и, насколько мог, подробно поведал об утреннем происшествии. Акулина слушала, не перебивая. Фомка закончил свой короткий рассказ и ждал, что молвит жена.

— Ну, ступай домой, — махнула она рукою и повернулась, чтоб уйти.

Фомка окликнул:

— Акулина! Чего с дитем-то станется?

— Чего с ним станется? Себе возьмем. Нам, чай, подкинули?

— Ну да, нам! — Фомка просиял, выдохнул мечтательно: — Сы-ы-ын…

— Дочь, — отрезала Акулина и скрылась в избе.

Фомка оглядел двор и, не видя, с кем бы поделиться новостью, горделиво выпрямился, одернул рубаху, покачал головой:

— Во как! Дочь! Раскудрит ее…

В распахнутых воротах никитинской усадьбы показалась телега Федосея-рыбника. Федосей, в кожаном запоне и высоких сапогах, шагал обочь воза, держа вожжи. Въехав во двор, вскричал:

— Тпру-у! Стой!.. Эй, Фома! Пособи!

Фомка с готовностью подскочил и, не спрашивая, на что звали, тотчас ухватился за край тяжелого короба, доверху наполненного кишащей, искрящейся на солнце свежей рыбой. Из поварни вышли Иваниха с сыном Данилой. Тот в одной руке нес кринку с молоком, а другой на ходу отирал сальный рот.

Стряпуха поманила рыбника:

— Сюда… сюда несите.

Данила вознамерился было помочь, но Иваниха его отослала:

— Они тут без тебя управятся. Ступай, хозяйка ждет. Да гляди, молоко не расплескай!

Семеня к поварне, согнувшись под тяжестью короба и кряхтя, Фомка сообщил:

— Слышь-ка, Федосей… У меня ить дочь появилась.

Рыбник молчал и громко сопел. Фомка, посчитав, что тот не расслышал, повторил взахлеб:

— Ты, Федосей, слыхал ли? Сказываю, дочь у меня.

— Угу, — буркнул рыбник, решив, что Фомка повредился умом.

Едва короб внесли в поварню и поставили в угол, Федосей сбежал, не обращая внимания на что-то толковавшую ему стряпуху. Фомка остался с Иванихой и уж в ее лице нашел благодарную слушательницу. Она не только заставила его дважды поведать про подкидыша, переспрашивая да уточняя, но и вызнала о решении Акулины оставить младенца у себя.

Довольный собственной значимостью, распарившись в духоте поварни, Фомка расслабился и, кивнув на короб с рыбой, сведал:

— Чего, никак пировать ладитесь?

— Ну да, ладимся, — ворчливо подтвердила стряпуха, помешивая в котле. — Успеть бы к вечеру!.. А Никита Кузьмич уж с ранья празднует, варничных потчует.

Фомка насторожился:

— На промысле?

— А где же еще? Помоги-ка…

Фомка пособил переставить котел и заторопился:

— Ну, так я побег? Надобность у меня… Раскудрит ее в туды!..

Иваниха тяжело опустилась на скамью, отдуваясь и отирая передником потное лицо:

— Ась?.. Ступай, ступай, Фома, с Богом.

Фомка опрометью, не разбирая дороги, вылетел из никитинского двора и устремился к варницам, пыхавшим паром на другом берегу Усолки. И как же он не помыслил! Коль дите народилось, Никита обязательно угостит своих работных! То ж опосля будут родины — званый пир… Ну, а сразу-то, сразу — своим варничным поднесет… Эх, Фома, дурная голова, сколь времени потерял! Поди ить, выхлебали все? От столь горестной мысли Фомка припустил быстрее. Издали, еще с моста, углядел он немалое оживление возле одной из Никитиных варниц.

Никита, могутный, статный мужик с саженными плечами, уже изрядно захмелев, по-ребячьи радостно тыкал в грудь каждого вновь прибывающего и кричал:

— Сын у меня! Ей-богу, сын!.. Гуляй, народ! Веселись! Сын!.. — при этом черпал ковшом из полупустого бочонка и совал очередному поздравителю.

Рядом с ним переминался с ноги на ногу тщедушный, чисто одетый мужичок. Всякий раз, когда Никита нырял ковшом в бочонок, дергал его за рукав:

— Записать бы надобно, Никита Кузьмич, оплатить…

— Цыть ты, кочерыжка корчемная! Не стой над душой! — отмахивался от него солевар. — Отдам, вот те крест, отдам! Как весь бочонок опростаем, за все и отдам…

— Так ить набегут на дармовое-то! Вон — Фомка пылит, за ним еще появятся… Одним бочонком не обойдешься! А вино-то немалых денег стоит… Жалко мужичкам спаивать! Наместника бы угостил, кабы он приехал, еще кого не из простых… А, Никита Кузьмич? Родины-то станешь праздновать?

— Всем хватит! У тебя, я чай, припасено немало.

— Чего ж, все запасы разом и спустить? И кому?! О-ох…

— Не страдай! Не обижу! Сполна рассчитаюсь! — хлопнул его по плечу Никита, да так, что корчмарь скривился от боли. — Гуляй, крещены души! Сын у меня! Слышь, Семен, ты б еще две носаточки вина принес, про запас: народ-то прибывает, а в бочонке, вишь, на донышке.

— Может, все ж таки бражки? Хватит с них вина.

— Вина, сказываю. Вина! Мой сын того стоит!

— О-хо-хо… Обошлись бы и бражкой, — остался корчмарь при своем соображении.

Отобрав, на его взгляд, более трезвых мужиков, Семен позвал их с собою — принести еще вина. На ходу прикидывал, сколько можно с Никиты получить сверху. «Так и дал я тебе две носаточки романеи… Как же! Одной обойдетесь… Да, пожалуй, не хватит одной-то: два ведра маловато на эдакую ораву… А ежели водой развести?..»

Пока корчмарь, отходя, размышлял, как бы обмишурить Никиту, да подсчитывал в уме возможную прибыль, к счастливому отцу приблизился невысокий мужичок с окладистой бородой и хитрыми зенками — тоже солевар, сосед по промыслу, Васюк Александров.

— Слышь-ка, Никита. Не рано ль ликуешь? А ну как Аверьян объявится?

— С того света, что ль? — отмахнулся Никита широкой ладонью. — Оттоле еще никто не объявлялся.

— Вольно ж тебе верить в гибель Аверьянову, а бездыханным-то его никто не видел, — не унимался Васюк. — Может, сам Аверьян так все изладил, чтоб сгинувшим считали?

— Живой не живой, мне-то что с того? — помрачнел Никита, утрачивая веселость, будто в решете ее пронес. — Аль ты чего ведаешь? — он угрожающе двинулся на товарища.

— Да чего я ведать могу? Бог с тобою! — попятился Александров. — Я же токмо упредить тебя, чтобы радовался с опаскою.

— Ладно уж, без твоего совету умен, — отступил Никита, грозя пустым ковшом. — Пущай только заявится — живым не будет! Нету нам двоим места в Усолье, нету! — и повернулся к подоспевшему Фомке.

Безданной егозливо подтянул портки, подождал, пока солевар зачерпнет из бочонка, и, принимая ковш, от души вскричал:

— С сыном тебя, Никита Кузьмич! Сын — оно… ого!

— Пей, Фома, пей, радуйся моему счастью!

Фомка, в предвкушении малость задержав дыхание, выпил взахлеб, торопясь и проливая. Сипло выдохнув, он отерся рукавом рубахи и осклабился в блаженной улыбке:

— Хорошо вино… Сладко… Отродясь такого не пивал, раскудрит его в туды!.. А ить у меня, Никита Кузьмич, ныне тоже, стал быть, праздник!..

— А как же! Моя радость — все и празднуем! — подхватил солевар.

— Не-е, — заплетающимся языком заспорил Фомка, — не об том я… У тя сын… а у меня, стал быть, дочь… До-о-очь у меня! Во-от такая… ма-а-ахонькая! Акулина говорит: ныне ночью народилась. Она ведает! Акулина моя все-е ведает!..

Мужики, толпившиеся вокруг, потешались:

— Чего несешь, Фома? Откудова у тя дочь? Акулина-то сколь уж ночей с Ульяною была да и теперича, поди, у нее?

— Кого пригрел, Фомка?

— Никак, с козою согрешил?

— Ну и Фома! Силен мужик!

Фомка горячился, рвал на себе рубаху и со слезою в голосе, перекрикивая пьяный галдеж, поведал об утреннем случае.

— Погодите, крещены души, — слушая его, оборвал хохот мужиков Никита. — Видно, правду Фома молвит?

— Отчего ж не правду? Верим — было, — согласились варничные. — Отчего не поверить?

Подкидыши в Усолье не редкость, нет-нет да на чьем-нибудь крыльце окажется сверток с дитем. Подкидывают, понятное дело, все больше богатым. А Фомка — что ж? — ни то ни се, одно слово — Безданной. И на тебе — ему подкинули? Не разобравшись, не иначе. Оно, конечно, Акулина — баба справная, почитай, полслободе родня, многим на свет появиться помогла. Да своих-то детишек ей Бог не дал, как с ними управляться, она, поди, и не ведает.

Стали мужики думать да гадать, как такое приключиться могло. Каждый, кто еще умел связно молвить, старался свое слово сказать:

— И кто ж, крещены души, сотворил эдакое? Чье дите?

— Бабы — чего?.. Оне, бабы-то, не бросят, пожалеют…

— Отчего ж не бросят? Всякие бабы бывают, иные так хуже змеюки…

— Не-е, не баба… Девка — по всему выходит… Девке, ей ведь срам скрыть надобно. Ходила по-тихому, опросталась сама…

— Ну-у, так то — Анка Евсеева, у нее пузо немалое.

— Не, Анка-то завсегда така была — обширная.

— Во-во! Така выносит — не углядишь…

— Не, то не Анка… Марьюшка Воложенинова? То-то она вчерась занемогла. А, Митяй?..

— Чего Марьюшка-то? Ну, занемогла. А с чего? Она, вишь, редьки с квасом объелась.

— Знать, Карпикова вдова? Ей не впервой от ветра тяжелеть…

— Не, она вот токо-токо родила. И детишки ейные все при ней, хоть и перебиваются с хлеба на воду, да не бросает.

Слово за слово мужики перебрали почти всех баб да девок подросших, но ни на ком не остановились. Фомку спросили:

— Чего с дитем делать станешь?

— Дык чего?.. Ростить будем с Акулиною… ежели выживет…

— Ох, не все еще чудеса сотворились в Усолье нашем, — почесал в бороде Васюк.

— Жизнь новая — вот истинное чудо Господне, — отозвался Никита. — В сравнении с нею все иное — обыденность.

— Жизнь… — пьяно всхлипнул Фомка, — ее ведь еще прожить надобно… раскудрит ее в туды…

Оба солевара удивленно поглядели на него: никчемный вроде бы мужик, а слова верные молвил. Прожить ее надобно, жизнь-то, — вот в чем штука.

Бочонок был выпит, корчмарь запаздывал. Мужики топтались в ожидании на варничном дворе. Вяло толковали о том, о сем, да все больше о соли. Солнце, высоко поднявшись, уже крепко припекало. Фомка икнул, отошел в тенек и, блаженно растянувшись на пожухлой траве, тихонько захрапел. Привиделось ему, будто он, Фомка, угощает варничных и ему кланяется Семен-корчмарь, будто милует его Акулина да протягивает ему ребенка: «Вот, Фома, наше дитятко, нерожденное, желанное…» И от радости великой он уже не стоит на твердой земле, а уносится куда-то вдаль на белом пушистом облаке. И видит под собою леса густые, реки текучие, озера глубокие да грады незнаемые, поболее Усолья, затерянного в дебрях.

* * *

Той же ночью в богоспасаемом стольном граде Москве родился младенец, чьего появления ждали с великим нетерпением. И вот свершилось! Наступил долгожданный миг. Схватки у государыни начались ввечеру, ее тотчас с великим береженьем снесли в мыльню, и там подле нее неотлучно находились бабка-повитуха да несколько боярынь. Иные боярыни с княгинями теснились в верхних покоях, тревожно прислушиваясь да перешептываясь.

Великий князь Василий Иванович метался по дворцу, натыкаясь на бояр да на окольничих, почти не узнавая их. Те испуганно жались по стенам, изумленно таращились: столь непривычно им было видеть своего государя в смятении духа. Он, ключник и постельничий Божий, искал утешения и опоры у них, своих холопов. Он, кто не терпел ни малейшего противоречия, был ныне растерян и подавлен. Василий Иванович то принимался молиться, то в отчаянии замирал, тревожно прислушиваясь, и наконец заперся в крестовой палате с митрополитом да священниками и посылал небу молитвы, прося у Господа прощения и благословения.

Рождение сего младенца значило для великого князя Московского много больше, нежели просто для отца — рождение сына. Сколько он ради этого претерпел! Потерял было всякую надежду на наследника, прожив с первой женой, Соломонией, в бесплодном браке долгие годы. Все, к чему прибегала его несчастная супруга, не приносило пользы: и молитвы, и чародейство оказались бессильными.

Вопрос — кому оставить Русскую землю, кто будет его наследником? — неотвратимо вставал пред Василием Ивановичем. Братья великого князя вновь могли втянуть государство в кровавое междоусобие, как случалось прежде. Надо было на что-то решаться. По совету ближних бояр государь задумал избавиться от неплодной супруги, заточив ее в монастырь.

Что тут началось! Монахи — заволжские старцы с Вассианом да Максимом Греком во главе — взбунтовались против такого злобного намерения, воевода князь Курбский возмутился… Даже простолюдины осуждали государя! Чтобы всех утихомирить, Соломонии предложили добровольно отречься от мира. Она отказалась. Василию Ивановичу было до слез жаль супругу, но отступать от задуманного он не собирался.

До сей поры памятна Василию Ивановичу последняя их встреча. От воспоминания и теперь озноб по телу пробегает. Объявил тогда великий князь жене свою последнюю волю: отрешиться от нее и взять иную супругу, чадородную. Выслушала его Соломония и долго молчала. Видел Василий Иванович, что с трудом держивается она: очи потуплены, подбородок дрожит, уста невольно кривятся, а пальцы торопливо перебирают, рвут концы убруса.

Жалко ее — самому впору разрыдаться. Однако уже виделся, стоял за постылой женой иной образ — огненновласой красавицы, живой, веселой, стремительной, обжигающей. Елена из рода Глинских покорила сердце великого князя, всю душу разбередила. Уж ни дня без смеха ее прожить не мог Василий Иванович. Непохожая на смиренных московских красавиц, воспитанная на иноземный лад, она отличалась своенравием, но была умна и рассудительна.

Соломония уже давно предчувствовала свою опалу, боялась, что отравят, даже голодала. Однако смилостивился государь: жизнь сохранил, да только в монастырь велел уйти. А ей-то все едино — что от мира уходить, что из жизни. Нету в том ее воли! Василий Иванович, муж венчанный, с которым прожили душа в душу столько лет, волком глядит. А все она, чертовка рыжая! Ведь сказывали Соломонии, предупреждали ее, да она будто одурманенная жила. Все надеялась: обойдется, остынет великий князь. А оно вон куда своротило! Уходи, велит, в монастырь, прими постриг. Полно, да ее ли это Васенька? Тот ли, с кем в божьем храме стояли, кого, как жене положено, в печали утешала, в сомнениях да раздумьях укрепляла? Не иначе, опоили сердешного, околдовали, нехристи окаянные.

Коптила, оплавляясь, свеча, уж огарочек остался, а Соломония все молчала, уставясь в пустоту. Василий Иванович терпеливо ждал ответных слов от пока еще супруги. Наконец разомкнула уста Соломония и заговорила прерывисто:

— Я ли не была тебе верною женою, Василий Иванович? Я ли не… — стон вырвался из тяжко вздымавшейся груди — жалостный, горестный.

Вздрогнул Василий Иванович, взгляд отвел, не в силах видеть страдания несчастной. Соломония не враз, но справилась с собой. Прижав руки к горлу, словно удерживая рвущиеся рыдания, она продолжала:

— Неладное задумал ты, Василий Иванович, неправедное… Неужто Господа не страшишься?

— Покуда и за праведную жизнь не шибко жаловал меня Господь, — не подымая глаз, отозвался Василий Иванович, как бы оправдываясь. — Детишек-то нам не дал. Кому престол передать? Государство того требует, чтоб наследник был!

— А ежели таково последнее испытание? Ежели Господь тебя искушает, глядит: поддашься аль нет? А устоишь от соблазна — тут и даст нам ребеночка. А, Василий Иванович?

Устоишь? Василий Иванович будто наяву увидел перед собой смеющуюся Елену Глинскую — манящую, желанную. Как тут устоишь?..

— Нет, Соломония! Нет! — тряхнул он головой. — Пустое сказываешь. За столько лет не благословил, не теперь и надеяться. Я уж не юный отрок, пора о грядущем помыслить: кого по себе на государстве оставлю? кто братьев моих удержит от властолюбия?

— Не тем отговариваешься, Василий Иванович. Не столь тебя государство заботит, сколь похоть твоя, — прозорливо укорила Соломония. И не сдержалась, зашлась в рыданиях и сквозь них выкрикнула: — Так не бывать тебе вовсе детну! Отцом никому не станешь!.. Никогда! И новая жена твоя, проклятая, так же в чадородии несчастна будет!.. Закляну!.. Всеми знаемыми заклятьями!.. Господа слезами умолю…

— Соломония! — попытался воззвать к ней Василий Иванович, уговорить по-доброму.

Все тщетно. Женщина, невидяще уставясь в пустоту, исступленно шептала:

— Господа умолю… Господа…

Василий Иванович спешно покинул бывшую супругу и более никогда ее не видал. Все остальное завершили его слуги. Рыдавшую и проклинавшую всех недругов Соломонию силой вывели из палат и постригли в ближайшем монастыре. Государю донесли, что дворецкий его Шигона, которому поручено было столь необычное дело, с угрозами да побоями от имени самого Василия Ивановича доставил ее в обитель и будто Соломония, облачаясь в ризу инокини, сквозь слезы произнесла:

— Бог видит и отомстит моему гонителю!

Великий князь, в душе опасаясь Божьего гнева, спустя малый срок женился-таки на Елене Глинской. Он увлекся красавицей настолько, что пренебрег древним обычаем и сбрил бороду, дабы казаться моложе и соответствовать иноземному обычаю, к которому с девичества привыкла молодая жена.

Бояре изумились как выбору Василия Ивановича — слыхано ли, великий князь Московский взял в супруги девицу из незнатного чужеземного роду! — так и обновлению государева лика. Немало оказалось недовольных, считавших этот брак блудодеянием — при живой-то жене! Но высказываться открыто никто не осмелился. Свадьба была великолепна, ее пышно праздновали три дня…

Но потянулся год за годом, и вновь — ничего! И этот брак оказался бездетным. Будто само небо было против Василия Ивановича. Еще горше стало государю, как прослышал, будто Соломония при пострижении оказалась в тягости. Уже в монастыре родила сына, нарекла его Георгием и растит в обители тайно. Ужас и раскаяние охватили великого князя, спешно послал он разузнать, правда ли это. Гонцы вернулись с известием, что Соломония усердно молится, сына при ней не обнаружено, а сказки опальные она измышляет сама, дабы государя в смуту ввести.

Долго беспокойно было на душе у великого князя, верил он, что грешен и что в наказание не дает ему Господь наследника. Более трех лет ездили они с новой супругой в дальние обители, пешими ходили в ближние, раздавали богатую милостыню, усердно молясь о чадородии… И все, увы им, без толку. Снова и снова Елена слезно взывала к Господу и Святой Богородице. Наконец молитвы были услышаны: великая княгиня оказалась тяжелою… И вот пришел срок, и ныне с часу на час ожидается появление долгожданного наследника. Благослови, Господи, на счастливое разрешение!..

Внезапно налетела гроза: земля и небо сотрясались от страшных громовых ударов, следовавших один за другим; непрерывно полыхали молнии, будто разрезая мир на части; редкие, тяжелые капли дождя пали на сухую землю… Затем хлынул сильный ливень — и великая княгиня разрешилась.

Еще гроза не утихла, а боярыни уже подхватили младенца, обернули тонким полотном, укутали в одеяло парчовое и с поздравлением поднесли великому князю. Не описать словами радости Василия Ивановича, его счастья и облегчения от милости Всевышнего.

— Простил! Простил Господь! Явил знамение свое! — заливаясь слезами, ликовал государь, поднимая высоко над головою долгожданное дитя.

Великий князь приказал бить во все колокола, и Москва пробудилась от благовестного звона: родился наследник русского престола! Радуйтесь, крещены души!

Василий Иванович не знал, как изъявить благодарность Богу. Он снял опалу со многих знатных людей, подозревавшихся в кознях против его супруги Елены, открыл темницы, золото сыпал без счету в казны церковные, на сирых, бедных да убогих. На государевом дворе днем и ночью толпился народ: пустынники приходили благословить державного младенца, из ближних и дальних уголков государства ехали князья, воеводы и наместники с богатыми дарами. Василий Иванович был безмерно счастлив, радость отцовства затмила в его душе все прошлые невзгоды.

Крестить сына великий князь повез в Троицкую лавру, где благочестивые иноки во главе с игуменом Иоасафом совершили обряд по издавна заведенному чину и нарекли государева наследника Иоанном. Приняв младенца от купели, Василий Иванович положил его на раку с мощами святого Сергия, моля преподобного:

— Стань сыну моему Ивану наставником да заступником в опасностях бытия его. И не оставь своею милостью ни во младенчестве, ни во отрочестве, ни во зрелые годы! Веди да направляй, оберегай отворотов, явныхи тайных…

Вновь нареченный Иоанн Васильевич лежал спокойно и беспечно глядел на счастливых отца с матерью, на иноков, взиравших на него со слезами умиления, на множество сияющих свечных и лампадных огоньков. И никто не предполагал, что радость продлится недолго, что младенцу сему судьба уготовила тяжелый крест сироты в детстве и славу грозного вершителя судеб в зрелости. Обереги и наставь его, преподобный!..

* * *

Далеко от Москвы, в Усолье Камском, родители тоже крестили своих младенцев. Под шатровым деревянным верхом Софийской церкви слышалось извечное:

— Крещается раб Божий Сергий во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь…

Взирал с высоты строгий лик Вседержителя, ласково и печально глядела Богородица. На церковных стенах оживали картины библейских событий… Оглянешься назад — там огромная картина Страшного суда… Избави, Господи…

— Крещается раба Божия Маремьяна во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь…

Погружали деточек по очереди в одну купель, и увидела в том Акулина знак, что связаны младенцы отныне узами прочными, коих не разорвать никаким жизненным невзгодам. «Видно, созданы они друг для друга. Одна участь им дадена, ино в свое время скажется…» — осеняя себя крестным знамением, думала повитуха.

Глава II

Извилистая лента Камы прорезала вековую тайгу надвое: по одну сторону грудились тяжелые скалы, поросшие ельником; с другого берега к самой реке чередою сходили березы, осины да рябины, отражаясь в темной воде золотыми и красными уборами. В прозрачном воздухе носились едва видимые нити паутины — знак уходящего лета.

Из чащи вылетела сойка, вспорхнула на елку, повисшую над обрывом, и, подняв хохолок, застрекотала, сообщая лесным жителям последние вести. Но тотчас удивленно замолкла, заметив показавшиеся из-за поворота струги. Их разрисованные борта и высокие паруса, кривясь, отражались в камской воде. Сойка, стрекотнув возмущенно, улетела рассказывать новость всем, кто станет ее слушать.

Струги споро скользили по речной глади: попутный ветер вздувал паруса, гребцы дружно работали веслами. То великопермский наместник князь Иван Ковер спешил в Москву поздравить государя с рождением наследника да поднести подарки: соболей и куниц с управляемой им земли.

Время было тихое: казанцы присягнули Московскому государю в дружбе, ногайцы отошли подале, а сибирцы с вогуличами сидели смирно, — однако князь Ковер зорко оглядывал берега: не покажется ли чужой всадник или, того хуже, разбойник, вышедший караулить добычу да кликнуть свою ватагу? Не боялся врагов наместник: дружина у него добрая, — да опасался быть застигнутым врасплох. А ежели упредить неприятеля, гребцы тут же в лучников обратятся: и сам князь, и слуги его драться умеют, при надобности постоят за себя. Но пустынны камские берега, не видать на них никого, молчалив темный лес.

— Встречь ладья идет! — вдруг крикнул с носа вожатый, управлявший стругом.

Князь перегнулся через борт и далеко впереди увидел небольшое, тяжело груженное судно со спущенным парусом, которое тянула ватага бурлаков. Полошиться не стоит: ни татары, ни разбойники с бурлаками не ходят.

Вскоре наместничьи струги поравнялись с ладьей и, загородив дорогу, остановились. Бурлаки исподлобья неприветливо оглядывали встречных.

— Кто такие будете? Откуда путь держите и куда? — начал допрашивать их княжий тиун Федор Арефьев.

Из толпы показались мужички с наготовленными луками. Невысокий худой дядька выступил вперед.

— Ты, мил человек, спрос-то свой придержи, дай по ряду ответить. Усольские мы. Усолье Камское — слыхивал? Я Павлуша Большой да вот он, — дядька указал на стоявшего рядом детину, — Павлуша Меньшой. Везем хлеб для своей слободы с Вятской земли.

— Неужто в Усолье свой хлеб плохо родится? — спросил князь Иван. — Знать, пашете, сеете? Пашни-то у вас там немалые.

— Пашни немалые, то правда, да погода переменчива, а землица худая. Своего хлеба извечно не хватает… А ныне вовсе посохло все. Соль свезли — не идти ж назад впусте. Мы завсегда в Вятской земле хлеб берем, — пояснил словоохотливый Павлуша. Видя, что встречные настроены мирно, он приободрился и спросил в свой черед: — Я гляжу, вы не наместничьи ли будете?

— Так и есть, — подбоченился тиун, — государев наместник Перми Великой князь Иван Ковер к великому князю едет! — и поклонился в сторону хозяина.

В простой дорожной однорядке и суконной шапке князь не отличался от окружавших его слуг. Усольцы поспешно склонились.

— Дозволь, князь, слово молвить, — попросил Павлуша Большой, — когда еще свидимся…

— Говори, усолец, какая у тебя нужда?

— Да вот, государев наместник, в Усолье нашем ты ни разу не показался. Знать, далека дорога? Тиуна токо своего с дружиною посылаешь да от нас кормишься. А ежели они, посланные, неправду чинят именем твоим?

— Неправду чинят? Обидели тебя? — сурово оглядел наместник свою свиту.

— Почто меня? Всю слободу! Я ныне не стану считать — не ошибиться бы. Эвон Федор-то, что глотку драл, нас допрашивая… Я его сразу признал, он и был с отрядом, долги забрал да сверх долгов немало. Да еще приговаривал: наместник-де гневается — корму-де не додаем, сами, мол, жируем. А про то, чтоб кормиться вдвое, про то ить речи не было. Как скажешь, князь?

— Не было, — не все понимая, подтвердил Ковер. — Почто вдвое-то?

— Дык вот он, Федор, вдвое ныне, на Петров день, взял. Аль ты не ведал?

Наместник уперся взглядом в тиуна, опасливо прятавшегося за спинами товарищей.

— А почто ваш усольский староста не приехал ко мне, не пожалился на неправду?

— Поди-ка, доберись до тебя! Был староста наш в Покче, князь, да ты о ту пору охотился. Пождал он, пождал, да ни с чем воротился. Тоже ведь дело в Усолье стоит. Знать, еще поедет когда. Токо разве тебя, князь, споймаешь? Ныне вон — далече, чай, направился?..

— Не птаха, чтоб ловить, — недовольно проворчал наместник и, подумав, молвил: — Недосуг мне ныне… вот возвернусь с Москвы да прибуду к вам в Усолье, о ту пору сочтем корма. Чего лишку дали — в зачет на потом пойдет.

— Ино ладно, — поклонился усолец. — Прощай, князь, верю: не позабудешь обещание свое. Доброго тебе пути!

— И вам с береженьем домой добраться, — отозвался наместник. Он приказал гребцам браться за весла, и струги продолжили свой путь.

Ковер удалился в казёнку — небольшой покойник, обустроенный всем необходимым, — и призвал к себе тиуна.

Войдя, Федор, несмотря на сумрак казёнки, по лицу князя, догадался, что тот разгневан. Да не впервой тиуну гнев господский усмирять — не оробел, лишь взгляд опустил покаянно.

— Ну, Федор, сказывай, правду ли молвил усолец? — грозно осведомился Ковер.

Понимая, что отпираться без толку, тиун, нарочито понуря голову, кивнул и тут же горячо заговорил в свое оправдание:

— Не для себя старался! Об твоем, князь, здравии да добре пекся!

— Зачем ты двойной-то корм брал? Неужто нам для здравия одного, по старине, мало?

— Мало не мало, а более-то лучше! — понизив голос, Федор пояснил: — Я ту соль, что лишку у них взял, на соболей променял — на тех, коих ты, князь, государю в подарок везешь…

— Мне ты сказал, будто тех соболей с отроками пострелял, — перебил тиуна Ковер.

— Да разве ж столько настреляешь?! К тому ж летний соболь плохой — не то что государю в подношение, на полость санную едва сгодится. Я у инородцев на соль зимнего соболя наменял, у того мех густой да гладкий.

— Так ты что, Федор, меня за дурака держишь?!

— Ни-ни, Иван Андреич, прости ты меня, неразумного! Не хотел тебя заботою обременять.

— А ежели великий князь сведает про двойной-то корм? Он меня не помилует!.. Ты об том помыслил?

— Есть дело великому князю Московскому о далекой слободе пекщись! — презрительно фыркнул тиун. — Чай, у него городов да слобод несчетно. Землю сию он тебе, Иван Андреич, в кормление дал — ты и решаешь, сколь кормов положить.

— Дадена мне земля не только в кормление, но и в обережение, — заметил князь. — Это что ж будет, коли я сам обирать ее жителей стану? Не по-божески то! Не мною те корма положены: до меня наместники были, они с усольцами полюбовно порешили. Мне негоже уговора нарушать, — Ковер с сомнением покачал головой.

— А ты заново с усольцами пореши, Иван Андреич, — подался к нему тиун. — Чай, не обеднеют. Соль — она хорошо кормит… Поглядел бы ты, князь, на хоромы солевара Никиты Приходца! Ровно не в Усолье, а на Москве живет! И у других, я чай, добро припрятано, хотя избы и неказисты. Не обеднеют!..

— Не вводи ты меня, Федор, в соблазн! Уйди покуда… Ишь, как вывернулся!

Отправив тиуна и недолго поразмыслив в тишине казёнки, наместник вышел на воздух, ветер подхватил его черные с проседью кудри. Поправив шапку, Ковер позвал стоявшего спиной к нему слугу:

— Слышь-ка, Аверьян, а не остричь ли мне волоса? Чай, в Москву едем.

Весной наместник схоронил жену и, в знак траура, перестал брить голову, по обычаю московской знати. Слуга не ответил, задумчиво глядел в воду.

— Аверьян! Я, чай, тебе сказываю! — уже громче окликнул его наместник. — Обрить голову надобно, волоса уж вьются…

— Как пожелаешь, князь, — отозвался слуга, не оборачиваясь.

Не намеренно пренебрег он господским расположением: внезапная встреча со слободскими взбудоражила Аверьяна. Не признали его усольцы; видно, не просто было распознать среди княжьей свиты бывшего товарища. А он — он-то помнил Павлушу Меньшого. Было время — вместе песни пели…

* * *

Год миновал, как покинул Аверьян Усолье. В то утро он торопливо шагал по лесной дороге, не замечая ни опавших листьев и луж под ногами, ни холодного дождя, мелкой пылью сеявшего в лицо. Шел без цели — куда глаза глядят да дорога ведет. Ему было все едино… Нет у него корней на земле, не к кому приткнуться.

Мальчонкой подобрали его скоморохи в Новегороде во время черного мора. И кто были его отец с матерью, так и осталось неведомо. Природная смуглость выдавала в нем уроженца знойных стран: он мог оказаться и сыном купца, прибывшего издалека — Новгород торговал с полумиром, а мог быть и бродячих цыганских кровей — поди узнай!

Скоморохи нарекли сироту Аверьяном и увели с собой. Перебирались с места на место, людей на торгах да ярмарках потешали, на гуслях да дудках играли, получая свой кусок хлеба. Коли приспичит, могли скоморохи становиться и снотолкователями, и штукарями-фокусниками, и колдунами. Аверьян скоро обучился их ремеслу и о другой судьбе не помышлял.

Да пришла беда, откуда не ждали. Пленили его веселых товарищей: на деревню под Рязанью, где отдыхали скоморохи, налетел татарский отряд и захватил их вместе с жителями. Лишь Аверьяну удалось бежать: кинулся он в речку, нырнул поглубже и, насколько хватило дыхания, плыл, не высовываясь.

С тех пор один остался Аверьян, от скоморошьего ремесла отошел: несподручно одному народ веселить. В скитаниях он многому научился: и железо ковать, и сапоги тачать, и мед ставить, и рыбу ловить. На Двине жемчуг добывал, в Устюге храм рубил. Сметлив да понятлив в работе оказался, на лету все схватывал. Везде Аверьяна привечали добрые люди; не раз хозяева предлагали ему остаться, сулили дело передать, а дочери их тайком вздыхали о чернооком молодце. Но привычка к бродячей жизни брала свое, и Аверьян, простившись, шел дальше.

Так добрался он до Усолья, и тут его зацепило, впервые захотелось остановиться… Верил, что судьбу свою встретил: ровно душу обожгла Ульяна. Да Никита со своим богатством дорогу перешел… «Эх, Ульяна! Осталась ты стрелою в сердце — больно, колотно, а не вынешь… Жизни нет без тебя! Увидимся ли когда? Знать, не доведется…» Ком в горле вздохнуть не дает, слезы глаза застят. Отчего ж он такой неприкаянный? Видно, брести ему неведомо куда до самой смертушки…

За невеселыми думами Аверьян не сразу расслышал конский топот и ржанье. Опомнился, когда всадник дорогу загородил и вскричал неприветливо:

— А ну, стой! Али убогой?

Аверьян остановился. Увидел на дороге рыдван, за ним множество телег в окружении верховых.

— Эй ты, ответ держи, кто таков? — допрашивал окликнувший его, косясь на рыдван. — Почто шапку не ломаешь?!

Аверьян медленно стянул шапку, исподлобья оглядел подступивших всадников — в добротных кафтанах, на сытых лошадях — и проговорил нехотя:

— Вольный человек я…

— Вольный?! По всему видать, князь, разбойник, не иначе, — обратился всадник к тому, кто сидел в рыдване. — Давеча ить также шел один. Микита Онисимов вперед ускакал, токо с ним поравнялся, а тот ка-а-ак засвищет! А из лесу их высыпало — ровно гороху. Микиту начисто обобрали да побили. Кабы мы не подоспели, и с жизнью бы простился. Лежит теперь на возу, на коня сесть не может… Микита!

— А-а?.. — отозвался с воза потерпевший.

— Лежишь?

— Лежу…

В окошке рыдвана показалась рука в перстнях, и властный голос невидимого седока приказал:

— С собою возьмем, там разберемся. Да глядите, чтоб не убег.

Всадник кивнул Аверьяну:

— Полезай на козлы, опосля разберемся, какой ты вольный человек.

Аверьян, как на козлы садился, суму свою заплечную обронил. Поднять бы, да где! Возничий лошадей стегнул — и поехали.

Так Аверьян попал в свиту государева наместника, ехавшего со своею челядью в Пермь Великую. Жил с тех пор при его дворе, был молчалив да обстоятелен. Кто знавал его ранее, ни за что не угадал бы в этом угрюмом человеке веселого бесшабашного удальца, каким когда-то был Аверьян.

Не раз поражал он князя своим умом: смолчит, когда следует, а когда понадобится, совет дельный подаст. Знать, всякое на свете повидал мужик, о многом суждение имеет. Никто и не заметил, как стал он незаменимым спутником князя, его надежной опорой. Доброе отношение Аверьян умел ценить, и не было у наместника слуги преданнее да вернее его.

И беспечально жилось бы Аверьяну, если бы не донимал его попреками да укорами княжий тиун. Крепко невзлюбил Федор безродного пришельца, возымевшего немалое влияние на Ковра. Он старался очернить Аверьяна в глазах князя, возводя напраслину. Наместник наговорам не верил и отмахивался от надоедливого Федора, когда тот шепотком сообщал очередную выдумку. Аверьяну, случалось, становились известны тиуновы сплетни, и в ответ он незлобиво огрызался, но до открытого столкновения покуда не доходило.

Перед поездкой долго раздумывал князь Иван, кого из них взять с собою в Москву. Федор — хитрый, расторопный, что понадобится, из-под земли достанет. Аверьян — спокойный, толковый, при нужде совет дельный подаст. По всему выходило: и того и другого надо брать. Обоих князь и взял да что проку-то?! Вот сейчас, когда открылась корысть Федора, наместник не может ни слова вытянуть из Аверьяна, не то что дельный совет получить. Вот и надейся на них! Какие такие думы одолевают его слугу верного? Ни разу не открылся Аверьян, все в себе таил, да князь и не выспрашивал: не было ему дела до чужих забот, если они не во вред ему направлены. А в преданности слуги наместник не сомневался. Так что пускай себе таится до времени.

Широка река, долог путь по ней. На четвертый день путешествия наместник, оглядев берега, обеспокоился и приказал призвать к себе Федора с Аверьяном да вожатого Митяя. Поспешившим на зов слугам указал на берег:

— Зрите. Чего видите?

Федор прищурился:

— Деревня не русская, избы не наши.

К воде спускались две женщины.

— Бабы, вишь, в нарядах татарских. Знать, Казань близка?

— Казань-то далече будет, — молвил вожатый, — а земля уж татарская. Сторожиться надобно.

— Чего ж ты молчал-то? — возмутился наместник. — Упредил бы загодя.

— Да я… — начал было оправдываться Митяй.

— Ладно, ступай, — отпустил его Ковер и велел слугам: — Перебирайтесь-ка на другие суда. Аверьян, ты с Митяем первый пойдешь. Я — за вами. Федор, ты — назади. Велите дружине настороже быть: луки наготове держать, щитами укрыться.

— Так ведь поклялись казанцы-то государю нашему. Авось не нападут? — с тоскливой надеждой проговорил Федор.

Аверьян молча осматривал берег. Чужую деревню миновали спокойно, никто в ней не всполошился. Поглядели ее жители с любопытством на невиданные струги, да и вернулись к своим делам. Может, прав тиун и незачем сторожиться?

— Что ты молвишь, Аверьян? — обратился к нему наместник.

— Я, князь, так думаю: клятва клятвою, да шибко легкая добыча наши суденышки. Надо бы наготове быть.

— Ну, вот и ступайте на другие струги, под свое начало их возьмите, — велел Ковер.

Подали стругам знак сблизиться. Федор зло покосился вслед Аверьяну, легко перескочившему через два борта. Сам он кое-как перелез на свой струг, страшась да покрикивая на дружинников, чтоб ровнее держали. На дрожащих ногах еле дошел до скамьи, сел, отирая пот.

— Луки достаньте, наготовьте, — прохрипел, откашлявшись, и с завистью поглядел, как гордо стоит Аверьян, отдавая приказания, на переднем судне.

Струги разошлись и вскоре ощетинились луками, укрылись щитами-заслонами. В надежде безопасно миновать враждебную землю дружинники гребли сильнее. «Даст Бог, пронесет…» — мыслил каждый. Да не тут-то было…

В следующем, уже большом, селении татары заранее приметили их и близко подплыли на своих лодках, крича что-то по-своему, взмахивая руками. Князь Ковер с замиранием в душе велел хода не замедлять.

— Не останавливаться! — передали его приказ на другие струги.

— Гляди-ка! — Митяй встревоженно дернул Аверьяна за рукав. Тот присмотрелся: впереди на реке грудилось что-то темное — издалека не разобрать.

— Чего-то неладное татары замыслили? Ближе подойдем — видно будет.

— Чего видно-то будет? — Митяй отчаянно замотал головой. — То ж вражины загородь готовят, лодки кучно ставят! Нас остановить хотят!..

Аверьян оглянулся на струг наместника. Эх, нет времени — не успеть приказа спросить. Знать, самому надо решать… Да была не была!

— Хода не сбавлять! — приказал он гребцам.

— Разобьемся! Врежемся! — завопили они в ответ, невольно замедляясь.

В парус подул боковой ветер, струг поворотило к берегу.

— Не сбавлять, я велел! — заорал Аверьян, гневно сдвинув брови. — Стрелю первого, кто оробеет! — он кинулся опустить парус. — А ну греби шибче! Еще! Еще! Веселее!

Судно выровнялось и уже почти летело по водной глади: татарская загородь быстро приближалась. Гребцы в ужасе замолкли, работали веслами, посылая молитвы Господу и прощаясь с белым светом. Наместник следил за передним стругом, затаив дыхание и прижав руку к груди.

— Не выбраться им, враз в татар влетят, — произнес кто-то за спиной князя.

— Выберутся. Аверьян ведает, что делает, — не оборачиваясь, ответил Ковер. Но сам почти не верил в удачу. Крестясь, он шептал: — Помоги им, Господи… Заступись, Божья Матерь…

— Глядите! Глядите! — ликующе закричали вдруг дружинники. — Татары спешно расходятся!

— А-а! Страшатся, что в них врежутся!

— Тоже небось жить охота!

— Думали испугать нас! Ан нет!

Наместник и сам увидел, что река впереди освободилась, и велел немедленно следовать за Аверьяновым стругом. Так все три судна на полном ходу проскочили враждебное селение.

Скоро из Камы струги наместника повернули в Волгу. Против течения суда шли тяжело — захоти татары остановить их, туго бы пришлось дружине Ковра. Но татары, хоть и не раз близко подплывали, зазывали остановиться и порою грозились, стругов не тронули. Проскочили, слава Господу Богу, Казанское царство. Устали шибко, еле на ногах держались. Но лишь когда показалась на берегу русская деревня, князь велел становиться на отдых. Повеселели лица, и трудности пути, по миновании их, вспоминались уже радостно. Все балагурили, смеялись.

Наместник, сойдя на берег, схватил Аверьяна в охапку, расцеловал.

— Спасибо тебе, друже, вывел струг скрозь татар, не убоялся! Ай, молодец! За бесстрашие твое жалую тебя кафтаном аксамитовым: прибудем на Москву — возьмешь в укладке.

Ковер довольно оглядел обступившую его дружину:

— Славно потрудились, молодцы! А теперича спи-отдыхай, крещены души! Назавтра путь продолжим, далее-то, я чай, полегче станет…

Расположились на ночлег. Развели костры, сварили кашу с убоинкой, раздобытой в деревне, молочка попили — хорошо! Скоро стихли птицы, лес, подступавший к реке, наполнился ночными шорохами. Легко плескалась вода о крутые бока стругов, плясали на них огненные блики от недалеких костров.

Федор, весь вечер косо глядевший на Аверьяна, как стемнело, посунулся к нему и с ненавистью выдохнул, шипя в самое ухо:

— Ликуешь, голь перекатная?.. Начальником замыслил стать, всех обойти? Не выйдет! Как был безродным, таковым и останешься!..

Аверьян, отпрянув от него, яростно сверкнул глазами и сказал, едва сдерживаясь, вполголоса:

— Уж не ты ль помешаешь? Злостью-то чрез край полон… Гляди не захлебнись!

— У-у!.. — Федор занес было кулак, да Аверьян ловко перехватил его руку, пригнул к земле.

— Ты на меня не замахивайся, друже: не ровен час, мимо пролетит да к тебе возвернется!

— Пугаешь? Меня пугаешь?.. — брызгая слюной, шипел Федор, пытаясь высвободиться и выпрямиться. — Не жить нам двоим возле князя! Споймаю я тя на чем ни-то… Шкуру спущу! — он вырвал руку, зло плюнул под ноги сопернику и подался на струг, где в казёнке почивал наместник.

Аверьян с усмешкой поглядел ему вслед, беспечно махнул рукой и, устроившись у догорающего костра, стал глядеть на звезды. Сверкают, будто очи Ульяны… А месяц висит — впрямь ладошка девичья, того и гляди, коснется ласково. То ли явь, то ли сон?..

Наутро пробудились чуть свет — и снова в путь. После, как по Оке пошли, еще дважды причаливали, ночевали в Нижнем Новгороде да в Рязани. На своей земле оно покойнее…

Чем ближе становилась столица, тем чаще встречались по берегам большие селения, река кишела судами — стругами, ладьями и насадами с торговыми да служилыми людьми. То и дело приходилось медлить: то знакомца князь встречал, то приятеля; бывало, и служилые останавливали, спрос чинили, кто, куда и откуда. Насилу добрались путешественники до столицы и под вечер на исходе седмицы увидали наконец Москву.

Перед Ковром с его дружиною величественно простирался необозримый город. Ярко выделялись белизной стены Кремля с резными башнями, редкие каменные дома были окружены темной ватагой бревенчатых изб, по-осеннему желтели сады, и всюду, куда ни глянь, во множестве высились церковные купола.

— Прибыли, крещены души! — князь широко осенил себя крестным знамением. — Вот она — Москва!

Пока миновали слободки, причаливали да препирались с мытниками, пришедшими поглядеть груз, стемнело. Уже ночью, преодолевая рогатки, перегораживавшие улицы от лихих людей, объясняясь со сторожами, небольшим отрядом добрались до княжьего двора. Князь Ковер, как и другие наместники, имел в Москве свою усадьбу: отправляясь на далекую службу, государевы люди на время оставляли в столице свои дома, чтобы вернуться в них, когда служба подойдет к концу. Кто-то не брал к месту службы семью и домочадцев, кто-то оставлял охранять владения холопов верных. Князя Ивана в его доме никто не ждал: долго бились у ворот, подняли немалый грохот. Цепной пес во дворе надрывался бешеным лаем, ему вторили собаки из всех углов, и — будто ни единой живой души. Наконец, приоткрыв ворота, показался заспанный детина со смоляным факелом. Вглядываясь в пришельцев, заорал:

— Чего надобно?! Кто такие?! Вот я щас кобеля спущу!

— Я те спущу! — двинулся на него Федор. — Ты, холоп, почто не отпираешь? Хозяин пред тобою! Вовсе тута одичали…

— Охти мне! — выронив светоч, повалился детина в ноги прибывшим.

Вскоре немногочисленная дворня бегала по дому, натыкаясь друг на друга, суетливо готовила господские покои, нагревала мыльню да собирала позднюю трапезу Приехавшие с князем слуги разошлись по своим клетушкам, покинутым ими более года назад. Иные спросились было проведать родню, жившую неподалеку, да Ковер запретил:

— Утра дождитесь. После решу…

Аверьян, позабытый в суете, при свете смолья осматривал дом: прирубы, теремки, дельные избы, крылечки да тесовые переходы придавали ему внушительный вид. Всюду двери, двери… Тяжелые, из дубовых плах в руку толщиной, с коваными петлями, невесть куда ведут. «Не заблудиться бы», — подумал опасливо Аверьян, зайдя в темный закуток. Нащупал кольцо одной из дверей, дернул, просунул голову в раскрывшийся неширокий проем: никого — и вошел в горницу.

В красном углу виднелись образа с мерцающей лампадой, свет ее отблескивал от гладких боков серебряной да оловянной посуды на полках шкафа-поставца. Вдоль стен тянулись лавки с резной опушкой, крытые расшитыми полавочниками. Окна — образчатые, из слюдяных плашек в свинцовых репьях — снаружи прикрыты крепкими ставнями. «Побогаче, нежели в Перми Великой», — заключил Аверьян. Он прислушался: беготня дворни утихла, дом погрузился в сон. Пожалуй, надо и ему устроиться на ночлег, да не тут же, в горнице! Надобно уголок какой ни-то отыскать, чай, немало их в хоромах княжьих. Только вознамерился выйти, как наткнулся на неслышно явившегося холопа, того самого детину, который открывал им ворота.

— Ты, что ль, Аверьян? — осведомился тот и, не дожидаясь ответа, пошагал прочь, бросив на ходу: — Ступай за мною.

Вышли на крыльцо. Холоп вывернул из кованого держака факел, спустился по ступеням, молча прошел вдоль бревенчатой стены и остановился у низкой двери. Откинув подпиравший ее кол, детина кивнул головой:

— Влазь…

Аверьян шагнул в темноту, пахнувшую сыростью и гнилью. Следом втиснулся холоп, осветил смоляным светочем каморку: две лавки вдоль стен да икона в углу — и весь наряд. Меж бревен такой же кованый, как везде, светец. Провожатый, пошарив под лавкой, вставил в него лучину и запалил ее. Подлил из стоявшего на лавке жбана воду в корытце под светцом, чтобы нечаянный уголек не наделал пожару, скучливо посмотрел по сторонам, снял паутину в углу. Пробурчал в бороду:

— Харчиться станешь в поварне, покуда князь чего иного не прикажет. Колода с водою на дворе. Мимо кобеля не ходи: враз портки порвет, он у нас злой…

— Тебя как звать-то, ворчун? — приветливо спросил Аверьян.

— Петрухой кличут, — безучастно сообщил холоп, выходя.

Оставшись один, Аверьян достал из-за пазухи краюху хлеба, пожевал ее, глотнул воды из жбана, после скинул сапоги и растянулся на лавке, задумчиво глядя на огонек лучины, пока она не сгорела. В темноте он вздохнул и, сомкнув веки, привычно мысленно вызвал милый образ Ульяны. С тем и уснул.

Еще затемно наместник приказал разбудить слуг, велел им помыться, сменить исподнее да обрядиться по-праздничному. Из кладовой-повалуши принесли лучшее платье, надеваемое редко, по самым знатным случаям. Ныне как раз такой случай: князь Ковер собирался к государю, и слуги должны господину соответствовать. Оглаживаясь да прихорашиваясь, они долго примеряли ворох рубах с вышитыми воротами, камчатные кафтаны с богатыми кушаками, шапки с куньей опушкой. Аверьяну поднесли пожалованный наместником лазоревый кафтан из мягкого аксамита. Впервые оделся он столь богато, невольно хотелось выпятить грудь да подбочениться.

Наместник залюбовался слугами:

— Соколы! То и мне в честь — вас, эдаких молодцов, подле себя иметь.

Сам Ковер был одет с подобающей случаю пышностью: поверх рубахи, ворот и края которой были расшиты золотом и шелками и унизаны жемчугом, тонкий суконный кафтан; на кафтан накинута ферязь с длинными, суженными к запястью рукавами, с золотыми пуговицами-кляпышами; а поверх ферязи шуба до земли багряно-желтого зорбафу, парчи тяжелой, иноземной, на собольих пупках; из-под шубы выглядывали сапоги — красные, сафьянные, с длинными острыми носками, на высоких каблуках с железными подковками. На обритую голову князя, на круглую шапочку-тафью, скрыв ее, водрузили бархатную мурмолку, собольи отвороты ее спереди пристегнули огромными жемчужными пуговицами.

Князь осмотрел себя в зеркале, довольно хмыкнул. «Как же он на коня-то взлезет?» — с сочувствием подумал Аверьян, принимая завернутых в парчовую пелену соболей. Такой же тюк получил Федор, ревниво косясь на соперника, ставшего неотразимым в богатом платье: и тут обошел его Аверьян! На самом тиуне, неказистом от роду, и лучшие одежи сидели как на медведице сарафан.

— Пора! — князь Иван легко сбежал с крыльца и, к удивлению Аверьяна, ловко взобрался в седло. — С Богом!

Поначалу отправились в ближайшую церковь, отстояли обедню, от души возблагодарив создателя за бережение в пути, и поехали во дворец.

Лошадей оставили далеко у Кремля и пешими, по обычаю, вошли на государев двор через Гербовые ворота с башнею; на вершине той башни красовался герб, знак государства Московского — двуглавый орел, а на стенах — знаки земель, Москве подданных. Аверьян с любопытством огляделся: вот оно как в Кремле-то! Разновеликие и многоцветные дома теснились друг подле друга. Пестроту добавляли несходные крыши — двускатные, епанечные — четырехсторонние, шатровые, бочки с гребнями, маковицы, башенки — и множество резных украшений.

В государевом дворе и на лестницах толпились люди, кто с челобитными, кто с подарками княжичу. Все пришло в движение, когда разнесся слух, что великий князь с княгиней на крыльцо не выйдут, в палате принимать станут: воздух, мол, ныне сырой, боятся наследника застудить. Поколыхавшись недолго, все терпеливо стали ждать своего часа.

Дождавшись своей очереди, Иван Ковер шагнул в Приемную палату. Князь гордо выступал впереди, за ним слуги, Федор с Аверьяном, несли на вытянутых руках огромные тюки прикрытых парчою соболей. Аверьян косил глазом по сторонам: думные бояре с дворянами стояли кто в шубах, кто в нарядах попроще, иные так беднее его, Аверьяна, одеты. Знать, князь Ковер по московским-то меркам не из последних, коли своих слуг лучше людей родовитых вырядил.

Посреди палаты, на возвышении в несколько ступеней, на изукрашенном престоле, государь, с лицом, ровно у отрока юного, голым. Слыхал Аверьян, будто князь великий обрился, да не верил тому, а ныне сам увидал и поразился: никогда еще зрелый муж на Руси не отваживался лик оголить. Ну, на то он и государь, чтобы самому себе дозволять.

Подле супруга, малость пониже его, сидела великая княгиня — светла, как день! Ожерелье из золота, с каменьями самоцветными да жемчугами, охватив белую шею, тяжело легло на плечи. Озабочена чем-то государыня: брови хмурит. Сбоку замерли неподвижно боярыни с высокородным младенцем, его Аверьян не разглядел: мал шибко да в полотно по самый нос-пуговку завернут.

Великий князь ласково встретил своего наместника, милостиво принял подарки, велел подать ему соболя, подул, потрепал шкурку — хорош! Осведомился, как бытие в Перми, не тревожат ли сибирцы с ногайцами, нет ли в чем нужды. Вызнал, какой дорогой ехали, как мимо Казани шли, не учинили ли тамошние татары какой обиды, верны ли своей клятве. Князь Ковер обстоятельно, с поклонами, отвечал.

Государыня, в свой черед, любопытствовала: правда ли, будто белки в Пермской земле из туч валятся, а серебро само под ногами вырастает? А ночью, не врут ли, светло ровно днем? Долго беседовали великий князь и княгиня с Великопермским наместником, наконец отпустили его, велев назавтра явиться к обеду.

Донельзя довольный, князь Иван отбыл с государева двора. Усевшись на коня, он велел Федору заняться продажей товаров, оставшихся под охраной на стругах. Отправляясь в Москву, не забыл князь и своей выгоды — благо не имели права мытники досматривать государева наместника, — помимо подарков великому князю он тайно привез мягкую рухлядь: меха таежных зверей, лосиные кожи да рыбий зуб, сложным меновым путем попавший в Пермь Великую с Белого моря. Предстояло без лишнего шума найти покупателя, и уж в этом промысле не было Федору равных.

Отправив тиуна со слугами по торговым делам, наместник в сопровождении одного Аверьяна поехал к своему зятю, князю Михаилу Васильевичу Лыкову, благо дом его, окруженный садом, стоял недалеко от Кремля.

— Братец! Братец приехал! — сбежала с крыльца супруга Лыкова, княгиня Настасья, в простом домашнем опашне, в белом, низанном жемчугом убрусе, прикрывавшем волосы. С радостью бросилась на шею князю. — Здоров ли, братец? Легка ли дорога? Навовсе воротился аль на время? — и, не давая Ивану Андреевичу слово молвить, сообщила о своем супруге: — А Михайло Васильич мой чего-то загостился у басурман. Слыхал, поди, братец? Государь его с посольством в Крым отправил. А у государя — знаешь ли? — сын родился, так вся Москва праздновала!.. Ну входи-входи… Попотчую тебя. Ты мне про свое житье сказывать станешь, вечерок и скоротаем…

Мельком глянув на Аверьяна, Настасья Андреевна велела сенным девушкам накормить княжьего слугу и увела брата в дом. Девушки перешептывались, с любопытством рассматривая пригожего незнакомца. Едва только госпожа скрылась из виду, они бросились исполнять ее приказание, наперебой зазывая Аверьяна в поварню. Пока он ел, девицы теснились в дверях да хихикали. Неспешно жуя, гость равнодушно посматривал на них: ни одна вровень с его Ульяною не станет, хоть и одеты побогаче. Девиц кто-то позвал, и они с веселым гомоном убежали.

Насытившись, Аверьян вышел во двор, скучливо зевнул, подставил лицо неяркому солнышку, зажмурился и, забывшись, потерял счет времени. Он не услышал, как с крыльца спустились князь Ковер с сестрою, и лишь громкое: «Экой молодец!» — заставило Аверьяна очнуться. Открыл глаза и, увидев совсем близко перед собой лицо княгини, отпрянул: и прежде, когда хаживал со скоморохами, он никак не мог привыкнуть к обычаю знатных московских красавиц без меры белиться, румяниться да сурьмить брови. Чтобы скрыть смятение от испуга, Аверьян низко поклонился.

— Экой молодец! — восхищенно повторила княгиня. — Черноокой, чернобровой! Не из татар ли?

— Что ты, Настасья! — возразил наместник. — Русский он, православный, Аверьяном звать. Мне незаменимый помощник, слуга верный.

— Так у русских, почитай, кровь вполовину татарская — быстрая да горячая, — стояла на своем Настасья.

Говоря с князем, она пристально разглядывала его слугу. Аверьяну стало не по себе от откровенно призывного взгляда васильковых глаз.

— Ну-ну, горячая… — не желая спорить с сестрой, примирительно молвил Ковер.

— Ты, братец, давеча толковал о подарках, кои для меня да мужа моего привез. Сказывал, будто недосуг тебе вручить их?..

— Верно, Настасья, меха собольи привез тебе дивные, да не ведаю, когда снова к вам выберусь. Назавтра обедаю у государя… После по службе к дьякам надобно да на торгу поглядеть мелочь всякую… Пожди малость, освобожусь… Чай, не к спеху соболя-то.

Аверьян подвел князю коня, придержал стремя. Отяжелевший от обильного угощения Ковер кое-как водрузился в седло.

— Ну, сестрица, прощай покуда…

— Ох, братец, так уж мне хочется поглядеть на подарки твои — мочи нету! Ну хоть глазком единым!.. — не отступала княгиня.

— Сказано: недосуг мне. Погоди…

— Чего годить-то? Ты, Ваня, слугу отправь, вот хоть его, — Настасья деланно безразлично кивнула в сторону Аверьяна. — Он и привезет. Чай, мимо не проедет?

— И то верно! — обрадовался князь. — Самому-то мне не подумалось. Аверьян — слуга честный, не уворует. Завтра и пришлю.

— Завтра… — эхом отозвалась княгиня.

* * *

Назавтра Аверьян с нехорошим предчувствием отправился выполнять волю князя: повез его сестре обещанные подарки. Поджидавший посланного слугу дворовый сообщил, что княгиня в саду и велела, как прибудут от Ковра, тотчас проводить к ней.

Следуя за дворовым в сад, Аверьян удивился: неужто такие заросли могут быть посереди Москвы? Чаща, да и только! Его проводник шел одному ему ведомой тропинкой. Боясь отстать, Аверьян прибавил шаг и неожиданно выскочил на полянку, где под яблонями с висевшими на них румяными плодами стояли качели.

На доске, спиной к нему, склонив голову, сидела княгиня. Девушки, которых Аверьян уже видел намедни, легонько ее раскачивали. Дворовый поклонился хозяйке, указал на остановившегося в отдалении наместничьего слугу. Настасья живо обернулась, приказала оставить их одних и, как только все исчезли, поманила Аверьяна к себе.

— Подойди, молодец, не робей, — ласково позвала она. — Покажи, что принес. Правду ли молвил братец, будто меха дивные?

Аверьян опустил на землю сверток, что был у него в руках, развязал его и расправил на полотнище соболиные шкурки. Настасья восхищенно замерла, выдохнув:

— Не соврал братец… — погладив мех рукой, поднесла шкурку к щеке, потерлась и зажмурилась счастливо, — и впрямь дивные!

Аверьян, отведя глаза, проговорил:

— Такие же князь государю в подарок снес.

— Государю? — засмеялась княгиня. — А и то, чем мы хуже государей?! — и, накинув на шею Аверьяна соболя, легко потянула к себе.

По спине Аверьяна пробежал холодок: близко-близко лицо княгини, ныне не накрашенное, да пуще прежнего алое. Обожгло жарким дыханием.

— Чем мы хуже?.. — отринулась от него Настасья и приказала: — Качай меня, молодец! Пуще!.. Пуще!.. Нет, постой… не желаю качаться… голова кругом… — она взяла Аверьяна за руку, заглянула ему в глаза. — Омут бездонный, омут черный… Манит утопиться в нем… Руки… сильные… горячие… Небось охватишь — не устоять пред тобою?.. А уста твои… сочные… сладкие…

Аверьян, забывший женскую ласку за год воздержания, не смог — и не хотел — противиться княгине. Плохо соображая, он повалил ее на мягкую траву, в опавшие листья, и уже не помнил себя…

— А волосы твои травою пахнут, горькой травою — полынью… — услышал Аверьян откуда-то издалека.

Настасья гладила его по голове, задумчиво накручивая на палец смоляные кудри. Он лежал, блаженно улыбаясь, глядя на облака, величаво плывущие в высоком небе, и не мог понять, на каком он свете да и наяву ли все произошло.

— Не уезжай с братом, останься, — попросила княгиня, — я с ним сговорюсь… Мужу моему служить станешь. Не уезжай, люб ты мне… Ох, как люб!.. Только глянула на тебя, а уже полюбила…

Ничего не сказал на такие слова изумленный Аверьян, поклонился молча да поспешно ушел. Вот Москва! Как здесь все скоро-то! Два дня, как приехал, а уж и государя повидал, и с княгинею слюбился. Ох, узнает князь Иван — не сносить головы! Но хороша княгиня! Хороша! Есть за что муку потерпеть…

Задумавшись, Аверьян ослабил повод и вольно пустил коня. Копыта мерно постукивали по деревянной мостовой — стесанным сверху, уложенным рядами бревнам — и не мешали предаваться мечтаниям. Но вот конь свернул на оживленную улицу, и замелькало, зарябило перед глазами. Где уж тут думать! Аверьяну не впервые бывать в Москве, захаживал в стольный град и прежде, со скоморохами. И каждый раз его поражали величина города — за день не объедешь — и множество людей. Конные да пешие снуют туда-сюда, и у каждого свое дело. Как они не устают в толчее этакой?

Улица влилась в торговую площадь. Аверьян, спешившись, повел коня в поводу. Сколько тут лавок: были б деньги — все можно купить! Нескончаемо тянулся ряд с красным товаром, где торговцы, ловко выставляя локти, отмеряли ими заморские ткани: аксамит да изорбаф персидские, сукно аглицкое… Рядом крашенинный да суконный ряды — для тех, кто попроще. За ними шли сапожный, шапочный, свечной, коробейный, житный, мучной, соляной и еще множество — сколь охватывал взор — рядов да полков. В Охотном торговали добычей и живностью, тут же стояли мясные скамьи, меж которыми носились голодные собаки, привлекаемые запахом крови и тухлятины.

Гвалт стоял невообразимый: кудахтали куры, визжали поросята, торговцы, перекрикивая друг друга, зазывали покупателей. Они божились, показывали товар лицом и запрашивали чуть ли не в десятеро больше. Громко споря, покупатели и продавцы в конце концов сходились в цене. Ремесленники — серебряники, медники, горшечники, скорняки — тоже имели свои ряды и предлагали каждый свой товар.

В пряничном, калачном да харчевом рядах толпились нищие в рванье, выпрашивали подаяние. По всей площади сновали торговцы квасом, разносили калачи и пироги лоточники. От сытного духа почуяв голод, Аверьян купил горячий калач и тут же съел его с квасом.

На небольшой площадке, где земля была сплошь покрыта слоем волос, цирюльники, водружая на голову желающего остричься горшок, ловко проходились ножницами по его краю — готово! Дольше возились с теми, кто хотел обриться налысо, но бороду берег — никто не желал следовать примеру государя и лишиться этого украшения настоящего мужчины.

Неподалеку от цирюльни потертый дьячок составлял челобитье вдове в белой кике на голове, промокавшей глаза концом убруса. Вдова то и дело шумно сморкалась, прижимая к пышной груди узелок с платой дьячку за работу.

Послышались близкие удары бубна, заиграла свирель: среди толпы лихо завыплясывали скоморохи, запели срамные частушки, в которых только припев был приличным. Окружавший народ хохотал и радостно подхватывал строчку припева:

— Эх, бей трепака! Не жалей каблука!

И такой теплотой повеяло на Аверьяна, словно в прошлое воротился. Оттаяла душа, захотелось самому вот этак-то в пляс пуститься… Эх, хорошо! Довольный, он отправился далее и выбрался к торговой бане. Решив попариться, чтобы ощутить всю полноту жизни, примотал повод к коновязи, дал малому, стоявшему рядом, полушку, чтобы покараулил жеребца, и вошел в душную полутьму.

Народу в бане было немного. Банщик начал было объяснять Аверьяну, что дрова сырые, плохо горят, посему еще свежо, а вот через часок баня прогреется и тогда… Аверьян отмахнулся от него, разделся и, не слушая дальнейших оправданий, заскочил в пустую парную. Почуял прохладу и поежился: да, парок-то слабоват… Взял ковшик, поплескал на враз зашипевшую каменку, забрался на измазанный сажей полок и растянулся в клубах пара, блаженно вдыхая горячий влажный дух и ожидая, когда проберет.

Незаметно для себя он задремал и поначалу не обратил внимания на проскользнувших в парную двух мужиков. Пробудился от шепота и поневоле прислушался.

— Сколь взяли?

— Да, почитай, все…

— Всю казну?

— Ну… сколь в подголовнике у казначея лежало, все в мешок и ссыпали.

— А с казначеем-то чего да с подьячими?

— Того… Всех порешили… Один убежать замыслил, да раны у его тяжелые — кровища так и хлестала… Недалече убег.

— Знать, все чисто?

— Ну-у…

— Чего — ну? Казну-то схоронили?

— Не… не успели… Тот, что побег, орал шибко, стражников разбудил. Оне за нами увязались.

— Это чего ж, от самого Нижнего?

— Ну… оттоле.

— Та-ак… И где ж она, казна?

— Тута…

— Ты чего, дурень, песье семя! Грабленое сюда, в баню, притащил?! Никак, и стражников за собою привел?!

— Тс-с! Ну… ты сам наставлял: как, мол, дело сладите… живо, мол, ко мне… в бане, мол, сыщете. Ну я и…

— Где она, казна? Ты ж голый весь…

— Там… под лавкою в мешке, я сверху свое барахлишко ветшалое кинул… Никто не позарится. Стражники, вишь, нас до самой Москвы пасли, они-то лошадей меняли — едва не нагнали, а тута, на торгу, нас и потеряли… И щас небось меж рядов ищут…

— А коли сюда нагрянут?..

— Не-е, в баню не пойдут, не смекнут… Я подбавлю парку? Чего-то знобит.

— Подбавь… А ежели смекнут, чего тогда? Банщик, поди, тя с мешком-то видал — донесет, покажет.

— А я отопруся: не мой, мол, мешок, чего в нем, не ведаю… Казна-то, слышь, богатая! Поглядим?

— Ну-ну, уймись, не егози! Мыться, что ль, пошли. Не ровен час, нагрянут-таки стражники, а мы грязные сидим. Заподозрят чего…

Аверьян лежал ни жив ни мертв, боясь пошевелиться и задыхаясь от жгучего пара. Едва разбойники вышли, он сполз с полка, отдышался, малость погодя приоткрыл дверь парной и осторожно выскользнул в мыльню. Подозрительно оглядев голых мужиков — кто из них шептался в парной? — решил, что те двое уже ушли, и, наскоро обмывшись, поторопился на воздух.

В банных сенях, одеваясь, Аверьян нечаянно смахнул на пол чужое тряпье. Нагнулся поднять и обнаружил под лавкой увесистый на вид мешок. Схватил его, не долго думая, и выскочил из бани. Зажав находку под мышкой, трясущимися руками отвязал коня и спешно поскакал на княжий двор, сбиваясь второпях с пути, больше угадывая его чутьем, чем точно зная, куда ехать. Всю дорогу ему казалось, что встречные мало не пальцами указывают на него, а следом кто-то гонится и вот-вот настигнет. Лишь когда добрался до Ковровского двора, въехал в него и затворил за собою тяжелые ворота, он перевел дух…

Сидевший на цепи кобель тревожно взлаял. Аверьян, не сторонясь его, прошел мимо в свою клетушку, сунул было мешок под лавку, в самый темный угол. Но тут его разобрало сомнение: а не стащил ли он пожитки какого-нибудь безобидного мужичка? То-то небось ищет, убивается бедолага. Чтобы разрешить сомнения, Аверьян вытащил мешок к свету единственного, шириной в венец, окошка, осторожно распутал веревку, заглянул внутрь и затаил дыхание: мешок был доверху наполнен серебряными денежками. Аверьян быстро закрутил мешковину, снова закинул добычу под лавку, сел и призадумался.

Сердце гулко билось, голова кружилась… Не слишком ли много в один день на него навалилось? И чего с сокровищем-то делать? Прибыль нежданная-негаданная!.. Бес дернул его стащить мешок, бес теперь и нашептывал: «Возьми казну, беги в Усолье за Ульяною, а там — куда глаза глядят. С этаким богатством нигде не пропадешь». Аверьян нагнулся, погладил мешок. Может, и впрямь бежать? Так вот разом судьбу поворотить, князем зажить?

— Тьфу ты! Лезет в голову чертовщина всякая! — Аверьян в сердцах пнул мешок. Тот глухо звякнул в ответ.

Неправедное добро, знать, счастья-то не принесет, как бы худа не случилось. А ну как сведают разбойники, кто у них добычу скрал?! Аверьян покрылся потом, перекрестился: оборони, Господи! Вернуть бы казну владельцу, да где его найдешь? Идти, нешто, стражников поискать, о которых те двое в бане шептались?.. Пустое. Наконец Аверьян решил все рассказать князю, чуть успокоился и, проверив, хорошо ли спрятан мешок, направился в дом. Поднимаясь по крыльцу, он, терзаясь заботой, не заметил тиуна, который притаился за резной опорой.

Тиун Федор случайно заметил, как заполошно, будто за ним гнались, въехал Аверьян во двор, да еще с мешком, и заподозрил неладное. Видно, не отвез соболей княгине, нехристь, утаить замыслил, а после от себя продать? Ну, так мы тебя, милого, тут и сцапаем!

Дождавшись, когда Аверьян скроется в сенях, Федор пробрался в его клетушку. Пошарив по углам, обнаружил мешок, пощупал его и усомнился: знать, не соболя — твердо. Развязал веревку — да тут и застыл, потрясенный: от увиденного богатства захолодело в груди, пересохло в горле. Так вот каков Аверьян! Не прост мужик! Давно Федор догадывался, что не тот он, кем кажется. Знать, разбойник? Нет! Атаман разбойничий, никак не меньше. Шайку небось разгромили, а он в бега подался. Где-то, видно, хранил награбленное? Зарывал, что ли? А ныне, едва в Москву попал, забрал схороненное. И куда ему столько? Федор запустил в мешок руку — денежки приятно холодили, позвякивая. Поддавшись порыву алчности, тиун вдруг ухватил пригоршню да впихнул в сапожное голенище. Подумав, взял еще и ссыпал в другой сапог.

Вот так-то! Наместник верит Аверьяну, вовсе без опаски живет. А ну как разбойник задумал ограбить князя да выжидает случая? Сказать бы надобно Ивану Андреичу, упредить. Намотав веревку, как было, Федор задвинул мешок на прежнее место, опасливо вышел, огляделся и скорым шагом направился к крыльцу. Он не заметил, что в воротах конюшни стояли два холопа и с любопытством наблюдали за ним.

Как ни торопился Федор, а донести наместнику о своих догадках не успел. Аверьян опередил — сам поведал князю Ивану, как дело было, принес мешок в горницу да отдал хозяину. Наместник, безоговорочно поверив рассказу и похвалив слугу за честность, принялся размышлять, что следует делать.

— Сказываешь, будто про Нижний речь вели?

— Да, говорили, будто стражники за ними от самого Нижнего гнались, — подтвердил Аверьян.

— Ну, завтра поутру, стало быть, отправимся в приказ, — заключил князь. — Там, я чай, ведают, откуда казну скрали.

Наутро наместник с Аверьяном, сопровождаемые отрядом вооруженных слуг, повезли мешок с деньгами в приказ. Там уж и не чаяли казну сыскать, к опале готовились. Глава приказа, боярин Волков, как узнал, с чем явился к нему князь, не поверил поначалу: головой затряс, руками замахал. Да как только мешок увидел да пощупал, тут же и обнял Ковра, не знал, куда усадить, как угодить.

— Тут пошлины да оброки за год и доимка за два прежних со всей земли Нижегородской — шутка ли! — пояснил боярин. — Их к увозу сюда, на Москву, приготовили. Разбойники дерзко напали, казначея, дьяка с подьячими насмерть побили…

— А наместник чего? — спросил Ковер. — Где был-то?

— Князь Волынский в Москву приехал загодя, без него все случилось, а ныне, как узнал про беду, слег, больным сказался.

— Неужто у казначея караула не было? — удивился Ковер.

— Был, как не быть, да караульщики говорят: мол, не видали и не слыхали ничего, будто сквозь землю грабители прошли. Я чаю, были стражники заодно с татями: ведь к самому полному сбору подгадали — тут без подсказки не обошлось. Дали, поди, знать иродам да провели тайком в избу казначейскую, а там небось и убить помогли? Только, видно, опосля добычу не поделили, вот и гнались за разбойниками до самой Москвы. Не могли настигнуть, на торгу потеряли. С тем, повинные, явились.

— Неужто в сговоре признались?

— Нет, лишь в нерадивости да нерасторопности… Ничего, пытать станем — во всем признаются!

— Так сразу и пытать? — осуждающе покачал головой Ковер.

— А как же? Дело-то разбойное. На дыбу всех!.. Ну, спасибо, Иван Андреич, — еще раз поблагодарил боярин и полюбопытствовал: — Как же к тебе-то казна попала? Иль тайна?

— Да какая тайна? Не мне спасибо — слуге моему Аверьяну, — открылся Ковер, — он казну спас и мне принес, не утаив.

Наместник передал все, что сам знал. Боярин, выслушав недолгий рассказ, велел позвать слугу князя, попросил его дважды повторить всю историю от начала до конца, ничего не упустив. После поразмыслил недолго, побарабанил пальцами по столу, поглядел на подьячего, записывавшего слова Аверьяна:

— Выходит, не в сговоре стражники?

— Выходит, — подтвердил подьячий. — Отпустить?

— Нет, от пытки освободить, а на волю покуда не выпускать, — велел боярин. — Кто-то из них с разбойниками таки спознался, не иначе. Проведать бы кто? И отчего они воров тех не увидали, как уж так караулили?..

— Знать, боярин, у них, у разбойников-то, свеча воровская была, особенная! — предположил подьячий.

— Какая свеча?

— Сказывают, делают ее с приговором из человечьего жира. Тот, у кого такая свеча, может усыпить хозяев да красть при непробудном их сне…

— Ты сам-то понимаешь, чего говоришь? — укорил служителя боярин. — Какой сон непробудный?! Как раз-таки пробудились все: и казначей, и дьяк, и подьячие — чрез то и смерть приняли. Да и стражники, коли верить им, враз всполошились. Ишь, выдумал — свеча! Пустословие одно!..

Но подьячий не унялся:

— А еще, бывает, руку мертвеца кладут за пазуху…

— Зачем это? — изумленно поднял лохматые брови боярин.

— Тоже, чтобы усыпить хозяев да красть беспрепятственно.

— Тьфу на тебя, Василий! — Волков махнул на подьячего рукой. — Такое молвишь, будто сам всю жизнь воровал. Я ж говорю тебе: там, при казне, пробудились все!..

— Пробудились, да уж опосля, — стоял на своем подьячий.

— Со свечой ли, с рукою иль без них — нам все едино, — заключил боярин. — Казна-то спасена. Спасибо тебе, князь Ковер, и тебе, Аверьян. Коли надобность во мне какая случится — я ваш должник. Узнаете, боярин Волков умеет благодарить!

Тепло распрощались. Князь со слугами отбыл восвояси, а боярин приказал подначальным своим людям пересчитать казну. Аверьян, едущий в ту минуту позади Ковра, гордился оказанной честью и ведать не ведал, что злая судьба приготовила ему еще одно нерадостное испытание.

На следующий день за княжьим слугой пришел неделыцик, да не один, а со стражниками. Позвал Аверьяна, сообщил:

— Велено в приказ тебя немедля доставить. Коли сам не пойдешь, силком поведем.

— Кто ж повелел такое? — озаботился Аверьян.

— Сам боярин Волков.

— А-а, боярин. Знать, отблагодарить желает?

— Ага, отблагодарить, — с усмешкой кивнул недельщик. — Ты сам-то помысли: ежели б он пожаловать тебя хотел, меня бы со стражниками не присылал.

— А чего ж тогда?

— Не ведаю, — коротко бросил неделыцик.

Удивленный Аверьян ринулся было седлать коня, да стражники преградили ему дорогу.

Неделыцик пояснил:

— Пешим пойдешь…

— За что ж немилость такая? Что я, тать иль разбойник? — возмутился Аверьян.

— Про то не ведаю, — повторил неделыцик. — Велено пешим привести — пешим и пойдешь.

— Ну… пошли, — нехотя согласился Аверьян и обернулся к дому, где у крыльца стояли, разинув рты, княжьи слуги: — Мишаня! Князь воротится, скажи ему: мол, боярин Волков меня к себе позвал. Пущай вызволяет, что ль…

— Ага, скажу. За что тебя под стражу-то?

— То у меня, Мишаня, не стража, а бережатые: охраняют, чтоб не обидел кто.

— Ступай уж! Разболтался… — поторопил неделыцик.

В приказе ни боярина, ни знакомого подьячего Аверьян не увидел. Посадили его, ничего не растолковывая, в холодную камору под замок, да так и оставили. Сидел и гадал: что стряслось? Разъяснил бы кто, оправдаться бы дали, ежели оклеветал кто. Так нет — враз в темницу кинули. И сколько сидеть? Бог даст, недолго: коли в приказ доставили, знать, боярин Волков вот-вот объявится иль слугу пришлет…

Но время шло, а никто не приходил. Беспокойство Аверьяна росло. И вдруг его осенило: знать, разбойников поймали, и его привели опознать их. А под замок посадили, дабы охранить от тех разбойников. Вот только как же он признает их, ведь не видал в лицо, лишь голоса слыхал, и то шепотом. Ну да как-нибудь, Бог даст, сподобится. Уверившись в том, что нашел причину временной неволи, Аверьян успокоился, улегся на грязную лавку и заснул.

* * *

Князь Ковер никак не мог уразуметь, в чем обвиняют его слугу. Как только ему сообщили, что Аверьяна увели в приказ да под стражею, тотчас поспешил за ним.

Боярин Волков, который при возвращении ему мешка с казной объявил себя должником князя, ныне принял его крайне нелюбезно:

— Ждал я тебя, князь… Ждал.

— Ты ждал — я приехал. Вчера ты, боярин, сказывал, мол, благодарить умеешь, а ныне слугу моего Аверьяна по твоему велению силком со двора свели. Такая твоя благодарность?

— Погоди, князь, не кори меня, покуда правды не ведаешь.

— Отчего не ведаю? Слуга мой казну нашел да тебе отдал, а ведь мог и утаить…

— Мог, князь, — подтвердил боярин. — Мог. Вот и утаил!

— Чего?! — побагровел Ковер. — Не возводи напраслину на Аверьяна! Он слуга верный!

— Тебе — верный… Утаил он серебро, князь. Утаил!

— Не может того быть! Знать, неверно сочли?

— Считали! Аж трижды! Не вся казна…

— Не Аверьян это — разбойники успели поживиться, — стоял на своем наместник.

— Не успели — стражники за разбойниками следом шли, недосуг тем было. А после-то, как успокоились, чего им с мешка отсыпать? Слуга твой взял, князь. Он, более некому…

— Да я честнее слуги не видывал! — вскричал Ковер.

— Он, — твердил боярин.

— Ну, рассуди… — пытался втолковать ему Ковер. — Ежели бы Аверьян захотел поживиться, не устоял, как сказываешь, так чего ж ему отсыпать? Взял бы весь мешок, всю казну, никто б не ведал. Кто его видел? Никто! Кто на него думал? Никто!.. Нет! Коли отдал казну, стало быть, не он отсыпал!

— Он иль не он, там скажется, — заключил Волков.

— Где скажется? Кем скажется? — не уразумел князь.

— Им самим, на пытке, — нехотя пояснил боярин. — Вот ежели под пыткой не сознается, отдадут его тебе на поруки.

— И когда… пытка? — похолодел князь.

— Не скоро… Через седмицу, знать, приступим, не раньше, — предположил боярин. — Палач наш в деревню уехал, сына женит. А без него какая ж пытка.

— Может, отпустишь его до той поры, Аверьяна-то? — попросил Ковер. — А, боярин?

— Не только не отпущу, но еще в железа велю заковать, чтобы ты ему побег не учинил.

— Что же делать-то теперь? — недоуменно вопросил, огладив бороду, князь. — Может, я те деньги за него верну? Много ль там?

— Много не много, разве в том дело-то?

— Сколь?

— Не скажу! Ты-то, может, и вернешь недостаток, да тем самым вину его признаешь. А за вину отвечать надобно. Вернешь — вовсе мужика сгубишь…

— Может, сговоримся, боярин?

— Не сговоримся. Не посчастливилось тебе, князь, не на того напал: я подарков не беру, посулами не промышляю. Все досконально государю поведаю.

— А коли не виноват Аверьян?

— Мой тебе совет, князь: ищи вора!

— Ого! Посоветовал! А ежели тот вор у тебя в приказе сидит?

— В своем приказе я сам поищу.

«Ищи вора… ищи вора…» — назойливо крутилось в голове наместника. «Эх, Аверьян, кой черт понес тебя в ту баню? Сыскал заботушку. Гадай вот теперь, где вора искать… И ведь ехать скоро, как же без Аверьяна-то? И не ехать нельзя: через месяц лед станет, а по сухопутью дороги заметет. Струги, опять же, назад в Чердынь пригнать надо. Служба государева, будь она неладна! Не бросишь… Ох, чего-то спину заломило, не уснуть…»

— Федор!.. Федор! — позвал князь тиуна, спавшего в соседнем покое.

— Здесь я, Иван Андреич, чего надобно?

— Запали свечу… да спину мне помни, ломит чего-то…

Федор поспешно зажег свечку, осторожно начал мять князя.

— Вот так…так…Ох! Верно, в приказе продуло… Ох, сквозняки у них там — токо что не сдувает…

— Что ж ты, князь, все в приказ да в приказ? — укорил тиун, разминая спину Ковра. — Не выхаживай ты Аверьяна, не стоит он того.

— Ты почем знаешь, кто чего стоит? — проворчал князь. — Аверьян — слуга мой, мне и решать!.. Ох! Шибко-то не мни — хребет сломаешь!.. Он хороший слуга, сметливый. Разбойников, вишь, перехитрил…

— Вот он самый главный разбойник и есть! Атаман! — не выдержав, воскликнул тиун.

— Эк ты, Федор, ловко брешешь! Придумаешь тоже — атаман…

— Избавиться тебе, князь, от него надобно: не ровен час, и тебя ограбит.

— Да уж избавился, — вздохнул наместник, — сидит вот в застенке…

— Вот-вот, там ему самое место! — удовлетворенно покивал тиун.

— И за что ты, Федор, так его ненавидишь? Ровно пес цепной на него бросаешься.

— Так я ж сразу его распознал, еще когда в лесу подобрали. И тебя, князь, сколь упреждал? Да ты разве ж слушаешь? А ныне он сам себя перехитрил, с мешком тем.

— Это как же?

— Придумал сказочку про баню. Кто поверит? Да чтоб разбойники столько серебра без призору оставили! В баню приволокли… Для чего?.. Не-ет, они б его закопали сразу же в приметном месте или…

— Погоди-ка, — наместник слушал вполуха, но что-то в словах Федора вдруг поразило его. — Погоди… Как ты сказал?

— Когда?

— Только что… про баню…

— Говорю, в баню разбойники серебро не потащат да без призору не оставят.

— Федор, ты как про серебро сведал? — отстранившись от слуги, сел на лавке князь.

Тиун смутился, невнятно бормотнул:

— Так… сказывают…

— Кто сказывает? Кто про серебро ведает? — допытывался Ковер.

— Да кто уж токо не ведает… — туманно мотнул головой Федор.

— Погоди-ка… Про казну все ведают, а про то, что за казна, — лишь я да Аверьян. И никому про то не сказывали…

— Ну… казна — это ж… деньги серебряные…

— Не всегда. А может, то золото? Или каменья самоцветные? Молви, Федор, откуда тебе про серебро ведомо?

Тиун скоро соображал, на кого сослаться, чтоб за правду сошло. Кто мог видеть Аверьяна с мешком?.. На дворе никого не было, когда он приехал. А на конюшне?.. Ну конечно!

— Вспомнил! Кирюха обмолвился.

— Который Кирюха?

— Конюх. Он в конюшне был, когда Аверьян с мешком приехал.

— Он что ж, конюх, скрозь мешок видит иль в него заглядывал?

— Про то не ведаю.

Князь Иван задумался: вроде складно выходит. Но сомнения не оставляли. Надо, надо до истины доискаться.

— Ступай, Федор, позови мне Кирьяна.

Слуга вышел, размышляя, как половчее подговорить конюха, чтобы тот в его пользу сказал. Кирюху он отыскал в сене — нашел по могучему храпу. Растолкал его, ничего спросонья не разумеющего, и повел к хозяину, на ходу втолковывая:

— Ты, Кирюха, помнишь ли, давеча сказывал, будто видел, как Аверьян с мешком приехал? С тем, где казна была…

— Ну… — подтвердил конюх.

— У Аверьяна тот мешок в руках был?

— Ну…

— Он коня поставил… Ты его, коня, чистил?

— Ну…

— Он, Аверьян-то, тебе серебро казал, которое в мешке было?

— Ну…

— Помнишь? Серебро в том мешке лежало… Казна… Серебро!..

— Ну…

— Он мешок развязал — а там мно-о-ого серебряных денег…

— Не-е… он не развязывал. И не видел я денег…

— Но серебро-то было! — не сдавался Федор.

— Кажись, было… — почесал в затылке Кирюха.

— Было-было… Ну заходи, — Федор широко распахнул перед конюхом дверь, сам вошел следом и скромно прислонился к резному косяку.

Ковер подозвал к себе холопа, тот поклонился.

— Здрав буди, батюшка князь.

— И ты, Кирьян, здравствуй, — ответил наместник. — Скажи-ка мне, видал ли ты Аверьяна, когда он казну привез?

— Ну да, — подтвердил конюх, — видал!

— И мешок он при тебе развязывал, показывал, чего в нем?

— Не вспомню, князь… то ли развязывал, то ли нет… — развел руками Кирюха. — А чего в том мешке было, ведаю.

— Чего ж в нем было? — воззрился на него Ковер.

— Серебро, князь!

Федор шумно вздохнул. Князь и конюх — оба разом — оглянулись на него. Тиун притворно зевнул. Наместник продолжил допрашивать Кирьяна:

— Так чего ж, серебро помнишь?..

— Помню…

— А развязывал или нет Аверьян мешок, не помнишь?

— Где ж упомнить…

— Как же ты про серебро-то сведал, что оно в мешке было, коли Аверьян мешка при тебе не развязывал?

Кирюха задумался, промычал что-то и прямо указал на Федора:

— Вот он, тиун твой, сказывал.

— Когда сказывал?!

— Только что, как к тебе вел, про деньги серебряные и сказал.

— Сказал, стало быть, — задумчиво заключил князь. — А что, Кирьян, как мыслишь, откуда Федору про серебро ведомо?

— Дык… откуда? Поди, сам видел?.. Я ведь, когда коня Аверьянова почистил, вышел из конюшни Петру пособить: он ворота чинил… Тут, гляжу, Аверьян из каморы своей прытко побежал в дом. Стало быть, к тебе, князь. Чего, думаю, стряслось? Отвлекся я… А опосля Федор… тоже, вишь, из Аверьяновой каморы выскочил. Мы с Петром подивились: Федор-то Аверьяна никогда не жаловал, чтоб с ним в одной каморе сидеть…

— Та-ак, — протянул наместник, не веря в такой поворот. — Это ж надо!.. Федор?!

Тиун, уразумев, что разоблачен, бросился хозяину в ноги:

— Прости ты меня, князь-батюшка! Я ведь никогда… ничего… Бес попутал! Вот те крест, без умысла! Я как тот мешок увидал… думал, Аверьян соболей утаил…

— Каких соболей? — не понял Ковер. — Там еще и соболя были?

— Соболей, что ты сестре своей приказал свезти. Усомнился я, что он все ей отдал, себе не припрятал… Хотел Аверьяна с поличным взять. Ну, а как мешок развязал да серебро увидал — руки сами и потянулись. И взял-то я всего ничего — щепоточку… Там и незаметно…

Сдерживая гнев и радуясь, что нашел вора, как советовал ему боярин Волков, князь уточнил:

— Ну и где та щепоточка?

— Щас… вот… — Федор принялся снимать сапоги, — вот…

Наместник удивленно смотрел на босоногого слугу, который протягивал ему свои сапоги. Видно, умом тронулся от стыда?

— Ты, Федор, чего мне обувку-то свою под нос суешь? Я, чай, тебя про серебро пытаю.

— Вот! — тиун перевернул сапоги и высыпал на стол мелкие, ровно осетровая чешуя, серебряные монеты.

— Это все? — спросил князь.

— Все! — выдохнул тиун.

— Обувайся, — приказал Ковер. — Кирьян!

— Здесь я, — вышагнул из тени конюх.

— Все видал?

— Все, князь…

— А теперь забудь!

— Как так-то? — не понял конюх.

— Привиделось тебе все: серебро, Федор, Аверьян — все привиделось.

— И ты, князь? — хитро усмехнулся холоп.

— И я, — кивнул Ковер. — Спишь ты… Иди, досматривай свой сон далее.

Конюх, поклонившись, ушел. Наместник поглядел на тиуна. Тот со страхом ждал разрешения своей участи.

— Я, Федор, ныне прощу тебя, — решил князь. — Но ты оставь Аверьяна в покое. Отступись, не изводи его. Ежели чего еще замыслишь супротив — не помилую. Хороший ты слуга, верный, да все одно не помилую!

— Да я, князь-батюшка… я отныне на Аверьяна-то и не взгляну. Вот те крест! Не помыслю, пущай чего хошь делает — хоть ворует, хоть убивает…

— Федор! — окоротил его Ковер. — Опять ты наговариваешь?!

— Не буду! Не буду! Нету для меня Аверьяна отныне! Нету!

— Ну, ступай, коли так, — махнул рукой князь и пригрозил: — Но ежели не сдержишь, что обещал, — пеняй на себя. Мое слово крепко, ведаешь, поди. Ступай. Да накажи разбудить меня затемно — дело будет.

— Да-да, сам разбужу, Иван Андреич. Почивай с добром. Спаси тебя Господь за милость твою, — низко кланяясь, Федор попятился и вышел, осторожно прикрыв дверь.

Наместник растянулся на постели, блаженно зажмурился: спина не болела, серебро сыскалось, Аверьян оправдан. Можно и почивать.

* * *

Аверьян, не ведавший о счастливом разрешении своего дела, лежал в думах на лавке, вперив неподвижный взгляд в темноту. Только что вышли от него боярин Волков с подьячим. Сказывали, будто казна, что он давеча нашел, неполной оказалась. Спрос чинили: кто деньги схитил, не он ли, Аверьян? Приставали: покайся, мол, да казну верни. А коли не вернешь да не признаешься, пытать станут, а на пытке-де никто не молчит — чего и не было, сказывают. И ежели только признаешься, а денег не возвернешь — казнят. Эх, что в лоб, что по лбу! Откуда их взять да как возвернуть, ежели не брал?

И за что невзлюбил его Господь, не дает счастья-радости, все хорошее забирает. Были у Аверьяна отец с матерью — отнял… Бродячих его товарищей в полон угнал… Ульяну отдал сопернику… А теперь и вовсе жизни лишает! Неужто вправду казна не вся? Да ведь разбойник-то сказывал, будто все из подголовника Казначеева в мешок вытряхнул. Может, он пособникам своим отсыпал? Нет, от атамана бы не утаил, поведал бы о том в бане-то, а он твердил, будто все принес. Так, выходит, разбойники казну не ссыпали. А казначей в Нижнем? Вряд ли. Ну не враг же он себе: назавтра ему те деньги следовало в Москву везти, с него бы весь спрос, на него и мыслить-то грешно… Стало быть, в Нижнем казна была полная, у разбойников — полная… Банщик? Этот, кабы в мешок заглянул, все бы утащил. Не он…

Сам Аверьян тех денег даже рукой не касался. Князь Ковер? Да на что ему этакая мелочь? Выходит, в приказ они с князем принесли казну целую. А они тут, в приказе, ее и ссыпали да на него, Аверьяна, свою вину свалить замыслили… Ловко! Знать, быть ему пытану за чужой грех, а там и смерть близка! Ох, горе горькое, и не жил еще! Все, Ульяна, не свидимся более! Сведаешь ли о доле Аверьяновой, поплачешь ли?.. Эх, отчего он беса не послушался, коей нашептывал ему бежать с казною! Был бы теперь на свободе, далеко отсюда — да на все воля Божья… Повздыхал Аверьян, достал из-за пазухи свирельку тростниковую, заиграл песню жалостливую. Не заметил, как и задремал…

Привиделось ему, будто стоит он на высокой горе, а встречь Ульяна подымается. Легко так, ровно по воздуху летит, земли не касаясь: все ближе да ближе… Внезапно загремело кругом, земля разверзлась, и полетел Аверьян в бездонную пропасть. В ужасе он пробудился: все та же камора, да кто-то грохотал засовами. Отворилась тяжелая дверь, вошли два стражника: Аверьян зажмурился от яркого света. Тот, что держал смолье, простуженным голосом велел:

— Подымайся, идем…

— Куда? — встревожился Аверьян.

— Недалече… — коротко пояснил стражник.

— Вы чего?.. Вы пытать меня станете?..

Его грубо толкнули в спину:

— Иди!

Стражник со смольем пошагал впереди, освещая мятущимся пламенем узкий сводчатый проход. Позади другой караульщик дышал чесноком в спину Аверьяна. Подумалось: «Ровно на смерть ведут… Страшно!» Он вытер с лица холодный липкий пот.

Миновали двор — затянутый утренним туманом, он казался пустым, — ступили на знакомое крыльцо. Войдя, Аверьян узнал приказную палату, где они с наместником сдавали казну Кажется, как давно это было, а ведь всего день минул.

При слабом огоньке единственной зажженной свечи Аверьян увидел боярина Волкова: позевывая, тот кутался в шубу — в палате было не топлено, зябко.

— Так что, Аверьян? — воззрился на него боярин.

— Я… — начал было узник, да закашлялся, пересохло в глотке, испить бы… Справившись с кашлем, Аверьян заявил: — Я, боярин, не брал тех денег. Богом клянусь!

— Ведаю уж… ведаю, — кивнул Волков.

— Как же ведаешь?.. — подивился Аверьян. — А коли ведаешь, так почто меня в темнице держишь?

— Не держу, иди… — махнул рукой боярин.

— Как так — иди? — недоуменно переспросил Аверьян.

— Ногами! Ступай!

— Куда?..

— Куда пожелаешь…

— Ты меня… ты меня отпускаешь? — не поверил Аверьян.

— Отпускаю, — подтвердил боярин.

— А казна?!

— Сыскали, все до малости.

— Стало быть, подьячие твои ошиблись, когда считали?

— Никто не ошибся… Уходи, — боярин снова махнул рукой на дверь и плотнее укутался в шубу.

Аверьян недоверчиво попятился. Волков, не глядя на него, углубился в чтение бумаги с вислой печатью.

Недавний узник выскользнул во двор, вдохнул холодный сырой воздух, поежился. Неужто миновала беда? Чудно!

— Аверьян! — широко раскинув руки, из тумана вышагнул Мишаня. — Живой?

— Ну… — не очень уверенно подтвердил тот.

— Поехали! Мы и коня твово привели, — кивнул слуга в молочную пелену.

— И князь прибыл? — спросил Аверьян.

— Не, князь дома остался, нездоровится ему. Нас послал, кричал: «Чтоб живо его привезли!» — тебя, стало быть…

— Ничего не разумею, — покачал головой Аверьян. — То взяли ни за что, то выпустили без толкования.

— Тебе князь растолкует. Я сам ничего не понял, — пожал плечами Мишаня. — Князь меня чуть свет позвал, молвит: поезжай за Аверьяном. Вот, мол, грамотка, ее боярину Волкову свезти надобно. И еще дал кисетик для боярина.

— С чем кисетик-то?

— Не ведаю, я его не разворачивал. На ощупь — так будто деньги. Ну, мы с отроками прямо к дому боярина, а он, сказывают, в молельной утреню стоит, именины, мол, у него. Дождался я боярина, отдал все, как наш князь велел. А он, едва прочел грамотку да в кисетик заглянул, собрался да сюда, в приказ, пошел.

— Пешим ходом? — не поверил Аверьян, осведомленный о нравах московских бояр: они и на соседний двор не пожелали бы идти своими ногами. — Так вот и пошел?

— Ну да, пешим. Рядом дом-то его, мостовую токо и перейти. Заторопился зело. Ну мы за ним следом, тут на дворе ждали… Поехали, Аверьян, князь велел быстрее вертаться, — поторопил Мишаня.

Без дальнейших расспросов Аверьян вскочил на коня, и маленький отряд пропал в переулке.

Наместник не раскрыл слуге всей правды, сказав лишь, что деньги нашел во дворе Федор. Аверьян понял: не все тут чисто, — но вид сделал, будто поверил. Тиун ходил притихший, не орал на дворню, не изводил слуг и на глаза сопернику старался не показываться. Он словно забыл о существовании Аверьяна. Надолго ли?

Оставшиеся до отъезда дни пролетели, в хлопотах, незаметно. Князь Ковер разъезжал по Москве, решал дела, касаемые Перми Великой, получал грамоты и наказы, устные советы. Аверьян, по велению наместника, толкался на торгу, где накупил всякой всячины: вина заморские да заедки сладкие, ткани да глядельца в чехлах, церковную утварь да трапезную посуду, кожи, сбрую конскую и еще множество всего, чего в Перми не сыщешь. Напоследок набрал съестных припасов, чтоб надолго хватило — путь-то неблизкий. И скоро все было готово к отъезду.

* * *

Князь, сопровождаемый Аверьяном, завернул к сестре попрощаться.

— Уезжаешь, братец?.. — Настасья горестно хмурила насурьмленные брови.

— Уезжаю, — грустно отозвался Ковер.

— Когда ж свидимся?

— Не прежде, чем с наместничества съеду. Ныне государь новый наказ дал, исполнять надобно. Мы ведь люди подневольные, служилые…

— Уезжаешь… И слугу забираешь? — Настасья глянула на Аверьяна.

— Забираю, — подтвердил князь, — мне без него никак.

— И мне без него никак, — тихим эхом вырвалось у Настасьи.

— Чего-чего? — не расслышал князь.

— Ничего, братец… — тяжко вздохнула княгиня. — Знать, судьба моя такая — одной в тереме сидеть… Только и радости, что качели да сладости.

— Не кручинься, Настасьюшка. Скоро вернется муж твой, Михайло Васильевич…

— Уж не ведаю, возвернется ли? — опять вздохнула княгиня.

— Воротится! — убежденно подтвердил наместник. — Москва ныне с крымцами в замирении. И слуги у Михайлы Васильича, чаю, добрые, в обиду не дадут. В скором времени жди его, сестрица!

— Что ж, братец, прощай… Добрый путь тебе в далекую землю!

— И ты прощай, Настасья! Не поминай лихом, коли есть за что.

Князь с сестрой обнялись, троекратно расцеловались. Ковер сел на коня. Настасья, проходя, будто невзначай, провела рукой по лицу Аверьянову — легонько, ровно ветер пролетел:

— Прощай и ты, молодец…

— Прощай, княгиня… И меня лихом не поминай.

«Прощай, неласковая Москва… Кому ты и мать, а мне мачеха — чужая, непонятная. Поманила любовью княгини, да чуть жизнь не отняла боярским велением. Неспокойна да норовиста, обманчива да кичлива, тиха да любезна, свята да набожна — сколь личин у тебя, Москва! Прячешься за высокими заборами, баб заживо хоронишь, мужиков воли лишаешь. Не понять мне тебя, не забыть… Москва… Корень всех радостей и бед русских… Покидаю тебя с легким сердцем и безмерной усталостью. Прощай…»

Аверьян, стоя на струге, обозрел столицу в последний раз. Кровавый отсвет утренней зари лежал на городе: на деревянных домах и мельницах, на беленых стенах Кремля, — горел на золотых куполах церквей. Кровавый отсвет — предвестие грядущих бед. Берегитесь, крещены души!

Глава III

В государеву семью рождение сына принесло новые, не знаемые ранее заботы. Княжича окружили множеством мамушек-нянюшек. Главная мамка, боярыня Аграфена Челяднина, получила строжайшие наставления и веление неукоснительно им следовать. Она должна была ежедневно докладывать государю обо всем в жизни младенца, а коли чего необычное углядит — сообщать тотчас же. Никто и предполагать не мог, каким заботливым отцом окажется великий князь. Так ведь и дите не просто долгожданный сын, а наследник Московского престола. Часто отлучаясь из столицы, Василий Иванович обменивался с женою письмами, требуя в подробностях рассказывать о здоровье Ивана, и любой мелочи придавал огромное значение.

Однажды к государю, бывшему на охоте, прибыл гонец с грамоткой. В нетерпении он начал читать, но с первых же строк пришел в сильнейшее волнение. Слуги заметили тревогу на его челе. Не отвечая на вопросы, великий князь торопливо дочитал грамотку до конца и, несмотря на то, что зверь был затравлен, приказал прекратить охоту.

Василий Иванович поспешил в свой шатер, чтобы тут же сесть за ответное послание. В письме, которое так взволновало государя, сообщалось о нарыве на шейке младенца-наследника.

«Ты, Елена Васильевна, поговори с княгинями да боярынями, что за болячка у Ивана приключилась и бывает ли таковая у детей малых? Ежели бывает, то от чего? С роду иль от иного чего? Поговори и выспроси их да ко мне отпиши подробно, чтоб мне все доподлинно знать», — велел великий князь жене и в большой тревоге провел дни до следующего известия из Москвы. Успокоился, только когда ему сообщили, что все обошлось: Иван поправился, Бог миловал.

Так, в волнениях и тревогах о здоровье сына, в повседневных заботах о государстве, минуло три года. За это время в семье великого князя случилось прибавление: родился еще один сын, Юрий. В Москве в эти годы принимали значительные посольства: от хана Индийского да от ногаев. Астраханский правитель дал Василию Ивановичу грамоту в истинном дружестве. И хотелось верить, что наконец мир воцарился на Русской земле, да только оказался тот мир обманчивым: крымцы не дали покоя Московскому государству.

Крымский царевич Сафа-Гирей, желая потешить своих воинов, напал на Рязанскую окраину Руси. В народе множились преувеличенные слухи о невероятной силе супостата, и это заставляло людей собирать пожитки и спасаться бегством куда подалее: еще свежи были воспоминания о татарском завоевании, к тому же окружавшие Русь осколки Золотой Орды не позволяли забыть беды того времени, держали русских людей в постоянном страхе.

Великий князь, прознав о нападении крымцев, немедля послал воевод к берегам Оки, где стоял передовой полк, а вскоре и сам собрался в дорогу.

Отслужил молебен, поцеловал жену, благословил сыновей и в полном боевом облачении — в золоченых доспехах, в шеломе с золотой насечкой — грузно сошел с крыльца, на ходу наказывая боярам:

— Жителям московским объявите, пущай с имением своим в Кремль сбираются, под защиту стен его. Сами же к осаде готовьтесь: тайники проверьте, запасы, чтоб всего в достатке было. Смолы поболее… Ну, да сами ведаете — говорено уже.

— Ведаем, государь, сделаем, — заверили бояре.

— Великую княгиню да сыновей моих оберегите!

— Обережем, государь.

— Ну, с Богом! — Василий Иванович сел на коня и во главе своих полков направился к Коломне.

Войско государево было многочисленно и представляло собой внушительную силу: впереди выступали воины конные, за ними — множество пеших ратников, вооруженных луками со стрелами, топорами, кистенями да копьями, на поясных ремнях висели кинжалы. Князья-воеводы, окруженные своими дружинами, выделялись добрыми доспехами. Воины зажиточные и родовитые облачились в кольчуги, защитные ожерелья и нагрудники, а те, что попроще, — в строченые кафтаны, подбитые ватой, с вшитыми в них железными обломками. Солнце играло на доспехах, слепило очи и сулило русичам скорую победу.

Жители столицы, провожая войско, кричали с обочин:

— Обороните, защитники!

— Не дозволяйте ворогам к Москве подойти!

— Бог с вами! Да не оставит Он вас в битве милостью своей!

Посадские со слезами крестили проходивших мимо воинов.

Когда государевы полки подходили к Коломне, встретились им гонцы рязанского наместника, князя Андрея Ростовского. Едва сойдя со взмыленных лошадей и отдышавшись, они сообщили, что крымцы выжгли посады рязанские да села вокруг, а жителей увели в полон. Но Рязань готова крепко стоять, защищая Москву: наместник уже приготовился к осаде. Выслушав гонцов, Василий Иванович велел им передать наместнику, чтоб стоял накрепко, а с помощью они поспешат. После великий князь обратился к своим воеводам с такими словами:

— Слыхали вы, други мои, что гонцы сказывали. Так чего помыслите? Пойдут ли крымцы к Москве аль посторожатся? И чего нам с вами делать придется?

Воеводы и думали по-разному, и суждения свои высказывали крайне противоречивые. Вперед выступили молодые князья Дмитрий Палецкий да Иван Телепнев-Оболенский:

— Дозволь, государь, по языки за Оку сходить. Возьмем языков — проведаем о замыслах крымцев.

Василий Иванович, подумав недолго, одобрил их порыв, и скоро уже отряд легкой конницы во главе с воеводой Палецким дошел до Зарайска. В дороге его нагнал князь Оболенский со своими воинами. В Зарайск въехали вместе и обнаружили крымцев — те не ожидали нападения и грабили посад. Застигнутые врасплох, почти все татары не сопротивляясь сдались на милость победителей, только малая часть вражьего войска в общей суматохе смогла уйти.

За бежавшими ринулся князь Оболенский и, едва не загнав коня, доехал до реки Осетр. Крымцы, спешно переплыв реку, почувствовали себя в безопасности, развернулись к преследователям и закричали, дразнясь да размахивая руками. Оболенский, решительно стегнув коня, въехал в воду, его воины последовали за ним. Татары, видя, что противник не отступает, поспешили удрать. Осетр — река неширокая, князь переправился быстро и стремительно поскакал за врагами по лесной дороге.

Разгоряченный преследованием, Оболенский подгонял коня и уже настигал крымцев, уже представлял перед собою их перекошенные страхом лица, да вдруг все изменилось. Татары, выехав из леса, радостно завопили. Князь, еще не понимая их ликования, на полном скаку вылетел из-за деревьев и круто осадил коня; кто-то из его воинов упреждающе вскрикнул, но поздно. Перед отрядом Оболенского, насколько хватал взгляд, на широком лугу виднелось несметное вражье полчище. То были главные силы крымцев.

Оболенский, резко поворотив коня, крикнул своим:

— За мной! — и, лихо проскакав на виду у татар, скрылся в ближайшей роще. Воины устремились следом.

Сафа-Гирей, наблюдавший скачки издалека, забеспокоился. Он решил, что это передовой отряд русичей и что за ним вот-вот появится великий князь со всеми полками. Опасаясь большого сражения, царевич приказал своим крымцам отступать в степь.

Так, в пять дней, окончилась война. Но нерадостна была скорая победа: крымцы увели с собой великое множество пленников, некогда людные рязанские села опустели, пашни быстро зарастали. Одичавшие собаки бегали по пепелищам.

* * *

После изгнания крымцев на Руси наступил покой. Заскучав, великий князь задумал потешиться осенней охотой и выехал с семьей в сопровождении небольшой свиты в Волок Ламский. Погода стояла сухая и теплая, путь был недалекий, ничто не предвещало беды. Василий Иванович при выезде не придал значения небольшому прыщу на сгибе левого колена, однако через некоторое время, пока ехал верхом, почувствовал сильную боль. Он ворочался в седле, морщась от всякого неосторожного движения, пытаясь получше пристроить ногу. Все попытки оказались тщетны: боль не утихала.

В Волоке Ламском великий князь немного расходился, стараясь забыть о недуге. Дьяк Шигона устроил пир в честь государя. Василий Иванович, по-прежнему мучимый хворью, сидел во главе стола. После, претерпевая боль, государь сходил в мыльню и снова пировал. Так прошло несколько дней, в течение которых великий князь совсем извелся, но на просьбы супруги и слуг прилечь отвечал отказом. Более того: послал гонца с приглашением поохотиться к брату своему, Андрею Старицкому. Скрывая от брата болезнь, государь лихо вскочил на коня, однако в седле усидеть уже не смог. Еле сдерживая стоны, Василий Иванович вынужден был наконец улечься в постель.

Немедленно послали в Москву за лекарями. Все вокруг засуетились, шепотом сообщали друг другу о нездоровье великого князя, страдальчески вздыхали, но помочь ничем не могли. Наконец прибыли лекари Николай Люев с Феофилом, одновременно с ними подоспел дядя великой княгини Михаил Глинский. Он силой вывел племянницу, не желавшую покидать супруга.

Лекари долго осматривали Василия Ивановича, переговаривались и, обнадежив больного, будто смогут излечить его, взялись за дело. Один из них велел принести муку и мед, смешал их и приложил к болячке. Подождали день — облегчения не наступило. Настал черед другого лекаря. Тот прикладывал печеный лук. Нога великого князя меж тем опухла, появился нарыв, пошел гной — с каждым днем все больше и больше. Две седмицы лекари пытались выходить государя, но тому делалось все хуже. Скоро он перестал есть, жалуясь на тяжесть в груди.

Видя свое плачевное состояние и решив распорядиться на случай смерти, Василий Иванович призвал к себе дьяков, велел затворить дверь и шепотом приказал:

— Отправляйтесь в Москву, привезите грамоты духовные — и мою, и отца моего, и деда. Да поезжайте скрытно, никому не сказывайтесь — ни великой княгине, ни братьям моим… На Москве, ежели станут вас пытать, зачем-де приехали, не открывайтесь! Ни митрополит, ни бояре знать не должны… С грамотами немедля ворочайтесь сюда. Боюсь, недолго мне осталось…

Обещая исполнить все в точности, в душе жалея и оплакивая государя, дьяки поклонились и отправились в путь. Тайна великого князя была сохранена: никто не знал истинной цели их поездки, никто не ведал, что доставили они государю.

Еле дождавшись возвращения дьяков, Василий Иванович, превозмогая боль, просмотрел привезенные ими духовные грамоты. Одну из них протянул дьяку Путятину.

— Сию бумагу, Григорий, сожги немедля… То моя духовная, писанная еще до свадьбы с Еленой, ее никто видеть не должен.

Не успел Путятин принять грамоту, как в ту же минуту в государев покой стремительно вошел его брат, князь Юрий Дмитровский. Вид у него был недовольный. Дьяк спешно спрятал свиток за пазуху. Дмитровский, ничего не заметив, склонился перед постелью великого князя, но не попросил — разгневанно потребовал:

— Дозволь, государь, слово молвить!

— Дозволяю… сказывай, брат.

Дмитровский выпрямился, оглядел великого князя. Понял, что недолго тому осталось, и оттого сильнее забеспокоился. Тревожился князь Юрий, как бы своего часа не упустить: надобно неотлучно возле хворого быть да исподволь уговорить Василия Ивановича оставить его опекуном при малолетнем наследнике — как старшого из братьев. Кабы иные рядом не вились…

Юрий с укором проговорил:

— Вот ты, Василий Иванович, братом меня величаешь, а сам чужих близишь, своих отталкиваешь!

— Чужие-то порою вернее своих, — глухо ответил государь. — Сказывай, брат, полнее, чем недоволен?

— Почто ты, брат, меня от себя прочь гонишь, в удел отправляешь? Горько мне это… Я приехал, прослышав про хворь твою, с участием, с состраданием. А слуги твои велят мне тотчас прочь отправляться: мол, твоя воля на то. Дозволь, брат, с тобою остаться, дождаться исцеления!..

Василий Иванович с сомнением посмотрел на Юрия: вправду ли того желает иль о своем печется? Взор мечется, ускользает — не споймать. Нет, не верит ему государь: Юрий сызмала нравом крут, хитер да жаден. Неужто устоит перед соблазном на государство стать? Чай, не выздоровления его дожидаться поблизости задумал, а кончины, да чтоб самому при том часе присутствовать и своего не прозевать.

— Незачем тебе тут быть, — решил Василий Иванович. — Андрей останется, хватит и одного брата.

— Не веришь ты мне, — укорил Дмитровский, — опасаешься… Ну да Бог тебе судья.

— Он нам всем судья, Юрий… Ступай.

— Что ж, прощай, государь, — поклонившись, князь так же быстро, как появился, вышел.

В наступившей тишине дьяк Путятин молча показал государю свиток и вопрошающе глянул на свечу. Василий Иванович утвердительно кивнул. Дьяк исполнил повеление: духовная сгорела, как и не было.

С каждым днем состояние великого князя ухудшалось. Не надеясь уже на выздоровление, он приказал везти себя в Москву, для чего в каптане — большой карете — устроили мягкое ложе. Помолившись, потихоньку тронулись в путь. Бояре с дьяками верхами сопровождали каптану по бокам, понурые и встревоженные, каждый беспокоился о себе: сменится правитель — подлаживаться под нового придется. Угадать бы, кто станет, — загодя бы пред ним выказаться, слово нужное шепнуть, а нет — так распрощаться с местом, знатной службой. Осталось бы все как есть, да выздоровел бы государь на долгие годы. Даст ли того Господь? Что-то станется?..

Следом за каптаной Василия Ивановича ехала с детьми да няньками-мамками великая княгиня, погруженная в горькие думы. Знала Елена, что вдовы московских государей получали, по достоянию, опричный вдовий удел да удалялись от двора, как повелось издавна. Но не желала она хоронить себя в глухих стенах вдалеке от столицы, проводя дни в молениях да во сне до одури. Молода еще — жизни хочется, пиров, забав!

Бог даст, встанет на ноги великий князь, да слаба надежда-то. Отдалил ее Василий Иванович, к себе не подпускает: дух, сказывают, от его болячки смрадный идет… Помилуй его, Господи! Не дай помереть! Сыновья еще малы. Кто станет править? Ну как братовья Васильевы до престола доберутся? Куда о ту пору малых Ивана с Юрием? В темницу?! Как Димитрия, несчастного племянника Василия Ивановича, которого по его приказу сгноили в неволе. За то, поди, и наказанье ему — сам живьем гниет?.. Господи, не допусти! Елена прижала к себе сыновей, беспечно глядевших в окна. Что ждет их, какая судьба? На все воля твоя, Господи…

По пути остановились в Иосифовом монастыре. Василий Иванович, опираясь на посох, с помощью бояр выбрался из кареты. Каждое движение давалось ему с трудом, и он едва сдерживался, чтобы не вскрикнуть. Подозвал к себе Ивана — мальчик радостно кинулся к отцу — и велел тому идти впереди себя к церкви. Глядел со слезами, как важно вышагивает трехлетний малыш. Елена, наблюдавшая за ними со стороны, горестно вздохнула, крепче прижала к себе Юрия. Навстречу вышли игумен с братией и растерялись, смешались при виде жалкого состояния государя: прежде бодрый и жизнелюбивый, он вдруг стал старым и немощным. В этот день все молились усерднее обычного, прося у Господа исцеления государю.

Ночь великий князь со свитой провел в монастыре, втайне уповая на чудо. Но облегчения не случилось: Василий Иванович даже не задремал, невыносимо страдая. Наутро, удрученные, все продолжили путь в Москву.

Великий князь приказал въехать в столицу негласно, дабы не увидели послы иноземные государя в болезни. Бояре подумали, посовещались и велели навести новый мост через Москву-реку, против Новодевичьего монастыря.

Пока в спешке, просекая тонкий лед, работные возводили мост, великий князь со свитой пережидал в селе Воробьеве, куда проведать его явились митрополит Даниил, епископы, князья да бояре — все, прослышавшие о нездоровье государя, но не хотевшие тому верить. Убедившись в правдивости слухов, подданные впали в уныние и хотя желали великому князю выздоровления, но почти не надеялись на благополучный исход.

В три дня мост был готов. Василия Ивановича вновь уложили в каптану, медленно двинулись, но как только лошади вступили на бревна моста, он рухнул. Каптану с государем, поспешно обрезав гужи, подхватили слуги и на плечах вынесли на берег, костеря начем свет стоит плотников. Василий Иванович, пересиливая боль, высунулся в окошко кареты и запретил наказывать строителей:

— То не они виновны — спешка.

Наконец добрались до Кремля. Заботливо уложенный в постель, великий князь велел дьяку Путятину:

— Ступай, Григорий, призови ко мне бояр: Михайлу Воронцова, да Михайлу Юрьева, да Василия Шуйского. Оных хватит, иных никого не зови.

Сидевший возле государя его младший брат Андрей Старицкий хотел было выйти, но Василий Иванович удержал его:

— Ты, Андрей, останься. Ты всегда был честен со мною, верен мне, не мыслил крамолы. Останься…

Андрей послушно сел, удрученный. Неслышно молился в углу государев духовник. Василий Иванович смежил веки и не сразу открыл их, когда в покой явились званые им бояре.

— Государь… — вполголоса позвал духовник, — государь…

Князь Воронцов испуганно перекрестился, решив, что Василий Иванович уже преставился, и облегченно вздохнул, когда тот пошевелился и взглянул на них. Попросил приподнять его на постели и заговорил:

— Призвал я вас, бояре мои, на совет… Помираю я… Сын мой Иван мал, а брат Юрий, князь Дмитровский, давно на престол метит. Смерть моя смуту может родить… Вы, бояре, слушайте, а вы, дьяки, пишите. Я волю свою сказывать стану…

Дьяки Григорий Путятин и Федор Мишурин составили новую духовную грамоту, тщательно записывая волю государя: Василий Иванович замыслил создать при малолетнем сыне совет из верных ему бояр, который бы ведал государственными делами до достижения Иваном совершенных лет.

— Желаю я сопричислить в совет тот, помимо вас, бояре, да тебя, Андрей Иванович, еще Глинского Михаила. Он в родстве с Еленой, ее опекать станет, чай, не продаст…

Душеприказчики согласились, но тут же начали предлагать и своих родичей: Шуйский высказался за брата своего Ивана, Михаил Юрьев предложил дядю — Михаила Тучкова. Воронцов открыл было рот, да великий князь зажмурился. Дьяки дописали духовную и, припечатав, поднесли под руку Василия Ивановича, вложив в нее перо. Государь черкнул пером по бумаге, за ним поставили свои подписи и все собравшиеся. Дело было слажено.

Василий Иванович велел всем идти да до поры не разглашать слышанного. Бояре, а с ними и князь Андрей обещали и с поклонами удалились. Следом ушли дьяки, собрав свои письменные принадлежности. Государь попросил духовника:

— Алексей, пора и о душе помыслить… готов я… позови ко мне митрополита.

Спустя несколько дней, не принесших изменений, Василий Иванович тайно причастился. Когда дали знать, что несут Святые Дары, он через силу, поддерживаемый боярином Юрьевым, сел в кресло. Для принятия Святых Даров даже встал на ноги, но, вкусив их, без памяти повалился в постель.

Как пришел в себя, позвал бояр, не покидавших дворец, и братьев своих. Когда все явились, в присутствии митрополита, государь строго возгласил:

— Приказываю сына своего, великого князя Ивана Васильевича, Господу Богу, Пречистой Богородице, святым чудотворцам и тебе, отцу моему Даниилу, митрополиту всея Руси. Даю ему свое государство, коим меня благословил мой отец… А вы, братья мои, Юрий Иванович да Андрей Иванович, будьте крепки в своем слове, на чем мне крест целовали, против недругов сына моего да своих стойте сообща!.. Такова моя воля для вас. А теперь ступайте, я с боярами своими говорить стану.

Когда братья покинули палату, Василий Иванович оглядел сгрудившихся у его постели бояр: то были проверенные в битвах соратники, пособники в охотничьих забавах, веселые застолыцики, помощники да советники… Глядят, хмурятся, слезы прячут… Как сведать, о чем мыслят они: станут ли верны сыну его или, пользуясь малолетством Ивана, захотят себе другого государя? Не залезешь в умы, не угадаешь. Он, покуда жив, лишь просить может, упредить помыслы крамольные.

— Знаете и сами вы, что государство наше ведется от великого князя Владимира Киевского. Мы вам государи прирожденные, а вы наши извечные бояре. Так постойте, братья, крепко, чтобы сын мой учинился на государстве государем, чтобы была в земле нашей правда, а в вас розни никакой не было!..

Бояре слушали молча, кивали головой. Василий Иванович слабо повел рукой, указав на стоявшего рядом с ним, особняком от других, дядю жены:

— Приказываю вам Михаила Львовича Глинского. Человек он к нам приезжий, а вы держите его за здешнего, потому что он мне прямой слуга, убедился в том я не раз. Будьте все сообща… А ты бы, князь Михаил, за сына моего Ивана, да за жену мою Елену Васильевну, да за другого сына моего, князя Юрия, кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал, коли придется…

Обещали государю и Глинский, и бояре делать все по наказу его, горячо клялись, именем Господним, карою Божией зарекались. С тем отпустил их великий князь: все, что было в его силах, он сделал; а уж клятву сдержать — на совести бояр.

Оставшись один, Василий Иванович откинулся на постель и застонал в голос: он устал бороться с изнуряющей болью, его изводил смердящий дух, идущий от раны. Расслышав государев стон, вернулись Юрьев и Глинский.

— Нет ли надобности какой, государь?

— Лекаря позовите…

Глинский крикнул Николая Люева, дожидавшегося окончания встречи государя с боярами в соседнем покое. Люев немедля вбежал на зов.

— Николай, смертным духом исхожу!.. Приложи ты чего-нибудь или влей в рану, изничтожь сей дух… нету сил моих… — слезно просил его великий князь.

Лекарь сочувственно покачал головой и, уж в который раз, обозрев опухоль, протяжно вздохнул. Михаил Юрьев предложил:

— Государь, как тебе полегчает немного, так в рану водки бы напустить… Верное средство вроде…

Не слушая его, Василий Иванович обратился к лекарю:

— Брат Николай, ты пришел ко мне из своей земли и видел мое к тебе жалованье немалое… Скажи, не таи… можно ли что сделать, чтобы облегчить болезнь мою?..

Люев снова вздохнул, покачивая головой:

— Кабы можно, давно бы уж сделал все. Видел я, государь, твое жалованье ко мне, и ласку, и хлеб, и соль…

Но не могу я, не будучи Богом, сделать мертвого живым… Прости…

Услышав такое, великий князь с грустью обратился к Юрьеву с Глинским:

— Вот… Николай определил мою болезнь… я уже не ваш… — смежив веки, он задремал и вдруг запел: — «Аллилуйя… аллилуйя!.. Слава тебе, Господи!..»

Очнувшись, поглядел на воззрившихся на него в страхе князей и проговорил неожиданно умиротворенным голосом:

— Как Господу угодно, так и будет.

На следующий день, почуяв приближение смерти, Василий Иванович опять приказал позвать бояр — тех, кого прочил в совет при своем сыне. Повторил им последнюю волю, дождался заверений в точном ее исполнении и отпустил всех с миром.

С государем остались трое самых приближенных: Глинский, Юрьев и дворецкий Шигона. Явились незваными братья великого князя — Юрий и Андрей, пожелали справиться о его здоровье. Дворецкий начал было что-то нашептывать им.

Василий Иванович, услышав шепот, возвысил голос:

— Не шушукайтесь!.. Вижу сам, что скоро умру. Не страшусь того, жду. Приведите сына моего Ивана, хочу благословить его крестом Петра Чудотворца… Да жену мою Елену зовите, успею наказать, как ей быть после меня…

Шигона кинулся было выполнять волю государя, но тот вдруг остановил его:

— Нет, погоди… Мал Иван, испугается болезни моей… и будет помнить отца немощного… Или вовсе не звать?..

Все наперебой принялись уговаривать Василия Ивановича проститься с сыном, благословить мальца на великое княжение. Наконец убедили государя и спешно послали за Иваном и его матерью.

Наследника принес на руках его дядя, брат великой княгини Иван Глинский. Следом за ними в государевой опочивальне появилась боярыня-мамка Аграфена Челяднина, исполняя службу — неотлучно состоять при подопечном. Василий Иванович поднял поданный ему крест и, осеняя им сына, промолвил через силу:

— Буди на тебе милость Божия, сын мой Иван, да на детях твоих! Как святой Петр благословил сим крестом нашего прародителя, великого князя Иоанна Даниловича, так им благословляю тебя, сына моего…

Присмиревший Иван непонимающе, но с любопытством глядел на отца. Великий князь строго приказал мамке наследника:

— Смотри, Аграфена, от сына моего не отступай ни пяди! Завсегда при нем будь!

— Да я, государь, на куски себя изрезать дам, а от Ивана не отступлюсь! — горячо заверила боярыня.

Из соседнего покоя послышались приглушенные рыдания, и Василий Иванович велел унести сына, пожав его ручонку в последний раз. Все обернулись к двери, в которой показалась великая княгиня с опухшим от слез лицом. Рыдая, Елена бросилась к постели супруга.

Гладя жену по голове, Василий Иванович утешал ее бессильным голосом:

— Не плачь, Олена, перестань… мне легче… не болит уже ничего, благодарю за то Бога…

— Государь, на кого ты меня оставляешь?.. Кому детей своих приказываешь?.. — слезливо прошептала Елена.

— Благословил я Ивана государством да великим княжением. Ему быть после меня государем!

— Благослови и младшего, Юрия… — попросила Елена. — Неужто и не поглядишь на него? Сиротою остается… Вели принести, благослови.

Василий Иванович согласился и, приказав принести второго сына, благословил его на жизнь и благополучие золотым крестом. Младенец ухватился за блестящий крест, потянул к себе. Отец слабо улыбнулся:

— Наградил Господь сыновьями, да не судьба мне их ростить… Олена, тебе я…

Не дав супругу договорить, великая княгиня кинулась к нему с громким воплем:

— Нет! Не бросай меня!.. Государь мой… не оставляй одну!

Василий Иванович поцеловал жену и велел увести ее. Но еще долго издалека доносились ее рыдания и горестные крики. Прислушавшись к воплям жены, великий князь вздохнул:

— Пора!.. — и распорядился: — Пошлите за владыкой Коломенским Вассианом, да пущай митрополит войдет. Чай, заждался?

Слуги зашептались, со страхом почуяв близость государевой кончины. Митрополит Даниил вошел со свитою священников, перед ними несли чудотворный образ Владимирской Божией Матери. Василий Иванович перекрестился на икону, оглядел вошедших. Не узрев своего духовника, осведомился: где он?

— В приемной палате, государь, — с готовностью отозвался Шигона.

— Спроси его, бывал ли он прежде при том, когда душа с телом разлучается?..

Дворецкий вышел и тут же вернулся:

— Сказывает, что мало бывал, государь.

— Зови, пусть войдет.

Приказав петь канон мученице Екатерине и канон на исход души да повелев говорить себе отходную, Василий Иванович на время забылся под молитвенные звуки. После, оглядев застывших в скорби приближенных, подозвал к себе Михаила Воронцова:

— Я прощаю тебе, боярин, вину твою… Об чем речь, ты ведаешь…

— Ведаю, государь… — Воронцов хотел еще что-то сказать, но слезы душили его. Громко всхлипнув, он только поцеловал великого князя и отошел.

Василий Иванович обратился к духовнику:

— Алексей, как помирать стану, дай мне причастие. Смотри, не пропусти поры!

— Не пропущу, государь, — заверил тот, вытирая слезы.

Умирающий окинул прощальным взглядом всех собравшихся:

— Видите сами, что я изнемогаю и к концу приближаюсь. Желание мое давнее — принять постриг… Даниил! Вассиан! Постригите меня… Поспешите… Чую, совсем скоро уже…

Митрополит хотел было исполнить последнюю волю великого князя, да заступили ему дорогу государев брат Андрей с князем Воронцовым. У постели умирающего Василия Ивановича начался рьяный спор.

— Государь не в себе! Для чего постригаться? Владимир Киевский умер не в чернецах, да сподобился праведного покоя, — горячо заговорил Андрей.

Ему вторил Михаил Воронцов:

— Также иные великие князья не в чернецах преставились, а покой обрели!

Митрополит возражал им, отговариваясь волей государевой, которую надобно исполнить, не прекословя. Но спорщики оттесняли священника, не давали приблизиться к умирающему.

Василий Иванович, не имея сил вмешаться, обратился к Даниилу:

— Я поведал тебе, отец, что хочу быть чернецом… Чего же мне, так долежать? Сподоби меня облечься в монашеский чин…

Однако митрополит уж и сам медлил, раздумывая: ссориться с князем Андреем ему не хотелось — как-то еще все сложится? Кто знает, а ну как станет он государем, брат-то великого князя? Василий Иванович возопил:

— Даниил!.. Так ли мне лежать?! — и принялся креститься: — Аллилуйя, аллилуйя!.. Слава тебе, Боже!..

У государя отнимался язык, уж и слов не разобрать, а он все просил пострижения. Отнялась правая рука, и боярин Михаил Юрьев поспешил подхватить ее, помогая Василию Ивановичу креститься; а спор о пострижении продолжался. Наконец митрополит, вняв мольбам умирающего, решился и послал за монашеским одеянием. Когда одежду принесли, государь уже отходил и был без памяти. Спешно начали службу пострижения. Андрей Старицкий опять, было, возмутился, но Даниил с угрозой глянул на него:

— Не мешай, князь, исполнять волю умирающего! Иначе не будет на тебе нашего благословения ни в сей век, ни в будущий! — и стал постригать испускавшего дух государя.

Когда пострижение было завершено, Василий Иванович затих навсегда. Стоявший ближе всех к нему Шигона после божился, будто видел, как в тот миг от уст государя поднялся дух, ровно дымец слабый, повисел над ним да рассеялся.

Немедля в передней избе митрополит привел братьев почившего государя к крестному целованию на том, чтобы служили они великому князю Ивану Васильевичу, матери его великой княгине Елене Васильевне и жили бы в своих уделах, а государства им под великим князем Иваном не хотеть да стоять во всем заедино. После того Даниил привел к присяге бояр, детей боярских да княжат — всех, кто был во дворце. После того скопом отправились к Елене, чтобы утешить ее в горе. Но она, завидев скорбную толпу, все поняла и упала без чувств.

Великий князь Иван Васильевич в ту минуту безмятежно спал в своей постели, причмокивая во сне и не ведая о свалившемся на него государстве.

Народ толпился в Кремле и на улицах Москвы, несмотря на полночь: все с ужасом ждали горестной вести… И вот ударил большой колокол, распахнулись дворцовые двери, певчие хором заголосили: «Святый Боже!..», горестные крики заглушили их. Народ прощался с великим князем, скорбел о кончине его, рыдал об усопшем и страшился грядущего.

Тело Василия Ивановича положили на смертный одр, и монахи понесли его во храм Михаила Архангела, где сам великий князь ранее назначил себе могилу подле отца своего. Молодая вдова не могла идти, слуги подняли ее на руки. Бояре вместе со знатнейшими князьями окружали гроб. В храм повалили толпы, одни сменяли других, прикладывались к холодным рукам государя, скорбно крестились.

Елена, едва дыша, не чуя себя, сквозь слезы видела нескончаемую череду лиц — они кружились пред нею, голосили, пели… Посреди того кружения лежал супруг ее, чужой, бесконечно далекий… Полно! Да супруг ли то?.. Да она ли здесь?.. Когда окончится сей страшный сон?.. Голова клонится… Воздуху нет…

Князь Оболенский, видя, что государыня вот-вот упадет, приблизился к Елене, обхватил рукой ее тонкий стан, велел:

— Держись, великая княгиня!

От его крепкой руки словно силы прибавились, разум прояснился. Елена явственнее ощутила горе и пустоту в груди, но уже не мелькали пред нею лица в немыслимом кружении. Боже! Как она устала! Устала ждать, чем завершится болезнь государя. Устала страшиться своей да сыновней участи… Пусть будет то, что Бог даст, она примет все. Покойное безразличие овладело Еленой, она позволила увести себя во дворец, уложить в постель и забылась долгим сном.

Пробудившись, Елена не могла распознать, где сон, где явь: тут и там одно горе. Нету больше Василия Ивановича… Давно ли, усадив Елену рядом с собою, назвал он ее великой княгиней. Вспомнились венчание, веселая свадьба. Могла ли она подумать, что вот так скоро все закончится?! Хотелось зарыдать, да слез не было, видно, все выплакала в те месяцы, что хворал великий князь.

Елена безвольно откинулась на постели. Тишина… Пустота… Все покинули ее: карлы с карлицами куда-то исчезли, даже спальницы нет в опочивальне.

В сенях послышался громкий шепот: там кто-то спорил… Потом вошла боярыня. Заботливо склонившись к Елене, она поглядела, не спит ли та, спросила:

— Как почивала, великая княгиня?

— Плохо, — жалобно ответила Елена, — горько, пусто… С кем ты в сенях шепталась?

— Князь Телепнев-Оболенский пожаловал. Сказывает, спешное дело, государево. Примешь ли?

Елена молчала, глядя на расписную подволоку. Вот уж и бояре к ней приходят. Прежде-то, при Василии Ивановиче, они и не помышляли в терем его супруги являться. Ныне все дозволено…

Боярыня, не дождавшись ответа, решила:

— Так я ему скажу, пусть уходит?

Елена будто наяву почувствовала крепкую руку, которая поддержала ее в церкви, придала ей силы выстоять в скорбный час.

— Постой, Лизавета. Приму князя. Пособи-ка подняться да обрядиться.

Боярыня помогла Елене встать, оправила на ней сорочку, надела поверх приготовленное заранее траурное багровое платье, волосы спрятала под убрус. Вывела великую княгиню в приемную комнату и, усадив на столице, подвинула ей под ноги скамеечку.

— Зови, — велела Елена.

Не успела боярыня удалиться в сени, как тут же появился князь Телепнев-Оболенский. Одетый в темный суконный кафтан, подпоясанный черным шелковым кушаком, князь будто стал выше ростом. Ласково и печально смотрел он на государыню, жалея несчастную: в лице ни кровиночки; зеленые очи, всегда яркие, точно вылиняли; уста скорбно поджаты.

— Прости, великая княгиня, что сон твой нарушил. Здорова ли? — поклонился князь.

— Божьей милостью… — глядя мимо него, откликнулась вдова.

— Прости, что приступаю в сей скорбный час. Ведаю: не до меня тебе ныне, Елена Васильевна; да привела меня нужда, без коей не обеспокоил бы. — Оболенский замолчал, ожидая вопроса, но вдова, тяготившаяся своими думами, ни о чем не спросила. И князь продолжил: — Ведомо ли тебе, Елена Васильевна, что государь в духовной своей грамоте определил опекунов малолетнему Ивану Васильевичу?

— То воля великого князя, — отозвалась она безразлично.

— А Дума боярская? Неужто мы себя запятнали, коли нам доверия нет, кто править станет? Спор великий начнется: доселе Дума приговаривала, а ныне что? Кому государь власть дал? Худородным, Шуйским да…

— Не возводи напраслину, князь, — перебила его Елена. — Шуйские от Невского род ведут. Ты еще дядюшку моего в худородных припомни!

Оболенский хотел было ответить, но тут в горницу вошел сам Михаил Глинский, взбудораженный, стремительный: на правах дяди великой княгини он явился запросто, без извещения. Увидев князя, Глинский недовольно скривился:

— А-а, ты уж тут, Иван Федорович! С чем припожаловал? — не дожидаясь ответа, он заботливо склонился к племяннице: — Что-то ты, Елена, исхудала… — и вновь обернулся к Оболенскому: — Ну, князь, чего молчишь?

— Еще, великая княгиня, сказать дозволь, — проговорил Оболенский, не выказывая особого расположения Глинскому. — Ивана Васильевича на государство скоро венчать — весь чин подготовить надо бы.

— Да уж без вас помыслили! — с насмешкой ответил за Елену ее дядя. — Покуда вы сидели да парились в Думе своей, мы уж все с митрополитом обговорили.

— Неправда то! Не в свое дело суетесь! Вы опекать обязаны, а править не вы должны! — гневно воскликнул боярин.

— А кто? Вы, да?! — тоже возвысил голос Михаил.

Оболенский, сдержав себя, с достоинством ответил:

— Дума боярская, именем великого князя Иоанна Васильевича да матери его великой княгини Елены Васильевны!

— Государь своею волею нас поставил — опекунов, а вы, бояре думские, клялись ту волю исполнить! Аль позабыл клятву давешнюю?

Князь, не отвечая на слова Глинского, склонился перед Еленой и, попрощавшись, с достоинством удалился. Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Михаил забегал по горнице, возбужденно потирая руки.

— Пора, Елена! Пора за государство браться. Не допускай, чтобы другие за тебя правили. Гляди, как всполошились! Оболенского к тебе подослали! Меня слушай, я тебе помогу, посоветую.

Елена смотрела на престарелого искателя приключений и думала: «Эк неймется! Уж голова бела, а все о своем… Правил Литвой при короле Александре, после дважды изменял своим государям — Сигизмунду Польскому да Василию Московскому, — переходил из веры в веру. И все в угоду честолюбию своему… Нет, дядюшка, не видать тебе престола русского!» Она гордо подняла голову:

— Ивана на великое княжение венчают, сына моего! Он государем будет.

— Иван мал! — небрежно отмахнулся Михаил. — Ты правительницей станешь! И я…

Елена усмехнулась:

— Ты уж правитель, каких поискать!

— А чего? Ежели мне власть, я… Помню…

— А Дума боярская? — оборвала честолюбца Елена. — Их куда денешь? Там ведь, чай, не младенцы сидят. Да совет ваш опекунский…

— В совете я главный: что скажу, то и станется. А бояр думских — иль в темницу, иль… — Глинский не договорил, выразительно полоснув рукой по горлу.

— Ишь, чего замыслил, дядюшка! Побойся Бога!

— Я, Елена, с ним давно уж сговорился…

Великая княгиня перекрестилась.

— Не с Богом ты сговорился, дядюшка, — с Антихристом!.. Венчают Ивана, а там как Господь укажет, — твердо заключила она.

Спустя несколько дней духовенство, князья да бояре собрались в Успенском соборе: нового государя Ивана Васильевича торжественно венчали на великое княжение. Митрополит Даниил благословил его властвовать над Русской землей и давать в том отчет Господу Богу единому.

Никогда еще великий князь на Руси не был так мал. Какие страсти разгорятся вскорости, кто предугадает? Пока же все с умилением смотрели на Ивана в великоватой ему шапке Мономаха, сползавшей на брови. Гордо и вместе с тем с любопытством взирал малолетний государь на толпившихся вкруг него и радостно заулыбался, когда князья с боярами понесли ему дары. Иван оживленно начал было рассматривать подношения, но Глинский что-то шепнул ему, малолетний государь выпрямился, посуровел и сдержанно продолжил принимать поздравления от склонявшихся перед ним подданных. Торжество завершилось. Так явился на Руси новый государь — великий князь Московский Иоанн Васильевич.

Скоро в своей палате возбужденный Иван радостно показывал мамке Аграфене и меньшому брату Юрию подарки: были тут и каменья самоцветные, и мягкая рухлядь — соболя, и конские уборы, и золотые изделия во множестве, и — что больше всего по нраву пришлось трехлетнему государю — сладости заморские.

Покуда государь забавлялся, Елена, провозглашенная правительницей на время его малолетства, советовалась о том, что следует делать в первую очередь: в одной палате сидели и думские бояре, и те, кого Василий Иванович назначил опекунами своему наследнику. Все говорили по очереди, оспаривали советы противной стороны, громко, с надрывом высказывали свое мнение. Назревала большая вражда, пока еще скрытая за ядовитыми насмешками.

Елена смотрела на них и думала: как же ей управлять? Кому отдать предпочтение: боярам, которые долгое время без дела сидели? Великий князь Василий Иванович Думу-то не шибко жаловал: нередко, запершись сам-третей с ближайшими друзьями, все дела вершил, думские о том и знать не знали. Или склониться ей к бывшим ближайшим, охочим до власти опекунам, разрешить им и дальше возвыситься? Ох, да что она?! Какая уж из нее правительница? Эти мужи, чай, без нее разберутся да своего не упустят: вишь, как глотки дерут!..

Обе партии сошлись в одном: не мешкая послать гонцов во все пределы государства, известить о кончине Василия Ивановича да клятвенным обетом утвердить верность Ивану Васильевичу.

— Начать править следует с милостей, как сие прежние государи делали, — промолвил боярин Михаил Юрьев. — Простить да выпустить на свободу узников, коих великий князь Василий Иванович воли лишил.

— Как же выпустить? — удивилась Елена. — Они худое замышлять станут да народ мутить! Не зря же их государь в темницах держал.

— В темнице-то, знать, не сладко? Одумались, поди? Пущай крест в верности целуют.

— Надобно милость явить, — согласно закивали бояре — и думные, и опекуны, ибо родичи многих томились в темницах или сидели, опальные, по своим поместьям.

Видя такое единодушие, Елена согласилась:

— Будь по-вашему, явим милость свою.

Однако не прошло и двух дней, как она пожалела о своем решении.

Князь Андрей Шуйский, едва выйдя из темницы, прибыл к своему приятелю, князю Борису Горбатову, и принялся склонять его на службу дяде малолетнего государя, князю Юрию Дмитровскому.

— Здесь служить — ничего не выслужишь, — втолковывал Шуйский.

Князь Горбатов не соглашался:

— Я Ивану Васильевичу крест целовал, не могу клятвы преступить!

— Клялся одному — поклянешься другому, велика важность! Князь великий молод, слухи носятся о Дмитровском: по старшинству — ему на государстве сидеть, а мы к нему прежде других отъедем да тем и выслужимся. Ну? Решайся!

— Нет, князь Андрей, ты как пожелаешь, а я не стану изменником, — твердо отказался Горбатов.

Испугавшись, что упрямец донесет на него, Андрей, кляня свою неосторожность, поспешил во дворец — опередить князя Горбатова и возвести поклеп на него. Родственнику своему, князю Ивану Шуйскому, одному из бояр-опекунов, он, перевернув правду, сообщил, будто Юрий тайно подговаривает к себе знатных людей и князь Горбатов будто уже готов немедля уехать в Дмитров и его, Андрея, с собою зовет. Доложили об измене великой княгине, та приказала не мешкая вызвать Горбатова для ответа. Князь Борис возмутился таким подозрением и горячо стал доказывать, что как раз наоборот — Андрей сготовился к отъезду да его к тому склоняет.

Елена с боярами совет держала, кому верить: кто правду сказывает, а кто лукавит? Хотя Иван Шуйский отстаивал своего родственника, однако бояре, поразмыслив, решили, что Борис Горбатов издавна показал себя слугой добрым, ни разу в измене не был замечен, худого ни о ком не сказывал — стало быть, и в сем деле он прав. А вот Андрей однажды уж бегал в Дмитров от великого князя, за что его Василий Иванович в темнице-то и держал. Видно, не одумался смутьян да за старое принялся. Поверили князю Горбатову, а князя Шуйского опять посадили в темницу — и поделом ему!

Покончив с одним изменником, стали размышлять, как поступить с другим, главным — Юрием Дмитровским. Осторожные бояре посоветовали Елене: коли великая княгиня желает мирно править с сыном, то надобно лишить свободы и Юрия, невзирая на то, что он старший дядя государя. Он честолюбив, приветлив и желаем многими, а потому опасен.

Елена усомнилась:

— Юрий крест целовал на верность Ивану, государю своему.

— Целовал, да токмо сказывал, будто клятва та невольная да беззаконная: Юрий давно уж к престолу подбирается. Смута зреет! — ответили ей.

Елена подумала, повздыхала об участи родича да велела боярам:

— Делайте, чего надобно…. для пользы государства.

Дабы предотвратить смуту, Юрия схватили и кинули в темницу.

* * *

— Подступал царь Бахмет турецкий, и разорял он старую Рязань-город подлесную, и полонил он народу во полон сорок тысячей, увел весь полон во свою землю. Оставалася во Рязани одна женка Рязаночка…

За окном тихо шелестел первый весенний дождик. В душной полутьме жарко натопленного покоя мамка Аграфена рассказывала сказку про Авдотью Рязаночку, вызволившую из плена жителей родного города. Государь слушал, открыв рот, щеки его горели, душа наполнялась решимостью помочь Авдотье, пробиравшейся в землю турецкую. Посмеялся он глупости царя Бахмета, восхитился мудростью Рязаночки: сумела-таки отгадать женка русская трудную задачку басурманского царя!

Рядом сидел боярин Иван Оболенский. Он зашел пожелать государю покойной ночи и перемолвиться с Аграфеной, сестрой своей, да заслушался, остался.

— Она выбрала весь полон земли турецкие да привела-де народ полоненные да во ту ли Рязань опустелую… расселила Рязань-город по-старому, по-старому да по-прежнему. Да с той поры Рязань стала славная. Да с той поры стала Рязань-де богатая. Да тут ли во Рязани Авдотьино имя возвеличилось. Да тем дело и окончилось, — завершила свой сказ Аграфена. — Ну, молодцы Иваны, почивать пора.

Увлеченные, они не сразу заметили, что в покое стоит великая княгиня. Она появилась неслышно и не стала прерывать сказа. С грустной улыбкой Елена смотрела на сына-государя, приобнявшего своего боярина: рано отца лишился, тянется к мужам зрелым. И ей бы, одинокой, вот эдак-то прижаться, да не к кому.

— Великая княгиня! — заметив ее, обрадовался маленький Иван. — Мамка сказку сказывала про Авдотью Рязаночку. Она народ свой из полона вызволила! Давай и мы к татарам сходим — пущай они наших людей отдадут! Я любые загадки разгадаю!

Елена ласково провела рукой по волосам сына. Судьбы полоненных набегавшими татарами русичей издавна тревожили думы государей своих. Правительница тоже о том размышляла и не единожды с митрополитом советовалась, как пленников высвободить.

— Мы их, Ванюша, выкупать станем, полоненных-то. Загадочки, я чай, токо в сказках помогают. Пойдем-ка, сыне, в крестовую палату да помолимся за всех страдальцев.

Трехлетний Иван молился в этот раз усерднее обычного, он просил Господа о смягчении участи всех полоненных да о помощи ему в их вызволении. Поцеловав сына на прощание, Елена отправилась в свой терем. Боярин, не сводивший глаз с правительницы, вызвался проводить ее.

Из крестовой палаты мамка увела маленького государя в опочивальню. Когда она снимала с него дневное платье, Иван закапризничал:

— Не стану я спать! Еще сказку хочу!

— Эдак-то мы все сказочки перескажем, опосля про что говорить станем?

— Не хочу спать! Государь я или не государь?!

— Государь, — согласилась боярыня, поправляя подголовник и укрывая великого князя, — спи, Ванюша…

Боярин Оболенский меж тем довел правительницу до ее опочивальни. Ночь была темная, безлюдная, а если и таился кто где, так невидимый да неслышимый. И никому в точности не ведомо, что произошло у великой княгини с боярином, однако надолго задержался он в ее покоях, куда изумленные слуги не посмели и глазком заглянуть. Но на другой день приближенные, а за ними и вся Москва, заговорили о сердечном расположении правительницы к князю Телепневу-Оболенскому. Кто-то сам заметил ласковый взгляд да тайное движение, кто-то догадывался, находя подтверждение в молодости, решительности и приятном обличье боярина.

Михаил Глинский, с негодованием отрицавший всякие домыслы, и сам убедился в правдивости слухов. Войдя, по своему обыкновению, внезапно в покой племянницы, он застал Елену в объятиях князя. Они тут же отринулись друг от друга, но необычайно разрумянившееся лицо правительницы и влюбленный взор боярина красноречиво указывали на их отношения. Принявши вид, будто ничего не заметил, Михаил рассудил: «Пущай себе тешатся, лишь бы мне не мешали. Покуда они любятся, землей русской я править стану».

Но вскоре Глинский понял, как он ошибался. Найдя поддержку друг в друге, правительница и старший боярин Думы повели борьбу против опекунского совета, мешавшего им властвовать: собирались тайно, не извещая опекунов, решали государственные дела без их участия. Опекуны сопротивлялись, и более всех — Глинский.

— Елена! Что слышу я! — возмущался он, входя к племяннице. — Со всех сторон только и несется: Оболенский да Оболенский!

— Ну так что?! — насмешливо глянула на него правительница.

— Ты великая княгиня…

— Вот-вот, — перебила она дядю, — коли я великая княгиня, так вольна поступать по своему разумению.

— Елена! Ты высоко сидишь, на виду у всех. Ты должна быть добродетельна, — попытался внушить ей Михаил.

— И это ты?.. Ты говоришь мне о добродетели?! Да мои прегрешения в сравнении с твоими, дядюшка, — так, ребячьи забавы!

— А Бог?! Елена, Господь покарает тебя! — не сдавался Глинский.

— Пред Господом отвечу, не пред тобою, — отмахнулась правительница.

— Василий Иванович с небес взирает на тебя, жену свою неверную… — прибегнул к вескому доводу князь.

— Не поминай Василия Ивановича устами своими нечестивыми!

— Отчего уста мои нечестивы? До сей поры правду сказывал!

— Это ты правду сказывал, дядюшка?! Во всем свою корысть ищешь. Ты изменник ведомый, аль запамятовал, как Василия Ивановича в ино время предавал?

— То по молодости — глуп был. Опосля же верно ему служил. Тебе-то разве изменял? Я супругу твоему Василию Ивановичу в его смертный час клялся беречь тебя и сынов ваших и свято верен сей клятве!

— Ну и береги! — гневно перебила его великая княгиня. — От врагов да злоумышленников сохраняй. А ты чего ж? Ты сам супротив меня?! К ворогам моим да злоязычникам пристал? Слушаешь, чего люди сказывают, а того не ведаешь, что Иван Оболенский мне опора.

— Я твоя опора — не Оболенский! — вскричал Михаил. — Брось его, неужто стыд забыла?

— Все, дядюшка! Сама за себя решаю. Ступай! — правительница властно указала ему на дверь.

— Ну, гляди, Елена! — с угрозой молвил Глинский, сверкнув очами, и вышел.

Великая княгиня тут же повелела призвать к себе Оболенского и поведала ему о разговоре с дядюшкой. Князь, подумав, заключил:

— Знать, худое замыслил Михайло… Упредить его надобно.

— Как же — худое? В сердцах сказал, раскается опосля.

— Нет, душа моя, — Иван приобнял ее. — Глинский — старый лис, он добром от власти не откажется, под твою дуду плясать не станет.

— Но ведь он дядя мой, государю дед… Родная кровь!

— У власти не бывает родных! Вспомни Юрия Дмитровского… Нет, князь Михаил опасен. Неужто ты еще того не уразумела?

— Не знаю… — задумчиво произнесла Елена. — И что же нам делать?

Оболенский согнулся в поклоне.

— Тебе решать, Елена Васильевна. Мой совет — отнять у Глинского волю. Посидит в темнице, подумает. А как милости попросит, можно будет и выпустить.

— Так вот взять да в темницу кинуть? — усомнилась правительница. — А что в вину ему поставить? Не простой дворянин — Дума заступится.

— В Думе я старший боярин, что скажу, то поддержат, — заверил князь.

Елена вспомнила, как совсем недавно такие же слова сказывал ей Глинский про опекунский совет. Вправду, властолюбив дядя непомерно, а ныне еще и обижен ею. Кто ведает, к чему его обида обратит?

— Скажем, будто замыслил Михаил государством овладеть, — предложил Оболенский. — Чай, не слишком ошибемся: изменник знаемый!..

— Не ошибемся… — задумчиво повторила Елена. — Да, ежели дядя почует опасность, он на все решится…

— Доверься мне, Елена Васильевна, я оберегу тебя и государя, — приобнял ее боярин.

Елена молча кивнула.

* * *

Михаил в гневе метался по горнице. Ох, не помыслил, просчитался! Думал, племянница его слушаться станет, мнил за нею стоять, своею волею править. Оболенский опередил, притворился, будто любит Елену… Она хоть и великая княгиня, да по уму баба недалекая. Много ли нужно-то? Ласковый взгляд да любезность — вот и сдалась. И нет ему, родичу ближнему, ныне места возле нее!.. Да неужто? Вот так все бросить, когда уже вершины достиг, до престола рукой подать! Нет! Не бывать тому! Не для того он, Михаил, в Московию возвернулся, племянницу за великого государя отдал. Чего делать-то? Помыслить надобно. Ничего, он придумает. Будет править, будет!

— А ну как Оболенский не допустит? — вслух рассуждал Михаил. — Как-то бы обойти его… Елена мешает… Ивана бы на свою сторону привлечь, государя. Да Иван мал — не заступник. А ежели…

Князь внезапно остановился, пораженный легкостью решения. Ведь Иван Васильевич — малолетний государь, а Елена — при нем лишь правительница. А как не станет ее?.. Василий Иванович покойный сам назначил опекунский совет. А ежели не будет Елены — опекуны править должны при Иване, волею его отца. И там уж он, Михаил Глинский, сыщет повод у власти встать. Да, Елена под влиянием Оболенского становилась для него опасна…

— Что ж, не обессудь, милая, знать, пришла пора распроститься, — зловеще прошептал князь.

Придя к такому решению, Глинский ухмыльнулся и деловито принялся строить планы о том, как лишить Елену жизни. Его не смущало, что она ему родная племянница: коли встала на его пути к власти, сама виновата… Размышления Михаила прервал неожиданный шум на дворе и в сенях. Князь кликнул холопа:

— Эй, кто там? Гришка! Чего расшумелись?

Дверь резко распахнулась, ударив кованой ручкой о стену. Пред Михаилом появились вооруженные люди, в которых боярин узнал государевых окольничих. Первым вошел в горницу князь Хвостов, хмуро оглядел хозяина.

— Не обессудь, Михаил Львович, указом правительницы да приговором боярской Думы велено заключить тебя в темницу.

— Чего?! Это… как же?.. Чего ж такое?! — гневно взревел Михаил. — Меня?! Меня в темницу?! Да за какие такие грехи?!

Хвостов достал из-за пазухи свиток, протянул его Глинскому. Тот торопливо развернул бумагу, начал бегло читать:

— «Мы, великий князь и государь Московский… правительница… думные бояре… князя Глинского Михаила Львова… за тайные его замыслы овладеть государством Московским да выдать латинянам семью государеву…» — не дочитав, Глинский возмутился: — Чушь! Наговоры! Елена!.. Я тотчас соберусь и поеду к великой княгине. Я поговорю с нею, оправдаюсь… Ох, оклеветали, изверги!.. Оклеветали!

Окольничие обступили князя. Хвостов покачал головой.

— Соберешься, да не во дворец поедешь, а в темницу: велено не выпускать тебя, охранять.

— Да я… я!.. Гришка! Иван! Где вы, слуги мои? Где друзья?

Никто не явился на зов его, и Михаил, пометавшись, сник, позволив увести себя. Ни в сенях, ни на крыльце, ни во дворе не было видно ни одной живой души. «Ровно крысы разбежались… Может, вывернусь еще? Не из таких передряг выбирался. Ох, Елена, не то творишь!..»

Одновременно с Глинским в темницы посадили и других опекунов — бояр Михаила Воронцова да Михаила Юрьева. Опекунский совет притих.

* * *

В большой палате собралась Дума. Вдоль стен на лавках сидели бояре, смущенно чесали в бородах, вздыхали, перебирали перстами: Оболенский только что сообщил им об измене Глинского. Елена лихорадочно теребила-дергала концы убруса, сидя подле сына — государя Московского, непоседливо вертевшегося на высоком кресле.

Наконец заговорил Василий Шуйский, обратившись к Оболенскому:

— Ты, Иван Федорович, больно складно про Михайлу Глинского обсказал. Да, знаемый он изменник в прошлом, и что ныне крамолу творит, тому можно поверить. А вот почто бояр Воронцова да Юрьева в темницы кинули? С Глинским они не родня, — Шуйский многозначительно покосился на Елену, — в смуте не замечены. В чем их вина?

Оболенский, кинув на него быстрый взгляд, ответил твердо:

— Они Глинскому пособники, мыслили государство вместе держать. Мнится мне, боярин, и ты всякое слово его ловил?

— Я токмо волю государя выполнял, — Шуйский выпрямился на лавке. — Иль запамятовал, как Василий Иоаннович пред смертью нам приказывал Глинского за своего держать? А вот ты, князь, ту волю государеву порушил…

Бояре согласно закивали головой. Оболенский не успел ответить: в палату вбежал дворецкий Шигона, а за ним — запыленный гонец.

— Государь! Великая княгиня! Бояре! Литовцы… литовцы напали на землю нашу!

* * *

Михаил Глинский невесело раздумывал о своей доле. В темнице сидеть ему не в диковину, да всякий раз удавалось извернуться и на свободу выйти — и это у сильных да суровых государей. Так неужто Елена станет держать его долго? Потешится да выпустит… Вот только князь Оболенский хитер, дальновиден: не успел Михаил помыслить о душегубстве, а уж князь о том проведал, будто колдун.

Михаил поежился: страшно да зябко. Горевшее смолье отсвечивало на мокрых стенах, в темных углах пищали мыши. В брюхе Глинского заурчало: пожевать бы чего да воды испить!.. Как давно он здесь: полдня или день целый? Еду не приносили. Может, голодом уморить замыслили? Такое не редкость в Московском государстве.

И что привело его в здешнюю варварскую землю? Старый уж, седой, сидеть бы мирно у очага где-нибудь в Литве, дни свои доживать… Ан нет! Все хочется чего-то недостижимого. Как мог он племянницу свою не упредить? Давно ли Елена власть полюбила? Да ведь твердила, будто править не желает, что Иван — государь, не она. Душою кривила? Нет, она всегда послушною была. То Оболенский, он главный враг! Эх, только бы выйти! Уж Михаил сумеет убедить племянницу избавиться от любезника, такую паутину сплетет — не распутаешь. А коли не поверит Елена, так пускай на себя пеняет…

Загремели засовы, Михаил насторожился. В темницу вошел Оболенский, огляделся, сел на лавку, смахнув паука.

— Ну, что молвишь, Иван Федорович? — спросил узник настороженно. — Ловко ты меня сюда упрятал! Покормили бы хоть…

— Покормят… — пообещал Оболенский.

— Ты ж ведаешь, князь, что напраслину на меня возвел. Озлился, знать, на то, что я Елену от тебя отваживал?

— Великая княгиня сама ведает, что ей надобно, я ей не советчик, — проговорил боярин.

— Ой ли?.. — усомнился Глинский.

— Так сказываешь, Михайло Львович, не виноват ты перед государем и матерью его? — не обращая внимания на усмешку Глинского, осведомился Оболенский. — А кто мыслил извести великую княгиню? Кто грозил ей?

— Ну то не со зла-а, — добродушно протянул князь, — чего меж родней не бывает?

— Для тебя ли родная кровь свята? — Оболенский недоверчиво покачал головой. — Не верю в то… Литовцы напали на государство наше тоже, знать, не по твоему наущению?

— Литовцы? — удивленно переспросил Глинский, но не смог скрыть радости: его голос дрогнул, показалось, что свобода близка — не Елена, так литовцы вызволят.

От Оболенского не ускользнуло оживление узника. Истолковав его по-своему, он утвердил:

— Ты тайно сносился с королем, в том и слуги твои признались: ездили, мол, с грамотками.

— Ничуть не бывало того! Вы пытали слуг, вот они и наплели, — отпирался Михаил.

— Их не пытали… тебя — станем. Елена Васильевна любым путем выведать велела, что ты королю отписал. Отчего литовцы так поспешили?

— Не писал я! Вот те крест, не писал! — запальчиво воскликнул Глинский.

Оболенский настаивал:

— Не запирайся, Михаил Львович. Коли начистоту признаешься, правительница помилует. А не скажешь, пытка тебя ждет. Жестокая пытка! Чай, наслышан: палач у нас знатный, — снизив голос до шепота, боярин придвинулся к узнику: — Все косточки твои сочтет, все нутро вывернет…

Михаил в страхе отринулся, шумно сглотнул.

— Я не…

— Чай, впервой под пыткой-то быть? Отврати ее! Признайся, покуда не поздно.

— Я верен государю, — покрывшись ледяным потом, стоял на своем Глинский. — Не стращай, князь, не испугаешь! И запомни: я врагов своих замечаю да опосля из виду не выпускаю… Все прозреваю, до нужного часа…

— Запомню, — пообещал Оболенский, покидая темницу.

Через несколько дней дядя великой княгини был ослеплен и вскоре умер в темнице. Бояр Воронцова и Юрьева, немало напуганных судьбою Глинского да присмиревших, освободили. Дерзкого Воронцова отправили с глаз долой — наместником в Новгород — и только Михаилу Юрьеву позволили вновь заседать в Думе.

Распри на время были забыты. Требовалось сплотиться перед внешней опасностью: литовцы наступали, почти не встречая сопротивления, а в Рязанскую землю вновь вторглись крымцы. Дума боярская с великим князем и правительницей сидела каждый день. Иван, еще не понимавший того, что происходит, молчал. Елена негодовала:

— И латиняне, и басурмане, видя малолетство государево, мыслят завоевать наши земли. Лезут и лезут! Вести неутешительны… Чего там, князь, сказывай?

— Осаждали Стародуб, Чернигов, Смоленск… Сожгли Родогощ. Жители бежали, — сообщал Иван Оболенский вести, доставленные гонцами. — Литовцы дерзко идут.

— Неужто не побьем, не прогоним их?! — возмущались бояре. — И прежде мы их воевали, и ныне побьем, коль государь скажет да церковь благословит!

— Покажем им: хоть мал государь, да есть кому постоять за землю Русскую! Воевать их!

Раздавались и осторожные голоса:

— Воевать? Супротив крымцев да литовцев одновременно? Тяжело…

— Замириться бы с кем из них…

— С кем? — резко спросила Елена. — С крымцами, уведшими в полон пол-Руси? Иль с литовцами да поляками, завладевшими городами нашими? Не бывать замирению! Бог поможет нам — побьем супостатов!

Тут как раз подоспел гонец из Рязани с радостной вестью.

— Крымцев в Рязанской земле разбили князья Пунков да Татев, а кто уцелел — бегут, не опомнятся!

— Вот он, знак Божий! — возликовал Оболенский. — Что ж, бояре, воевать литовцев?

— Воевать! — дружно приговорила Дума.

Митрополит Даниил обратился к Ивану, скучливо сидевшему на престоле:

— Государь! Оборони себя и нас от насилия. А мы и весь священный собор за тебя, государя, да за войско твое Богу помолимся. Гибель зачинающему рать, а в правде Бог — помощник! Вели воевать Литву!

Иван, взглянув на мать, приосанился и важно кивнул:

— Воевать Литву!

Глубокой осенью московское войско выступило в поход. Передовой полк вел любимец правительницы, князь Иван Телепнев-Оболенский. Елена места себе не находила, считала дни, поглядывая в разноцветные слюдяные оконцы на заснеженный двор и тревожась: «Как они там?..» Она беспокоилась не столько о войске, сколько о его предводителе. Зима пришла лютая, обильные снегопады сменялись жестокими морозами: в избе и то зябко, а как оно на воздухе? «Не померз бы князь Иван», — кручинилась Елена. Порою правительница брала в ней верх над бабою, и тогда княгиня сидела с думскими боярами, решая государственные вопросы. Но в душе ее были все те же тревога да томление.

Скучал по своему дружку и мальчик-государь, беспрестанно теребя мамку Аграфену:

— Почто войско столь долго не возвращается? Неужто Литву не победили? Скоро ли воротятся? А ну как убьют его, Ивана-то, иль в полон возьмут?

Аграфена открещивалась от опасности и разъясняла великому князю: мол, не срок еще — его, государя Московского, войско всех врагов победить должно. А вот как разобьют супостатов, так домой и припожалуют. Иван ненадолго затихал, а потом снова и снова засыпал Аграфену вопросами: и когда его войско победит врагов; и где живут те враги да много ли их; и чего они едят да носят ли платье на теле и шапки на голове; а лики ихние похожи ли на русские; а молятся ли они перед сном?

И Елена, и сын ее с нетерпением ждали гонцов, друг за другом привозивших приятные вести: слава Богу, все живы-здоровы, противник не шибко и сопротивляется, а порою даже не показывается — так, мол, напуган. Оболенский сообщал: шли там-то и там-то, мало-мало до Вильны не добрались, но осаждать не стали, ибо город сей укреплен зело. Наконец пришло известие о том, что возвращаются полки да с немалою добычею. Так, не разбив литовцев, но достаточно настращав их, войско московское завершило поход.

После того литовцы еще дважды пытались захватить русские города, лежащие вблизи их границ, да воеводы городов тех не сдавали, либо устраивая пожары, либо смелыми вылазками разбивая осаждавших и вынуждая их отойти. В конце концов король Сигизмунд, видя тщету усилий своих, отправил посольство в Москву.

Вести переговоры Елена поручила боярам во главе с Михаилом Юрьевым. Начали обе стороны с взаимных обид, обвиняя друг друга в нарушении прошлого договора. Изрядно наспорившись, обговорили условия перемирия. Литовцы требовали возвращения им Смоленска, занятого еще войсками Василия Ивановича, от чего бояре наотрез отказались. Сигизмундовы посланцы, посовещавшись, пожелали вместо Смоленска получить какой-нибудь другой город. Бояре отправились с таковым известием к государю и правительнице.

Иван, загодя наученный матерью Еленой и Оболенским, ответ дал такой:

— Отец наш Смоленска Божией волею достиг да благословил нас — мы его держим и королю не уступим и никакой другой город свой не отдадим. А Смоленск — наша отчина из начала, от предков, пущай король ваш от него отступится!..

Выслушав ответ юного государя, послы Сигизмундовы посокрушались, но предложили-таки перемирие на пять лет.

По случаю успешного завершения переговоров во дворце был устроен веселый пир. В самый разгар застолья Оболенскому донесли, что прибыли иные послы — на сей раз тайное посольство из Казани. Князь спешно вышел, обеспокоенный: чего Казань замыслила? Она ныне опасна стала: там побили Еналея, посаженного Василием Ивановичем, и объявили царем давнего врага Москвы — крымского царевича Сафа-Гирея. Что за посольство от него прибыло и почему тайное?..

Уже на следующий день правительница с боярами, во главе с князем Оболенским, принимали казанцев в палате. Выслушав величальное приветствие, Елена, уже знавшая от князя о цели посольства, велела:

— Сказывайте, по какой надобности приехали? С добром ли, с миром ли?

— С миром, госпожа, с миром, — отвечали послы, — не хотим мы с Москвою в ссоре быть… Сафа-Гирей нам не надобен, прогнать его желаем. Да кто царем в Казани станет?

— Вы уж, чай, помыслили об том, — уклончиво отозвалась Елена. — Я-то чем могу пособить?

— Бьем тебе челом, правительница московская, о Шиг-Алее, его еще супруг твой покойный заключил на Белом озере. Его желаем на царство.

Елена взглянула на Оболенского, с которым загодя обсудила и этот вопрос, да сомневалась в верности татарина. Боярин едва заметно кивнул.

— А станет ли Шиг-Алей верным другом Москвы? — усомнилась Елена. Ей важно было услышать ответ послов. — Не изменит ли? Быть может, он злобу затаил за свое держание на Белом озере?

— За него ручаемся! — заверили казанцы.

— Мы подумаем о том, — пообещала Елена. — Назавтра ответ ждите. Ступайте.

Когда послы удалились, она обратилась к боярам:

— Ну, сказывайте, чего мыслите, мужи московские?

Бояре молчали, покачивая головой. Заманчиво было склонить Казань на свою сторону, да боязно: а ну как не станет Алей другом, как бы не ошибиться…

Оболенский, размышлявший над тем всю минувшую ночь, высказал свое суждение:

— Станет или нет Шиг-Алей неприятелем, про то еще неведомо. А Сафа-Гирей — враг знаемый. Так уж пусть Шиг-Алей будет царем Казанским. Мы его освободим, приветим, на царство посадим — за то он нам обяжется. Надобно за ним послать, Елена Васильевна, освободить его да на Москву доставить.

Бояре, убежденные такими словами, одобрительно зашумели.

— Ну, так тому и быть, — заключила великая княгиня. — Пошлите гонца на Белоозеро.

И вот уже радостный Шиг-Алей прибыл в Москву, пал ниц пред шестилетним государем, восседавшим на престоле в окружении бояр. Стоя на коленях, татарский царевич нарочито громко винился в гордыне, лукавстве да в злых умыслах супротив покойного Василия Ивановича и тут же поклялся в верности сыну его, нынешнему государю Московскому.

Выслушав покаянные речи, Иван повелел Шиг-Алею встать, подозвал к себе поздороваться по-доброму, усадил на лавку подле себя, оказав тем немалую честь, а после пожаловал гостя богатой шубой на соболях. Проделав все, чему научили его, малолетний государь задумался: правильно ли он все исполнил, не упустил ли чего? Поглядел на бояр — те одобрительно кивали головой. Иван успокоился, гордо вскинув подбородок. Он был смышленым учеником, будущий грозный царь.

Глава IV

— Не могу более! — выдохнул князь Ковер, рванув ворот камчатного кафтана: из горницы, откуда он вышел, даже через сени слышались громкие стоны, бабьи причитания да скорый шепот. — Три дня мается, сердешная… И не срок еще, не срок! — в ярости заскрипел зубами князь.

Аверьян хмуро молчал, жалея наместника. Вот ведь: богат да знатен, огромные земли в управлении, в Перми Великой он царь и бог, а бабе своей помочь не в силах. Того и гляди, помрет она.

— Попа позвать надобно, — Аверьян и не заметил, как вырвались у него такие слова.

Князь, мерявший ногами светлицу, застыл, резко оборотился и гневно сверкнул глазами.

— Попа?! Коли помрет Аннушка… — он не договорил, поперхнулся и ударил кулаком в стену, постоял, тяжело дыша, после бессильно опустился на лавку и удрученно махнул рукой. — Да там уж Гаврила, позвали его… Чего же делать-то? Помочь ей чем?.. Аверьян, мне ведь без Аннушки жизни нет. На старости лет сведал радость…

Не уберег… Такой цветок загубил… Ой! Тошно мне! — Ковер вскочил и опять зашагал из угла в угол.

Аверьян, решившись, попросил:

— Дозволь, князь, отлучиться. Авось поможем Анне Федоровне…

Наместник с надеждой посмотрел на своего тиуна:

— Поможем? Али надумал чего?

— В Усолье Камское поеду, оттуда повитуху привезу.

Князь разочарованно отмахнулся:

— Какую повитуху? Еще одну?! Вон они собрались: охают, причитают, да все без толку. То в баню Аннушку неси, то в горницу! А она ни там, ни там разрешиться не может.

— В Усолье повитуха знатная, бабам изрядно помогает, — заверил Аверьян. — И не таких выхаживала! Дозволь, князь.

— А хоть и знатная! Покуда туда да назад проездишь, не успеешь: помрет Аннушка… — слезы заблестели в глазах Ивана Андреевича. Внезапно он решительно вскинул голову: — Ан вдруг да успеешь, даст Бог?.. Что ж, поезжай, Аверьян, чего сиднем сидеть без толку! Верховых с собой возьми: помогут, коли что. Волки ныне лютые…

Княжеского напутствия Аверьян уже не слушал. Он выскочил за дверь, на ходу нахлобучив лисий треух, и вскоре ехал в санях по плохо укатанной заснеженной дороге туда, где не был пять лет, где жила Ульяна и где осталось его сердце.

Немало всего случилось с Аверьяном за минувшие годы, рассказать — дня не хватит. Ездил с наместником в Москву, видел самого государя, теперь уж покойного, да супругу его, и нынешнего великого князя — еще в пеленках. Иван-то Васильевич и ныне мал, как правит государством-то? Помогай ему Господи!.. Из столицы тогда вернулись вовремя, успели отразить набег сибирцев, которые сожгли Покчу. Пришлось оставить пепелище да перебраться во вновь устроенный город Чердынь. Там, за крепостными стенами, и обосновался наместник государев князь Иван Ковер, оттуда управлял он Пермью Великой. Сам ездил мало, больше слуг своих рассылал с поручениями да старост принимал, тех, кто сами являлись, на слуг его жалуясь. Судил да рядил князь здешних жителей, оборонял, когда нужда была, службой кормился…

Жизнь шла своим чередом, дело не стояло. Государевы гонцы наезжали с грамотами, от них узнавали в Перми последние московские вести. Думал князь, что новое правительство сменит его с наместничества, уже к отъезду приготовился, ан нет, будто забыли о нем. Известили о кончине Василия Ивановича, взяли клятву в верности Ивану Васильевичу, и — служи дальше, князь.

Тиун наместничий Федор, недруг Аверьянов, помер от ранения еще в Покче, оставив по себе сиротой дочку Аннушку. Князь, полюбив девицу всем сердцем, женился на ней, а тиуном, взамен Федора, Аверьяна сделал. Наместник, хоть многие слуги его были дворянами московскими, безродному честь оказал — и не прогадал: был Аверьян верным князю — стал как пес преданным. За хозяина мог в горло вцепиться, жизни лишить, коли случится. Сам себя не узнавал Аверьян: ожесточился, озлобился, подати да корма собирал без поблажек. Когда крестьяне иль посадские просили повременить, срок давал короткий, да после взыскивал сполна. Если князь посылал его вместо себя судить, приговаривал без пощады, но справедливо. Его боялись, от него таились, и молва о новом тиуне пошла нехорошая, недобрая.

Лишь в Усолье Камском нового тиуна не видывали. Не ездил туда Аверьян, сразу попросил наместника:

— Не принуждай меня, Иван Андреич. Куда угодно, хоть в пекло, но в Усолье — ни ногой! Не могу я, князь, там судить да корма сбирать. Не под силу мне…

Ковер не настаивал, как и не допытывался о причине такого категорического отказа, посылал в Усолье других слуг, а то и сам собирался да отъезжал. Порой он с беспокойством поглядывал на тиуна, в глазах которого небывалая тоска сменялась звериной лютостью. Остатки жалости Аверьян топил в вине, пил много, хмелел не скоро и забывался тревожным сном, а наутро с тяжелой головой да хмурый обличьем появлялся перед наместником.

— Жениться тебе надобно, — втолковывал ему князь, — живешь без семьи, без детей. Вот сосватаю тебе девку посадскую да велю венчаться. Ну? Вся злость разом и пройдет.

Аверьян криво усмехался: какую девку, на что ему семья? Сызмала один, так и жизнь пройдет. Пробовал уж раз — не вышло, до сей поры Ульяна в сердце сидит, не выкинуть. Знать, забыла уж его, детишек народила да живет со своим Никитой, бес ему в ребро! Ныне бы он того Никиту, как сверчка: раз — и нету! Потому и боялся в Усолье ездить, подале от соблазна…

Ныне спешил туда не по службе — по жизни надобность. Аверьян твердо верил: спасет Акулина-повитуха наместничью жену, выходит. Усольские бабы только что не молились на нее — это тиун княжий помнил твердо, хоть и время минуло.

Долгая дорога, тяжкие думы… Как-то встретит его Усолье? Увидит ли он Ульяну? И что она ему молвит? А может, мимо пройдет и не взглянет?.. Кони бежали резво, несмотря на рыхлый снег. Рядом с санями верхом ехали бережатые — братья Иван да Степан Могильниковы. Аверьян привык брать их с собой, доверяя во всем: не раз выручали его братья, и теперь они зорко поглядывали по сторонам — не покажутся ли волки, готовые тотчас же пристрелить их.

Аверьян, очнувшись от дум, встревожился: что-то долог путь, должно бы Усолье показаться, уж все деревушки проехали. Успеть бы до сумерек обернуться… Наконец впереди меж деревьями тиун увидел высокую въездную башню-стрельницу, от которой в обе стороны уходил тын из заостренных бревен — острог. Аверьян услал братьев вперед объясниться со сторожами, чтобы ему, как подъедет, без задержки отворили ворота. Да, верно, самому надлежало все сладить: когда его сани подкатили к стрельнице, ворота были чуть приоткрыты, а Иван да Степан, спешившись, мутузились со сторожами.

Аверьян, выскочив из тулупа, бросился разнимать дерущихся. Прикрикнул на враз присмиревших братьев, оттащил от них упиравшихся усольцев и, ухватив за воротники козьих кожухов, глянул в их лица. И вдруг воскликнул радостно:

— Гришка! Васятка!

Мужики, оправляясь и отряхивая заснеженные шапки, насторожились. Покосились на гладкое лицо приезжего, на его холеную бороду и, не узнавая, переглянулись. Аверьян расхохотался:

— Не признали, чай? Неужто я на себя не похож? Годов-то немного минуло… Али запамятовали, как плясали под мою свирельку, как учили меня соль варить да потешались неумению моему…

— Аверьянко?.. — недоверчиво спросил Григорий.

— Ну! Он самый! — Аверьян, раскрыв объятия, ринулся на сторожей.

Мужики, крестясь, испуганно отступили.

— А-а… мы уж тя похоронили… Аверьян… Охотники суму твою нашли, а… от тебя ничего не осталось… ни косточки… ни клочочка. Думали, волки тя задрали… А оно — вот как… Живой, стало быть?

— Ну! Мужики! Живой я, пощупайте… Здоровый! — однако, вспомнив о нужде, с которой прибыл, и враз нахмурившись, Аверьян оборвал сам себя: — Ну да недосуг мне ныне: из Чердыни за Акулиной-повитухой наместник прислал. Отворяйте-ка ворота. Поживее!

Мужики поспешили развести тяжелые, обитые коваными полосами створки, напутствовали:

— Акулина на горе живет, за торгом враз поверните.

— Помню, — кинул Аверьян, уселся в сани и, властно махнув своим верховым, въехал в Усолье.

Сторожа остались на месте, не зная, чего и помыслить: их дружок Аверьян не только не помер, но — по всему видать — хорошо живет.

— Во как! Наместник, сказывает, прислал… — Василий поправил шапку. — Слышь, Григорий? Ну че?..

— Да ниче! — Григорий зло дернул створку ворот, петли жалобно заскрипели.

Аверьян ехал по слободе, узнавая и не узнавая ее. Поглядывая по сторонам, он примечал: вот варница новая, колодцев соляных стало поболее, работные возле них суетятся, сливают рассол в желоба, что ведут в варницы. Аверьян живо представил себе, как этот рассол, залитый в огромную сковороду-цырен, будет кипеть да парить, постепенно загустеет, станет кашицей, а после дозреет тут же, в варнице, на полатях, и превратится в настоящую драгоценность — соль.

Из варниц изредка выбегали люди вдохнуть свежачка и снова исчезали в парном нутре. На тиуна с его бережатыми никто не обратил внимания. Аверьян, проезжая по Усолью, и далее находил перемены: тут избы новые срубили — растет слобода, в остроге уж и места нет свободного; а вот тут горело, еще дымом пахнет. Молодцы — видно, быстро погасили, а не то б заполыхало на всю слободу!.. Мост через Усолку на своем месте стоит, подновлен недавно.

Аверьян миновал заметенный снегом торг — знать, оживет в пятницу, как прежде, — перекрестился на главу Софийской церкви. Поравнявшись с домом Никиты, помрачнел, с волнением глянул на ворота: не покажется ли Ульяна? Да лишь дети выбежали, играя с собакой. «Ее детки», — с тоскою подумал Аверьян. Сердце тревожно забилось, и, чтобы унять дрожь, он стегнул лошадей, быстро потрусивших по заснеженным закоулкам Усолья.

* * *

Акулина с Фомой, припозднившись с обедом, ели при слабом свете лучины. Оба молчали, мысля каждый о своем, а маленькая Марьяна, притомившись за день, посапывала на печи. Тишину нарушало жадное чавканье Фомки да потрескивание смолистой лучины. Закончив трапезу, Акулина подперлась рукой, вызывающе осведомилась:

— Ты, Фома, по дрова когда соберешься? Зима, чай, на дворе, а у нас запасу — на два дня. У Бубеговых кобылу возьми да собирайся…

— Да я, Акулина… — облизывая ложку, сообщил Фомка, — я уж с Илюхой Сосновым сговорился, завтра с рассветом поедем… До утра-то погоди.

— Почто с Илюхой-то?

— Сам просил, помочь ему надобно. А я, ты ж ведаешь, завсегда готов. Вот себе заодно и привезу.

— Ну-ну, помогай… — Акулина поднялась. Убирая со стола посуду и горшок с оставшейся кашей, прислушалась: — Никак, едет кто? Слышь: вроде лошади храпят?

Фомка насторожился, после уверенно заявил:

— Не-е, почудилось… Да и кто на наш край заедет: дорогу-то перемело, тропка токо и осталась…

И тут же в сенях раздались шаги, в дверь громко постучали и, не дожидаясь отклика, отворили ее.

— Доброго здоровьица, хозяева!.. — показался осеняющий себя крестом незнакомец в добротном кафтане, в красивой шапке с бобровой опушкой, надвинутой на самые брови. В руках он держал лисий треух — такие надевались поверх шапки для тепла в дальнюю Дорогу.

Изумленный поначалу Фомка, разглядев небедный наряд пришельца, засуетился:

— Раскудрит ее в туды!.. Входи, гость нежданный. С чем пожаловал? Откудова к нам, с каких краев? Далеко ли путь держишь иль прибыл уже?.. Жена, на стол собери! Откушать изволь…

Акулина поддержала супруга:

— И то верно! Угостись с дороги, мил человек. Не богат пир, да уж чего Бог послал.

— Благодарствуйте, не время мне угощаться… Сбирайся, Акулина! За тобою я: в Чердыни у государева наместника жена помирает, родить не может…

Акулина удивленно воззрилась на гостя.

— Я-то чего?.. Нешто в Чердыни своих повитух нету? Сроду за мною оттудова не посылали. Эва! — наместничья жена, шутка ли?! Как они про меня-то сведали?

Незнакомец усмехнулся, сел на подпорожную лавку, огладил бороду.

— И ты не признала меня, Акулина? Давеча воротники — Григорий с Василием — открестились… А ты, Фома, не видал ли меня прежде?

Хозяева пристальнее вгляделись в лицо пришельца. Фомка даже светец подвинул, почесался, оглянулся на жену Акулина вдруг всплеснула руками и, разом обессилев, прислонилась к печи, недоверчиво качая головой.

— Аверьян?.. Неужто ты? Живой… Да бравый какой! Мудрено узнать…

— Я, Акулина, живой, как видишь. Не думал я, что в Усолье про смерть мою сказывают.

— Ох, сказывают…

Фомка икнул, переводя взгляд с жены на гостя, попытался вставить свое «раскудрит ее в туды», но его не слушали.

— Стало быть, в Чердыни живешь? — осведомилась повитуха.

— Ныне — в Чердыни, а прежде — в Покче, при наместнике.

— К наместнику-то как попал? Небось конюхом у него иль возницею?

— Бери выше, — усмехнулся Аверьян.

— Неужто в войске его служишь?! — подивилась повитуха.

— Нет, повыше будет… После скажу, недосуг пока. Акулина, Богом прошу тебя, сбирайся! Возьми все, чего надобно по твоему ремеслу, и поедем.

— Да-да… щас я, — засуетилась повитуха. — Фома, пособи-ка!

На случай скорого зова у Акулины всегда наготове сундучок, а в нем травы сушеные, да мази на меду и горчице с маслом конопляным, да соль, с молитвою прожаренная, да свеча четверговая, да еще много всего того, что может понадобиться в столь искусном деле. Проверив содержимое сундучка, повитуха куда-то услала Фому, а сама, бормоча, перебирала свои снадобья, добавляя в сундучок нужное.

Аверьян не вмешивался, терпеливо дожидаясь срока ехать. На печи зашуршало, тиун поднял голову: на него внимательно уставились два черных глаза, протянулась детская ручка, гость подал свою.

— Дядька, ты кто? Ты разбойник, да? — девочка указала на короткий нож у него за поясом. — Нам дед Сидор, который не видит, сказки про разбойников сказывал… Стра-а-ашные! А я не боюсь…

— Отчего не боишься?

— Так то ж сказки, — засмеялась девочка. — Я, дядька, коровы Сережкиной, Пеструхи, боюсь. У нее рога знашь какие? Во! — раскинула она руки и попросила: — Сними-ка меня, дядька…

Аверьян помог девочке спуститься, усадил на лавку рядом с собой.

— Не, дядька, ты не разбойник, — улыбнулась она, — у тебя руки ласковые, бережливые.

— Тебя как звать, птаха? — Аверьян погладил девочку по голове.

— Марьянкою, дядька.

Черноглазая да черноволосая девочка совсем не походила ни на Акулину, ни на Фомку, русых от роду. У него, Аверьяна, знать, могла быть такая. Ему вдруг захотелось дочку, дочурочку, чтоб вот эдак-то прижималась да сказывала про свою детскую жизнь.

— Откуда ты, Марьянка, взялась?

— Подкидыш я, — радостно сообщила девочка. — Меня батюшка в капусте нашел.

— Так-таки в капусте? — не поверил тиун.

— Вот те крест! Идет, сказывал, на огород, а тама взаместо капусты я лежу… Он поначалу даже испугался…

— Вот бы и мне такую-то в капусте сыскать, — помечтал Аверьян.

— А ты получше ищи, дядька, — посоветовала Марьянка. — Ты за матушкою моею пришел?

— Как сведала? — удивился тиун ее смышлености.

— У-у, за нею завсегда приходят: у кого хворь, тот и посылает.

— Мы с нею на лошадях поедем.

— Далеко ль? — встрепенулась девочка.

— В Чердынь, город такой, слыхала?

— Слыхать слыхала, а видать не видала, — Марьянка вздохнула. — Ты мне матушку-то возверни, не то я плакать стану!

— Возверну, не плачь, птаха, — Аверьян опять погладил девочку по голове.

Ввалился запыхавшийся Фомка, что-то передал Акулине, та захлопнула крышку сундучка, заключила:

— Ну, все, я готова, можем ехать, — подхватила Марьянку на руки, поцеловала, а Фомке наказала: — За избой глядите, печь топите, еду варите, козу доите да птицу кормите. Марьянка, за хозяйку остаешься. Коли чего не заладится — к тетке Софье беги, она поможет. И ты, Фома, ей пособи, Марьяне-то. Да в корчму не заглядывай! — строго погрозила пальцем супружнику.

— Не-не, Акулина… я сторонкой-сторонкой, — затряс бороденкой Фомка.

— Ведаю я твою сторонку. Вижу, не дождешься, когда съеду. Гляди у меня, Фома! Марьяне одной не управиться… Ну, прощайте покуда, — Акулина перекрестилась, поклонилась в избу и вслед за гостем вышла.

Аверьян торопился и на сей раз не глядел по сторонам. Так и не увидел он, как на крыльцо Никитовой избы вышла, кутаясь в шубу, молодица да пристально посмотрела через забор на проезжающие сани. Не до молодицы тиуну, у него сейчас одна забота: побыстрее довезти Акулину и — дай Бог ей силы! — спасти жену наместника.

Аверьян нещадно хлестал лошадей, торопился: солнце вот-вот сядет, а там — короткие сумерки да голодные волки… Повитуха, закутанная в тулуп, всю дорогу молчала и, лишь когда приблизились к Чердыни да тиун перестал гнать что есть мочи, многозначительно произнесла:

— Аверьян, ты чего, так и не спросишь?..

— О чем? — не оглядываясь, обронил тот.

— Аль не ведаешь, об чем?

— Не ведаю, Акулина, толком сказывай.

— Об Ульяне…

Аверьян зло стегнул лошадей, обернулся к повитухе, кинул с бравадой:

— Нечего мне про нее спрашивать. Мужняя жена… Чего говорить?

— Ну гляди-гляди… Мужняя-то — да…

Дальше ехали молча. И уже в наместничьем дворе, когда Аверьян помогал повитухе выбраться из саней, та сообщила, будто разговор не прерывался:

— Она-то по тебе убивалась, как сведала, будто волки тя задрали…

— Уж и убивалась?! — не поверил тиун. — Так убивалась, что сына Никите родила!

— Как про сына сведал?

— Ведаю… сам видел, — горько усмехнулся Аверьян, проводя повитуху в наместничьи хоромы.

— Ну, там не один сын — двое, да еще дочка.

— Ну вот! А ты молвишь: убивалась… Не говори более про нее. Не желаю слушать!

Аверьян ввел Акулину в светлицу, где сидел, спрятав лицо в ладонях, потерявший всякую надежду наместник.

— Вот, князь, повитуха, о коей я сказывал.

— А-а, — Ковер рассеянно глянул на нее меж пальцев сведенных рук и отмахнулся. — Аннушке уж никакая повитуха не поможет. Разве чудо какое спасет… Чудо!.. Я всех повитух выгнал…

Акулина без суеты сняла верхнее платье, деловито раскрыла свой сундучок, плеснула из стоявшего в нем туеска что-то на руки — в светлице приятно запахло летом — и, потирая ладони, проворчала:

— Ишь, выгнал он повитух! Скор зело… Нечего бабу прежде времени на тот свет отправлять! Ведите меня к ней.

Князь недоуменно взглянул на тиуна, покорно поднялся и самолично повел Акулину в покой к жене.

Анну уже положили под образа, причастили, и священник читал над ней отходную. Повитуха оттеснила попа, склонилась над женщиной, ощупала: та вся пылала, бормотала невразумительно сквозь частое прерывистое дыхание; сердце билось неровно и сильно; дитя в утробе не шевелилось.

Акулина потихоньку начала мять живот страдалицы, что-то приговаривая. Затем извлекла из своего сундучка четверговую свечу, зажгла от лампады, посыпала в огонь щепотку соли, таинственно зашептала что-то… Наместник, завороженный ее движениями, застыл посреди комнаты. Обернувшись к нему, повитуха распорядилась:

— Вели, князь, принести воду вареную да ледяную, а сам ступай. Все идите отсюда. Пущай в сенях бабы побудут; когда занадобятся — я покличу.

Спокойные, уверенные движения повитухи, ее сосредоточенность и явное знание ремесла вернули наместнику веру в добрый исход родов, в излечение жены.

Никто не мешал Акулине, никто не ведал, что свершает она за прикрытой дверью. В сенях шептались бабы:

— Видать, знахарка… И где Аверьян разыскал-то ее? Сам ровно колдун глядит — завораживает. И сия… одного поля… Ой, уморит она Анну-то!.. С нами крестная сила!

— На самого князя, слышь-ка, кричала: мол, чего бабу хоронишь…

— Вот-вот… А Гавриилу не дала отходную дочитать — выгнала. Никому входить не дозволила, покуда не позовет.

— Я, как воду приносила, видала: вливает чего-то Анне в глотку… Масло вроде? А та не в себе, бормочет, булькает… Я сказываю: не помочь ли? А она, знахарка-то, зыркнула эдак вот да отправила меня оттудова. Иди, мол, не мешай!..

— Из вареной-то воды, знать, отвар травяной делает? Я слыхала, есть травы такие — выпьешь, так дите само выскакивает, а ты и не чуешь… Глядь: а оно уже рядом лежит.

— Об травах не ведаю… А чтобы дите выдавить, она, знать, княгиню тискать да вертеть станет?

— Чего ж повитухи-то в три дня не выдавили?

— Знать, не срок…

— А сия выдавит, коль не срок?

— Ну, она, вишь, кака здоровая! Чего и выйти не должно, выдавит…

— Поглядим… Дите-то родится, а у Анны еще и огнея, ее-то излечит ли?

— Я так скажу: ежели сия повитуха княгиню выходит, ей либо Бог, либо — прости, Господи! — черт помогает.

Миновала ночь. Наконец Акулина, уставшая, вспотевшая, высунулась в сени:

— Воды! Живо! Да поболе! У князя сын родился…

Бабы переполошились: одна поспешила в поварню за горячей водой, другая — на родник за ледяной, третья — к наместнику с радостной вестью. Измученный в ожидании неизбежной смерти супруги, князь поначалу не поверил и просил повторить, правда ли то, а после сам прибежал, да Акулина не пустила его к жене. Высунувшись наполовину из-за двери, она строго велела:

— Ликуй, князь, да сторожко, Бога не искушай! Супруга твоя шибко недужит, без чувств лежит: огневица с трясовицею одолели ее, да кровь унять не могу… На реке лед вели нарубить, покрошить да мне скоренько доставить. Ты не отчаивайся, князь! Бог даст, справимся!

— Сколь ждать-то? Когда ее на ноги поставишь? — нетерпеливо сведал Ковер.

— У-у, куда хватил — на ноги! — усмехнулась Акулина. — В себя бы привесть да лихоманку отогнать… Сколь ждал — еще погоди…

— Не помрет моя Аннушка? — с надеждой воззрился на нее наместник.

— А сие, князь, как Бог допустит, — пожала круглыми плечами повитуха.

— А дите-то как?

— Бабы его тебе скоро принесут. Все, князь! Вели лед нарубить да молись, — и захлопнула перед ним дверь.

* * *

Ульяна ночь спала худо: виделось что-то страшное, чужое. Она металась в постели, стонала, кого-то звала… Наутро не смогла вспомнить свой сон, но в душе осталось недоброе чувство, будто кто-то ошептал ее. Не случилось ли чего с Никитою? С вечера они с несколькими усольцами пошли промышлять волков.

Сколько себя помнит Ульяна, здешние мужики всегда с волками враждовали и придумали свою охоту Осенью копали ямы за слободой в мелколесье, забрасывали их кучами хвороста, оставляя отверстия. В охотничью пору хоронились в тех ямах, а неподалеку кидали палую лошадь. Волки прибегали на падаль, а мужики, таясь в ямах, стреляли их. Стрелы для того промысла брались особые, с зазубренными наконечниками, чтобы зверь вытащить не смог. По кровавым следам люди находили раненого хищника, добивали и тащили его в слободу. Многие бабы в Усолье с той охоты в волчьих шубах ходили.

В лунную ночь, какая ныне была, окрест хорошо видать. Знать, добыли зверя мужики? Да чего-то долго не возвращается Никита… Уж утро, рассвело почти. А ну как сон в руку?! Господи, помилуй! Ульяна принялась усердно молиться перед образами:

— Оборони, Господи, отведи беду! Матерь Божия, заступись!..

Доверившись Богу, она встала с колен и спустилась в нижнюю комнатку-клеть, где на широкой печи спали дети — Сережка, Алешка да Верочка. Ульяна размашисто перекрестила детишек и направилась в поварню.

Данила уже затопил печь, поставил на огонь котел с водой. Увидев хозяйку, он молча наклонил нечесаную голову и пошагал в хлев — дать животине корму да подоить Пеструху. Ульяна, вспомнив ночной страх, повздыхала, осенилась крестом и принялась за стряпню. Иваниха намедни прихворнула, а нанимать другую стряпуху, как того хотел Никита, Ульяна не стала — сама готовила и оттого была счастлива. Ей нравилось, как пышет жаром печь, как потрескивают дрова да бурлит вода, как из разных припасов получается вкусная снедь, а из муки да воды печется дивный хлеб.

Проснулись дети, прибежали в поварню и ну играться в узком проходе. Опасаясь, как бы не опрокинули на себя кипяток, Ульяна усадила их за стол. Поглядела с любовью: три светлых головушки, глазки — серые у Сережки, васильковые у младших. «Мои детушки», — ласково подумала Ульяна. И пусть не любит она Никиту, но благодарна ему за детей всем сердцем. Что бы она без них делала, как бы жить стала? Не представить ей себя без своих кровиночек!..

От дум Ульяну оторвал Сережка:

— Матушка, страсть есть хочется…

— Да-да, сей же час накормлю, — встрепенулась она. — Вот вам, мои детушки, каша — с пылу, с жару, сладкая!

Вошел Данила с полным подойником, поставил его на лавку, пробурчал, едва размыкая уста:

— А вот и молочко парное.

Наскоро заглотнув кашу, хлебнув молока, Сережка схватил ломоть хлеба и ринулся из поварни, кинув на ходу:

— Я до Марьянки!..

— Оденься теплее! — вдогон велела Ульяна.

Вот ведь, с Марьянкою Акулининой ее сын не разлей вода. Другие девочки в куклы играют, в соломенные да деревянные, а эта везде с мальчонками носится. И куда Акулина глядит?

Младшие тоже выскочили из-за стола, побежали на двор помогать Даниле грести снег. Ульяна осталась одна с котлами да чанами. Где же все-таки Никита? Сердце стучало все тревожнее, беспокойство усиливалось. Тут со двора донеслись громкие голоса, радостные детские крики да яростный собачий лай. Ульяна выглянула из поварни и возблагодарила Господа: вернулся муж, живой и здоровый!

Кинув добычу посреди двора, Никита с тремя мужиками суетился возле трофеев. Добрая была охота! Данила, перестав грести снег, с любопытством уставился на оскалившиеся морды мертвых волков. Вокруг носились Алешка с Верочкой, Кусайка остервенело лаял и рвался с цепи.

Никита зашел в поварню, зачерпнул ковш воды, выпил взахлеб. Переведя дух, поглядел на жену и досадливо выговорил ей:

— Сызнова ты здесь? Своеволишь!..

— Что же делать, Никита? Иваниха-то недужит, — виновато развела та руками.

— Ты ведаешь, Ульяна, не желаю я, чтобы ты в поварне работала, ровно баба простая.

— А я и есть баба простая, — улыбнулась Ульяна.

— Ты моя жена! Уж я как-нибудь на свое-то богатство могу работных нанять?

— Нанимай! Чего ж ты меня изводишь, Никита?! За что ни возьмусь — то не так, это не этак! Не могу я сиднем сидеть — со скуки помру! — жалобно воскликнула Ульяна.

— Куделю пряди, ткать начни! — велел Никита.

— На что? — она сердито сдвинула брови. — От тканей заморских сундуки ломятся! Что холстов беленых, что полотна тонкого — не меряно! Утиральников одних расшитых — все Усолье утереть можно! На что ткать-то?!

— Дети у нас, Ульяна, пущай у них все будет…

— Пущай… — устало согласилась женщина, сняла передники отправилась в горницу. — Нанимай, кого хошь…

Никита вышел во двор, подозвал Данилу:

— Ступай к Ивану Босову, он в варнице должон быть. Скажи, мол, хозяин зовет его жену… Как ее? Пелагея вроде? Зовет, мол, его жену Пелагею к себе в поварне работать.

— А маманя моя, — забеспокоился Данила, — как оправится от хвори, чего делать станет?

— И ей дело сыщется, — заверил Никита, — не оставлю. Ступай.

Данила ушел. Постояв в раздумье, Никита приблизился к мужикам, которые прямо тут, во дворе, сдирали с волков шкуры. Алешка и Верочка с любопытством следили за кровавым действом. Никита брезгливо поморщился, велел детям:

— В дом идите, к матери.

— Тятенька, ну мы поглядим! — просительно закричали те. — Мы мешаться не станем — шибко хочется поглядеть-то!..

— Делайте, чего хотите, — махнул рукой отец и сам пошагал в дом.

Никита досадовал на себя: отчего у него с Ульяною все не ладится, что ни скажет — невпопад, что ни сделает — все не в радость? Ведь как лучше хочет. Зачем ей с тяжелыми котлами возиться? Вон, у Иванихи спину прихватило — от поварни небось. Его бы воля — посадил бы Ульяну в золотую клетку да любовался ею. Цены себе баба не знает и мужа не слушает. Сидит вот теперь, в окно глядит… Плачет, поди?

Никита подошел к жене, обнял за плечи. Та не обернулась, даже не пошевелилась.

— Почто ты, Ульяна, ровно замороженная? — укорил солевар. — Чего тебе недостает? Не бью я тебя, не попрекаю, все для тебя делаю… Люблю пуще жизни, пуще света белого!..

— А богатство свое любишь шибче, — глухо проговорила Ульяна. — Верно про тебя люди молвят: непрост ты, Никита. Не открылся ты никому… Чего сам желаешь, ведаешь ли? Вот я тоже думаю: какого ты роду, каких корней? Где дом твой? Ровно ниоткуда взялся в Усолье нашем, непохожий на всех… Отколе у тебя богатство такое? Дом поставил, варницы купил и еще не оскудел… Наши мужики издавна соль варят, а богаче тебя не стали… Скажи, Никита.

Он настороженно поглядел на жену, пожал плечами.

— Чего сказать тебе, Ульяна? Как в Соли Вычегодской жил да соль варил, как родных своих потерял? Продал я там варницы, на край земли подался. А край-то вот тут, в Усолье, случился. По вашим усольским мерилам я богат шибко, а по вычегодским — так в самый раз… Все! Нечего более сказывать…

— Ой, таишься, Никита! Нуда Бог с тобою… Не стану я пытать, коли говорить не желаешь.

— Для чего тебе, Ульяна, о моей прежней жизни знать? Ныне у нас с тобою одна судьба — о ней думай. И в поварне более не работай!

Никита отправился во двор. Рядом с Алешкой и Верочкой стояли теперь Сережка с Марьянкою. Мужики заканчивали свою работу: снег насквозь, до земли, был пропитан волчьей кровью. Никита завороженно уставился на алое дымящееся пятно, будто привидение углядел. Очнулся, лишь когда Данила подергал его за рукав.

— Слышь, что ль, хозяин? Привел я Пелагею-то.

— Какую Пелагею? — не понял Никита.

— Жену Ивана Босова, — махнул Данила рукой на крупную бабу, стоявшую рядом.

— А-а… стряпуха!..

Никита наскоро объяснил ей, что следует делать. Та согласно кивала головой, а после ушла в поварню и больше не высовывалась. Подождав, пока мужики свернут шкуры, велев Даниле прибрать двор, а детям идти побегать в другом месте, Никита направился с товарищами к Терентию-скорняку.

Через малое время уже всей ватагой, прихватив с собою и Терентия, шагали охотники в корчму, живо обсуждая подробности нынешнего промысла. Подойдя к приземистой корчме, мужики переглянулись. Во дворе никого не было, изнутри, не в обычай, не слышалось ни пьяных криков, ни шума.

— Чего-то тихо ныне у Семена, — удивился Никита и отворил скрипучую дверь.

В корчме, где обычно стоял несмолкаемый галдеж, где каждый говорил вволю и обо всем, на сей раз все слушали Фомку Безданного, принесшего неожиданную весть. Обрадованный всеобщим вниманием, а особливо подносимыми ему чарками, он вновь и вновь взахлеб принимался рассказывать о появлении Аверьяна, живого да холеного.

— А кафтан на ем эдакой… справный… сукна тонкого. А за поясом — нож… во-от такенной!.. Важный стал. Недосуг мне, сказывает, рассиживать тута у вас. Меня, мол, наместник ждет… И Акулину мою, стало быть, тоже наместник ждал. Он, вишь, за нею и приехал, Аверьян-то… Бабе наместничьей худо, сказывает.

— Ну?! — не верили мужики. — Чтобы за Акулиною да от самого наместника?

— А как же! — Фомка пьяно размахивал руками. — Она повитуха, каких и нет нигде!.. У баб своих спытайте, да и сами-то небось, как нужда, за нею прибегаете!..

— Не, Фома! Видать, Аверьян твою Акулину себе прихватил. Ежели то Аверьян был, а не черт, его обличье принявший… Увез он от тя бабу-то, Фома!

Громкий хохот потряс стены корчмы. В эту минуту в нее и вошли Никита с охотниками. Пробираясь к столу корчмаря, они никак не могли понять, отчего все сгрудились в одном месте, и немало удивились, увидев, что вниманием мужиков завладел Фомка Безданной.

Никита кивнул корчмарю, склонившемуся в полупоклоне.

— Чего туту вас, Семен? Ровно не в себе все…

— Вон Фома вести сказывает, — хитро усмехнулся корчмарь.

— Видно, добрые вести, коли веселье такое? Того и гляди, в пляс пойдут.

— Ну, кому добрые, а кому и не шибко по нраву придутся… — многозначительно округлил глаза корчмарь.

Никита вопросительно уставился на него.

— Сказывай, об чем речь?

— Аверьян — помнишь ли его? — жив-здоров оказался, будто наместнику служит. Намедни будто за Акулиною приезжал…

— Брешешь!.. — ударил кулаком в стол Никита, меняясь в лице.

— Коли Фома брешет, то и я брешу, а коли нет… Его самого и расспроси.

Никита, растолкав мужиков, протиснулся к Безданному, схватил его за плечо, потребовал:

— Слышь-ка, Фома, правду сказывай! Сызнова да толково…

Фомка, морщась от Никитовой хватки, освободил плечо и упреждающе поднял руку, собираясь с мыслями.

— Дык, раскудрит ее в туды… Намедни с Акулиною трапезничали. Вот… Лошади подъехали… Опосля мужик явился… «Не узнаете вы меня?» — спрашивает. Акулина… ты ж знаешь, она все ведает… Акулина поглядела на него да признала… ик-ик…

На Фомку напала неудержимая икота. Никита нетерпеливо тряс его за плечи, да так, что голова бедняги дергалась, будто тряпичная. Корчмарь поднес ковш браги.

Фомка выпил и, посмотрев на Никиту потусторонним взглядом, открыл было рот, но смог вымолвить лишь:

— А-а… а-а-а…

Никита еще раз тряхнул его, и Фомка заговорил:

— А-а… Об чем-то я?

Сидевшие вокруг загомонили:

— Мужик приехал…

— Признать просил…

— Акулина твоя чего-то молвила…

— А-а… Акулина признала его! Назвала Аверьяном. А он говорит: живой, мол… у наместника, мол, служу… Токо не уразумел я: то ли на конюшне, то ли в войске… — махнул рукой Фомка.

— А как он к наместнику-то попал, не сказывал? — осведомился Никита.

— Не-е, не сказывал… Торопился шибко… Баба, мол, у наместника помирает. Акулину забрал да уехал… Раскудрит его…

— Уехал, стало быть? — переспросил Никита. — Что ж, не хотел ли он сызнова явиться?

— Дык, Акулину-то мою возвернуть должон, — здраво заметил Фомка.

— Должон, — рассеянно кивнул Никита, задумавшись.

Так вот почему Ульяна сама не своя! Знать, видалась с ним? И когда успела? Чего он желает, Аверьян окаянный? Из ада возвернулся… Будь он трижды проклят! Детишки ведь у них… Не станет же Ульяна, разумная баба, к нему сызнова бегать. Да и куда? Хотя как знать?..

— А что, Фома, Аверьян не сказывал: не желает он в Усолье на житье вернуться?

Подумав, Фомка ответил:

— Не-е… про то не ведаю… Да на что ему в Усолье наше перебираться, когда он у самого наместника живет?..

— Ну-ну… Семен! — позвал Никита корчмаря. — Налей всем от меня. Опосля скажешь, сколь там станет.

— Сам-то, Никита Кузьмич, так и не выпьешь?

— Без хмельного голова кругом идет, — проворчал Никита. — Нет, ныне не стану пить. Домой мне надобно.

«Ступай, береги свою Ульяну-раскрасавицу! Не то, не ровен час, приедет вот эдак-то Аверьян да увезет ее с собою, — злорадно усмехнулся корчмарь, но, вспомнив свою толстую рябую Катерину, сплюнул с отвращением. — На мою-то никто не позарится… Сам бы отдал, да еще приплатил! Тьфу!»

Никита, не помня себя и не разбирая дороги, широко шагал к своему дому. Во дворе ему что-то сказал Данила, но он, не останавливаясь и не отвечая, взбежал по крыльцу. Рванул одну дверь, другую.

Ульяна только что вернулась с обедни и снимала нарядный плат. Исподлобья она поглядела на мужа, будто ветром внесенного, молча поправила повойник.

Никита, едва сдерживаясь, проговорил насколько мог спокойно:

— Гостя намедни встречала? Чем потчевала?.. Давно ждала… Дождалась? Ну и чего? Рада, что живой?..

Ульяна, не понимая, о чем говорит муж, удивленно спросила:

— Что с тобою, Никита? На тебе лица нет… Об ком сказываешь?

— Аль не ведаешь? Хорошо-о таишься… Умеешь! — он гневно сжал кулаки.

— Не ведаю, вот те крест! Об чем толкуешь?

— Сказывай мне, как на духу, Ульяна! Был Аверьян у тебя?

Она побледнела, всплеснула руками.

— Что ты, Никита! Нешто мертвые к живым дорогу ведают?.. Как он ко мне придет?.. Ты, знать, умом повредился?!

Никита, видя неподдельное изумление жены, малость поостыл, но еще раз недоверчиво спросил:

— Так чего, не было гостя? Никто не приезжал?

— Никита, тебя, видно, волк бешеный покусал? Иль в след заговоренный вступил? — не на шутку встревожилась Ульяна. — В толк не возьму, об чем твердишь?!

— Ладно, забудь про все… Так я… Нашло чего-то… устал. Пойду мыльню протоплю, помоюсь.

Ульяна, глядя вслед мужу, покачала головой:

— Забудь, сказывает… Как же забыть?! Ровно зверь, кинулся на меня… Про гостя какого-то молвил, Аверьяна — упокой, Господь, его душу — поминал. Не в себе Никита… как есть, не в себе… К Акулине надобно сходить, травки взять да отпоить его. Ровно околдовали мужика!..

Никита постоял в сенях, умеряя свою злость. Знать, и вправду не заезжал Аверьян и не ведает Ульяна, что живой он?.. Ну и ладно, ни к чему ей такие новости. А он-то хорош, на жену едва не с кулаками кинулся! Господи! Неужто все сызнова? И Ульяна как та, другая?.. Чего она давеча сказывала о богатстве его, о корнях? Нету корней — сам обрубил… Думал, былое быльем поросло. Ан нет! Сызнова злость звериная просыпается, в памяти кровь да ужас встают… Господи, не допусти!

Никита тяжело сошел с крыльца. Оглядел двор с кровавым пятном посередине, отвернулся. Перекрестился на видневшуюся из-за высокого забора главку с крестом — Софийскую церковь. Отчего не ладится у него в жизни? Мыслил ведь начать все заново, за тридевять земель бежал… Минувшее настигло его и тут.

Из глубин памяти всплыл ясный день. На душе вольготно, радостно: Никита воротился в Соль Вычегодскую из отлучки — ездил с соляным караваном в Устюг. В ликующем нетерпении устремился он домой, где ждала его молодая жена, и уже предвкушал, как обнимет ее, как развернет гостинцы…

Он спешно вбежал в сени, отворил дверь — да так и остолбенел: его старший брат, вдовый Иван, миловался с Ольгою, Никитиной женою. Никита отступил на шаг, мотнул головой, словно отгоняя наваждение. Ольга опрометью кинулась за печь, затаилась. Иван, спокойно глядя на брата, оправился, прошел мимо него, зачерпнул ковшом воду, шумно выпил, отер усы.

— Ты ж должон еще в пути быть…

— Мы раньше поспели, — завороженно прошептал Никита. — Ты, Иван, чего, а?

— Чего?.. — Иван криво усмехнулся. — Так… побаловались малость…

— А-а… побаловались?! — Никита с кулаками кинулся на брата, но, получив отпор, полетел на пол, больно ушибившись о лавку.

Он поднялся и опять полез к Ивану, да без толку. Снова и снова бросался Никита на брата, но сам уже еле держался на ногах, побитый да окровавленный. На беду, в углу он заметил топор, невесть для чего занесенный в избу, схватил его и двинулся на Ивана. Навсегда запомнил Никита широко раскрытые, полные ужаса глаза да треск проломленной головы…

С той минуты он вовсе обезумел. Выволок из-за печки упиравшуюся Ольгу… Она вопила нечеловеческим голосом, вырывалась, хотела было бежать во двор. Никита настиг жену и всадил топор ей в спину. Ольга обернулась, упала к его ногам. Долго глядел Никита, как стынет ее взор… После, удовлетворенный, отбросил ненужный топор, сел на лавку, проговорил хрипло:

— Вот теперича милуйтесь, сколь душе угодно…

Посидел, поднялся бесцельно, сделал шаг… Разум его помутился, и он в забытьи повалился на пол.

Очнулся Никита от осторожных прикосновений: кто-то заботливо отирал его голову мокрой тряпкой. По избе ходили люди, слышался гул голосов. Постепенно, будто всплывая из речной глубины, он стал различать слова:

— Ох, что делается!.. Всех порешили, изверги! И этого молодца мало не убили… Жалко их — жить бы да жить, только поженились!..

— И когда от разбойников спокой будет?!

— Живой?

— Дышит, сердешный…

Позднее Никита узнал, что нашли его соседи-солевары. Недоеная корова громко мычала, кур никто не загонял — заподозрили неладное. Пришли, а тут — вот оно какое дело. Соседи решили, будто разбойники залезли ограбить дом, а бывших в нем о ту пору Ивана с Ольгой убили. Да поживиться, видать, не успели: неожиданно воротился Никита. Знать, схватился он с разбойниками не на жизнь, а на смерть, добро свое отстоял, а жену да брата не смог.

Никита спорить не стал, подумав, что все к лучшему, но жить ни в той избе, ни в Соли Вычегодской больше не смог. Продал дом с хозяйством, варницы — свою да братову, барахлишко, забрал накопленное добро да подался куда подальше от Вычегды. Поначалу хотел в Устюге осесть, да встретил там мужичка одного: тот, сведав, что Никита солеварением промышлял, посоветовал ему в Усолье Камское пробираться. Там, мол, и рассолы побогаче, и солевары не шибко сильные, среди них запросто можно первым стать. Никита так и сделал — и не прогадал…

Сколько же лет минуло? Почитай, грядущей весной десять станет. В Усолье — почет да уважение ему, женился на первой красавице. Ульяна в его сердце да разуме Ольгу затмила… Детишки растут. Новая жизнь лучше прежней стала.

Давно Никита не вспоминал того душегубства, а ныне снова встало все перед глазами, ровно вчера случилось. Никак предупреждение ему: держи, мол, себя в узде.

Господи, смири! Не дай Ульяну загубить и ей не дозволь во грех впасть!.. Да полно, неужто у него рука поднимется на жену?! Любит Ульяну всем сердцем, без нее жизни уж не будет… С Ольгою его брат Иван сосватал, не больно-то у Никиты к ней сердце лежало. С Ульяною все по-другому: только представишь, будто нету ее, — душа сжимается, дыхание останавливается… Нет, никогда он Ульяну не тронет! А вот Аверьяна, ежели появится… Никита сильно втянул в себя воздух и пошел топить мыльню.

Ульяна, тревожно обдумывая беспричинную ярость мужа, размышляла:

— Нешто Марьяну спросить, дома ли Акулина, да тотчас и сходить…Травы возьму для Никитова спокою, заодно обо всем поведаю: она, чай, разберется?..

Ульяна спустилась в клеть, куда со двора незадолго до нее забежали дети. Они сидели кругом стола, заваленного хворостом, и забавлялись тем, что превращали его в животных, обламывая ненужные сучья и веточки. Они весело кричали наперебой:

— Вот свинка!.. Глядите!

— А вот — рога коровьи!

— А у меня конь!

— Чего же он о трех ногах-то?

— А у твоей свиньи рыльца нету!

— Марьяна, — позвала девочку Ульяна. — Матушка твоя дома ли? Никуда не сбиралась?

— Не-е, тетка Ульяна! Матушки вовсе нету… Я ныне сама убиралась! Даже козу доила! — с гордостью похвасталась Марьянка. — А батюшка в корчме…

— Где же Акулина-то? — удивилась Ульяна.

— Ее дядька увез! В Чердынь!

— Какой дядька?

— Черный… с ножом. Дядька тот добрый! Он мне опосля пряник привезет. Да матушку, сказывал, возвернет.

— И когда ж возвернет?

— Про то не сказывал!.. Скоро, знать?

— Ну-ну, забавляйтесь…

Узнав, что повитуха, по всему, отправилась по своему ремеслу, Ульяна решила повременить с травкой для Никиты. Когда Акулина воротится, о ту пору и траву возьмет, и расспросит ее про Чердынь: любопытно ведь, как там люди живут. Сказывают, большой город поставили, укрепили шибко. Прежде-то так себе, невелик посад был, а ныне князь-наместник там обосновался. Вот бы поглядеть на его хоромы!.. Надо же, и оттуда за Акулиною присылать стали! Добрая слава, знать, вперед человека бежит. Скорей бы свидеться с нею: страсть охота порасспросить!

* * *

Прожив в Чердыни две седмицы, Акулина хоть и не поставила княгиню на ноги, но выходила ее своими снадобьями. Если бы не слабость, не позволявшая Анне Федоровне вставать, то можно было бы сказать, что та полностью оправилась. Не видя более в себе надобности, Акулина обратилась к наместнику:

— Все, князь. Пора мне возвращаться в Усолье.

— Повремени! — попросил Ковер. — Княгиня-то еще слаба… Ей твоя помощь надобна.

— Теперича уж без меня обойдется, — заверила его повитуха. — Я травы оставлю, слугам твоим скажу, как заваривать. Их пить будет — силы прибавятся. А в Усолье меня, я чай, бабы ждут не дождутся. Им-то, окромя меня, никто не пособит. Так что, князь, давай прощаться! — заявила она непререкаемо.

— Что ж, Акулина, неволить тебя не стану, — согласился Ковер. — Коли надобно, поезжай. Поклон тебе от меня великий, и спаси тебя Господь за Анну, за сына нашего да за меня самого. Ты и меня спасла. Не найти мне платы, тебя достойной… Вот, прими!..

Подал князь Акулине золотые серьги с каменьями и два свертка: с сукном аглицким да зорбафом — парчой персидской. Повитуха обомлела: никогда еще плата за ее ремесло не была столь высока.

— Спаси Господь и тебя, князь, — Акулина приняла дары с поклоном, — за высокую цену. Коли надобность во мне случится, зови. Вмиг приеду.

— Да и ты, Акулина, не забывай: коли нужда какая станет, проси, пособлю. Я ведь наместник государев, мне многое подвластно.

На том и расстались. Довольная, Акулина возвращалась в Усолье. Аверьян на сей раз сам ее не повез, отправил слуг. Приобняв повитуху, он сказал на прощание:

— Ты ведь все разумеешь, Акулина. Душа моя к Ульяне рвется, да у нее своя доля. Ты ей обо мне не сказывай, не тревожь ее.

— Ты, Аверьян, женился бы, нельзя одному-то… — посоветовала ему повитуха.

— Женюсь… Теперь женюсь, — заверил тиун. — Как увидал вашу Марьяну, свою такую же захотел.

— Знать, есть на примете какая девица? — лукаво улыбнулась Акулина.

— Мне все едино, — отмахнулся Аверьян. — Сердце-то мое не со мною… Кого князь сосватает, на той и женюсь.

— Нешто без сердца-то можно?..

— А как же, и без любви люди ладно живут — сама, поди, ведаешь? Ну, прощай, Акулина.

Троекратно поцеловались. Повитуха села в сани, Аверьян заботливо укутал ее тулупом.

— Поезжай с Богом! — пожелал он и строго велел слуге: — Иван, вы в Усолье не задерживайтесь, возвернитесь тотчас. Завтра поутру в Искор с князем поедем.

— Мы скоро! — пообещал тот и лихо взмахнул кнутом. — Н-но-о, милые!..

Легкие сани, отлетами взвихряя снег, быстро понеслись вперед. Верховые стражники поскакали следом.

Ульяна потеряла уже всякое терпение дождаться Акулину, когда заскочившая с мороза Марьянка сообщила радостно:

— Матушка возвернулась! Ровно боярыня, сказывает, в санях расписных ехала. Да с бережатыми! Во как! — щеки девочки горели, глаза сияли. — Сережка! Бежим в снегу купаться! Мишка уж там, Андрюшка с Дашуткою!..

Я ныне бездельная! Матушка сказала, сама управится… Ну, Сережка! Давай скорее!

Малец проворно натянул кожаные портки, подхватил овчинную шубейку, шапку и, сунув ноги в катанки, выскочил за Марьянкой.

Ульяна тоже чуть не бегом поспешила к Акулине. Еще издали, подходя к избе, услышала Фомкины вопли. Тот стоял в открытых настежь сенях, упираясь в дверные косяки, а изнутри его кто-то выпихивал.

Завидев Ульяну, Фомка возопил:

— Убива-а-ают! Ой! О-ой! Акулина, погодь малость! Дай отдышаться… Раскудрит…

Наконец жене удалось вытолкнуть его во двор. Тяжело дыша и отдуваясь, вытирая покрасневшее лицо, Акулина сурово повелела супружнику:

— Иди, Фома, покуда не убила тебя, грех на душу не взяла!

— Акулина, я…

— Ступай! — угрожающе двинулась на него повитуха.

Фомка, оскальзываясь, проворно засеменил по обледенелой тропке.

— Доброго здоровьица, Ульяна! — поклонился он на ходу.

— И ты здравствуй, Фома, — вслед ему ответила Ульяна. — Куда ты его отослала, Акулина?

— В корчму… У-у, шишка поганая! — погрозила вслед супружнику повитуха.

— На что в корчму-то?

— А он, вишь, Семену все стаскал, всю избу опустошил! Мало того, курей да уток снес!

— Ну-у, как же так?! Марьяна у нас бывала, ничего такого не сказывала.

— Марьянка — дите несмышленое. Чего понимает? А оный — ух, ирод! — снова потрясла кулаком Акулина.

— Зачем же ты его в корчму послала? Неужто Семен все отдаст? — усомнилась Ульяна.

— Все не все, а отдаст! Со мною не свяжется. Да нешто Фома столько выпил? Обхитрил его корчмарь! А я ведь ныне могу прикрыть его корчму! Мне наместник давеча сказывал: ежели нужда какая — поможет мне. Я ить живо в Чердынь соберусь, дорога-то проторенная!

Услышав про наместника, Ульяна вспомнила о цели своего прихода и оживилась:

— Вот-вот, скажи-ка ты мне про Чердынь да про то, как ты туда попала.

Акулина загадочно улыбнулась:

— Ну, пошли в избу.

То, что поведала ей повитуха, привело Ульяну в сильнейшее волнение. Из всего рассказа она уяснила только одно: Аверьян жив! Так вот почему Никита злился, выспрашивал непонятное! Он проведал, что был, был Аверьян в Усолье.

— И что же Аверьян? Женился иль все парнем ходит? — с непонятной надеждой спросила она.

Акулина, покривив душой, сказала, будто женился и что про Ульяну будто не спрашивал — забыл, мол, ее. Та с напускным безразличием закивала головой.

— Так ведь и я его забыла… Никита у меня, детки…

— Да-да, детки… Как они, не хворают ли? — Акулина поспешила перевести разговор.

— Бог милует, здоровы. А вот Никита… Злой стал. Раньше-то какой был — добрее его да ласковее не сыщешь. А теперича чуть что — кричит. Не велит мне ничего в избе делать… Сиднем сижу, скукотища! Нет ли, Акулина, травки какой?

— От скукотищи твоей? Нету!

— Что ты! Мне от Никитовой злобы надобно.

— Ну, тут уж сама — заместо травки лаской его бери, — посоветовала повитуха. — Мужик он добрый, ладный, не воротись от него. Люби Никиту своего и об другом не мысли! Другого-то нету никого!

— Да, Акулина, нету… — согласилась Ульяна.

— Ну, а тут, в Усолье нашем, какие вести?

— В Усолье? Да я вестей-то особо не ведаю — на торг да к роднику не хожу. Мне все Иваниха сказывает. Вот сама она хворала — спину потянула, так недвижна лежала. Терентий-скорняк ей вправлял. Ныне ничего, отлежалась… Да у нас на поварню Никита жену Ивана Босова нанял. Иваниха-то, как выздоровела, пришла да оттрепала Пелагею за волосья. Данила еле рознял!.. Никита после разделил ихнюю работу. Еще… Федосей-рыбник потонул…

— Ну? — не поверила Акулина. — Он-то с малых лет на реке.

— Под лед ушел, сказывали, течением его снесло да и приморозило подале. Мужики после лед долбили, вынули. Два дня как схоронили…

Акулина перекрестилась:

— Упокой, Господь, его душу…

— Пядыш в ногу топор вонзил.

— Глубоко ли?

— Не ведаю.

— Опосля погляжу… Все, что ль, вести-то?

— Ну, еще Емелька Федоров дочку Демида-кузнеца сосватал.

— Дуняшку?

— Ее… У Сосновых двор сгорел, на Сычей было перекинулось, да Бог миловал.

— Василиса Терентьева да Марья Мясникова не родили еще?

— Не слыхала…

На дворе загрохотало, и тотчас в избу ввалился Фомка с железным рукомойником, висевшим у него на шее на цепи, с корчагами да латками, вставленными одна в другую. Свалив все на стол, он вынул из-за пазухи свернутую холстину и расшитый утиральник, молча развел руками и виновато посмотрел на жену.

— Все?! — не поверила та.

— Акулина… А курей он уже… того… съел… Раскудрит его в туды…

— Я тебя, нехристь, щас самого съем! — схватив скалку, повитуха двинулась на супружника.

— Акулина! — Фомка отпрыгнул в угол, опасливо прикрываясь руками.

— Ладно, — отступила она, — я сама к корчмарю схожу.

— Вот-вот, сама, — согласно закивал Фомка, надеясь, что угроза миновала.

— Коза-то доена ныне? — почти миролюбиво спросила Акулина.

— Н-не ведаю… — развел руками Фомка. — Марьяна…

— Ты чего, а? — снова взъярилась повитуха. — На девчонку малую всю работу спихнул?! Иди козу дои, нехристь!

— А-а… ежели она уже подоена? — осторожно осведомился Фомка.

— Изыди с глаз моих! — велела ему жена.

— А-а… ну да…ну да, — поспешил Фомка к козе.

Когда он вышел, Акулина начала расставлять горшки, осматривая, нет ли побитых, сердито кивнула на дверь.

— Видала? С ним уж не заскучаешь! А тебе, вишь, Никита не по нраву. Сама в себе зло-то ищи, Ульяна! Найдешь да изведешь — счастлива станешь… Иди-ка сюда. Покуда Фомки нету, покажу тебе чего!.. — поманив Ульяну рукой, Акулина достала из-за пазухи сверток и развязала его. — Гляди! — выложила она на стол серьги диковинной красоты.

Ульяна залюбовалась, осторожно потрогала.

— Золото?

— Оно самое! Князь одарил.

— Какой князь? — не поняла Ульяна.

— Ты чего?! Я тебе об чем давеча толковала? Князь Иван Ковер, наместник государев. Я жену его выходила да ребеночка, вот за то и дал… Ну поглядела? Давай-ка спрячу…

— Они небось шибко дорогие?

— А то как же! Марьянка вырастет — ей в приданое. Ты токо не сказывай никому.

— Не скажу… А чем же ты от наших баб откупишься, как они тебя пытать станут, чем наместник одарил за работу?

— Им я вот чего покажу, — Акулина извлекла из сундука два больших свертка. — Вот — сукно аглицкое, а вот — зорбаф персидской…

— Красивые, — похвалила Ульяна. — Они, знать, тоже немалого стоят?

— А то как же! Вот их бабам и покажу. Ну, все, Ульяна, недосуг мне. Пойду в корчму, выжму из Семена свое добро… Опосля к Якову Пядышу наведаюсь, погляжу ногу его. А ты помысли о словах моих, про Никиту…

— Да, Акулина, помыслю, — пообещала Ульяна.

* * *

Зима властвовала над всем белым светом: морозы стояли свирепые, птицы на лету замерзали и падали ледяными комочками, волки выходили к самому Усолью и выли на острог. Животину люди взяли в избы, обогревались у печей, не жалея дров. В ясное небо уходили высокие прямые столбы дыма — к пущему морозу. Только тем, кто работал в варницах, было жарко.

Ребятишки, пережидая холода, собирались на окраине Усолья в убогой избушке, заметенной снегом по самую крышу, у деда Сидора. Полуслепой нищий, кормившийся милостью слобожан, знал множество сказок да песен и забавлял ими маленьких гостей. В сумеречной избе под треск поленьев в печи и вой волков раздавался его хриплый таинственный полушепот:

— Волки рыщут, добычу ищут… То Егорий Храбрый рассылает их во все стороны да учит, кого съесть.

— Дык, чего же, деда, ежели волк тя сожрет, то не он, а Егорий виноват? — возмутился Сережка.

— Почто виноват? Он ведь тоже не сам — ему Господь указывает, кого наказать за грехи…

— А-а… а ежели на тебе грехов нету, то, стало быть, смело на волка иди — он тя не тронет?

— Тронет! Сожрет он тебя, зверь ить… тута уж ему Егорий не указ. Не ходи, Сережка, на волков. Они щас голодные: все зверье в лесу по норам попряталось.

— Не, деда, не пойду, — заверил Сережка.

— А бывает, леший волком обернется да пугаетлюдей, — продолжал дед.

— Так, может, то лешие воют-то? — Марьянка прислушалась.

— Не, зимою лешие под землею живут. На Ерофея проваливаются, как зима настает, а по весне сызнова выскакивают.

— Деда, а они какие, лешие-то? Видал ли?

— У-у… я, милые, давно уж ничего не вижу. Люди сказывали: кажется, он вроде рослого мужика в полушубке бараньем без опояски, полу одну на другую запахивает. Очи его без ресниц да бровей. Волос черен, голос силен — молвит чего, так и оглохнешь…

— А мне Иваниха сказывала, будто леший на черта похож, с рогами на голове, — сообщил Сережка. — И ноги у него козлячьи, и бородка этакая. Да мохнатый он — страсть!

— Видала она его, что ль? — испуганно встрепенулась Марьянка.

— Знать, видала… — предположил Сережка. — Деда, а лешие далеко ль живут?

— В лесу. Одно слово — леший. В самой чаще у них изба-то, а в той избе лешачихи да детишки ихние.

— Нешто у них и детишки есть? — изумилась Марьянка.

— А как же! Своих ростят, а коли нету своих — чужих берут. Уводят из деревень лесных али из Усолья нашего.

— Это кого ж забрали-то?! — не понял Сережка.

— Никого покуда… так я. Вот пойдете одни в лес-от, тута он вас и сведет, — стращал детей дед Сидор.

— Не, мы, деда, в лес одни не хаживаем, — отвечали они.

— Вот и ладно, — кивнул одобрительно дед. — Все больше лешие-то младенцев из колыбелей берут, а взамен связку соломы иль полено оставляют. А то девок уводят в жены себе. Пойдут девки по ягоды, а леший их цап-царап…

— Да съест!.. — Мишка Ряха разинул рот в ужасе.

— Съесть не съест, лешие людей не едят. Защекочут до смерти или ума лишат… Не ходи, мол, в мой лес, не бери грибы-ягоды, не руби деревья…

— Что ж, не ходить? — спросил Сережка.

— Почто не ходить? Принеси ему лакомство — краюху хлеба с солью, — да и ступай. А ежели плутать станешь, обутку переверни с ноги на ногу, тогда сыщешь дорогу.

— И откудова, деда, ты обо всем ведаешь?

— Я, милые, долго на белом свете живу.

— Сколь долго?

— Уж и не помню…

— И завсегда один?

— Нет, Марьяна, и у меня были жена с ребятишками, да все померли…

— Занедужили? Тебе, деда, надо было матушку мою Акулину позвать. Уж она бы их выходила.

— Акулина-то в ту пору меньше тебя была… Да и не помогла бы она им: не от хвори померли — от вражины… Налетело на Усолье наше войско татарское. Все пожгли нехристи да пограбили… Посекли саблями своими многих людей. Я, как в себя пришел — голова в крови, не вижу ничего, — покричал свою Марию… Не откликнулась… Детей своих звал — Ванюшку с Настенькой, — да не докричался. Опосля добрые люди меня выходили, они же поведали, что померли мои сын с дочкой. Схоронили их со всеми вместе в могиле одной… Видали вы на горке за Усольем крест большой? Там лежат мои жена с ребятишками… а я все живу. Уж и старость пришла, а никак меня смертушка не привечает…

Марьянке до слез стало жалко деда Сидора, она прижалась к нему, гладя старика своей ручонкой да приговаривая:

— Живи, деда, за них за всех живи… А мы тебе ребятишками станем…

Сережка сжал кулаки, погрозил неведомо кому:

— Ух, меня о ту пору не было, я бы им показал, вражинам-то!

— Ничего, малец, я чай, их и на твой век хватит. Дождешься… Не плошай тогда.

— Не оплошаю!

Глава V

Елена сидела в своем покое, подперев голову и глубоко задумавшись. Пригожее лицо великой княгини было озабочено, брови нахмурены: тревога жгла ее душу Уже четыре лета минуло, как почил ее супруг, Московский князь Василий Иванович, и как стала она правительницей. Хотела Елена по совести править, да не слушаются ее князья с боярами. И прежде-то не всегда великого князя почитали: выгоды уделов своих выше забот государственных ставили, гонор свой тешили. А ежели баба владычествует — где ж такое видано? Не выходит у Елены правление, так, одна видимость… Бояре все на свой лад норовят, любезный друг Иван Оболенский вроде и не супротивничает, а ей своим умом не дозволяет править и дядю ее, Михаила Глинского, погубил.

В окно назойливо билась муха. Разноцветные от раскрашенной слюды солнечные зайчики плясали на суконных полавочниках, на пушистом персидском ковре, покрывавшем пол, но правительница не замечала их. При Василии Ивановиче никто не смел возвыситься, а ныне братья его, Юрий да Андрей, слабину в государе почуяли.

Власти захотели, клятву порушили… Юрий Дмитровский уж в темнице сидит — знать, злобу копит. Андрей Старицкий тоже супротивное замыслил: на зов правительницы не откликнулся, не приехал, затворился в своем уделе в Старице.

«Эх, Андрей Иванович! — Елена досадливо покачала головой. — Мыслила, на моей стороне стоишь, да, знать, ошиблась. Горько такое сознавать… Скорее бы уж Феофил воротился».

Она не сразу оторвалась от своих дум, услышав зов дворецкого:

— Великая княгиня… Елена Васильевна! Лекарь от князя Андрея Старицкого прибыл.

— Зови!

Вскочив, Елена нетерпеливо подалась навстречу входившему с поклоном Феофилу.

— Ну?!

— Правительница, посылала ты меня давеча…

— Не томи! Сама ведаю, к кому посылала, — перебила его великая княгиня. — Сказывай, вправду ли болен князь?

— Ежели поглядеть на состояние духа князя…

— Я тебя не дух врачевать отправляла! Да или нет?!

— Я, правительница, не сыскал у князя такой хвори, какая не позволила бы ему прибыть в Москву, — единым духом выпалил лекарь.

— Стало быть, хворым сказался, чтобы ко мне не ехать, — заключила Елена. — Ладно, Феофил, ступай. Службой твоей довольна.

В дверях лекарь столкнулся с князем Телепневым-Оболенским, посторонился и проскользнул в сени. Князь поглядел ему вслед.

— Чего-то скоро Феофил воротился…

— Воротился… Сказывает, не хворает Андрей Иванович. Неужто худое замыслил? — Елена с досадой рвала концы убруса.

— Не посмеет, — попытался успокоить ее Оболенский. — Нету в нем решимости брата его Юрия.

— Решимости нету, да советчиков хватает! Недоволен он: просил меня после смерти Василия Ивановича прибавить к его уделу еще города — отказала я, и это в обиду ему стало.

— Не заботься об том, Елена Васильевна. Уж сколь Андрей драгоценных сосудов, шуб да коней получил в память великого князя, супруга твоего, — другому бы в радость! То наушники его изводят, на тебя сказывают, будто погубить его замыслила.

— Ведаешь, Иван, не держала того в мыслях! В прошлый раз он без боязни в Москву приезжал. Я просила его лихих людей не слушать да объявить мне, кто те люди. Андрей отнекался, будто ни от кого дурного не слыхал, мол, сам так-то думал. Зарок дал ссорщиков не слушать, а мне сказывать все об их речах. Уехал — и вот тебе! Доносят, будто бежать замыслил. Никак того не уразумею, чего страшится?

— Мыслю я, участь брата, Юрия Дмитровского, напугала его.

— Юрий клятву преступил! За то его в темнице держат.

— Помер он в темнице той, голодной смертью помер…

— Помер?! — удивилась Елена. — Давно ль? Почто мне не сказал?

— Не желал тревожить тебя.

— Я уж и без того встревожена, — отмахнулась Елена, — а ну как Андрей смуту затеет? Ныне опасно: ведь с Казанью вот-вот война начнется. Князь на совет не приехал, нездоровым сказался… Феофил не нашел в нем хвори. Чего делать-то? Оставить как есть?

— Отправь к нему еще гонца, вели приехать, — посоветовал князь.

— Да-да, гонца пошлю, — согласилась правительница, — вели дьякам грамоту писать. Да чтобы не медлили! Сыщи слова, каким поверит Старицкий. Его приезд вернет мне спокойствие. Ох, голова кругом…

Оболенский вышел. Елена огляделась, села на стольце. В раздумье постучав высоким каблуком расшитого сапога о подножную скамеечку, она тяжело вздохнула и кликнула боярыню:

— Лизавета! Веди своих шутих… Может, заботу мою развеют?..

* * *

Князь Андрей Старицкий лежал в постели и дрожал не от страха — от ужаса. Слуги нашептывали ему о злобе великой княгини да любезного ее — будь он неладен! — Ивана Оболенского. Что делать?.. Что делать?! Звали его на Думу боярскую совет держать, воевать ли с Казанью, а он не поехал. Верно, следовало ему на Москве показаться: ничего бы ему не сделали. Ныне, однако, сказавшись больным, лежать надобно. День-деньской в постели… Тошно!

Правительница Феофила присылала. Хитер лекарь, осмотрел, ощупал, в рот заглянул. После головой качал, да не сказал ничего. Знать, не нашел хвори-то? А то, что ноги не держат Андрея? Страх — это ли не хворь? Чего теперь наплетет Елене Феофил? Господи, помилуй!..

Князь сполз с постели под образа, со слезами молился, молился… Юрия в темнице сгубили. Господи! Неужто ныне его, Андреев, черед настал?! А ежели одеться да в Москву — в ноги правительнице упасть? Может, простит? Да за что же прощать-то его? Не свершил ничего, лишь мысли тайные в голове кружатся. Так они на то и тайные, что никому не ведомые. Господи! Вразуми раба твоего! Не дай погибнуть…

Вошел слуга, помог Андрею подняться, уложил в постель, помедлив, сообщил:

— Князь, гонец от правительницы прибыл.

— С чем приехал? — встрепенулся Андрей.

— Грамота у него.

Андрей замотал головой, заломил руки:

— Не… не пускай его ко мне… Возьми у него грамоту, сюда неси.

Тяжело дыша, князь дождался, пока слуга вернется. Поглядев с опаской на свиток с вислой печатью — чего в нем? — велел:

— Читай…

Так и есть, сызнова в Москву зовут. Опять зарок давать, клятвенные грамоты подписывать… Иль в темницу кинут? Бежать надобно… хоть в Литву, жизнь свою спасать. А покуда соберется, нужно время потянуть — ответ отписать.

— «Нам, государь, скорбь да кручина великая, что не веришь ты нашей хвори и за нами посылаешь неотложно… А прежде, государь, того не бывало, чтобы нас к вам на носилках волочили», — читал дьяк отписку Андрея Старицкого, поглядывая на великую княгиню.

Елена, сидя на престоле, мрачно улыбалась и кивала головой.

— Боится князь… Знать, есть грех на нем?

Вокруг правительницы разместились на лавках бояре, стояли дьяки. Князь Оболенский сделал знак одному из них, и тот ввел гонца, доставившего отписку Старицкого.

— Дозволь, великая княгиня, — склонился перед Еленой князь Оболенский. — Гонец сей в Старице слыхал, будто князь Андрей непременно побежит.

Правительница воззрилась на переминавшегося с ноги на ногу гонца.

— От кого слыхал?

— Слуги сказывали, Елена Васильевна.

— Неужто тебе сказывали? — подивилась она.

— Не мне… меня не видали, друг с дружкою молвили, а я слыхал.

— Чего молвили?

— Бежать, мол, надобно. Несдобровать, мол, князю-то… Литва, мол, давно уж ждет его.

— Та-ак… Литва, стало быть?..

Ладони великой княгини цепко сомкнулись на подлокотниках. Елена оглядела бояр.

— Ну, все! Побежит Андрей! Стражу к нему приставить немедля! Еще не хватало, чтоб к Литве перекинулся!.. Держать под стражею велю!..

Митрополит Даниил остановил ее негодование:

— Погоди, правительница. Надобно сперва поговорить с Андреем Ивановичем, усовестить его.

— Чего говорить?! — вспыхнула Елена. — Боится он… от страху такого натворит!

— Пошлем к нему Крутицкого владыку Досифея, коему поручим вывести князя из неосновательного страха. А ежели не выйдет ничего у Досифея да злое намерение достоверно откроется, объявим ему клятву церковную. Поклянется — не побежит.

— Так что примолвите, мужи думские? — выслушав митрополита, обратилась Елена к боярам.

Те заговорили наперебой:

— Побежит князь! Не успеем…

— Али не побежит? Пустое то…

— Досифей успокоит Андрея Иваныча, в Москву привезет. Разъяснится тут…

— Не успокоит — еще более испугает.

— Пущай Досифей едет. Да вслед полки послать, чтоб перехватить князя, коли что случится.

На том и порешили.

Полки во главе с князьями Оболенскими — Никитой Хромым да Иваном Телепневым — двинулись к Волоку, чтобы отрезать Андрею путь в Литву. Проведав про это, князь Старицкий с женою и сыном, в сопровождении своей дружины, выехал к Новгороду. Остановившись в сельце неподалеку от города, он разослал дворянам Новгородской округи призывные грамоты со словами: «Князь великий молод, государство за него держат бояре. Вам у кого служить? У бояр ли? Идите ко мне, я рад вас жаловать».

Многие откликнулись на этот зов, и вскоре войско при Старицком собралось немалое. Андрей ликовал, видя свою силу, да скоро князь Иван Оболенский настиг его, распустил знамя и выстроил воинов для боя. Старицкий, полный решимости, вывел против них свою дружину, обнажил меч и приостановился, решив помолиться перед битвой. Он был один в шатре. Никто не ведал, что произошло во время молитвы и почему вдруг Андрей переменил решение. Выйдя к своим полкам, князь неожиданно объявил, что битвы не будет, и отправил гонца к противнику.

Вскоре оба князя встретились в походном шатре Оболенского.

— Каюсь, князь… Каюсь в смуте. Не хочу супротив государя идти. Господь вразумил меня ныне. Не подыму меча на дело неправедное… — сбивчиво заверял Старицкий.

— Отчего же грамоты рассылал, войско созывал да народ мутил? Гордыня обуяла, Андрей Иванович? — корил Оболенский. — Правительница тебя привечала, худого не мыслила. А ты?..

— Мне сказывали, гневается на меня Елена Васильевна. Видит Бог, нет ни в чем вины моей, я лишь от гнева ее бежал.

— За что ж ей прежде-то было на тебя гневаться? А ныне не обессудь, ты сам того добился.

— Ну, так я винюсь в том. Помилует ли? Как мыслишь, Иван Федорович, не кинет ли в темницу? Иль сразу живота лишит?

— Ехать тебе в Москву, Андрей Иванович, надобно. В ноги падешь правительнице, повинишься в смуте, потолкуешь с нею — жизнь сохранит, помилует.

— Зарок дай! Поклянись в том! — требовал Старицкий от приятеля правительницы.

— Как же я могу клясться за мысли Елены Васильевны? — отказывался Оболенский.

— Не лукавь, Иван Федорович. Ведомо мне, она во всем тебя слушается, мыслит по-твоему. Ежели ты зарок дашь, она его исполнит, — настаивал на своем князь.

Оболенский, подумав недолго, поклялся, что правительница большой опалы на Старицкого не наложит да в темницу не кинет. Понадеявшись на влияние князя, Андрей согласился ехать в Москву.

Едва Старицкий предстал перед Еленою, та с негодованием обвинила его в нарушении крестного целования. Андрей пытался оправдаться страхом, помрачением разума, да правительница, не слушая его, приказала:

— В темницу князя! Да сыск учинить про измену его! Старицкий возопил:

— Мне князь Оболенский зарок дал в свободе моей, в безопасности!

Елена гневно махнула на понурившего голову любимца:

— Неужто Иван Федорович надо мною стоит да за меня решает, кого миловать, а кого казнить?! Зарок он давал от себя — я про то не ведала. И не велела того!

На князя Старицкого, не ожидавшего такого вероломства, надели оковы и заключили его в тесной палате. Князей с дворянами — верных слуг Андрея — пытали, после чего вывели на торговую площадь, где принародно высекли. Жизнь свою они закончили в оковах. Изменников государевых, поверивших в грамоты Старицкого и прибывших в его войско, Елена велела бить кнутом и повесить обочь Новгородской дороги, дабы другие, видя их, про бунт и не помышляли. Так и висели тридцать страшных жертв государева гнева, покуда не рассыпались в прах.

Спустя полгода князь Андрей Старицкий умер в темнице. При его пышном погребении в Архангельской церкви Елена стояла, поджав уста и строго глядя перед собою. Она не испытывала раскаяния. Ее правда! И с нею Бог! Всяк, помышляющий против государя своего, — преступник!

Иван, стоявший рядом, вдруг обратился к матери с упреком:

— Великая княгиня, за что ты убила его?

Елена не поверила ушам своим: и это великий князь Московский?! Ничего не ответила она сыну, но вечером велела привести его к себе.

Продумав все, что следует сказать молодому государю, правительница начала:

— Жалость к своим врагам, Иван Васильевич, можно иметь, только когда они у ног твоих — покоятся во гробе. А до той поры тех, кто против тебя пошел, не жалей! Ты великий князь Руси! Ты не можешь быть слабым, ибо враги, видя слабость твою, отберут престол предков твоих, и станет на Руси смута великая. Пресекать такое надобно да наказывать. Тогда и другие страх изведают и не помыслят супротив. Ты же, виновного наказав, доброго слугу приласкай да пожалуй, он тебе еще вернее служить станет. Понял ли меня, Иван Васильевич?

— Понял, великая княгиня… Как же, и брата родного не помиловать?

— Не помиловать, ежели он супротив тебя станет! То уж не брат твой, а изменник.

— Аялюблю его…

— Ты государь! Государство свое — Русь — люби. Кто помышляет против тебя — против Руси идет. Смута врагам твоим, латинянам да басурманам, надобна: оттого изменников твоих привечают, чтобы государство твое разграбить. Защити Русь, не дозволяй предавать себя! Сильный правитель — сильное государство, единое! Уразумел ли теперь меня?

— Уразумел, великая княгиня, — заверил Иван. — Беречь стану землю Русскую, не дозволю смуту затеять. Изменников карать стану, будь то хоть брат мой родной!

После погребения Андрея Старицкого боярин Иван Шуйский поехал обедать к брату, Василию Васильевичу. Трапеза была обычная, как в любом княжьем доме. Испили гвоздичного горючего винца, закусили икрой осетровой, паровой стерлядью да слабосоленой белужьей печенью. После того приступили к горячей сборной ухе, заедая тельным — печеным рыбьим тестом с приправами. Добрались и до пирожков — с маком, с луком да с горохом. Наконец, похлебали киселя и, насытившись, заговорили.

Речь, известное дело, пошла об умершем: жалко князя Старицкого, Василий Шуйский был с ним в приятельстве с молодых лет.

— Не помышлял я, брат Иван, что Андрей-то смутьяном окажется. Василий Иванович верил ему, при себе держал, советовался. А Елена…

— Не умел князь Андрей хитрым быть. Для смуты хитрость да решимость надобны…

— Извела Елена всех родичей: и дядю своего, и обоих деверей.

— Как бы за нас не принялась… Самолично все решает, князя Оболенского лишь слушает.

— Где ж слушает? С Андреем, вишь, как случилось: Оболенский зарок ему дал воли не лишать да жизнь сохранить, а Елена по-своему повернула. Уж и князь Иван ей не указ!

— Глядишь, скоро вовсе без Думы править станет!..

— Надобно опередить ее, братец, — Василий многозначительно посмотрел на Ивана.

— Чего-то в толк не возьму, Василий Васильевич, об чем ты?

Шуйский отправил слуг и, оставшись наедине с братом, склонился к нему, понизив голос:

— Извести ее надобно…

— Как?!

— Неужто не ведаешь? Исподволь да верно. Казначея у нее ныне кто?

— Кто?

— Сродница наша, Ольга, Петра Васильича жена. Так?

— Ну…

— Вхожа к Елене-то… Мимо питья ходит. Рукой взмахнет… А в кубке не видать…

— Так ты, братец… ты великую княгиню отравить замыслил?! — дошло, наконец, до Ивана.

— Тс-сс… только дабы себя спасти. Властолюбива да умна оказалась вдова Василиева. Кто она? Глинская…. Худородная, а выше нас, бояр родовитых, стоит! Неладно это. Одного, другого побивает… Али ждать станем, когда до нас доберется?

— Ты и великого князя… того? — в ужасе прошептал Иван.

— Нет! Мать его… Великий князь нам поможет правителями стать. Как помрет правительница, кто опекуном будет?

— Кто?

— Я! Еще и породнюсь с государем.

— Как породнишься-то?

— На Анастасии, дочери Евдокии Ивановны, женюсь. Она государю сестра сродная.

— Как женишься, Василий? В опалу попадешь, когда Елена неладное заподозрит.

— Ее к тому времени уж не станет, — зловеще прошептал Василий.

— А-а… Ох, лихое дело ты замыслил! А ну как все откроется? Не помилует нас правительница! Аж озноб по спине!..

— Не откроется… Ты только молчи, брат!

— Я уж лучше язык откушу, чем кому проговорюсь!.. Свят! Свят! — Иван Шуйский испуганно перекрестился.

* * *

Вдоль дороги, ведущей в Троицу, собрались толпы нищих. Ждали, когда великая княгиня будет возвращаться с богомолья. Пошел дождь, но никто не расходился, ибо ведали, что правительница щедра на милости. Наконец показалась вереница колымаг, сопровождаемая всадниками: государев двор возвращался в Москву. По приказанию Елены боярыни ее прямо из колымажных окон, проезжая, раздавали деньги. Нищие хватали милостыню из рук, ловили на лету, поднимали с земли да кланялись, благословляя великую княгиню, желая ей здравия.

Елена плохо себя чувствовала: голова кружилась, в ушах стоял звон, в груди жгло. Она крепко сжала виски руками, от холода ладоней пришла в себя, но ненадолго.

— Ох, дурно мне, Лизавета… Воздуху не хватает… — пожаловалась боярыне.

Та тревожно поглядела на правительницу, откинула с окна занавеску.

— Мы уж на Москве, Елена Васильевна, погляди: вот-вот в Кремле будем…

Ехавший обочь колымаги князь Оболенский склонился к открывшемуся окошку.

— Великая княгиня, чего-то надобно?

Елена промолчала. Боярыня, обмахивая ее, озабоченно проговорила:

— Плохо Елене Васильевне, воздуху не хватает…

Но уже подъехали к терему правительницы. Князь с боярынями помогли ей выбраться из колымаги, придерживая, повели по лестнице. В сенях Елена повалилась было без чувств, Оболенский подхватил ее да на руках — мимо застывших слуг — внес в покои. Все переглядывались в нерешительности: чего делать? Никогда такого не бывало с великой княгиней.

Оболенский крикнул:

— Лекарей зовите!

Елена на мгновение пришла в себя, повела вокруг полоумным взглядом, через силу прохрипела:

— Отравили-таки… нехристи… Ива-а-ан… — и, застонав, испустила дух.

Ошеломленный князь, стоя на коленях у ее постели, не мог поверить в случившееся. Он непонимающе глядел на застывшую Елену, мелко качая головой. Вбежал лекарь Феофил и сразу понял, что опоздал. Он все-таки проверил дыхание великой княгини, послушал бой сердца, заглянул в застывшие глаза и ладонью опустил ее веки.

— Правительница преставилась…

— Без покаяния… Отравили… — потерянно проговорил Оболенский, утирая выступившие слезы. — Кто?.. Феофил, кто отравил ее?!

— Что ты, князь?.. Что ты?..

— Ты ведаешь, Феофил! — Оболенский ухватился за кафтан лекаря. — У тебя яды… Кто брал у тебя яд?!

— Никто не брал! — попятился от него Феофил. — Как сведаешь теперь, от чего померла правительница?

— Она сказала, отравили ее…

— То могло ей почудиться…

— А это! — Оболенский резко выкинул руку в сторону бездыханной Елены. — Это, Феофил, мне тоже чудится?!

— Князь, я всего лишь лекарь. Искать да наказывать виновных — ваша служба, боярская. Я ухожу, мне тут более нечего делать…

— Иди-иди, лекарь, — горестно отмахнулся от него боярин.

Феофил помедлил в дверях.

— Князь, надобно государю сказать. Он мал, да ты сыщешь слова утешить его.

— Сыщу… Бедный Иван!..

Кинув последний взгляд на Елену, Оболенский вышел вслед за Феофилом.

Великий князь Иван Васильевич, вернувшийся с богомолья в колымаге, приказал своим дядькам посадить его на коня и, довольный, разъезжал по двору на вороном, которого вел под уздцы Иван Челяднин. Завидев князя Оболенского, государь закричал радостно:

— Иван! Иван! Иди ко мне! Гляди, Иван, я в седле сижу Скоро вырасту, так и скакать стану Надоело мне в возках да в колымагах трястись! Я бы уж давно верхом-то ездил, да великая княгиня не велит.

— Нету более великой княгини… — скорбно произнес Оболенский.

Слуги насторожились и с тревогой смотрели на князя, но спросить не решились. Оболенский протянул Ивану руки.

— Скончалась правительница… только что…

Государь, держась за князя, спрыгнул на землю и, вглядываясь в его лицо, заговорил растерянно:

— Не поймуя тебя… Ты чего про матушку молвил? Ты… ты меня почто обманываешь? Мы с нею только с богомолья приехали… Я видал ее в окошке, в колымаге. В Троице она весела была… Государь, отец мой, ты помнишь ли, сколь недужил?.. А она весела была… Не обманывай меня, князь…

— Да ежели б обманом то было, я бы первый к ней побежал… Нету более великой княгини Елены Васильевны… Нету… — всхлипнул Оболенский.

Иван, видя горе князя, вдруг поверил и с громким рыданием кинулся ему на шею. Оболенский крепко обнял своего государя. Эти двое были единственными, кто по-настоящему любил Елену и искренне ее оплакивал. Окольничие и стольники понуро стояли вокруг.

Многие бояре восприняли смерть правительницы с нескрываемой радостью: наконец-то они свободны в своей воле! Знамо дело, есть еще государь, но кто станет считаться с семилетним отроком? То Елена, его мать, играла с ним в великого князя, сажала на престол, Думу для него сбирала. Коли пожелает государь, пускай и далее забавляется: им, боярам, он не помеха. Один у него заступник остался — князь Оболенский. Этот силен покуда, да, чай, не вечен. Но при отпевании правительницы Оболенский так глядел, что захолонули сердца многих: а ну как виновного искать станет? Чьи-то головы полетят? Упредить его надобно, власти лишить.

Князь Василий Шуйский, ставший со смертью правительницы, по завещанию великого князя Василия Ивановича, главным опекуном государя, хорошо помыслил, чем следует заняться. Посулами да уговорами, а где и угрожая грядущим могуществом Оболенского, Шуйский склонил на свою сторону многих бояр, и спустя неделю после погребения Елены государя лишили последних друзей.

Великий князь сидел в опочивальне с самыми близкими людьми — Иваном Оболенским да мамкой Аграфеной.

— Ты, Иван Васильевич, ныне должен сильным быть, — втолковывал ему Оболенский. — Нету более правительницы, один ты на престоле. Да не одинок: я тебе верный слуга, не покину никогда.

Иван печально поглядел на князя, пожаловался:

— Бояре меня сторонятся. Зрят хмуро, а встретят где, так более не кланяются. Злые они стали, аки псы. Почто так-то?

— То Шуйские мутят, давно их надо сослать куда подальше! Помыслю я об том — ты не заботься, государь.

Мальчик с сомнением покачал головой.

— Ты великую княгиню не уберег. Боюсь я: до меня доберутся… И когда уж я вырасту, сам с врагами своими расправиться смогу?

— Вырастешь, государь, — заверил Оболенский, — а покуда я беречь тебя стану. Среди бояр есть мужи, кои на моей стороне, да окольничие твои — слуги верные.

— Где они, слуги-то? — возмущенно подхватил Иван. — В покоях моих нет никого! Будто все враз пропали.

— И правда… — насторожился Оболенский, только теперь обративший внимание на необычайную тишину и пустоту государевых покоев. — Никак, назревает чего недоброе? Пойду своих людей приведу.

Да было уже поздно: в опочивальню стремительно ворвались бояре, предводительствуемые братьями Шуйскими. Василий Васильевич, подбоченясь, встал перед Оболенским и с нескрываемым ликованием провозгласил:

— Все, князь, власти твоей конец настал! Вяжите его!

Оболенский, не ожидавший от недругов такой решимости, попытался воспротивиться, но держали его крепко, не давая пошевелиться. Великий князь вступился за своего любимца:

— Отпустите его! Я государь! Я вам велю!

— Он изменник, государь, — поклонился ему Шуйский. — Правительницу отравил да помышляет престол твой захватить! Нельзя ему верить!

— Не верю вам! Вам! — сквозь слезы закричал Иван, бросаясь к Оболенскому, но его оттеснили.

Мамка Аграфена, родная сестра князя, возмутилась:

— Да как же он помышляет престол захватить, коли оберегает его?! От вас же оберегает! Не верь им, государь! Ни единому слову не верь! Напраслина это…

Шуйский кинулся к ней.

— А-а, и ты тоже! За братцем захотела? И от тебя избавим государя! Вяжите ее!

— Нет! — мальчик крепко обхватил Аграфену, та прижала его к себе, но их насильно оторвали друг от друга, невзирая на громкие крики и плач государя.

Князя Телепнева-Оболенского, старшего боярина Думы, и боярыню-мамку государеву Аграфену Челяднину, опутав цепями, увели в темницу. В опочивальне, оставшись один, громко рыдал государь, повторяя, как заклинание:

— Вот я вырасту… вырасту…

Князь Оболенский недолго сидел в заключении, вскоре его уморили голодом. А бывшую мамку государя сослали в Каргополь, где насильно постригли в монахини.

* * *

Шуйские, достигнув власти, хозяйничали в Думе. Многие бояре были недовольны ими и тихо роптали. Когда вскоре скончался старший из братьев, Василий Васильевич, прошел слух, будто был он отравлен. Брат его, Иван Шуйский, оказался вовсе неспособным к государственным делам. Он раздавал должности своим знакомцам, назначал их наместниками в города. Жители тех городов посылали в Москву челобитчиков с жалобами на самоуправство наместников. Недовольство думских бояр росло. Наконец Шуйского силою устранили от дел, и власть в Думе перешла в руки князя Ивана Бельского.

В течение трех лет государя к власти не допускали. Его возили по монастырям, занимали прогулками. Научившись стрелять из лука, Иван полюбил охоту и без устали скакал по лесам да лугам окрест Москвы. Окольничим было приказано во всем подчиняться его воле да не перечить государю: пускай, мол, тешится да о власти не помышляет.

Изредка Ивана пышно обряжали, усаживали на отцовский престол принимать послов. На праздничных выходах принародно оказывали ему великие почести. Но едва все заканчивалось, занятые своими кознями бояре пренебрегали своим государем и забывали о нем до следующего случая.

Однажды, когда великий князь собирался на охоту, за ним прибежал дворецкий.

— Государь, спешно Дума сбирается. Князь Бельский меня за тобою послал.

Иван, перебирая стрелы и проверяя, остры ли, недовольно глянул на слугу.

— Чего им надобно? Опять послы прибыли? Бояре и без меня ловко управляются. Недосуг мне… Ступай.

— Государь, Саип-Гирей Крымский выступил на Москву со всею своею ордою, оставя дома только детей да стариков. Несметная сила на нас идет!

При таком известии Иван отложил колчан со стрелами, поднялся, сжав кулаки.

— Сызнова крымцы! Нету от них покоя. Знать, другая охота будет… За Юрием, братом моим, ступай: пусть в Успенский собор поспешит.

Дворецкий попытался возразить:

— Государь, в Думу бы надобно…

— В Думу успеется. Сперва у Бога защиты попросим, прежде бояр с митрополитом повидаться желаю.

Долго молились великий князь с братом перед Владимирской иконой Божией Матери. После Иван о чем-то толковал с митрополитом и, позвав его с собою, явился в Думную палату.

Бояре держали совет, что следует делать.

— Пора пришла вновь стать за землю Русскую!..

— У Коломны полки наши с весны стоят.

— Полки-то стоят, да в воеводах рознь.

— Надобно им грамоту отписать с повелением друг друга держаться.

Иван, хмуро выслушав их, вдруг проговорил с укором:

— Оболенского извели, а сами-то сражаться не умеете!

— И без него справимся, — вскинул бороду Бельский. — Москву к обороне приготовим, дабы любую осаду выдержала.

— А мне, знать, к войску ехать? — осведомился Иван.

Бояре переглянулись. Митрополит умерил его решимость:

— Нет, нельзя государю Москву покидать. К тому ж молод еще войско под началом держать. Надобно тебе, Иван Васильевич, в Кремле остаться да уповать на милость Божию, покровительство Пречистой да московских угодников. А полкам следует грамоту отписать, чтоб вместе держались.

Тут же составили грамоту от имени государя и послали в войска. Требовали от воевод единства, велели за православных христиан крепко стоять. А великий князь рад, мол, жаловать не только самих воинов, но и детей их. А кого Бог возьмет, того велит в Помянник навечно записать, а жен да детей их будет жаловать. Неизвестно, что послужило причиною — эта грамота или разум, но воеводы выступили едино, забыв на время свои распри.

Саип-Гирей, уверенный, что в рядах врага царит рознь, подошел к Оке и обстрелял русское войско из пищалей. Однако видя, что противник не только не бежит, но стоит твердо и ожидает боя, крымцы насторожились, постояли в нерешительности да отступили: битвы не случилось.

В Москве радостно встретили весть о бегстве крымцев. Великий князь жаловал воевод и ратных людей, народ ликовал, веря в могущество своего государя. Но то была лишь видимость: Иван Васильевич не правил покуда русским народом, дожидаясь своего часа и накапливая в душе недовольство.

* * *

Боярин Иван Шуйский не смирился с потерей власти в Думе и потихоньку собирал вкруг себя сторонников. Однажды среди ночи сын его Петр с тремястами надежными всадниками ворвался в Кремль. Началась тревога: жители дворцовых палат метались в ужасе, не понимая, что происходит. В умах многих было: «Уж не крымцы ли?»

Великий князь пробудился от криков и топота множества ног. В оцепенении он сидел в постели, со страхом прислушиваясь и ожидая: вот-вот кто-то войдет и тогда… Кто защитит, кто заступится? Окольничий князь Щенятев, оберегавший Ивана, сам застыл в тревоге, схватился за кинжал, висевший у него на поясе. Вбежал растрепанный, с развевающимися волосами митрополит Иоасаф, возопил, потрясая руками:

— Государь, дозволь схорониться у тебя!

— Что… что делается? — невольно стуча зубами, спросил Иван.

Митрополит сам не ведал, что происходит. Он был разбужен камнями, летевшими в окошко его кельи, выскочил и, не разбирая дороги, бросился во дворец.

— Кто напал на Москву? Крымцы? Литовцы? — вопрошал Иван.

В сенях послышался топот, и в государеву опочивальню с шумом ввалились мятежники. Невзирая на перепуганного, бледного великого князя, они схватили митрополита с окольничим и выволокли их на двор. Многих кинули в темницы той ночью. Бельский, управлявший Думой, тоже оказался в заточении — к власти вернулся Иван Шуйский. О государе, бессильно рыдавшем в опочивальне, опять забыли.

Боярская Дума почти не изменила своего состава: пряча недовольство, памятуя о давешнем страхе, все подчинились новому правителю. Что скрывалось в умах да о чем шептались в теремах, никто не ведал. Когда Иван Шуйский захворал, он передал власть своему родичу, Андрею Шуйскому. Так изменник, которого правительница держала в темнице, дорвался до самых высот и ревниво следил за всеми, в каждом подозревая соперника.

Государь, давно оставшийся без поддержки князя Оболенского, искал вокруг себя друзей, да очень редко находил. Одним из немногих, кто по-доброму относился к подраставшему великому князю, оказался Федор Воронцов. Углядев государево дружелюбие к боярину, Андрей Шуйский забеспокоился и решил действовать. Возможно, он воспользовался бы старым, проверенным способом и отравил бы соперника, но однажды на заседании в Думе сорвался, возмутившись тем, что Воронцов занял не свое место, сев выше многих более знатных бояр.

Шуйский принялся кричать на Федора, обвиняя его во всяческих преступлениях, а пуще — в том, что вознесся боярин непомерно. Сообщники вторили ему, только что не бросаясь на Воронцова. Боярин пытался оправдаться, упрекая противников в корысти да неправде. Слово за слово перебранка перешла в рукопашную: думцы выволокли Воронцова в соседний покой и чуть было не убили его тут же.

Несчастный государь, страшась потерять последнего друга, умолял митрополита заступиться за него. Бояре Морозовы, остававшиеся в Думной палате, поддержали государя, следом за митрополитом выбежали к дерущимся и уговорили Шуйского прекратить побоище. Разгоряченный Андрей погрозил Воронцову, лежавшему пред ним в кровавых лохмотьях:

— Ну, Федор, только из милости к Ивану Васильичу оставляю тебя в живых! — и приказал окольничим: — Волоките его в темницу, после скажу, чего с ним делать.

Государь, в тревоге не спавший ночь, наутро поспешил к митрополиту сведать, что станется с Воронцовым. Святитель не знал. Иван взмолился:

— Заступись, отче! Проси Шуйского оставить его на Москве. А ежели нельзя того, то пусть Федора из темницы выпустят да на службу пошлют куда-нибудь, хоть в Коломну.

Митрополит отправился к Шуйскому просить за Воронцова. С самодовольной ухмылкой боярин выслушал святителя, заносчиво ответил:

— Чего станется с Воронцовым, то не его, не Иванова, забота. Ишь, как взволновался! Изменника взял под защиту!

— Как же не его забота? Он государь, ему и решать…

— Мал он еще править-то. Пускай у других учится!

— Чему ж у вас научиться можно? Аки звери лютые, друг друга поедаете! Не надобно ему видеть ваши распри.

— Я за правду стою, а государь корыстолюбца защищает!

— Любимца его при нем бьют, вот он и вступился.

— А ты, святитель, почто пришел? Воронцов и твой любимец?

— Для меня все равны… — с достоинством произнес митрополит. — Что государю сказать?

— Скажи: в Коломну нельзя. В Кострому Воронцов поедет, подалее от Москвы.

Андрей Шуйский упивался властью: вот уже он и свою волю великому князю сказывает. А тот пускай слушает смиренно да боится! И на Думе ему делать нечего, без него управятся. Государев престол в Думной палате оставался пустым, но Шуйский уже приглядывался к нему да примеривался, мысля себя в скором будущем государем Московским.

* * *

Ивана опечалили вести, принесенные митрополитом. С тяжестью на душе отправился он в свои покои. У крыльца по утоптанному снегу прохаживалась стайка голубей. Государь пошагал прямо на них: птицы, вспорхнув, поднялись ввысь. Иван проводил их завистливым взглядом: вот бы и ему, как птице, улететь! Не ложилось на одном месте — лети на другое…

Голуби, покружив, сели неподалеку. Низкое небо, затянутое тучами, опустело. Иван понурил голову и пошел дальше, одолеваемый мрачными думами. Что-то станется с Воронцовым? Не может Иван пособить своему боярину: один он на свете, он да брат Юрий… Совета спросить не у кого. Заступника где искать? Нету друзей верных. Бояре всю волю себе забрали: государем его величают, а за государя-то не признают. Эх, кабы слуг иметь преданных да годами старше стать… А ныне что он может?

В своих покоях великий князь с ногами забрался на подоконник и, опершись на руку, глубоко задумался.

— Государь! — от внезапного возгласа Иван вздрогнул.

— Государь Иван Васильевич, отчего невесел? — дядья его, Юрий да Михайло Васильевичи Глинские, неслышно вошедшие, приблизились к племяннику, сочувственно покивали. — Ведаем уж обо всем. Страхи-то какие! Непомерную власть Шуйские взяли, от них крамола идет. Изведут они всех родных твоих да друзей, государь! И тебя, знать, не помилуют… На престол ведь метят, изменники!

— Изведут? — переспросил Иван. — Они могут… Боюсь я их, а шибче всех — Андрея Шуйского. Бояре его слушают, а меня будто и в Думной палате нету — не глядят даже. Давеча Федора Воронцова побили. Озверели вовсе… Боюсь, — всхлипнул государь, отерся рукавом, горестно вздохнул.

Глинские переглянулись.

— А ты не бойся, Иван Васильевич, — понизив голос, заговорил Михаил.

— Не страшись! Покажи им, кто правитель Руси, — подхватил Юрий.

— Как же показать-то? Я, чай, не сумею?..

— Сумеешь! Тебя отец на великое княжение благословил. Ты государь!

— А-а… государь, — отмахнулся Иван. — Я уж сколь силился боярам об том молвить. Они мою волю и не слышат, и не исполняют…

— А ты их покарай! Опалу наложи, вели казнить Шуйских-то — другие и присмиреют.

— За что казнить? — испугался Иван.

— За непослушание: ты государь, они крест тебе целовали, да позабыли об том. Смуту сеют, изменники.

Иван насторожился, душу взволновали воспоминания.

— Знать, враги они мне? Враги государству моему? — он поднял глаза на дядьев. — Помню, матушка наказывала врагов не жалеть.

— Вот-вот, — покивал головой Юрий Глинский. — Наказ матушки исполнять надобно. Нечего их жалеть, Шуйских-то. Накажи ты их!

Морозным утром великий князь решительно вошел в Думную палату. Запахнувшись в шубу, скрестив руки на груди, он сел на престол. Пока бояре шумно что-то обсуждали, Иван молчал, углубившись в размышления. Вдруг, прервав на полуслове Андрея Шуйского, он поднялся и твердым голосом заговорил о беззаконии да винах боярских:

— Употребляете во зло юность мою! Самовольно убиваете людей, мне угодных! Грабите казну государеву, моими предками собранную! Многие из вас виновны, — Иван оглядел всех безжалостным взглядом, под которым бояре опускали очи и ежились от страха, — многие виновны! Каждого вины перечислить могу, да не стану… Шибко дерзок да более всех виновен Андрей Шуйский!

Шуйский от неожиданности вскинул голову и испуганно заозирался. Бояре зашумели: каждый старался счислить чужие вины и обелить себя.

— Велите псарям вести его в темницу! — приказал государь.

Бояре, обступив Шуйского, вывели его из палаты, и тотчас донеслись жалобные вопли князя. Скоро государю поведали, что псари проявили большое усердие да по дороге к темнице нечаянно убили Шуйского.

— Что ж, видать, Господь от него отвернулся… На богомолье поеду, в Троицу. Велите коней седлать, — приказал Иван.

Бояре, переглянувшись, вздохнули. Знать, их воле конец пришел: государь взялся за управление Русью. Не припомнил бы обиды, как в возраст войдет!..

Глава VI

— Сережка, пошли домой… А, Сережка-а? — канючил Мишка Ряха, опасливо оглядывая подступавшие со всех сторон деревья. И кой бес потащил его за дружком сюда, на лесную опушку?! А ну как леший выйдет из зарослей? Ой, мамынька!.. С нами крестная сила!

Сережка, не обращая внимания на крестившегося Мишку, продолжал свое дело: широко расставив ноги, он медленно поднимал лук, метился, натягивая тетиву, резко отпускал ее и слушал пение стрелы. Настоящей стрелы, пущенной из настоящего лука!

Прежде-то что ж, не луки у него были — так, баловство! Согнет отец или Данила таловый прутик, намотает жилку — вот те и игрушка. Стрелы ребята и вовсе сами делали: острогают веточку, воткнут гусиное перо — и готово. Такие стрелы летели мимо цели, луки-прутики в руках дергались. Тем оружием только живность в Усолье пугать, да еще минувшим летом в татар да русичей с ним забавлялись. Луков тогда понаделали, стрел — ворох, что стог.

Все лето в набеги играли. Никто из слободских ребят не желал становиться басурманином. Поначалу спорили, орали до хрипоты, после сговорились: кто однажды будет русичем, вдругорядь станет татарином, и наоборот. Только Сережка Никитин во все время оставался усольцем и воеводил у русичей — друзья безоговорочно признали за ним такое главенство. И задумался он: а ну как взаправду нападут на Усолье враги, что станет он делать со своим игрушечным луком? Надобно настоящий сработать.

Попросил Сережка отца пособить. Никита отмахнулся: мал еще. Сунулся отрок к Даниле, тот руками развел: не умеет делать он взаправдашних луков, у него, мол, есть свой, готовый.

— Сходи-ка ты к Андрею Сычу, он охотник да лучной умелец, пособит тебе, — посоветовал Данила.

К Сычу Сережка и направился. Охотник осмотрел исподлобья рослого мальчонку, осведомился:

— На что тебе лук-то?

Сережка обстоятельно растолковал: научиться, мол, стрельбе да за слободу постоять, коли придется. Андрей покивал головой и разрешил приходить к нему учиться ремеслу. Так всю зиму Сергей постигал умение лучника. К весне он узнал все тайны: мог сработать и составной лук, и цельный; ведал, как жилку выбрать, как стрелу облегчить. Наконец сам сделал себе оружие: из кусков лиственничных корней, подбирая да подскабливая их, склеил лук, снаружи для сохранения от сырости обмотал берестой. После Сыч помог ему натянуть тетиву из конской жилы. Повозились со стрелами — не шибко длинными: руки-то у мальчонки еще коротки, так для его размаха в самый раз делали. Закалили стрелы на огне, надели, укрепив, кованые наконечники, а на другом конце для легкости приклеили кусочки глухариных перьев. Так упорный Сережка получил настоящий лук.

Сыч обещал взять его с собою на охоту, а покуда, чтобы научиться стрелять, Сережка кликнул Мишку и вместе с ним побежал на борок, большую поляну в лесу за Усольем, — подалее от людских взоров, чтобы не осрамиться.

— Сережка-а…

— Тю на тебя! Не ной под руку! Молвил: погоди, так и годи…

Мишке сперва было весело, он с радостью бежал к дереву, глядел, попал ли дружок, орал:

— Мимо! — и бросался назад, опасливо поглядывая на тугую тетиву Сережкиного всамделишного лука.

Много пришлось пострелять, пока стало получаться. С непривычки у Сергея заныли и онемели пальцы, от долгой метки начали слезиться глаза. Хорошо еще, что, по совету Сыча, на руку бересту накрутил, не то набил бы тетивой. Кабы Мишка не ныл, может, скорее бы научился. Сережка с сомнением поглядел на дружка и протянул ему лук.

— На, спытай.

Мишка шмыгнул носом, подтянул портки. Взял оружие, повертел в руках, потрогал жилку и неуверенно покачал головой.

— Не, Сережка, не стану я стрелять. Ну его…

— Давай-давай! — подбодрил дружок.

Мишка несмело приставил стрелу, зажав ее меж пальцев, начал оттягивать тетиву.

— Меться эвон в ту сосну. Угляди, чтобы кончик стрелы туда показал.

— А-а! — тетива, резко скользнув из Мишкиных пальцев, пустила стрелу вперед; Ряха испуганно зажмурился и, постояв малость, осведомился осторожно: — Стрелил?

Сережка вгляделся в дерево: стрела торчала точно в середине ствола.

— Тама…

— Ну да?! — не поверил Мишка и побежал к сосне. — Гляди-ка, Сережка, с первого разу!

— Ну, это нечаянно… Ты стрельни еще разок.

— Не, руки больно… Ты посильнее, вот и стреляй.

— Хватит на первый раз, домой воротимся, — решил Сережка. — Пошли, Мишаня, напрямки, — не оглядываясь на друга, он закинул лук за спину и пошагал сквозь кусты малины с незрелыми зелеными ягодами.

Мишка поспешил следом да с разбегу влетел в густые заросли крапивы, скрывшие его с головой.

— Сережка!.. Погодь малость! — плачущим голосом позвал он. — Я в жаруху попал… Жгется! Ой! О-ой!..

— Выбирайся! Чего сидишь? — крикнул дружок.

— Дык, куда-а?.. Тута кругом она! — жалобно хныкал Мишка.

Сережка, подобрав хворостину, устремился на выручку и яростно сбивал сочные стебли крапивы, представляя неведомого супротивника.

— Вот те! На! Еще! Еще! Да вот эдак-то! — увидев плачущего от боли, покрывшегося мелкими красными пупырышками Мишку, пожалел его: — Эк тя угораздило, болезный… Ну, будет, не хнычь! Идем.

Мишаня, почесываясь да подвывая, осторожно пробирался за другом, стараясь как можно легче ступать босыми ногами на поверженные крапивные стебли. Сережка, выбравшись из зарослей, обернулся и крикнул отставшему товарищу:

— Чего ты, ровно девка, сторожко ступаешь? Ноги-то небось задубели за лето — ниче не почуешь. Ступай в полную!

Мишка поднял было голову, да вдруг нагнулся и опрометью, больше не сторожась крапивы, бросился к Сережке, громко шепча:

— Падай… падай… ложись…

Ничего не понимая, Сережка все-таки присел и огляделся, но не увидел ничего, что могло бы так испугать Мишку. Тот придвинулся, горячо зашептал в самое ухо:

— Колдун… тама…

Сережка посмотрел в ту сторону, куда указывал дружок: увидел лося, мирно жевавшего листья, и усмехнулся:

— Блазнит те, Мишаня. Сохатого за колдуна принял.

Про дядьку-волхва, живущего в лесу недалеко от Усолья, говорили много, нагоняя страху: будто и с призраками знается, и нечистого привечает, и личину свою меняет, и хвори насылает, изурочивает людей — может жизни лишить иль разума, но может и поправить, — да будто грядущее прозревает. Ходили к нему тайком, по великой надобности. Места в лесу, где жил он, никто не ведал. Когда кому требовалось, тот сыскивал — верно, сам хозяин и наводил, — а после забывал то место начисто.

Сергей, как и все усольцы, слыхивал про колдуна, но ни разу не видел его: не всякому он кажется. Мишка, знать, со страху сбрехнул, боясь его появления. Сережка посмотрел на дружка, хотел посмеяться, но тот, бледный, показывал куда-то дальше зверя. А там, и верно, сквозь чащобу пробирался крепкий седой старик. Его длинная белая борода каким-то чудом не цеплялась за ветки. Лицо колдуна скрывала островерхая шапка, не похожая на усольские, одет он был в холщовую рубаху, опоясанную шнуром, на котором болтались заскорузлые веревочки, звериные когти да лягушачьи лапки. Через плечо старика висела полная сума. Он бормотал, глядя под ноги, и время от времени нагибался, шаря рукой в мягком мху.

Мальцы, будто завороженные, наблюдали за ним. Сережка, не заметив, оперся о муравейник, но, почуяв множество укусов, тотчас встрепенулся, дернул рукой.

— Бежим, — шепнул Мишка.

— Погодь, — Сережка вдруг, отчаянно решившись, шагнул волхву навстречу.

Старик не вздрогнул от его внезапного появления, не удивился. Он стоял и спокойно смотрел на мальца. Добрые глаза старика смеялись.

— Здрав будь, пострел. Не страшно тебе?

— Здравствуй, дядька. А чего тебя страшиться? Пущай бабы да детки малые боятся. Я не таков!

— Эвон чего! Ну-ну… Сказывай, какая надобность ко мне привела?

— Нету надобности в тебе, дядька. Мы с дружком шли своею дорогою, ты — своею. Нечаянно встретились.

— Что ж, разбредемся покуда… Только дорога твоя, пострел, все одно ко мне приведет. Я тебе занадоблюсь.

— Ну, то мы поглядим, — сказал Сережка, поправляя съехавший с плеча лук.

— Охотился?

— Не, стрелять учусь. Во, гляди: сам сработал!

Старик взял оружие, повертел в руках.

— Хорош лук, крепкий. Хошь, заговорю, чтобы стрела, из него пущенная, завсегда в нужное место летела?

— Не, то нам не надобно. Сам выучусь, — с достоинством отказался малец.

— Ну молодец! Учись, Сергий, то тебе пригодится. Прощай покуда, не скоро, да свидимся.

— Имя мое как сведал, дядька?

— Я все ведаю. Иль не веришь?

— Верю, на то ты колдун и есть. Прощай, дядька.

Простившись, старик пошел своей дорогой. Сережка поглядел ему вслед, но не заметил, как тот исчез, ровно растворился да с листвою смешался: только что был — и нету. Он даже глаза протер. Из-за куста выбрался Мишка.

— Об чем вы с ним говорили?

— Так, перемолвились…

— Ой, Сережка, и не боязно те?!

— Чего бояться? Старик как старик…

— Не скажи! Рукою поведет — окаменеешь… Иль дрему нагонит — уснешь навечно…

— Чего же не нагнал? — усмехнулся Сергей.

Мишка поморгал глазами, не зная, что сказать. Дружок щелкнул его по носу.

— Эх ты, тютя! Пошли!

У самых усольских ворот друзей обогнали всадники в добротных кафтанах. Мальцы не успели как следует их рассмотреть — отряд скрылся за острогом.

— Кого Бог принес? — озадаченно почесал в затылке Мишка.

— Щас сведаем. Бежим!

Они припустили бегом, взбивая босыми ногами дорожную пыль.

В Усолье что-то происходило. Из конца в конец ездили верховые, скликая народ: всех собирали на торг, полупустой в будний день. Торгующих было немного: утуши вепря стоял, опираясь о рогатину, Андрей Сыч; привез свой улов Иван-рыбник; в мясном ряду несколько человек продавали убоинку. Федор-сапожник, щурясь на солнце, вышел из своей дельной избы, притулился тут же. У обжорного ряда вились мухи, досаждая торговцам да редким покупателям.

Площадь быстро заполнялась усольцами, поспешившими на зов из варниц, кузниц, дворов. Стоял гул многих голосов, повсюду сновали мальчишки.

— Пироги с зайчатиной, с рыбой, с потрохами! Налетай, покуда горячие! — перекрикивая всех, заголосила Софья-вдова, обрадованная множеством народа.

Несколько человек устремились было к ней.

— Замолчь, Софья! Тихо, крещены души! Наместник государев князь Иван Андреич Ковер сказывать станет! Внемлите! — староста Степан Клест угодливо поклонился князю, вставшему на возвышении в окружении своих слуг.

Седой наместник, поджарый, в коротком — для верховой езды — кафтане, огладил бороду и оглядел притихших усольцев.

— Будьте здравы, крещены души! Ныне приехал я в слободу вашу по указу государеву. Великий князь Московский повелел в слободы да волости, в грады безнаместничьи посадить тиунов для вершения суда и расправы. Посему в Усолье ваше даю я тиуна моего верного, человека доброго — Аверьяна Новгородца, — наместник указал на стоявшего подле него хмурого слугу. — Да велю ему обычай блюсти, уставов да указов не нарушать, суд вершить по совести да велению государеву. Помогать ему в том должны мужи судные, коих вы сами поставите, — люди добрые, честные, некорыстные.

Усольцы начали переглядываться. Наместник продолжал:

— Велю вам препятствий тиуну моему не чинить да усердно помогать в деле казенном. Корму ему, по указу государеву, вполовину моего — наместничьего — на Рождество Христово, на Велик день да на Петров день. Он же не только судить на Усолье станет, а и сбором податей ведать, с вашим старостой вкупе. И с сего году, чего недодали, ему платите. Да сбирать ему с вас, чрез ваших выборных целовальников, судебное, убрусное, лесное да пятно — по старине. Жить он в Усолье будет, для чего ему избу надобно срубить. Ну да об том мы со старостой вашим Клестом порешим. Все, крещены души, я все сказал.

Не сразу пришли в себя усольцы, а как опомнились, возбужденно загомонили. Вон чего! Аверьян Приходец, их веселый сказочник да заводила, — тиун княжий. Чудеса! Живой, слава Богу, не соврал об том Фомка. Из толпы приветливо закричали:

— Здрав буди, Аверьян! Как мы об тебе тосковали!

Да отчего-то глядит хмуро, не улыбается тиун… Сняв шапку, низко поклонился он на три стороны.

— Ну, здравствуйте, усольцы… Не чаял я свидеться с вами, да Господь Бог сызнова меня к вам привел: волею князя над вами поставлен. Обещаю судить по правде, напраслину не наводить, зла не творить, не корыстоваться. Но и вы мне не препятствуйте, живите по совести, долгов не копите, подати в срок платите — и не станет меж нами вражды. О былом чего поминать? Того Аверьяна уж нету. Забудьте о нем! Упреждаю вас загодя: на свирельке играть да сказки сказывать не стану, другой я ныне. И коли неправду сведаю, не обессудьте, — накажу. Ныне я князю слуга, вам всем судья. Дружка своего во мне не ищите… Господь даст, ладно жить станем.

— Поживем — увидим! — прокричали из притихшей толпы.

Никита зло взбежал на крыльцо, широкими шагами вошел в светлицу. Тяжело дыша, шлепнулся на лавку возле Ульяны, штопавшей Сережкины портки. Она удивленно посмотрела на мужа: лицо багровое, ноздри раздуваются — знать, великая злость душит его.

— Чего стряслось, Никита? — встревоженно осведомилась жена.

— Чего?! Да уж стряслось! — он рванул ворот рубахи, хватил кулаком о лавку.

— Никита…

— Чего — Никита?! Дождалась-таки! Знамо, к тебе приехал!

— Кто приехал? — Ульяна выглянула в окно. — Нету никого…

— Али дурочка?.. Аверьян твой, друг сердешной, возвернулся. Бог, сказывает, привел. Волею князя, сказывает!..

— Как… возвернулся?.. — Ульяна побледнела, отложила шитье.

— Ну? — Никита выжидающе уставился на нее. — Щас побежишь али темноты дождешься?

— Да что ты молвишь, Никита!.. Мужняя я…

— Ой-ой-ой… Мужней-то оно сподручнее. А, Ульяна? Девкою была — грешила. А мужней-то — чего ж? Грех-то прикроется…

Ульяна вскинула голову, гневно глянула на него.

— Тебе, Никита, меня не в чем винить. Когда женился, ведал про то. Сам отступиться не желал. Нас с Аверьяном разлучил — на себя и ярись. Я с тех пор никого не привечала, не грешна!

— Не грешна, — передразнил Никита, зло поворотился и вышел в сени.

Ульяна ошеломленно обдумывала весть: Аверьян возвернулся, он тут, в Усолье, его можно увидеть!.. Не чаяла она, не ведала. Сколь уж лет минуло… Ульяна вдруг встрепенулась, достала из укладки глядельце, когда-то подаренное Аверьяном, с тревогою всмотрелась в него: лицо осунулось, румянца как и не было, взор усталый, тени под глазами, у рта пролегли горькие складки. Постарела… Не признает, поди, Аверьян, говорить не пожелает. Ох… Да оно и к лучшему, не искуситься бы. И отчего у нее такая злая судьба — разлучась с милым, с постылым жить? Все не в радость…

— Матушка! — вбежал запыхавшийся Сережка. — Я князя видал! На торгу.

— Какого князя? — не враз пришла в себя Ульяна.

— Ну, князя нашего… наместника, — переведя дух, пояснил сын.

— А-а, наместника… Ну и чего он, князь-то?

— Он на торг всех созвал, речь держал.

— Об чем речь?

— Об том, как судить всех станут. Он у нас в Усолье слугу своего оставит… как его?., ну… он судить будет…

— Слугу-то, часом, не Аверьяном кличут? — насторожилась Ульяна.

— Как кличут, не ведаю. Мы с Мишкой мало слушали, нас тетка Софья пирогами угощала, а когда Мишка чавкает — ничего не слыхать.

— Много ль вы пирогов у бедной Софьицы спороли? — всплеснула руками Ульяна. — Небось весь лоток?

— Не, там осталось еще. Пироги-то у нее вкусные!

— Сходи денежку ей снеси. На-ка вот…

— Матушка, она ить угощала! — возмутился Сережка.

— Сынок, они с Дашуткою с тех пирогов живут: за сколь продаст, тем и кормятся. Снеси.

— Ладно, только лук положу.

— Стрелял?

— Ну да! Уж получаться стало, да Мишка под руку ныл… Ой! Матушка! Мы ж с Мишкой колдуна видали! Он из чащобы прямо на нас вышел…

— Как колдуна?! — испуганно перекрестилась Ульяна.

— И вовсе он не страшный. Я с ним говорил, а Мишка забоялся. Он молвил, колдун-то, будто дорожка моя к нему лежит. И ведает, как зовут меня… А после пропал: шаг сделал — и нету его! Чудно!

— Ох, Сереженька, не ходил бы ты один-то по лесу! Мал еще…

— Я ж не один — с Мишкой!

— Хорош защитник! А ну как колдун унес бы вас?

— Не, он добрый…

— Какой же он добрый, ежели колдун? Ну, ступай, да малых — Верочку с Алешкой — погляди, чего-то давно их не видать.

— В песке они возятся, у воды.

— Назад пойдешь — веди их в дом. Есть пора, отец уж пришел.

— Ладно…

* * *

Аверьян остался в Усолье. Не захотели покидать его братья Могильниковы, верные поплечники, и с дозволения наместника тоже остались. Князь надавал тиуну советов да наказов, обговорил со старостой усольским рубку избы для Аверьяна, еще раз велел Клесту во всем пособлять тиуну и уехал. Аверьян, устроив братьев Могильниковых на ночлег в сборной избе — единственном казенном доме слободы, сам поселился, по старой памяти, у деда Сидора на окраине Усолья.

Дед, совсем уже древний, обрадовался постояльцу, ровно младенец, начал выспрашивать о житье-бытье, о жене да детишках. Аверьян поведал ему о своих приключениях, рассказал и про Москву, и про новый город в Чердыни, в обустройстве которого был не последним человеком. Старик слушал, кивал головой и скоро незаметно уснул.

Аверьян вышел на воздух. Ночь была светлая, тихая, лишь коротко взбрехивали собаки да перекликивались сторожа. Вот оно, Усолье, куда так стремилась его душа и куда не пускал разум! Среди многих дворов взгляд тиуна безошибочно отыскал Никитины хоромы — рядом с Софийской церковью, почти вровень с ее главой. Там живет Ульяна, ростит детей, любит мужа. Чай, и мыслить забыла о бывшем скоморохе?

И ему бы уж давно пора вырвать ее из сердца, есть у него и жена, и сын: наместник сосватал тиуну поповскую дочку. Конечно, Анну не сравнить с Ульяною: лицом неказиста и умом небогата, зато верная да покорная. Да Аверьяну-то все едино: раз не Ульяна, так хоть кто. Сынок его Андрейка пока мал — только ходить начал, да смышлен, в отца. Надо поскорее избу ладить и перевозить их сюда, в слободу, не то от тоски заскучает… Ныне им, усольцам-то, Аверьян чужой — он слуга княжий, тиун. Нету более у него друзей — служба государева, как же, надобно блюсти себя.

— На владения свои любуешься? Не рано ли? — внезапно раздалось за спиной.

Аверьян обернулся: позади него стоял Никита. Подступил неслышно, как зверь. Солевар почти не изменился, лишь плечи стали шире да меж бровей легла хмурая складка. Тиун подавил поднявшуюся было со дна души ненависть, спросил неприветливо:

— Чего заявился?

— Потолковать хочу, Аверьян… Миром все решить. Ведомо мне, зачем ты сюда возвернулся. Мыслишь, ежели большим человеком стал да все тебя боятся, то и хозяин всему? Только не видать тебе Ульяны! Забыла она об тебе.

Аверьян подивился его словам: и не мыслил он Ульяну от мужа уводить, — да не показал виду, подзадорил солевара:

— Забыла, говоришь? Ну, это пусть сама Ульяна скажет.

— Неужто задумал свидеться с нею? — насторожился Никита.

— А чего? Слобода невелика — мудрено не свидеться…

Никита с яростью воззрился на тиуна. Внутри у него все кипело, он еле сдержался, но проговорил, насколько мог, спокойно:

— Уезжай, Аверьян, покуда беды не случилось. Не ужиться нам вместе! Боюсь, до греха доведешь.

— Не могу, — усмехнулся тиун, — служба государева. Ты надумал, так и поезжай.

— Я?.. — Никита помолчал. — Как же я уеду? Куда?.. У меня земли, варницы, не могу бросить. А у тебя и нет ничего. Попроси наместника, он…

— Все! — оборвал его Аверьян. — Хватит. Потолковали. Ступай отселя!

— Ну, гляди, Аверьян, не мешайся в жизнь мою — как бы своей не лишился!

Никита тяжело зашагал прочь. Тиун посмотрел ему вслед, поежился: этакой бугай и вправду зашибет, — однако крикнул напоследок:

— Не застращал! Руки коротки!

Чего он про Ульяну-то сказывал? Знать, не ладится у них, коли он бабу свою при себе удержать не может, боится, что к Аверьяну она сбежит. А на что ему Ульяна? Своя жена есть. Но нет, защемило в груди… Да ежели б Ульяна того пожелала, бросил бы все: службу княжью, нажитое добро, семью свою — и подался бы на край земли, лишь бы с нею. Одним бы глазком увидеть ее, обнять бы…

Залаяла собака, ей ответила другая, заголосили петухи. Аверьян встрепенулся: и чего на него нашло, разве он может наместнику изменить? Сколь лет верою да правдою служил, да и ныне послужит. Дело надобно делать, а не бабами разум забивать!

С чего же службу тиунскую начать? Надо бы счесть все: избы со дворами да огородами, пашни да луга, кузни да лавки, а главное — варницы. И следить, сколь соли с вари выходит и у которого хозяина. Таятся усольцы: сказывают, будто слаб рассол, оскудели, мол, вовсе, корма просят снизить. Эти жалобы хорошенько проверить надо и, ежели вправду обеднели слободские, просить князя за них повременить с кормами. Но коли хитрость откроется — что ж, берегитесь, все взыщет Аверьян до самой малости. Никому еще не удавалось обвести его, он обман нутром чует. А как все сочтется да выведается, там и подати расписать да собирать уж по писаному. Сам Аверьян грамоту разумеет: спасибо наместник обучил. Еще б ему помощничка потолковее… Аверьян зевнул и, решив помыслить обо всем утром, отправился спать.

Следующие дни тиун провел в заботах о строительстве своей избы. Место выбрали на окраине Усолья, у дороги в Камскую сторону, чуть не возле ворот: невелика слобода, почти сплошь застроена — не разбежишься. Не почетно место, да Аверьяну оно в самый раз — подалее от Ульяны. Вокруг избы обнесли небольшой двор с хлевом, огород тиуну не полагался. Изба получилась не шибко просторной, зато своя. У него сроду своего дома-то не было. Ну может, во младенчестве, так он того не помнит… Перевезя своих Анну с Андреем из Чердыни со всею утварью да живностью, Аверьян погрузился в дела служебные.

Клест привел в сборную избу церковного дьячка Дионисия.

— Вот, Аверьян, ты сказывал, человек тебе надобен, грамоту разумеющий. Лучше Дионисия, почитай, во всем Усолье не сыщешь.

Тиун взял свиток, подал дьячку:

— На, прочти…

Тот примял бородку, поднес бумагу к свету да бойко, нараспев, начал читать. Аверьян, одобрительно кивнув головой, прервал дьячка:

— Довольно… Беру тебя, Дионисий. Назавтра обедню отстоим: в Господень праздник грех работать, — а после за счет примемся. Сюда, в избу сборную, все с самого ранья и придете. — Тиун оглядел своих сотоварищей: братьев Могильниковых, старосту Клеста, дьячка — и заключил: — Считать слободу будем.

* * *

— Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Миром Господу помо-о-олимся!.. — возгласил поп Иона.

Солнце заглядывало в узкие окна, еще недавно затянутые пузырями, а ныне заставленные слюдой: для храма своего солевары ничего не жалели. Яркие лучи озаряли древние образа, ложились на брусяные стены, на усольцев в нарядных одеждах. Праздничную службу никто не пропускал, народу в церкви собралось много: бабы в расшитых киках и добрых душегреях; девки в наголовниках с накосниками, низанными мелким речным жемчугом; мужики в чистых вышитых рубахах… Опрятные детишки стояли чинно со своими родителями.

Марьянка весело глядела на образа. Ей нравилось ходить в церковь: здесь всегда светло от множества лампад да свечей и сладко пахнет ладаном. Люди тут тихие, спокойные, даже матушка Акулина не кричит на батюшку, а, осеняя себя крестом и кланяясь низко, лишь косится на него да вздыхает. А поют как ладно! Век бы слушала!

…Благослови, душе моя, Господа.

Благословен еси, Господи.

Благослови, душе моя, Господа…

Имя святое Его…

Мишке страсть хотелось почесать в носу. Он занес было руку, как для крестного знамения, тут же потянулся пальцем в нос и заработал легкий шлепок. Зуд в носу прошел. Мишка перекрестился с поклоном, поглядел по сторонам. Все крестились, кланялись, вторили хору да попу Ионе.

Вон Степан Клест истово поклоны кладет да сына своего Андрейку подтыкает. Тетка Софья-пирожница с Дашуткою стоят, низко кланяются обе. А вон Сережка с Алешкой да Верочкой возле своих отца-матери. Прилежно осеняет себя дружок, но стоит как-то боком. Хотел было Мишка к Марьянке оборотиться, да крепкую оплеуху получил и тут же принялся усердно молиться, вперившись взглядом в образ Создателя.

…Хвали, душе моя, Господа,

Восхвалю Господа в животе моем…

Сережка не сводит взгляда, сильно скосившись, с Марьянки: она такая радостная, вся будто светится изнутри. Глаза заболели, и Сережка встал боком. Мать несколько раз чуть слышно шептала:

— Не егози…

Да сама Ульяна тоже косила взглядом: в начальном ряду, чуть впереди, стоял Аверьян. Впервые за столько лет увидела его, и сердце сладко защемило: Ульяна узнавала и не узнавала любимого. Угрюм Аверьян, глядит прямо пред собою, кладет крест размашисто, кланяется резко. Заметил ли ее? Не похоже на то. Может, вовсе забыл об ней? Не желает вспоминать… Неужто и не поглядит? Рядом с ним баба с младенцем на руках, жена его. Некрасива, худа слишком — тела вовсе нет, одни кости; лицо нездоровое, желтое какое-то. Разве мог Аверьян такую полюбить? Поглядел бы на нее, на Ульяну свою. Мочи нет, взор сам его ищет…

Ульяна покосилась на мужа: крепок, статен, собою доволен. Чего ей еще? Любая бы за счастье с ним жить посчитала… Надо было Аверьяну приехать, смутить ее!.. Ну да Бог даст, не признает. Забыл бы уж, вправду… Да как им жить-то в слободе одной? Усолье малое, все рядом ходят, скоро ли, долго ли — столкнутся нос к носу. Что же будет тогда?..

Открылись царские врата. Хор запел «Херувимскую».

— Что же будет-то? Ох, оборони, Господи! Вразуми, Матерь Божия! — одними устами прошептала Ульяна.

…Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!..

* * *

— Пора, Сергей, тебе делу учиться, — отложив ложку, заявил Никита.

Сережка насторожился и, наскоро прожевавшись, спросил:

— Какому делу, батюшка?

— Одно у нас дело, сынок, — соль варить. Завтра поутру на промысел пойдем, готовься.

— И я! И я!.. — закричали Алешка с Верочкой.

Ульяна воспротивилась:

— Что ты, Никита, мал он еще! Там дух тяжелый, угарный да жаркий — спалит он себе дыхание!..

— Не мал! — стоял на своем отец. — Осьмой уж год пошел. Меня родитель пораньше приучать начал… Пускай постигает ремесло — меня заменит, как пора приспеет. Да не страшись за него, Ульяна, не целый день там будет, понемногу учиться станет. Дружки вон его, Андрей Клестов да Елисейка Александров, давно уж на промыслах.

— Они-то, чай, постарше… А нельзя его у колодца на рассоле поставить? Все полегче.

— Ничуть не полегче, то видимость одна. У водоливов, ведаешь ли, к вечеру руки ровно плети обвисают. Он и у колодца на рассоле постоит, и в варнице. А скоро новую трубу ладить станем, землю дырявить, тоже узнает, как это делается. Всему научу…

Вечером Сережка на улицу не пошел. Залез на печь, полежал, покрутился. Малые давно уж сопели, а у него сна не было: как же — работать станет, ровно большой. Не проспать бы! Ну, чай, отец-то разбудит. Не заметил Сережка, как забылся. Снилось ему, будто снег падает на Усолье, заметает все кругом. И будто бегут они с Марьянкою по тому снегу, по колено проваливаются. И вдруг Марьянка лизнула снег да закричала восторженно:

— Соль! Соль! Снег в соль обратился!

Пробудился Сережка затемно. Прислушался: тихо. Знать, рано еще? Он пошлепал к окну: звезды погасли, бледная луна спряталась за облаком. Зевая, появился Никита. Увидев сына, одобрительно похлопал его по плечу.

— Молодец! Не проспал. Пошли, брат, в поварню, поедим.

Чуть погодя отец с сыном уже шагали по росной траве. Просыпалось Усолье: наперебой кричали петухи, мычали коровы, собираемые в стадо пастухом Васяткой. Он важно поднимал бич и лихо щелкал им. Завидев Сережку, Васятка крикнул ему:

— Айда со мною!

В другой бы раз Сережка с радостью побежал на выгон, а теперь степенно ответил:

— Не могу. На промысел иду работать.

— В варнице? — завистливо спросил пастух.

— В варнице, — кивнул Сережка и поспешил за отцом.

На мосту их встретил встревоженный варничный приказчик Никиты Леонтий Рукавишников, заполошно вскричал:

— Никита Кузьмич, Аверьян на промысле!

— Уже? Чего ему надобно в такую рань? — обеспокоился Никита.

— Соль считают в варнице.

— На что ему соль считать?

— Сказывают, сбирать станут с готовой соли, а не с числа варниц!..

— Чего?! — разгневался Никита. — Как так — с готовой соли?! Ишь, удумал! Один он там?

— С ним Степан Клест да двое поплечников, что из Чердыни с ним приехали.

— Варю-то закончили?

— Остатнее на полати закинули.

— Ну, так чего ты, Левонтий, суетишься? Там-то вовсе мало. Пущай считают готовую, — Никита пошагал дальше.

— Ты, знать, Никита Кузьмич, запамятовал, — догнал его Рукавишников, — Аверьян сам в варнице работал. Он ведает, что соль с полатей не раз за варю убирается. Не проведешь его!.. Да Клест ему подскажет, коли тот чего сам не уразумеет.

— Клест, сказываешь? — задумался Никита. — Нет, Клест не выдаст.

— Ну а ежели в анбар наведаются, чего тогда делать станем?

— Анбары-то заперты?

— Заперты. А открыть велит?

— А еще чего велит? Я покуда на своем промысле хозяин! Ни к кому более не пошел, сразу ко мне, не успел приехать. Ну да я с ним сведаюсь! — Никита решительно рубанул рукой и направился на промысел, бросив на ходу сыну: — Ступай домой! Не до тебя ныне. После учиться станешь.

Сережка поглядел вслед отцу и весело побежал к пастуху.

Разозленный Никита быстро вошел в варницу. У цырена стояли работные — вспотевшие, полураздетые. Среди них опрятной одеждой выделялись несколько человек: Аверьян со своими бережатыми, староста Степан Клест да дьячок Дионисий. Никита, помедлив, перевел дух и приблизился к Аверьяну.

— Ты чего сюда заявился? Места те в Усолье нету, все на моем пути становишься?!

Братья Могильниковы молча выступили вперед, загородили собою тиуна. Но тот, отодвинув их, ответил Никите:

— Не горячись, тут и без того жарко. Мы всю слободу считаем, чтобы корма да подати по совести расписать.

— А то до тебя и не сбирали? Чай, мы и без написанного не путались.

— Сбирали, да на авось: никто толком не ведал, у кого из вас сколько чего родится.

— А ты, знать, сочтешь? — зло сощурившись, воззрился на тиуна Никита.

— Сочту…

— Чего ж ты меня одного считаешь? А других?

— С тебя начали, Никита… Не ярись. После всех сочтем.

— Почто мне такая честь?

— Ты самый богатый в Усолье. С кого и начинать, как не с тебя?

— Начали-то без меня!.. Ежели ты мне лишку припишешь? Не верю я тебе!

— А ты сам погляди. Дионисий, покажи запись-то. Гляди, Никита. Грамоту разумеешь?

— Не хуже тебя, чай, — солевар зло уставился в бумагу. — Это чего? «Цырен пуст… На полатях сапец соли…» Где ж вы столько-то углядели?!

— Али не согласен с тем? Что ж, сочтем, когда выгребать станут, — молвил Аверьян. — Давай-ка, покуда сохнет, в анбарах поглядим.

— А в анбарах-то чего? Так, малость, после покосу сваренная.

— Вот и поглядим, сколь там стало после покосу.

Вышли на воздух. Никита не спешил к амбарам.

— Погоди-ка, Аверьян. Ты неправду творишь! Доныне подати сбирали с варницы, а не с готовой соли. Не считали, сколь вываривалось — хоть один мех, хоть сто.

— Вот в том и неправда! У тебя с варницы, конечно, сто. А у другого, хоть вон у Андрея Беспалова, знать, один мех-то?

— То не моя вина, рассол один берем.

— Чудно как-то. Или ты слово тайное ведаешь да с нечистым знаешься, Никита Кузьмич? Отчего это у тебя соли больше всех выходит? Отворяйте, что ль, — указал Аверьян на амбарный замок.

Рукавишников поглядел на хозяина, Никита неохотно кивнул. Зашли в амбар и, стоя в узком проходе между закромов, постучали в тесовую стену с одной стороны, после — с другой. По звуку — глухому, плотному — вызнали, что они засыпаны больше чем наполовину.

— Ого! — подивился Аверьян. — И это после покосу?! Знать, варей пяток прошло? Видно, хорош рассол-то? Вот и рассуди, Никита: с твоих варниц столько соли, а у других, я чай, вдесятеро меньше, а платить вам с варниц поровну. И где тут правда? С выварки надобно платить, а не с варницы.

— Не тобою положено — не тебе и рушить, — хмуро пробурчал Никита. — Я наместнику попечалуюсь на твое самоуправство.

— Печалься. Князь давно уж хотел варницы на статьи разложить — по готовой соли-то. Ты что ж, мыслишь, будто я своею волею, без его на то дозволения, это делаю?

— Здесь соль не моя, — угрюмо молвил Никита, показав на один закром.

— В твоем анбаре да не твоя? Чья же?

— То другие варщики ко мне напросились.

— У них, знать, своих анбаров-то нету?

— Попросили — я и пустил. В другом анбаре вся моя соль, там поменьше. Пошли, что ль, глядеть?

— Не лукавь, Никита. Мыслишь, неведомо мне, что ты другим в долг даешь, а после все к себе с должников подбираешь? Ты и варницы свои так-то получил.

— Ишь ты, какой ведун объявился! Вот эту я сам построил.

— А другие две?

— Купил у прежних хозяев, у Луки Бубегова да Михайлы Шевеля.

— Ты ж сперва заморочил их, а потом заставил варницы продать.

— Они, чай, печалились тебе?

— Они-то молчат, да у меня самого глаза да уши есть. Не забывай, что я о ту пору сам в Усолье был, — напомнил Аверьян.

— Забудешь, как же! И чего ты всюду лезешь? Нету от тебя спокою. Неужто у наместника кого другого не нашлось тиуном на Усолье посадить?! — досадливо воскликнул солевар. — Считай уж! Открой ему другой анбар, — велел он приказчику. — Учти, Аверьян, в том анбаре соль со всех моих варниц. Не шибко-то и много.

Поворотившись, Никита только теперь обратил внимание на работных, высыпавших из варницы.

— А вы чего тут? Ступайте цырен чистить. Варю начинать надобно! Сколь времени потеряли!..

* * *

Без малого неделю шли дожди. Наконец установилась ясная погода. Еще чрез пару дней, когда вода в Усолке очистилась, слободские бабы занялись стиркой, взбивая речную воду в белую пену. Немало собралось их на мостках, вдававшихся в реку: над Усолкой стоял неумолчный гомон.

Акулина с силой шлепала вальком по Фомкиной рубахе, да так, что брызги летели во все стороны, и ворчала:

— И где Фома так изгваздался? У, ирод…

— А ты песочком, песочком, — советовали бабы.

— Да я уж пыталась… Нешто еще?

— А у моего все портки в смоле!

— Ты прожарь их иль на лед кинь. Ледник-то не подтаял?

— А чего ему сделается? Давеча Мишка голову разбил, так лед прикладывала.

На некоторое время бабы умолкли, сосредоточенно оттирая и шоркая грязное белье.

— Акулина, у Петра моего волос редеть стал, так чего делать-то? — между делом спросила одна.

— Будет у тя муж плешивый, — хохотали бабы. — Все легче голову-то мыть!

Акулина, яростно натирая песком рубаху Фомки, ответила не сразу:

— Ты, Стеша, возьми соли да голову ему мажь.

— Нешто поможет? — усомнилась Степанида. — Он и так целыми днями в соли: в варнице-то, чай, шибко солоно.

— Он без колпака работает?

— В колпаке…

— Ну, а я чего сказываю? В самую голову тереть надобно… Теплою водою смочи проплешину, бери соль горстями да втирай-втирай.

— Во-во, втирай, чай, остатнее сойдет, — усомнилась Алена Власова.

Акулина исподлобья глянула на нее, поджала уста:

— Меня спросили — я ответила. Дальше сами мыслите, чего вам надобно…

— Акулина, — подала голос другая, — ты б зашла поглядеть, чего-то Васятка весь чирьями изошел.

— И мой Карпуша…

— Зайду, — примирительно пообещала повитуха.

— Ой, бабоньки, жара-то какая! Купаться хочется… — расправив спину, потянулась Степанида.

— Иди купайся. Дела те более нету?

— Ой, Стеша, нешто опосля Ильи-то?! Листья уж желтеют. Утащит тебя водяной, и будешь у него в омуте щи варить.

— Чего вы? Так я, только помыслила… — Степанида огляделась. — Смотрите-ка, Ульяна идет! Ровно в воду опущенная…

— То она по Аверьяну страдает. Видали, каков молодец стал? Не нашим чета, с самим наместником знается! Государя зрел!

— Цыть вы, сороки! — грозно прикрикнула на баб Акулина. — Выдумываете, чего нету! У него своя семья, у нее своя. Не наговаривайте напраслину.

— Какая у него семья? Анна-то супротив Ульяны — так, кочерыжка.

Ульяна подошла ближе, поклонилась всем разом.

— Бог в помочь, бабоньки.

— Спасибо, Ульяна.

— Акулина, за тобою я. Верочка занемогла. Я к вам заходила, Фома сказал, на реке ты. Приди, погляди, чего с нею.

— Погляжу. Закончу тут вот — немного осталось — и погляжу. А ты чего сама-то пришла? Данилу бы послала.

— Данила с Никитой уехал.

— Далеко ль?

— В Чердынь к наместнику. Ну, так я жду тебя? Ты уж поспеши, Христа ради.

— Ступай-ступай… Я следом, — посулилась Акулина и споро принялась достирывать остатнее.

Понуря голову, Ульяна спешила к своему двору. Услышав знакомый, давно забытый голос, она вздрогнула не от внезапности — давно ждала, — от радости.

— Здравствуй, Ульянушка…

Сердце ударило гулко да полетело куда-то в пропасть. Господи, твоя воля! Аверьян заступил ей дорогу.

— Здравствуй, Аверьян…

Ульяна несмело подняла взор. Изменился он: в черных волосах седые нити, на лбу морщины; брови хмурит да глядит строго.

— Вот и свиделись… Сколь уж я в Усолье, а с тобою до сей поры не встречался… Никита берег иль сама хоронилась?

— На что мне хорониться от тебя, Аверьян? И Никита давно уж успокоился. Что было, то прошло… Ныне все по-другому.

— Да… другая ты стала, Ульяна, — чужая, неласковая…

— Да и ты уж не мой, — вырвалось у нее.

— Ну и как тебе с Никитой живется?

— Бог милует…

— Чего-то не шибко радостна?

— Дочка захворала — не до веселья, — вздохнула Ульяна.

— Акулину позови, — посоветовал тиун.

— За нею и ходила… Пойду я, Аверьян, недосуг мне…

— Постой! — он схватил ее за руку. — Отчего не пошла ты со мною? С ним осталась, с постылым… Стерпелось-слюбилось?.. Эх, Ульяна! Я об тебе все годы помнил, забыть не мог. А ныне встретились — и сказать нечего.

Близко-близко его очи, бездонные, будто омут: обнимает Аверьян ее взглядом, опутывает. Мочи нету противиться… Ульяна, собрав все силы, заставила себя выдернуть руку.

— Пусти! Что минуло, того не воротишь! — и, не оглядываясь, побежала к своему двору.

Ее била мелкая дрожь, дыхания не хватало. Ничего не минуло: ведь еле сдержалась, не кинулась на шею Аверьяну! Все вернулось… Сердце трепещет… Нету моченьки… Спаси, Господи! Вразуми, Божья Матерь! Нет, более нельзя ей с Аверьяном видеться! Не отвечает она за себя, не ручается.

* * *

— Ты, Нечай, кого обхитрить замыслил? Судебное когда заплатишь? Жеребенка-то тебе присудили, али забыл? Да пятно в долг ставлено. Ты ж на радостях в Устюг отъехал, чай, товару привез немало? Плати долги, — строго смотрел тиун на должника.

Нечай Частиков, плутовато прищурившись, переминался перед тиунским столом с ноги на ногу, чесал в затылке да вздыхал.

— Ох, Аверьян, поиздержался я… Погоди малость! Съезжу на Сылву к остякам, поторгую там. Даст Бог, с прибылью ворочусь — тогда все выплачу.

— Нет, Нечай, более не стану ждать. Все в срок платят. Ныне время приспело еще и корма сбирать. Отдавай должок, да сполна!

— Нету! Вот те крест, нету! — Нечай размашисто перекрестился на иконы.

— И не боязно в неправде божиться? — укорил тиун. — У тебя, знамо, сундуки ломятся.

— Где ж ломятся, Аверьян? То приданое девок моих, годами нажитое. Ить десяток душ у меня — за каждой дать надобно. Пожалей ты их!..

— Все! — припечатал рукой по столу тиун. — Плати нынешнее да про долги не забудь. А ежели лукавить станешь, не помилую, на правеж к наместнику отправлю. Уразумел?

— А то как же!..

— Ступай.

Взопревший Нечай выскочил на улицу, едва не сшибив в сенях Никиту. Солевар покачал головой ему вослед и, отворив тяжелую дверь, остановился на пороге, привыкая после яркого солнца к полутьме сборной избы. Аверьян оторвался от бумаг, посмотрел на вошедшего.

— Чего встал? Заходи.

— Да уж взойду, — Никита уверенно прошел и сел на лавку против Аверьяна, их разделял только стол, заваленный бумажными свитками. — Правишь? Нечай-то от тебя ровно ошпаренный бежал. Много недовольных тобою в Усолье, тиун. За что Сыромятниковых на правеж отправил? Бубегов тебе посулил, знать, немало? Землю-то он взамен долга по-доброму взял, никто не неволил, всем ведомо. Сговор был, а опосля Бубегов сам на попятный пошел, сказал, будто Сыромятниковы долг не отдали. А ты и поверил?

— Я-то чего? Мужи судные — ваши же, усольские, — не молвили за них. У Бубегова видок был — Павлик Вахромеев, он побожился. У Сыромятниковых — никого.

— Ну, а у Петра Горбуна за что дельную избу забрал? — продолжил укорять Никита. — Он с тех сапогов, которые тачал, кормился. Ныне обнищал вовсе, того и гляди — помрет.

— Он чего, без своей избы сапоги тачать не может?.. Да ты чего мне спрос учинил?! — возмутился тиун. — Кто ты таков? Я только пред наместником ответ держу. Сам ведаю, чего делать!

— Да уж, ты ведаешь… — передразнил Никита.

— Все по правде, без корысти делаю. И не надо мне поминать всех, кого обидел я. Меня сюда для того и посадили, чтобы порядок был. Кто платить не желает да должает, тех наказываю. Упреждал ведь я, всех упреждал!

— Не любят тебя здесь, Аверьян!..

— Чего любить? Не девка. Ты чего пришел? Тоже скажешь, подати нечем платить? В должники метишь?

Никита вскипел:

— А ты меня не трожь! Подати я завсегда исправно платил. Да я, ежели доведется, все Усолье, да чего там Усолье — всю Пермь Великую купить смогу!

— Неужто такой богатый? — неподдельно подивился Аверьян.

— Да уж не бедный!..

— То и ладно… Знать, и ныне сполна отдашь?

— Вот об том и пришел толковать. Я, Аверьян, из Чердыни возвернулся. У наместника был!.. Грамотку тебе привез от него.

Никита неспешно достал из-за пазухи примятый свиток, подал тиуну. Аверьян сорвал печать, расправил бумагу и, окинув пришельца строгим взглядом, углубился в чтение. По мере того как он пробегал строки послания, лицо его все более мрачнело.

— Велит сбирать по-прежнему: по четыре сапца соли с варницы… А ведь сам мне приказывал по выварке расписать. Чего, Никита, и князя опутал? Ну-ну…

— Не опутал, а поведал ему об твоих злодействах. Обещал он тебя обуздать. Заберет, поди, тебя из Усолья-то нашего да куда подалее пошлет!

— Прочел грамоту? — Аверьян бросил ее на ворох других бумаг.

— Не читал, мне наместник сказал, что отписал тебе свой наказ. Ну? Не по-твоему поворотило? — не удержался от злорадства Никита.

Аверьян хотел было ответить, да вошли Степан Клест и Дионисий с усольскими мужиками, выбранными для писания расклада. Тиун показал им наместничью грамоту.

— Князь велит сбирать по-старому, — и распорядился: — Дионисий, поправляй расклад. Завтра сход созовем, огласим, кому сколь платить.

— К завтрему не успеть — пересчитывать все надобно, — усомнился дьячок.

— А ты к готовому припиши, да чего лишнее — вычеркни. Ну, други, давайте дело делать, — Аверьян взял наугад один из свитков, заглянул в него. — Вот, аккурат бумага по варницам… — он посмотрел на замешкавшегося солевара. — Тебе еще чего-то надобно, Никита Кузьмич?

— Так чего ж, считать по-прежнему станете? — сведал тот.

— Ну, — подтвердил Аверьян, — на сходе все огласим, услышишь.

— Коли так, пойду, — удовлетворенно кивнул Никита.

В малый срок расписали расклад, огласили на сходе. Усольцы восприняли его по-разному: кто выплатил сразу, кто плакался, желая выклянчить себе послабление. Аверьян был неумолим, выгреб все до денежки. Кто не мог платить деньгами, отдавал беличьими шкурками — одна белка за две деньги. Не враз, но собрали все сполна. Такого еще никогда не бывало, чтобы кто-то сумел весь расклад выбрать. Аверьяна боялись: слух по Усолью прошел, будто грозился он должников к хвосту конскому привязать, по земле волочить. Так ли, нет — проверять не осмелились.

Тиун мог спать безмятежно: службу сладил на совесть. Да хмур сидел Аверьян, думка одна покою не давала: запала в разум похвальба Никиты, будто он всю Пермь Великую купить может. Вот и мыслил Аверьян: откуда у солевара такое богатство? Знать, не все чисто у Никиты в прошлом… А может, напраслину на него возводит тиун? Как проверить? Взять да Ульяну порасспросить? Пустое, бежит от него баба, ровно от чумного.

Аверьян решил попытать Клеста:

— Степан, ты в Усолье староста давний. Не ведаешь ли, откуда Никита Приходец родом?

— Сказывал, в Соли Вычегодской прежде жил, — припомнил Клест.

— Веришь в то?

— Отчего не верить? Солевар он шибко сведущий, знать, вправду оттудова к нам приехал. Там соль издавна варят.

— Неужто он богатство свое солью нажил? Ты тоже варишь, да еще мельница у тебя, а ведь победнее, чай, Никиты?

— Дак у него три варницы, а у меня одна. Вот и прикинь, — ответил Клест.

Так и эдак прикидывал Аверьян — не выходило великого богатства. Разузнать бы все, направить кого в те места, откуда Никита прибыл. Да кого пошлешь? Тут нужны слуги надежные. Решившись, он призвал к себе братьев Могильниковых.

— Преданно вы мне служили, други мои, верю вам, ровно самому себе. Ныне надобно тайную службу справить — окромя вас, некому…

— Какую службу, Аверьян? Сказывай, все исполним, — подался вперед старший брат.

— Погоди, Иван. Дело непростое, сгоряча не спроворишь. В Соль Вычегодскую поедете. Тайком…

— Это как же? Чай, не бесплотные духи?..

— Нет, поедете открыто, — пояснил Аверьян. — Наместник обоз сбирает, к концу седмицы, чай, на Москву соболиную казну да соль отправит. Вот с ним и поедете. В Устюге поотстанете и сами уж до Вычегды доберетесь.

— А возвернуться? — не утерпел Иван. — Одним-то нам по лесам не проехать — враз разбойникам на добычу достанемся.

— Возвернетесь с теми же чердынцами, — подсказал Аверьян. — Покуда они до Москвы доберутся да там пробудут, вы, чай, в Соли-то управитесь. Сговоритесь с ними загодя. Теперь слушайте. Надобно вам разузнать все об Никите Приходце…

— Об солеваре, что ль?

— Об нем, — кивнул Аверьян. — Его, я чай, прежде по-иному звали, Приходцем-то он в Усолье стал. Выведайте у тамошних жителей все про солеваров, которые кинули промыслы свои да в другие места подались. Нет ли каких грехов на ком из них? Никиту вы видали, наружность его обскажете: может, кто в Соли той признает его? А то и не признают, коли не бывал он там никогда.

— Аль не веришь ему, Аверьян?

— Не верю! Не глядите так, не из-за Ульяны то. Чудно мне, отчего он тамошний промысел кинул да в Усолье подался.

— Так ведь, сказывают, тут рассолы побогаче.

— А ежели побогаче, почто другие следом за ним не перебираются? Да коли у него там промысел был да дело налаженное, зачем продавать и счастья искать вдалеке? Не-ет… Непросто все. Чует сердце, есть грех за Никитою!

— Какой грех-то?

— А про то, братцы, вы и сведаете. Чего бы ни узнали, никому ни словечка! — наказал Аверьян. — Возвернетесь — враз ко мне. Ступайте, в дорогу сбирайтесь.

Могильниковы направились было к двери, Аверьян вдогонку велел:

— Бабам своим не открывайтесь. Скажите: едете, мол, в Чердынь по приказу наместника, бережатыми, мол, государевой казны.

— А коли князь спытает, чего мы приперлись? — встревожились братья.

— Он двум лишним слугам только рад будет, — успокоил их тиун. — Чем больше бережатых, тем казна целее. Об деле своем никому не сказывайте. Ступайте.

Из Усолья братья уехали не таясь. Аверьян в нетерпении остался ждать их. Порою его одолевали сомнения: а не зря ли он все затеял? Отправил поплечников своих в дальние края… Не похож Никита на злодея. Лукавит, должников обирает — это да. Но кто тем не грешит? А чтобы душегубство иль татебное дело, то сомнительно. Ну, ежели чист Никита, так на том тиун успокоится. А вот как всплывет дело какое, тут-то Аверьян его и захомутает. Эх, долго ждать! Чай, прежде Рождества не появятся братья, а то и до Пасхи задержатся…

* * *

Пришла зима, а вместе с ней — освобождение от службы князю Ковру.

— Ну, слава Богу! — перекрестился, получив добрую весть, наместник и велел слугам начинать сборы в дальнюю дорогу — В Москву возвращаемся.

Аверьян, вызванный Ковром в Чердынь, угрюмо молчал.

— Чего невесел, друг любезный? Ты ныне не безродный скиталец — тиун государев! В Усолье — начальный человек! Тебе ль печалиться? — весело тормошил его князь.

— Да я, Иван Андреич, слугою твоим был, им и остался и об расставании как-то не помышлял… — признался Аверьян.

— Не желаешь расставаться — со мною едем, — предложил Ковер. — Тиуном моим будешь по-прежнему. На Москве жить станешь, в моем дому… Андрейка твой с моими детьми вырастет. А не захочешь в моих хоромах — избу тебе поставим.

— Нет, князь, в Москву меня калачом не заманишь, — отказался Аверьян. — Не по мне в столице-то жить. Шибко мудрено!..

— Ну коли так, в Усолье оставайся. Я новому наместнику об тебе скажу — не обидит.

— Не ведаешь, кто заместо тебя на Перми Великой сидеть будет?

— Не ведаю, в грамоте про то не сказано… Да уж будет кто ни-то, без наместника не останетесь. Я его дождусь… Да не печалься ты так, Аверьян! Еще не уехал я. Может, до весны останусь смену ждать!..

Тиун вздохнул:

— Не останешься, Иван Андреич. Чую я, спешит твой сменщик. Уважь, князь: как отъезжать станешь, меня позови из Усолья. Я мигом приеду, простимся по-доброму…

Ковер обещал и скоро сдержал слово. Прислал гонца с сообщением: мол, прибыл новый наместник и назавтра, даст Бог, князь отправится в дорогу. Аверьян поспешил в Чердынь. Упросилась с ним и жена его Анна проведать отца с матерью: так всей семьею и поехали. Простились с князем честь честью, троекратно облобызались, просили лиха не поминать да понадеялись на Божий промысел: а ну как сызнова сведет?

Наконец Ковер с домочадцами и многочисленными слугами отправился. Долго стоял Аверьян на высоком берегу, глядя вслед исчезающей в лесу веренице колымаг, телег да всадников.

— Прощай, князь. Знать, не свидимся более, — вздохнул тиун и побрел в дом тестя.

Теперь в Чердыни все казалось ему чужим: везде сновали неизвестные люди — слуги нового наместника. Он, новый-то, князь Петр Васильич Булгаков, супротив Ковра тяжел, неповоротлив да, по всему видать, шибко заносчив. Говорить с тиуном не захотел, кивнул высокомерно и велел в Усолье к его приезду готовиться. Скоро, мол, появится, про корма поговорит. Мал, знать, корм-то, по его мерилу? Ну, приедет — пущай сам с усольцами толкует. Они-то злобились на Аверьяна, что корма сбирал вполную, — как-то с новым наместником станет, не хуже ли?

Все, пора Аверьяну самому в Усолье возвращаться. Там теперь его дом родной, там ему жить. Жена, как заслышала про необходимость возвращения, расплакалась и упросила Аверьяна оставить их с сыном в родительском дому хоть на малое время. Страшно, мол, ей в Усолье, где чужое все.

— Оставь ты ее, — просил за дочь отец Гавриил. — Чай, скоро новый наместник тебя сюда призовет, тогда и заберешь Анну с Андрейком.

— Как знаете, — согласился Аверьян и отправился в Усолье один.

* * *

— Опять Данила воды не принес да сгинул куда-то, нечистая сила! — ругалась Иваниха, заглядывая в пустую бадейку. Вздохнув, она натянула кожушок, хотела было намотать на голову плат. Ульяна опередила:

— Погоди, Иваниха, сама схожу, — какая-то неведомая сила гнала ее ныне на улицу.

— Как же сама-то? — усомнилась стряпуха. — Никита Кузьмич осерчает.

— А он не сведает, — улыбнулась Ульяна и лукаво добавила: — Ежели ты промолчишь.

— Ну… иди с Богом… — растерянно согласилась Иваниха.

Ульяна, подхватив бадейки, устремилась к роднику. Быстрее, быстрее, ровно погонял кто, спустилась, запыхавшись, по тропке. Вода с веселым журчанием текла из-под сугроба: в подтаявшем снегу образовалось небольшое озерцо с обледенелыми краями. Ульяна напилась студеной воды, даже зубы заломило, умыла лицо. Щеки враз загорелись, на душе посвежело. Набрав полные бадейки, согнувшись под их тяжестью, Ульяна неспешно побрела в гору. Поднялась на укатанную дорогу, встала передохнуть.

Рядом приостановились богато украшенные сани. Ульяна обернулась: Аверьян, натягивая вожжи, сдерживал нетерпеливо переступавших лошадей.

— Здравствуй, Ульянушка.

— Аверьян! — улыбнулась она. — С добром ли возвернулся?

— С добром, Ульянушка. Ныне ты… будто светишься, — тиун восхищенно оглядывал ее. — Как когда-то… Помнишь ли?

— Не помню, — Ульяна, враз помрачнев, ухватила бадейки и попыталась пройти.

Аверьян, выскочив из саней, заступил ей путь. Вода плеснулась, оставив два пятна на снежной обочине.

— Постой! Неужто и перемолвиться не об чем? Не чужие вроде…

— Чужие, Аверьян… Чужие! Поезжай ты, Христа ради. Увидят!

— Эх, Ульяна! — хрипло выдохнул тиун, упал в сани да хлестнул лошадей.

Глядя ему вслед, Ульяна неслышно прошептала:

— Любый мой… Желанный…

— Об чем ты с тиуном толковала? — приблизилась Степанида с пустыми бадейками.

— Так, поздоровались…

— Ну-ну… Он, чего ж, от твово здравия этак сиганул?

— Ой, Стеша, ступай своею дорогою! — в сердцах воскликнула Ульяна и побрела домой.

Тяжко-тяжко ей стало, будто не воду несет, а пуд камней. По щекам слезы катятся, мокрые следы мороз обжигает… Умчался Аверьян, и в груди пусто сделалось, ровно сердце ее с собою забрал. Долго ль она крепиться сможет? Не дай Бог кинуться к нему при другой встрече!..

* * *

Минуло веселое Рождество. Усольцы разговелись да загуляли на Святках. Стоял легкий морозец, днем светило солнце, ночью выкатывалась полная луна. По слободе ходили ряженые в вывернутых мехом наружу шубах, в противных личинах, вымазанные сажей. Со всех сторон раздавались звон бубенцов, хохот, крики.

В один из таких праздных дней в Усолье прибыл новый наместник с немалой дружиной, остановился у сборной избы. Ребятишки, оказавшиеся неподалеку, подбежали ближе. Наместник, кряхтя, выбирался из возка.

— Глянь! Глянь-ка! — Мишка больно ткнул Сережку в бок. — Платье-то на нем шибко богато! Небось пуд золота али два? Так и горит, так и пышет!..

— Ну, «али два», — передразнил, отодвигаясь, Сережка, краем глаза ловя восхищение и на Марьянкином лице. — Золото! Эка невидаль! Вы на пузо-то его поглядите: вот уж и впрямь диво — что твоя бочка!

— Не, Сережка, — не согласился Ряха. — Пузо — что… А платье небось не хуже государева.

— «Не хуже»… Да ты государя-то видел? Он и ростом до неба, и глас его — что гром. А золота у него — сверху донизу, да самоцветов, чай, видимо-невидимо!

Мишка перечить не стал: Сережка-то поболее его ведает. Наместник, встреченный тиуном, скрылся в избе, а слуги его принялись распрягать лошадей.

— Видно, надолго, — предположил Сережка. — Нечего тут более разглядывать, пошли на речку! Там ныне иордань рубят.

Они побежали наперегонки под горку, валясь и кувыркаясь в снегу. Марьянка отстала, Сережка остановился, поджидая ее. Когда девочка поравнялась с ним, он протянул ей на ладони слипшиеся кусочки паренки.

— На, подсластись.

Дальше пошли вместе.

— Я, когда вырасту, к государю поеду, — вдруг сказал Сережка.

— Ну да?! — изумилась Марьянка. — На что?

— Поведаю ему об Усолье нашем. Он-то небось не знает, как мы живем.

Марьянка восторженно поглядела на дружка.

— И не забоишься? Государь, чай, далеко-о… Один поедешь?

— Ну да, один. Я ведь большой буду… А еще, Марьянка, я на тебе женюсь, — внезапным басом добавил Сережка.

Девочка беспечно отмахнулась и побежала вперед.

* * *

Вытерев рукавом сальный рот, наместник поднял голову.

— Ты, Аверьян, шибко крут с людьми, слыхал я, и душегубством не брезгуешь? — с любопытством воззрился он на тиуна.

Хозяин, стоявший у стола, глянув исподлобья, хмуро ответил:

— Кто напраслину сказывал? Не было того! Хошь у кого спроси!

— Стало быть, брешут, — разочарованно скривился князь.

— Я службу свою по правде исполняю: кто виноват — наказываю, но до смертоубийства не доходило. Чай, князь Ковер тебе про меня сказывал?

— Да ведомо мне, все ведомо, — согласился наместник, следя за холопом, наливавшим ему мед, — с тех пор как ты тиуном в Усолье сидишь, без доимок все сбираете. Отрадно это… — отхлебнул из кубка, поданного холопом, почмокал толстыми губами, похвалил: — Мед у тебя хорош… М-м-м… Не хуже московского! Стоялый… Славный медок-то! — и снова засопел, вгрызаясь в свиной бок.

Некоторое время в сборной избе стояла тишина, слышались лишь чавканье и пыхтенье князя, скрип половиц под Аверьяновыми ногами да — изредка — крики слуг на дворе. Наконец наместник, сыто отрыгнув, откинулся к бревенчатой стене.

Аверьян предложил:

— Может, народ собрать, потолкуешь, князь?

— Я с тобою, тиуном, потолкую, а ты им скажешь. Ни к чему толпу собирать. Сядь да слушай… Наперво вот чего: корму добавить надобно, слуг-то у меня вдвое больше против Ковра.

— Как же добавить? — возразил было Аверьян. — Так издавна положено. Мы ныне все перечли да расписали.

— Вот по писаному и добавите. Где у тебя бумаги-то? Мне отдай, потом с подьячим поглядим.

Аверьян достал из небольшого сундука два свитка. Передавая их наместнику, он уверенно покачал головой.

— Не пойдут на то усольцы… не станут они больше положенного платить!..

— Станут! — заверил князь. — Теперь вот еще чего… Ведомо мне, усольцы ездят на Сылву-реку да к Тюменскому волоку торговать с инородцами. Ныне надобно придержать их: туда мои люди с московскими товарами отправятся. Разумеешь?

— Как же, разумею, князь, — покивал Аверьян. — Да непонятно, как я их придержу? Усольцы не слуги мне, люди вольные. В торговом деле они меня не спрашивают.

— А ты поразмысли… Чай, не мне тебя учить. Ковер сказывал, ты сметлив. Ну, пригрози им темницей, а не послушают — пытошной!..

— Неужто за такое пытать?! — возмутился Аверьян. — Я сроду неправды не творил!

— Ты как с князем молвишь?! Ты тиун да мой слуга! Стало быть, исполняй, чего велю. Какая в том неправда?

Они тебя ослушаются, а чрез тебя — меня, государева наместника! За то и поплатятся. Да, чай, не дойдет до того, уразумеют загодя…

— А не ты ли сам, князь, меня токо что укорял в злодействах? — попытался усовестить его Аверьян.

— Мыслил я, ты сметливее окажешься, — погрозил толстым пальцем наместник. — Доныне вел ты себя беззазорно, служил верно — и далее послужи! Делай, чего велю, а нет — сам в темнице сгниешь!

— Я-то за что?!

— За ослушание, — князь допил мед и кивнул своему холопу: — Вели закладывать. Все, Аверьян. Спасибо за хлеб-соль, жду тебя в Чердыни. Приедешь, обскажешь, чего с усольцами порешили. Пущай добирают!

— Сколько ж добрать?

— Сколь смогут… Покуда не шибко запрашиваю. Ты сам разложи, тебе, чай, виднее, у кого чего и сколько.

Ульяна при свече вышивала ворот рубашки, клала мелкие стежки и, улыбаясь, напевала. Никита вот-вот воротится с промысла. На печи мирно посапывали ребятишки. Тишь да благость на душе… Вдруг во дворе коротко взлаял Кусайка, заскрипела уличная дверь, кто-то потоптался в сенях. Ульяна прислушалась: на Никиту не похоже — поступь не та. Обернулась к двери да тут же обмерла: порог переступил Аверьян.

Перекрестился на иконы, поклонился, хотел было заговорить, да Ульяна опередила:

— Уходи, Аверьян! Ты почто пришел?

— Эк ты меня встречаешь! Не к тебе, Ульяна, — к мужу твоему…

— Нету его — на промысле…

Аверьян неспешно расстегнул шубу, сел на лавку.

— Нету так нету… С тобою потолкуем…

Отвернувшись, досадливо закусив губу, Ульяна срывающимся голосом произнесла:

— Не об чем нам с тобою толковать, Аверьян…

— Не об чем? До поры было об чем…

— Вспомнил! Сколь годов минуло!

— Да я и не забывал…

— Уходи, Аверьян! Христом Богом прошу! Не береди ты мне душу, жизни не ломай!

— Твою жизнь не ломать?! У меня-то и вовсе ее нету… без тебя…

— А жена твоя, Анна?

— Ульянушка! На что мне Анна? Одна ты во всем белом свете! Как увижу тебя, все нутро горит, дышать не могу…

— Муж у меня — Никита. Я…

— Да ведь не любила ты Никиту! — возмущенно перебил Аверьян. — Поневоле за него пошла! Неужто забыла?

— Не любила, а ныне люблю!

Тиун несогласно замотал головой, поднялся, приблизился к Ульяне. Затрепетав, она хотела отодвинуться, но Аверьян бережно взял ее за плечи, посмотрел в глаза.

— Нет, не любишь!.. И мне ты жизнь сгубила. Разве таким я был? Прежде-то веселей меня не сыскать… А ныне? Все меня опасаются: злой я стал, безжалостный!

Ульяна вспыхнула.

— Почто меня винишь? Злой ты по своей воле, не мой грех! Да, тебя любила в девичестве. За Никиту силой пошла, отца не ослушалась. А ныне — он один мне свет в окошке, любый мой, желанный! Да лучше его во всем свете нету!

Аверьян крепко сжал ее плечо.

— Врешь! Все врешь! Моя ты, моею и останешься!

Сережка, проснувшись от громких голосов, спрыгнул с печи, схватил свой лук и, приставив стрелу, наметил ее на тиуна, крикнул угрожающе:

— Стрелю! Не трогай маманю!

Аверьян ошалело оглянулся на него, отпустил Ульяну и, схватив шапку, выскочил вон.

Ульяна обессиленно опустилась на лавку. Сережка подошел к ней.

— Матушка, чего он, а?

— Он? Ничего… — тяжело вздохнула Ульяна. — Вырастешь — уразумеешь, сынок. Полезай-ка на печь, спать надобно. Ночь на дворе.

Сережка взобрался на лежанку, где притаились младшие, тоже разбуженные Аверьяном.

— Сережка, чего тама? Почто мужик с мамкой ругался? — шепотом спросил Алешка.

— Вырастешь — уразумеешь, — зевнул старший брат и провалился в сладкий сон.

Аверьян, неудачно сходив к Никите и поразмыслив, решил до Крещения не оглашать усольцам волю нового наместника. Лишь Степан Клест, заглянувший узнать, зачем приезжал князь, выведал о том. Он возмутился корыстью наместника, но тоже не придумал, что делать.

У Аверьяна кругом шла голова: князь… Ульяна… Ульяна… князь… Он ярился на себя: чего поперся к ней? Не ждала… Такого насказала!.. Неужто правду молвила? Похоже на то. Да он-то вовсе не к ней ходил: хотел Никиту увидать, поговорить, посоветоваться. Думал, авось чего дельное солевар подскажет, как с наместником не повздорить да усольцев не обобрать.

Будто назло Никиты дома не случилось, в этакой-то поздний час! Знать, нечистый его где ни-то задержал? Бес и самого Аверьяна разума лишил, подтолкнул к Ульяне, на грех бабу склонял… Разгулялась нечисть накануне Крещения Господня. Видно, и князя черт принес? Нуда ничего, недолго бесовщине гулять осталось: скоро воду святить станут. Окропить бы ею, святою-то водою, наместника: может, поласковее будет, жадность свою поумерит? Чего делать?..

* * *

— Гляди! Гляди, Сережка! Небо отворяется!.. — восторженно закричала Марьянка.

Сергей задрал голову: стоявшие плотной пеленой облака разошлись прямо над Усольем, и показалась глубокая чернота с яркими звездами. Слобожане, высыпавшие из церкви после первого водосвятия, благоговейно заговорили:

— Господь услышал…

— Зрит Господь…

— Проси, крещены души, чего хошь!

Сережка поглядел на Марьянку и шепотом попросил:

— Век бы с нею не расставаться…

— Сережка! Ты чего бормочешь?

— Господа прошу…

— Об чем?

— Те на что знать-то? Ты об своем проси.

— А мне и так хорошо да радостно! Мне все Господь дал. Ничего более не надобно! — весело рассмеялась Марьянка.

На рассвете ударил большой колокол, зазвонили малые. Все слобожане, собравшиеся на берегу Усолки, осенили себя крестным знамением и вслед за попом Ионой да служками направились к иордани — устроенной во льду проруби. Там священники завершили службу, окунув в воду крест, и после того началось ликующее столпотворение. Святой водой омывали руки и лицо, пили ее взахлеб. Те, кто рядились в личины да плясали на Святках, ринулись в прорубь. Окунувшись, они скоро выскакивали и, одевшись, кричали другим, не столь смелым:

— Сигай! Чего медлишь? Смывай грехи-то!

Аверьян протиснулся к иордани, зачерпнул пригоршню, умылся. Зажмурился: хорошо! Открыв глаза, тотчас увидел Ульяну, набиравшую святую воду в кринку. Она, почуяв взгляд, подняла голову, вспыхнув, молча кивнула и отошла к стоявшему неподалеку Никите. Поглядев ей вслед, Аверьян вздохнул, еще раз ополоснул лицо и медленно побрел домой, не замечая стекавших с бороды и застывавших на морозе капель.

Как и предполагал Аверьян, усольцы не согласились с требованием наместника. На сходе они громко возмущались, и больше всех те, кто собирался с товарами к инородцам.

— Когда такое бывало, чтобы наместник торговал? Пущай свои дела ведает, службу государеву справляет, а нам не препятствует!.. Ездили и будем ездить — в сем промысле он нам не указ!

Аверьян сокрушенно слушал их. Хмуро предупредил:

— Велел пристращать наместник, коли ослушаетесь, темницей да пытошной.

— Как так — пытошной?! Разве ж мы лихие люди? Разбойники? Без суда да сразу и пытать? — не верили усольцы. — Знать, ты, Аверьян, не уразумел, чего наместник сказывал. Не может того быть, чтобы без вины — в темницу да на пытку!..

— Все я верно уразумел, крещены души. Как велено, так вам и молвил.

Поутихли усольцы, заговорили с опаской:

— А ну как взаправду пытать станет? Не похож он на Ковра да прежних наместников, заносчив шибко. Говорить с нами не пожелал, нос воротит. Неспроста!

— Чего ж он своевольничает? — не соглашались другие. — Нам государь разрешил торговать с инородцами. Наместник, чай, государев слуга? И корма ему, вишь ли, малы…

— Вот чего, крещены души, — заключил Аверьян, — вы покуда разойдитесь, помыслите хорошенько. А я в Чердынь наведаюсь, там узнаю, вправду ли он крут, князь-то, иль только стращает. Опосля и решим, чего делать станем.

— А чего делать-то? — возмутился Никита. — Рождественское ныне собирали по старине, добирать не станем. А ежели он, наместник-то, лютовать да просить лишку будет — пошлем челобитчиков на Москву к государю.

— Сперва меня дождитесь, — предупредил Аверьян.

— Ну, это само собою, — согласились с тиуном усольцы.

Темным вечером, не зажигая огня, Аверьян сидел в одиночестве в своей избе. Одолевали его невеселые думы: с чем отправится он в Чердынь да чего скажет наместнику? Соврать, будто согласны усольцы? Все равно ведь поорут да смирятся, супротив князя не попрут, поостерегутся. Иль повременить? Сказать, что хотят с наместником с самим потолковать? Приехал бы он, порешил миром с усольцами…

Эх, князь Ковер, кинул ты тиуна своего в водоворот! К какому берегу плыть — не видать. Не перемолвиться ни с кем, не посоветоваться… Никому-то он не нужен — все сторонятся. Тоскливо!.. Вернуть бы то время, когда усольцы рады были приветить его в своем дому, да нету более того Аверьяна, ровно помер…

Ульяна видеть его не желает, хмурится, от себя гонит. Как горячо она об Никите давеча молвила! Неужто и вправду позабыла все? Знать, по-настоящему и не любила? Он-то, Аверьян, никак ее из сердца вырвать не может… На что он в Усолье приехал? Ведал, что тяжко будет… Да чего уж теперь, случилось — и случилось, не поправишь… Надо бы почивать лечь, во сне забыться. С рассветом он в Чердынь отправится, а там — как Бог положит.

На крыльце заскрипел снег, скоро прошуршало в сенях, и дверь распахнулась. Аверьян, не разобрав в темноте, спросил:

— Кого Господь принес? Отзовись…

Невидимый гость прерывисто дышал и молчал. Аверьян нашарил свечу, снял заслонку с печи.

— Погоди, огонь достану.

Вдруг кто-то стремительно кинулся к нему, прильнул к спине, обхватил плечи. Тиун вздрогнул.

— Не надо… не зажигай огня, — прошелестело ему в самое ухо.

Аверьян обернулся: тлеющие в печи угли осветили родное лицо — Ульяна!

— Не могу более… Мочи нету! — заговорила она сбивчивым шепотом. — На воду гляжу — тебя вижу… На огонь смотрю — ты мерещишься… Мужик меж дворов идет — мнится, будто ты… Днем да ночью об тебе все думы мои. Не живу, маюсь без тебя… Аверьян!

Он стоял, боясь шевельнуться, не веря в чудо. Вправду ли то? Ульяна ли пред ним, иль от долгих дум блазнить стало?

— Не могу более!.. Выгони, побей, жизни лиши… А ныне со мною будь! Душа истомилась без тебя… Люблю пуще жизни!..

Она подалась к Аверьяну, пошатнулась и упала бы, да он подхватил, усадил на лавку Снял с нее волчью шубу, размотал плат. Наконец-то желанная так близко!.. В красноватом от печных углей полумраке она глядела на Аверьяна пристально и тревожно. Он зажмурился… Ее запах, давно забытый, ни с чем не сравнимый!

— Ульянушка… — прохрипел Аверьян, лишившись голоса. — Лада моя… И мне без тебя жизнь не надобна… Думал, позабыла ты…

— Тихо… тихо, не молви более, — Ульяна прижалась к нему. — Любый мой… желанный… единственный…

Душу ее разрывала сладкая боль: «Что же я делаю?.. Грех ведь… грех…» — но не было сил оторваться от любимого. Вот так бы весь век сидеть, не мысля ни о чем!

— Аверьянушка, погибаю чрез тебя… Люблю, мочи нету! Господи, прости! Не осуди!..

На дворе завывал ветер, неся легкий снег, заметая все следы. Вьюга укутывала Усолье в белый покров, будто в саван.

Как на крыльях летела домой Ульяна. Не видя переметенных тропинок, она оступалась, падала, смеясь, поднималась да поспешала дальше. Уста ее горели, по всему телу пробегала легкая дрожь. Боже! А она-то уж не чаяла этакой радости! Спит Усолье: ни души, лишь холодная луна высоко стоит на небе. Поделиться бы с кем счастьем, да нельзя… Никому нельзя молвить об том, что случилось в избе у тиуна! Сердце замирает… Грех-то какой… Сладкий грех…

Аверьян поодаль шел следом, наблюдая за Ульяной: шатается, ровно пьяная, и слышно в ночной тишине, как смеется. Ему самому хотелось закричать на весь свет: «Моя! Моя!» — но он только улыбался в бороду. Вот уж скрылась она в своем дворе. Аверьян, постояв недолго, повернул назад. И не заметил он, что следит за Ульяною пара других глаз, злобных да лукавых.

Семен-корчмарь, провертевшись полночи без сна, раздраженно укутался в шубу, вышел на крыльцо. И чего не спится?.. Душно в избе: Катерина, будь она неладна, шибко натопила. Подышать свежачком: может, сон придет? Семен притулился к столбу, потянул носом студеный воздух.

Вьюга стихла, морозит. Луна полная — далеко видать: отсюда, из-за реки, Усолье застывшим кажется. Спят все, и горя им нету, что корчмарь без сна, без отдыха мается… Ан нет! Кто-то там меж дворов пробирается. Семен вгляделся. Эх, не близко, не разобрать. А ну как разбойник в Усолье проник, воротники проглядели? А чего им — дрыхнут, поди, да ворота без запору оставили?..

Семен насторожился: ну-ка, ну-ка? Ко двору Никиты-солевара подошел, теперь ближе, получше видно: вроде баба? Чего это баба по слободе ночью бегает? А-а, знать, подарочек Приходцу подкинула? И куда ж ты, милая, от Никитова двора пойдешь? Семен подождал, но никто из того двора не появился. Зато в отдалении, на горе, мелькнула еще одна тень: двинулась в другую сторону и скоро скрылась у окраинных дворов. Замерзнув, но так и не разобрав, кто бродит ночью по Усолью, Семен вошел в избу, залез на печь и, приткнувшись к теплому боку жены, захрапел.

— Ты откуда заявилась? — Никита подозрительно уставился на жену.

Насколько могла беспечно, Ульяна, раздеваясь, пояснила:

— С Акулиною задержалась.

— Дня вам мало?

— Да мы ж бабы, чего с нас взять? Никак натолковаться не можем…

— Знать, об веселом толковали: ты вся светишься.

— Об нашем, бабьем. Так, зряшное… Ступай почивать.

— Тебя дождусь, — Никита зевнул, обнял жену. — Вместе пойдем…

Ульяна всполошилась в душе, но виду не показала, сказала ласково:

— Что ты, Никита! Ступай отдыхать, а мне еще квашонку затворить, утром-то хлебы печь. Ты ложись. Я скоро…

— Да уж, почитай, утро, — проворчал муж. — Сказываешь, не надобно вместо Иванихи бабу на поварню? А сколь она еще хворать будет? Часто неможется ей, давай позовем кого ни-то в помощь? Сама-то не успеваешь.

— Я все успею, Никитушка, не надобно никого звать. Ступай почивать, — стояла на своем Ульяна, взмолившись про себя: «Только бы не догадался! Убьет ведь!»

Отправив мужа почивать, она бросилась в поварню, сволокла заслонку с окна, уселась в уголке и мечтательно уставилась на снежные заносы, позабыв про квашонку.

* * *

Наутро Аверьян в Чердынь не поехал. Не отправился в путь ни на следующий день, ни потом. Усольцы напоминали ему, староста Клест подгонял: ехать, мол, надобно да потолковать с наместником, а то, не ровен час, осерчает. Но отмахивался Аверьян, тянул да тянул время: день за днем миновал, а тиун все не покидал Усолья. Не могли взять в толк слобожане, чего он замыслил. Аверьян же просто не мог расстаться с Ульяной.

Они виделись урывками, таясь и скрываясь ото всех. На людях друг на друга и не смотрели. Аверьян напускал на себя угрюмость, да шибко хотелось ему расхохотаться и обнять всех встречных. Только Акулине пришлось открыться. Мужу Ульяна отговаривалась, будто к лекарке-повитухе ходит, вот и поведала ей тайну свою. Та только руками всплеснула.

— Да ты чего, Ульянушка! В себе ли?!

— Ох, Акулина, ног не чую! Ровно на крыльях к нему лечу! Не осуди, помоги ты нам.

— Вразуми, Господь, рабу твою неразумную, — поклонилась повитуха божнице. — А ну как Никита сведает? Ульяна, что тогда? Ох, от мысли только одной холод пробирает…

— Боюсь того, да не могу с собою сладить… Ты поможешь нам?

— Чем же я помогу?.. Ох, грех велик — от живого мужа да к чужому бегать! Не помощница я в том…

— Акулинушка! Не сгуби! — обняла Ульяна подругу. — От тебя одно и надобно: ежели Никита спрашивать станет, подтверди, будто я у тебя и вправду была.

Акулина осуждающе покачала головой и вдруг, подскочив к двери, которую из сеней открывал Фомка, беззастенчиво вытолкала супружника во двор и, затворив избу, полушепотом заговорила:

— Нешто Никита мне поверит?

— Тебе — поверит! — убежденно заявила Ульяна.

После долгого раздумья повитуха кивнула.

— Ну ладно, скажу, чего просишь… Прости, Господи, грех на душу беру, — она перекрестилась. — Но сколь бы вы ни таились, углядит вас кто ни-то.

— Не углядит: мы сторожко.

— Ох, бабонька, сгубишь ты себя, сгоришь, аки свеча… Жалко!..

— Ну что же делать, — смиренно вздохнула Ульяна. — Короткая радость, да моя. После будь что будет… Прощай пока, к нему поспешу…

Она, счастливо улыбаясь, выбежала. Акулина прижала руку к груди.

— Ох, шибко бьется — чует беду… На погибель твою воротился Аверьян, Ульянушка… На погибель! Прости ее, Господь…

Семен Туманин, выгнав последних выпивох, закрыл корчму, постоял недолго в раздумье и двинулся к мосту.

Решил он наведаться к тиуну, выслужиться пред ним на будущее. Ныне в корчме Никита Приходец похвалялся избыть Аверьяна из Усолья. Мол, отъедет сам, наперед тиуна, к наместнику да наскажет ему на Аверьяна, а сам после-то заменит его — тиуном на Усолье станет. Только мыслил Семен: станет ли, нет ли Никита тиуном — еще неведомо. А вот ежели упредить Аверьяна, то, глядишь, его в должники свои зачислишь.

Поспешал Семен, предвкушая благодарность… Уже занес было ногу на крыльцо тиуновой избы, как дверь отворилась: навстречу ему вышла Ульяна. Корчмарь остолбенел. Так и стоял Семен с открытым ртом, пока она не миновала его, не удостоив взглядом. Из сеней показался сам Аверьян. Увидев Туманина, тиун нахмурился, грубо схватил его за грудки, заволок в избу.

— Ты чего тут вынюхиваешь?!

Семен, придя в себя, быстро сообразив, что следует говорить, замотал головой.

— Не-не-не… Я не видал, ничего не видал и нем, будто рыба…

— Не видал, сказывать? — Аверьян отпустил его. — А чего не видал-то?

— Ничего… Соринка в зеницу попала, ничего не вижу…

— Ну-ну, гляди, Семен, как бы вовсе очей-то не лишиться!

— Сберегу! Сберегу очи-то! — закивал корчмарь. — Вот те крест!

— Чего пришел? — Аверьян настороженно прислушался. — Один ли?

— Один… С кем ходить-то? Дело у меня до тебя, тиун. Надобно тебе в Чердынь поспешить.

— То не твоего разума дело! — оборвал его Аверьян.

— Ну как знаешь, тиун. Ежели не дорожишь службою своею…

— Чего-чего? Ну, сказывай толково, к чему ведешь?

Туманин поведал о Никитовой задумке. Аверьян слушал молча, не перебивал.

— Вот и сказываю, в Чердынь те поспешить бы, — заключил корчмарь.

— Поспешу, — согласился тиун.

Семен надел шапку, направился к порогу.

— Погоди-ка, — остановил хозяин. — Так ты ничего не видал?

— Об чем ты, тиун? Не видал и не ведаю, чего не видал. Ей-богу!

— Ну ступай. Молчать станешь — я тебя пожалую.

Корчмарь выскочил во двор, поправил шапку и, хитро оглядевшись, мысленно потер руки.

— Эх-хе-хе, тиун, да ты дважды мой должник. И ежели службою не дорожишь, то от Ульяны-то не откажешься! Вот ты где у меня теперича!.. Чего захочу, то и станется. Ну, Семен, ныне ты Господь Бог на Усолье!

На рассвете Аверьян отправился к наместнику. В Чердыни он узнал страшные вести. Лютовали княжьи слуги: грабили жителей, животину со двора уводили, девок крали, не брезговали смертоубийством. Пустые прежде темницы заполнились людьми, за малейшие провинности, за косой взгляд да неласковое слово чужаки грозили пыткою. Страх поселился в Чердыни.

Анна, завидев мужа, кинулась ему на шею, заголосила:

— Увези меня в Усолье! Христом Богом прошу, увези! Боюсь… Ночи не сплю… Батюшку с матушкою да сестриц отселя тоже забрать надобно…

Аверьян кое-как, с помощью отца Гавриила, успокоил ее, пообещав:

— После потолкуем… Ныне мне к наместнику надо.

— Нет! — уцепилась за него Анна. — Не ходи на княжий двор! Оттудова люди не возвращаются! Не ходи!

Глядя в опухшее от слез, некрасивое лицо жены, Аверьян вспомнил Ульяну и, подавив вздох, успокоительно проговорил:

— Ну-ну, я слуга княжий, негоже мне прятаться от него. Пусти…

Наместник принял Аверьяна в окружении своих слуг. Он вышел к тиуну в богатом кафтане, со спесивым выражением на обрюзгшем лице, уселся на стольце, будто государь, и молвил:

— Долго же ты ехал ко мне, тиун. Ну, с чем пожаловал? Чего усольцы порешили?

Аверьян смиренно поклонился.

— Не гневайся, князь. Долго ехал, да с доброю вестью: усольцы согласны увеличить корма в треть, — наобум сказал, чутьем угадывая, что наместника злить не следует.

— Ну, ты, знать, уже привез чего-нибудь? Сколь?

— Не обессудь, князь, ныне с пустыми руками прибыл.

— С пустыми?! — побагровел и тяжко задышал наместник.

— Помыслил я: чего малость повезу? — поспешил успокоить его Аверьян. — Вот как сберем все сполна, так и доставим.

— Ну и когда сберете?

— На Велик день, никак раньше-то не поспеть.

— Долго… — прикинул наместник.

— Зато сполна.

— Сполна… сполна… А куда я соль дену? На Велик день дорога расползется. Чего мне в Чердыни-то солить?.. Я вот мыслю: не сменить ли мне тиуна в Усолье? Больно ты нерасторопен.

— Воля твоя, князь, — кротко молвил Аверьян, выдержав тяжелый взгляд наместника. — Только другой менее сберет…

— Как так менее-то?

— Усольцы не всякому откроются.

— Не откроются — в темницах сгною!

— Ну, коли так, вовсе ничего не получишь.

— Ты, поди, грозишь мне, Аверьян? — нахмурился наместник и покосился на своих слуг, готовых по первому его знаку кинуться на тиуна.

— Не грожу, князь. Дело сказываю.

— Дело?.. Ну ладно… — решил наместник. — Я тут поглядел по вашим прежним росписям… Ежели в треть корма увеличите, то мне по нраву. Отправляйся в Усолье да гляди, чтоб на Велик день я все получил сполна.

Слышь? Все! А нет — не бывать тебе тиуном и свободы не видать. Ступай.

Аверьян поклонился и поспешил прочь, на улице отер мокрый лоб: о-хо-хо, тяжка служба, да не кинешь. Где ты, князь Ковер?..

Нисколько не загостившись в Чердыни, отправился тиун в Усолье, забрав с собой жену и сына. Дорогой подумал: как же теперь-то они с Ульяною видаться станут — дома Анна будет, а в сборной избе нельзя, узрит кто нито. А может, у Акулины?.. Ох, не об том думается, не до Ульяны ныне: того и гляди, князь воли лишит. Надобно убедить слобожан поднять корма, смириться с наместником. А как?..

Созвал Аверьян усольцев, рассказал им про дела чердынские. Видел, хмурятся мужики, а которые и ежатся. Знать, холодок по спине пробегает.

— Ну вот, крещены души. Сказал я наместнику, будто вы на треть корма поднимете. Своею волею решил… Хотите — казните меня; хотите — милуйте. Нельзя его ныне злить да в Усолье зазывать. Он согласен на треть-то.

— Еще бы не согласен!

— Мыслите сами, крещены души, чего делать станете. Исполните ли волю наместничью аль ослушаетесь?

Усольцы шумно заговорили. Ссориться с князем не хотелось, да еще такое об нем сведали — кровь стынет! Но и свое терять жалко. Потолковав меж собою и прикинув убытки, спросили Аверьяна:

— А ежели по-новому, то каков расклад станет?

Тиун взял свиток, начал читать:

— «Степан Клест. С одной варницы четыре сапца соли по старине, да один сапец, да треть сапца, да с полтретью… Да с мельницы три белки за Рождество добрать, да в Велик день восемь белок».

Староста хмуро кивал.

— «Никита Приходец. С трех варниц два с десятью сапцов по старине да четыре сапца вдобавок. Да с земель пашенных…»

— Эй, погоди-ка! — закричал Никита. — Неправда это! Ныне у меня только две варницы считать надобно. Все ведают, что третья изветшала, в ней мы с осени не варим. Да в остатних двух я не в полную силу варил: труба засорилась, а новую еще не наладили. С одного колодца много ль рассолу?

— Чего ты, Никита, снова супротивничаешь? Колодец-то не обмелел. Кого обхитрить замыслил? А что не в полную варил, то не наша забота. Ты сам у прежнего наместника просил с варниц брать, а не с выварки. Аль запамятовал?

— Помню, — недовольно буркнул Никита, — а соли мало…

— Не прибедняйся, — отмахнулся Аверьян. — Всем ведомо, что анбары твои ломятся. Да своих работных ты загонял: ежели б не в полную силу варил, то они бы у тебя отдыхали — чего запарились-то?

— Ты повари-ка сам, а я погляжу, как запаришься.

— Варил уж… — Аверьян недовольно оглядел собравшихся. — Вы велели расклад сказать, я сказываю. Чего перебиваете?

— Читай далее, Аверьян! — крикнули из толпы.

Тиун посмотрел на Никиту.

— Читать, что ль?

— Ну… читай. Коли порешим, я заплачу, денег, чай, хватит да соли.

— Ну и плати, а не собачься. Так… далее… — Аверьян заглянул в список.

Но продолжить он не успел: раздались истошные крики и близкий бабий вой:

— Ох, уби-и-или!.. Сгуби-и-или!.. Неча-а-а-ай!..

— Чего стряслось, крещены души? — встревожились усольцы. — Не татары ли?

Все бросились на крик: ворота Нечая Частикова были распахнуты настежь. Во дворе стояли сани с запряженной в них лошадью. Растрепанная баба — жена Нечаева — вцепилась в лежавшего в санях мужа и кричала, ровно безумная. Вокруг стояли работные Частиковых и рослые девки, дочери Нечая. Тиун протиснулся сквозь толпу, велев убрать бабу, склонился над убитым.

— Огнем стрелили. Кто?..

Он оглядел хмурых мужиков, те удрученно молчали и отводили взгляды. Аверьян возвысил голос:

— Сказывайте, у кого огнестрелы? Добром сказывайте!

— У кого?.. В Усолье нашем отродясь огнестрелов не водилось! Чего ты, Аверьян?

— Он, Нечай-то, давеча на Сылву отъехал с товаром. Знать, остяки тамошние его пограбили да убили? — предположил кто-то.

— Почто на Сылву-то! — досадливо воскликнул тиун. — Упреждал ведь я: наместник не велел! Не послушались, вот и…

Внезапно осознав страшную правду, Никита оторопело воззрился на Аверьяна.

— Так ты хошь сказать, наместничьи слуги его?.. Как же? За что?!

— Я ж вам толковал, чего ныне в Чердыни делается. Вы, знать, думали, будто я вас застращать решил? Лихие дела творятся, крещены души! Уразумейте же наконец!

Вперед выступил помощник Нечая, коренастый пермяк Гриша Юксенов, поглядел исподлобья на усольцев.

— Тиун правду сказал. Люди князя нас остановили, велели товар отдать. Нечай не хотел. Его стрелили да подручных… Меня отпустили… Всем сказать велели: дома сидите, не смейте на торговлю ездить.

— Да чего же делается, крещены души?! Неужто управы на князя не сыщем? На Москву надобно ехать, у государя защиты искать.

Аверьян с сомнением покачал головой.

— Государь мал. Чего на Москве ныне делается, еще неведомо. Придется князя послушаться, покуда он только волю свою сказывает да в Усолье не едет. Вы чего ж, хотите, чтобы он со слугами своими и здесь бесчинства учинил?

— Сражаться станем, коли сунется!

— С кем сражаться-то? С наместником государевым? Супротив великого князя пойдете? Вот уж о ту пору вас мятежниками объявят да спалят всю слободу!

Усольцы помрачнели, переговаривались:

— Тимофей Лукин на Тюменский волок с сынами уехал, чего-то давно нету…

— Демид Васильевский с товарищами тоже на Сылву подались?

— Туда…

— Ну, помогай им Господь!

— Не, Демидко уж возвернулся. Я его давеча видал.

— Где видал-то? Обознался, чай? Чего ж он на сход не пришел?

— Тихо вы, крещены души! — оборвал их Степан Клест. — Чего делать-то, Аверьян?

— Я уж вам сказал: смиритесь, покуда не шибко просит. Лиха не будите. Поостеречься надобно!

— Надобно… — согласились усольцы.

* * *

Ульяна страдала. Видеться с Аверьяном она не могла: дома у него жена с сыном, и по слободе ныне он один не ходит, все с усольцами. Озабоченные они какие-то, суетливые. Даже Никита возле тиуна трется. Чего замыслили? Вот всегда так: ежели мужики союзно да о своем пекутся, то бабам там не место — о них и не мыслят.

Ульяна посылала Сережку выведать, о чем на сходах толкуют, да то ли он не очень-то понял, то ли не открылись при нем. К Фомке приставала: чего, мол, замышляется, — но он тоже ничего путного не открыл.

Акулина пыталась ее утешить, втайне прося Господа вовсе отвратить тиуна от Ульяны.

— На что тебе, бабе, дела мужицкие? Они свое вершат, а ты не встревай.

— Забыл меня Аверьян… Разлюбил, — сокрушалась Ульяна.

— Ну, то еще неведомо, разлюбил аль нет. А ежели он забыл тебя, то и ты его из сердца выкинь. Оно и к лучшему…

— А коли не забыл? — с надеждой взирала она на повитуху.

— Ульяна, оставь его, займись ребятишками, — советовала Акулина. — Мужики получили свое да отошли, а деткам ты завсегда нужна.

Ульяна покивала головой, тяжко вздыхая. Вдруг со двора послышался детский крик:

— Тетка Ульяна! Тетка Ульяна!

В избу заполошно вбежала испуганная, запыхавшаяся Марьянка.

— Тетка Ульяна! Беги скорее на Усолку! Ваш Алешка в иордани потонул…

— Как… потонул?.. — беззвучно, враз побелевшими губами прошептала Ульяна и беспомощно посмотрела на Акулину.

Повитуха подскочила к ней, помогла подняться. Втроем они побежали креке. Ульяна оступалась, ноги ее подкашивались, руки дрожали.

— Господи, помилуй… Господи, помилуй…

У проруби толпились люди: Ульяна не различала лиц. Перед ней все расступились… Она медленно приблизилась к иордани и, не мигая, уставилась в ее черноту, надеясь разглядеть лицо сына. Ноги ослабли, Ульяна упала у обледенелого края и, протянув руки к воде, завыла. Подоспевший Никита крепко обхватил жену. Сережка, весь мокрый, стуча зубами, несмело приблизился к родителям.

— Ты чего вымок-то? — тревожно ощупал его отец.

— Алешку спасал, — хмуро глянул Сережка. — Не смог: тяжел больно. У него одежонка намокла, уволокла на дно. Батюшка, достать его надобно. Тут он, под нами…

— Достанем, сынок… Достанем… Домой ступай, в сухое переоденься. Не заболел бы!..

— Не, я крепкий!.. Давай Алешку доставать. Вдруг он живой еще?..

— Ступай, Сергей! — настаивал на своем Никита. — Да мамку с собою уведи… Акулина, помоги ей.

— Да-да, — повитуха торопливо подошла, прихватила Ульяну, силою повела домой.

Никита поглядел на мужиков.

— Ну, кто пособит?

— Багор нужен.

— Да не один…

Кто-то побежал за багром, другие принялись расширять иордань, рубя лед топорами. К Никите подошел Аверьян, кивнув на воду, предложил:

— А ежели туда нырнуть? Ведь неглубоко.

— Кто нырять-то станет? — зло отозвался Никита. — Уж не ты ли?

— Могу и я, — тиун начал раздеваться.

Никита остановил его:

— Погоди. Мужики багры притащат — подымем.

Аверьян, не слушая, скинул шубу, кафтан, прыгая на одной ноге, стянул сапоги. Никита еще раз попытался воспрепятствовать ему; усольцы, переговариваясь, настороженно наблюдали за тиуном. Оставшись в одном исподнем, Аверьян отодвинул тех, кто расширял иордань.

— Ну-ка, посторонитесь, — он перекрестился и, нырнув в прорубь, скрылся под водой.

Все притихли, прислушиваясь. Подбежали мужики с баграми, их остановили, шепотом сообщив, что сотворил тиун. Все напряженно ждали: Аверьян не появлялся… Никита чертыхнулся.

Наконец в проруби показалась голова тиуна — он глотнул воздуха, прохрипел:

— Сыскал… — снова ушел под воду и тотчас с силой вытолкнул тело Алешки.

Мужики суетливо подхватили мальчонку, выволокли на лед, а после помогли выбраться замерзшему Аверьяну. Его растерли, пособили одеться. Никита молча кивнул тиуну, взял на руки тело сына и побрел к своему двору. Усольцы гурьбой последовали за ним.

Аверьян остался один. Стуча зубами от холода, сотрясаясь дрожью, он с сочувствием поглядел вслед солевару и решительно направился в корчму.

Ульяна была не в себе: она то принималась выть, то звала Алешку. Повитуха напоила ее травами, уложила на лавку. Ульяна задремала было, но едва Акулина отошла от нее, как та очнулась, огляделась непонятливо. Напряженно морщила лоб, точно запамятовала что-то важное. И вдруг вспомнила горькую правду, тяжко выдохнула:

— Акулина… То кара мне за грехи мои…

— Что ты, Ульянушка! Какие ж грехи?.. — ласково возразила повитуха. — И не мысли об том!

— Господи! Грехи мои на детушек пали! — Ульяна, причитая, схватилась за голову. — Ой, мамынька! Глядишь ты на дочь свою непутевую да слезами умываешься! Ой, грехи-и!.. Что же делать-то?.. Молиться! Молиться…

Она поднялась с лавки, оттолкнув пытавшуюся удержать ее повитуху, распростерлась на полу перед божницей и со слезами принялась молиться, каясь в грехах и прося у Господа милости. Акулина, глядя на нее, горестно вздыхала, вытирала мокрые щеки. Не выдержав, опустилась на колени рядом с Ульяной.

Вскоре явился Никита с Алешкой на руках. Ульяна вцепилась в сына, пыталась дыханием отогреть его окоченевшие ладошки, целовала застывшее лицо, гладила слипшиеся волосенки.

— Алешенька… сынок… Проснись! Открой глазки-то… Алешенька, сынок… Что я наделала?! Прости ты меня, мать свою неразумную!.. Сжалься, Господь!..

Никита пытался утешить ее, привести в чувство, да тщетно. Он не понимал, о каком грехе твердит Ульяна, и заверял жену, что нету ее вины в смерти Алешкиной: Господь дает детей, он же и забирает. Надобно смириться…

Не смирилась Ульяна. Со временем боль ее утихла, но вся она будто застыла, осунулась, потемнела. О чем-то неотступно думая, бродила Ульяна по Усолью. Люди жалели ее, да не понимали: чего уж так-то убиваться? Чай, не первый Алешка потонул, каждый год кто-то в Усолке гибнет. Еще ведь в семье двое детей, их надобно ростить.

О детях Ульяна и заботилась: глядя на Сережку с Верочкой, страшилась их участи. А ну как Господь их тоже приберет?! От недостойной матери подалее… Господи! Твоя воля! Ее забери — не детей! Иль даруй ей прощение! Никогда более не помыслит она о греховном! Никогда!

Закончился пост, прошел Велик день, все поздравляли друг друга с воскрешением Христа, а Ульяна все ходила по Усолью будто безумная. Никому не удавалось привести ее в чувство: ни мужу, ни Акулине, ни Аверьяну. От тиуна Ульяна шарахалась, ровно от чумы, — пряталась за дворами, едва завидев его.

Лишь раз удалось Аверьяну приблизиться к ней. Ульяна обожгла его ненавистью:

— Чрез тебя все мои несчастья! Во грех меня ввел! За то Господь сына забрал. Не ходи ты за мною! Видеть тебя не желаю! Не ведаю, как грех замолить…

Церковь стала ее пристанищем: она хотела вымолить у Господа прощение. Вот уж в который раз Ульяна истово молилась в Софийской церкви, клала бессчетное множество поклонов, касаясь лбом студеного пола.

— Подай знак, Господь, чего ждать мне? Все приму… Укажи… — просила она.

На нее грозно взирали Вседержитель, Иисус Христос, Николай Угодник. Богородица словно с укоризной вопрошала: «Почто волю сердцу дала? Мужа не чтила… Детей не стыдилась…» Ульяне чудились голоса небожителей: «Баба не человек, душа у нее — что пшик…». Колени затекли, ног Ульяна вовсе не чуяла. В полузабытьи она вдруг наяву услышала:

— Молись не молись, не будет тебе прощения!

Вздрогнув, Ульяна подняла глаза на Вседержителя. Казалось, он гневно сдвинул брови и вот-вот метнет молнии. Со стоном повалилась она ничком и затихла…

Послышался шорох: из-за столпа показалась лукавая личина Семена-корчмаря. Он огляделся, прислушался и осторожно приблизился к Ульяне. Наклонился, пытаясь сведать, дышит ли она. Еле слышное дыхание указало, что Ульяна жива.

Семен погладил ее по голове, коснулся щеки: впервой он был рядом с ней, так близко. Чудо как хороша Ульяна! Уродится же этакая баба и достанется не ему: лучшие мужи разум теряют. Никита уж сколь лет живет с нею, а все очей не сводит. Аверьян забыть не может — вон какую власть взял, а с нею кроток да ласков.

— У-у, распутница! Прощения захотела! Замолить чаешь! Ну, лежи-лежи… — зло ступая на полную ногу, Семен вышел из церкви.

Очнувшись, Ульяна огляделась — она все еще в храме. Вспомнила слова Господа, посмотрела на Бога-отца. Полно, уж он ли молвил? Да, взгляд его, показалось, стал еще суровее, и Ульяна прочла в нем приговор себе. Тяжело вздохнув, она поднялась с колен и, понурив голову, поплелась к реке.

Усолка, широко разлившись, гудела от полой воды. На другой, низинной стороне река притопила варницы, подбиралась к амбарам. Мужики, пытаясь спасти соль, сновали туда-сюда. «Будто муравьи», — подумалось Ульяне. Она постояла в нерешительности на берегу, глядя, как споро бежит вода, несет всякий сор: ветки, прошлогодние листья, щепочки.

«На что я здесь? Чего делаю?.. Вода студеная, неласковая, да глубоко, знать, ныне-то… Боязно… А как же Алешенька?.. Зимою да под лед…» И почудилось ей в мутной воде лицо сына: он беззвучно шевелил бескровными губами, будто звал ее. Ульяна прошептала:

— Алешенька, сынок, иду к тебе… — подняла голову к небесам, перекрестилась. — Прости, Господи! — и кинулась в холодную воду.

Семен не враз отыскал Никиту среди суетившихся мужиков: спрашивал то одного, то другого, его отсылали дальше. Наконец корчмарь увидел солевара. Тот шел, сгибаясь под тяжестью огромного меха с солью. Хрипло дыша, побагровев, Никита шагал, насколько мог, споро. «Ну и силища!» — невольно восхитился Семен, поспешив к нему.

— Никита Кузьмич! Никита Кузьмич! Перемолвиться бы…

— Недосуг молвить…

— Никита Кузьмич, я об Ульяне…

— Семен, уйди от греха! Не до тебя ныне!

— Ну как знаешь, — корчмарь хитро усмехнулся и поворотился было уйти, да напоследок бросил: — Я ведь об ней да Аверьяне сказать хотел. Ну, ежели тебе недосуг…

— Постой! Ну, сказывай, коли правда. А ежели навет — берегись!

— Что ты, что ты, Никита Кузьмич! Я ведь токо правду! Святую правду! Вот те крест!

— Ты не останавливайся, возле иди, — велел солевар. — У меня на хребте, чай, не вязанка дров — потяжелее ноша… Ну, сказывай…

Корчмарь, семеня рядом с Никитой, наклоняясь к самому его уху, начал было вполголоса:

— Ведомо мне…

— Погоди-ка, — оборвал его Никита, увидев на другом берегу одиноко стоящую бабу. — Ульяна?

Семен пригляделся.

— Она…

— Чего она стоит там, а? — насторожился солевар.

— Знать, сигануть замыслила?..

— Чего?! — Никита скинул мех с солью на мокрую землю и заполошно побежал к реке. — Ульяна! Погоди! Ульяна-а!

Она не слышала мужа, перекрестилась да шагнула вперед.

— Не-е-т!.. — взревел Никита и с разбегу кинулся следом.

Холодная вода обожгла его. Едва справляясь с течением, Никита поплыл наискось к месту, где только что была голова жены. Он нырнул в мутную глубину… Еще… еще… Наконец нащупал тело, ухватил за шабур, потянул вверх. Его била дрожь, дыхания не хватало. «Ульяна… Ульянушка!..» Никита выволок тело жены на берег, упал рядом. Подскочившие работные попытались привести утопленницу в чувство.

Никита отдышался, растолкал всех и, став на колени возле Ульяны, приподнял ее. Голова жены безвольно откинулась, тяжелые, темные от воды волосы упали до земли.

— Ульяна… Ульянушка!.. Что же ты… что ты…

Никита силился расшевелить ее. По щекам его текли слезы, смешиваясь с речной водой, капали с бороды. Работные молча стояли вокруг. Семен-корчмарь удрученно качал головой. Никита, поискав взглядом, позвал:

— Левонтий!

— Тута я, — выступил вперед приказчик.

— Вы соль-то выносите, не мешкайте. Анбары вот-вот зальет. А я… вот… вишь… Пойду я… — он встал, подхватил тело жены и побрел к мосту.

— Налей-ка мне еще, Семен, да поболее… Не берет ныне зелье меня… Не пробирает! Забыться хочу, да не могу… — Никита горестно уронил голову на руки.

Мужики поглядывали на него с сочувствием, но близко не подходили, ожидали, покуда сам позовет. А Никита не замечал никого, сидел за столом с корчмарем, говорил с ним, да не видел и его. Мнилось ему лицо Ульяны, стояло перед глазами — хоть закрой их, хоть открой. Вот она, рядом… А руку протянешь — пусто. Как же так? Неужто никогда более не увидит он ее лицо — живое? Никогда не обнимет, не приласкает жену? За что она так-то? Его одного оставила, детишек осиротила…

— Семен, не желает ее Иона-то отпевать, — пожаловался Никита. — Молвит, нельзя… С собою, мол, порешила… Ты ведь видал, Семен, скажи, будто нечаянно она скользнула в реку-то.

— Как же я скажу? — испугался корчмарь. — Она ведь… сама… а, Никита Кузьмич?..

— Ведаю, что сама! — кивнул головой солевар. — Ты скажи, чего прошу!

— Не могу, Никита Кузьмич, не могу… — отказался корчмарь. — Что ты!.. Господа обманывать…

Помолчали. Семен сокрушенно вздыхал и все подливал да подливал в чарку солевара.

— Да, Никита Кузьмич, потерял ты жену… Такую бабу потерял! — корчмарь всхлипнул и вытерся рукавом. — А все он, Аверьян треклятый!

— Чего Аверьян? — насторожился Никита. — Чего ты давеча молвил об них? Ну-ка, сказывай!

— Дык… Аверьян ее с пути сбил…

— Ну… далее сказывай…

— Во грех ввел, в соблазн…

— Чего?! — Никита яростно схватил корчмаря за грудки. — Кого во грех ввел?

— Ульяну твою, — освобождаясь от его хватки, пробормотал Семен. — Ты, знать, не ведал? Слюбились они… Ульяна к тиуну в избу бегала…

— Брешешь! Не было того!

— Вот те крест! — Туманны усердно перекрестился.

Никита помолчал, выпил чарку взахлеб, отерся, спросил коротко:

— Когда?

— По зиме еще, до того, как корма наместник поднял, — торопливо начал разъяснять Семен.

— Ты как сведал? Возле, что ль, стоял? — горько усмехнулся Никита.

— Видал, как она от него вышла. Аверьян меня за молчание пожаловать сулил…

— Чего ж ты не смолчал? Теперь не пожалует…

— Дык и не пожаловал! Вовсе замечать перестал!

Солевар пьяно прищурился.

— А не брешешь, Семен? Может, оговорить Аверьяна замыслил? Ведаю, сам ты к Ульяне подбирался, еще когда в девках была.

— Да что ты, Никита Кузьмич! — замахал руками корчмарь. — Я ж пред образами побожился!

Никита сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— И чего, раз у них было, иль еще видал?

— Не видал более, брехать не стану, — заверил корчмарь, да вдруг осекся, призадумался. — Погоди-ка… Ведь еще было! Тенями по Усолью бегали. Они это были! Я теперича токо уразумел! Уж и позабыл об том… Баба на двор к тебе заскочила, а мужик к Аверьянову двору пошел. Они, точно они…

— Когда то было? — насторожился Никита.

— Счас, погоди… Дык когда… На другую ночь после Крещенья и было.

— После Крещения?.. Брешешь! — уличил солевар. — Она у Акулины была, сама сказывала!

— А ты сведай, так ли, нет… — посоветовал Туманин.

— Сведаю! — твердо пообещал Никита.

— Ну, может, про Крещенье и ошибся я, — пошел на попятную корчмарь. — А об другом — правда: сам видал, как она от Аверьяна выходила.

— Так вот об каком грехе толковала! — уразумел Никита.

— Ульяна-то от того греха с собою и порешила… — подтвердил корчмарь.

Солевар вдруг поднялся, шатаясь, направился к двери.

— Эй, Никита Кузьмич, — позвал его Семен. — Куда ты? Еле на ногах стоишь! — но тот его не услышал, и Туманин махнул рукой: — А-а… Ступай!.. Перебейте друг друга. Туда вам всем дорога!..

Аверьян будто оцепенел от горя, как сведал о смерти Ульяны. Пусто в груди стало, ровно сердце вынули, в очах потемнело. Он сидел в сборной избе, обхватив голову, и, невидяще уставясь в стену, беззвучно шевелил губами. Временами он звал Ульяну, и мнилось ему, будто отвечала она.

— Ульянушка, родная… Лада моя… Нехорошо все вышло у нас, неладно случилось… Что мне без тебя делать-то? Как жить, коли жизнь не мила? За тобою в Усолку сигануть, покуда не обмелела? Иль головою в петлю?.. Ох, тошно… тошно…

Никто не заходил к тиуну, не мешал, оставив наедине с его горем. Напиться бы, да сил нету подняться, в корчму пойти…

На дворе послышались конский топот, бодрые голоса. Аверьян медленно перевел взгляд на дверь. Заскрипев, она отворилась, вошли два дюжих молодца, радостно кинулись было к тиуну.

— Аверьян! Воротились мы! Здравствуй…

Он не враз признал братьев Могильниковых, а узнав, не принялся расспрашивать, как того ожидали они. Братья удивленно переглянулись.

— Аверьян! Чего с тобою? Могильниковы мы, поплечники твои… — напомнил старший брат.

— По осени ты нас в Соль Вычегодскую отослал. Воротились мы, сведали об Никите-солеваре, как ты велел, — добавил младший.

— Ну!.. Аверьян! Чутье тебе верно подсказало: неладно с Никитою. Там, слышь-ка, у него семья была — жена молодая да брат-вдовец. Побили их, сказывают, разбойники, и Никите досталось… Только мы, порасспросив тамошних жителей, помыслили: сам Никита их порешил. Соседи сказывали, будто брат с его бабою слюбился. Мол, сами то зрели. Видать, Никита застал их, ну и… Слышь ли, Аверьян?..

Тиун безразлично кивнул и проговорил, глядя в стену:

— Поздно… До Никиты мне более нету дела…

— Как же нету? Смертоубивец он! Не ровен час, Ульяну свою порешит!

— Ульяну?.. Не порешит, — со всхлипом вздохнул Аверьян. — Нету Ульяны…

Братья опять в недоумении переглянулись.

— По домам идите. Бабы, чай, заждались… Нет! Погодите. Сперва в корчму ступайте да принесите мне полугару. Напьюсь, авось полегчает…

Братья послушно удалились, покачивая головой, и, озадаченно переговариваясь, направились к корчме.

— Чего он? Не в себе?

— Ну да, не похож на себя-то. Мы ему такую весть привезли! Нешто не заботит его, что Никита убивец?!

— Видать, не заботит. Поздно, говорит…

— А чего поздно-то? Как могли, торопились. Осерчал, поди, на заминку?

— Нет, Иван, неспроста это… Чего-то случилось в слободе.

— Давай спытаем кого ни-то.

— До корчмы дойдем — там сведаем.

В корчме Могильниковы узнали о смерти Ульяны и, враз все осознав, поторопились к тиуну, прихватив бочонок полугару.

* * *

Андрейка Клестов искал корову: отец настрого велел привести Чернуху домой. Ныне впервые после зимы отправили стадо на выгон, пощипать свежую травку. Тем же временем Сережка учил ребят стрелять из лука. Страсть хотелось и Андрейке поучиться, а тут — корова. Он забрал Чернуху из стада, не дожидаясь, покуда пастух приведет всю животину в Усолье. Но едва погнал корову с выпаса к слободе, она тут же в кусты сиганула — да в лес. Он — за нею, а Чернуха ровно ополоумела: умчалась, обдирая бока, — ищи ее теперь.

Долго бродил Андрейка по лесу, звал Чернуху. Не нашел, лишь охрип: коровы нигде не было. Стало смеркаться, он поворотил к Усолью: боязно в темном лесу!.. Но неизвестно, чего больше страшился Андрейка — леса иль грозившей ему порки. Задаст ему отец! Да ему и самому жаль Чернуху — хорошая корова, молочная. Видать, волки задрали да в чащу уволокли… Где ж ее сыщешь?

На ясном еще небе темными зазубринами проявился край острога. У отворенных ворот пламенел костер. Андрейка подошел к караулу, поздоровался. Воротники, Никита Пядыш да Иван Сосновой, узнав его, ответили:

— И ты здрав будь, малец. Откудова идешь? Ребята ваши давненько пробежали. Сережка-то и не ведал, чего с мамкою его приключилося.

Андрейка, как взрослый, степенно присел на поваленное дерево у костра, спросил:

— А чего с теткою Ульяною сделалось?

— Потонула она, малец. Ныне в Усолку сиганула… Никита ее вытащил, да уж поздно, — Пядыш вздохнул. — И какая баба справная…

— Не в себе она была после Алешкиной гибели, — пояснил Сосновой, — вот и порешила с собою-то.

— Ведомо, не в себе, — согласился Пядыш.

Андрейка посочувствовал дружку: плохо без мамки… Да своя забота тяжелее. Чего ему-то делать? Отец, чай, не помилует! Рассказал он воротникам свою беду. Те повздыхали, вспомнили страшные случаи прошлых лет: было время, скотину прямо с выгона волки уносили да собак безбожно драли.

— А ныне и вовсе волки освирепели, — молвил Иван Сосновой. — Оголодали, чай, за зиму? Да вроде зима-то не лютая была…

— Давеча Андрей Сыч лося обглоданного нашел, сам сказывал… Как они лося-то завалили? — подивился Пядыш.

— И то: лето, почитай, токо-токо началось, когда еще озимь нальется… — невпопад молвил Сосновой.

— А волкам чего? Им не зерно жрать, — тут же отозвался Пядыш. — Не боязно тебе, Андрейка, по лесу-то одному?

— Не, я бедовый! Я, коли надобно, и ночью тама останусь, — заверил малец.

— Ну-ну, — одобрили мужики.

Аверьян пил взахлеб, захмелев не враз, ждал облегчения душе, да не случилось его. Отослав братьев Могильниковых, он принялся метаться по избе, ровно волк в неволе: пьяно шатался, рвал на себе рубаху, бился головой об стену. Боль, сжигающая нутро, выворачивающая душу, не отступала. Забыться тиун не смог, будто непрестанно нашептывал кто: «Нету Ульяны на белом свете… Нету Ульяны…»

Внезапно Аверьян остановился: какая-то мысль вертелась в голове, не давала покою. Чего-то братья Могильниковы молвили… До него вдруг дошло: Никита — убивец! Бабу свою убил, прежнюю, да еще кого-то. Во как повернулось!

— А ежели он сведал про нас с Ульяною? Сведал да и порешил ее?! — подумал вслух Аверьян, но перебил сам себя: — Нет! Потонула Ульяна… Потонула… Неужто сам он ее кинул в Усолку-то?.. Ох! — Аверьян схватился за голову. — Вовсе разум теряю… Не мог Никита того сотворить: любил ведь. Да и где ж ему сведать об нас? Никто не знал! Таились мы с Ульяною, шибко таились!.. Ежели подглядел кто да нашептал ему? Погоди-ка… Семен?! Семен-корчмарь ведал!

Аверьян бросился к столу, налил полную чарку полугару, выпил разом, взъерошил волосы.

— Семен… А ну как сказал он Никите? Пойти в корчму да спытать?

Решил так тиун да тут же осекся: чего пытать-то? Нету Ульяны, не воротишь ее… Сама она, знать, в реку-то прыгнула? Как Алешку схоронила, не в себе была. Уверилась: за ее грех малец погиб, — а во грехе его, Аверьяна, винила. Стало быть, он в ответе пред Господом за душу ее. Он Ульяну склонил ко греху — он и убивец! Тиун простонал сквозь зубы:

— Ульяна-а… Чего ж ты наделала-то!.. Горе горькое…

Он не услышал, как отворилась дверь. Шатаясь, вошел Никита, постоял, глядя на безутешного тиуна, и криво усмехнулся.

— Вот ты где… Почто дома не сидишь с бабою своею? Твоя-то жива-а… Али сокрушаешься?.. Ульяну у меня украл, во грех мою бабу ввел! Теперь каешься? Чего уставился на меня? Ведаю! Все ведаю…

Аверьян выбрался из-за стола, приблизился к солевару. Никита схватил его за грудки, с силой тряхнул.

— Душегуб! Ульяна чрез тебя с собою порешила! Ты!

Тиун, еле устояв на ногах, оправил рубаху, застегнул кафтан.

— Ты меня винишь?! — он пьяно уставился на солевара. — А ну как я розыск учиню? Забыл, с кем молвишь? Учиню розыск да спытаю: не ты ли сам Ульяну со свету сжил? — ткнул он Никиту в грудь.

Тот аж задохнулся от ярости.

— Я?! Вовсе ополоумел?! Чтобы я… Ульяну?! Тебя вот смогу убить! А жену — нет!

— Ой ли? — выставив палец, Аверьян покачал им перед носом солевара. — Сдается мне, ты уж одну жену на тот свет отправил… и брата своего…

Никита оторопело открыл рот.

— Ты как… сведал?.. — из багрового он враз сделался бледным. — Неправда это! Разбойники их порешили! Разбойники… И меня едва не прикончили!..

— Знамо, что разбойники, — кивнул Аверьян. — Только мне-то не бреши! Я ведаю!

Никита устало опустился на лавку, ссутулив плечи, понурил голову.

— Не можешь ты ведать… Давно то было. И далеко отсели… Я о ту пору молодой был, горячий…

— И ныне, знать, не остыл, — буркнул Аверьян.

Не слыша его, Никита продолжал:

— Я ведь только женился о ту пору… Мыслил, заживу с молодою женою…

Неожиданно для себя он все поведал тиуну. Аверьян молча слушал и удивился, когда понял, что сочувствует сопернику.

— Продал я промысел на Вычегде да сюда подался, — завершил Никита свой рассказ.

— Не покаялся? — спросил Аверьян.

— Нет! Коли б еще случилось, сызнова бы убил!

— Баба молодая да брат все-таки, родной…

— После содеянного уж не брат! — отрезал Никита.

Аверьян внимательно поглядел на него и после недолгого молчания предложил:

— Ну, теперь об Ульяне расскажи…

— Чего рассказать-то?!

— Как ее порешил…

— Чего?! — Никита вновь сжал кулаки, тяжело засопел: — Ульяну я пальцем не тронул!

— Не верю! Ты мне только что поведал, как жену убил за любодеяние… Ульяна тоже согрешила — со мною. Ты ж, сам признал, сведал о том! Вот и убил ее…

— Ульяну я любил шибко… Я бы глотку перегрыз всякому, кто обидит ее!

— А как же, узнал об нас да сдержался? — с сомнением поглядел на него тиун. — Неужто и не молвил ей ничего?

— Узнал… — кивнул Никита, — узнал, да поздно: она уж с собою порешила… Я давеча в корчме сидел, там и узнал.

— Семен? — спросил Аверьян, зная ответ.

— Он… — кивнул Никита.

Оба помолчали, вздыхая; каждый понимал горе другого. Тиун заговорил первым:

— Ну и почто явился? Убить меня? Убивай… Я без нее уж и так мертвец. Без Ульяны жить не смогу…

Никита не отозвался.

— Судить станешь? — продолжал Аверьян. — На что? Я уж сам себя осудил. Не твоя об том забота… Я, может, поболе твоего Ульяну любил!.. И вину свою разумею.

— Хороший ты мужик, Аверьян, — вдруг выдохнул Никита. — Вот сведал об вас с Ульяною, а сердца на тебя не держу. Отчего так-то? — он удивленно посмотрел на тиуна.

Тот не ответил, уставился в бревенчатую стену: не понять, слышит — нет.

— И чего мы с тобою собачились? Ведь поплечниками могли бы стать. Ан нет… горе только и помирило. Ты не думай, зла я на тебя не держу. Ульяна за меня неволею пошла. Про то ведал, да не смог удержаться, надеялся, что слюбится. Не вышло… Прав ты: я ее сгубил. Я!

Аверьян несогласно затряс головой.

— Не ты — я виноватый, мне и отвечать пред Господом за душу ее загубленную. Я!.. Я!.. — он исступленно ударил себя кулаком в грудь.

Язычок свечи колыхнулся, по стенам заметались неровные тени. Никита вперился в тиуна долгим взглядом, после молча махнул рукой и вышел вон. Аверьян, не замечая того, что остался один, продолжал твердить:

— Я… я… я…

Потом умолк, напряженно мысля о чем-то, схватил бочонок и выпил оставшийся полугар. С силой отшвырнув пустую посудину, так, что она, ударившись о стену, разбилась вдребезги, Аверьян сжал кулаки, задрал голову кверху и неистово возопил:

— Ульяна-а-а!..

Дикий вопль всполошил все Усолье: залаяли собаки, люди принялись испуганно креститься, воротники настороженно переглянулись. Андрейка вскочил, вглядываясь в полумрак.

— Чего это — человек ли, зверь?

— Человек, похоже…

— Может, помочь кому надобно?

Они прислушались. Вопль не повторился, и собаки, побрехав, затихли.

— Пойду я, — несмело поворотился Андрейка.

— Ты, малец, сторожко ступай. Неспокойно, вишь, ныне в Усолье-то, — напутствовали его мужики.

— Ага, — согласно откликнулся тот.

Пока караульщики были в виду, Андрейка шагал неспешно. Но едва свернул за угол, как припустил по темной улице, оскальзываясь босыми ногами в навозных лепешках. Запнулся, чуть не упал и остановился, тяжело дыша. Прислушался: тихо… Андрейка огляделся, пытаясь уразуметь, где он. Невдалеке дымились варницы — в небо уходили белые столбы. Малец устало прислонился к забору да повалился вместе с доской. Дырявый тын — похоже, избушка вдовы Степанихи; чуть подалее — изба сборная; завернешь за нее, а там рукою подать — его дом родной.

Андрейка собрался было бежать дальше, да вдруг услышал плеск воды и рык нечеловечий. Страх обуял его с новой силою, он присел, испуганно крестясь, и затих.

Никита, выйдя от Аверьяна, постоял на крыльце. Услышав вопль тиуна, солевар оглянулся на дверь, поразмыслил: не вернуться ли? — но мотнул головой и, тяжело ступая, сошел с крыльца, присел на нижнюю ступеньку. Куда идти? Домой? На что? Ульяна там неживая, не нужна ему такая-то. Детишек к себе Акулина увела. Плачут, поди, детишки-то?.. Да не утешитель им ныне отец, самого бы кто утешил…

Чего делать-то? Похоронить жену надобно. Да Иона отпевать не желает — не даст у церкви положить. Где ж ее хоронить-то? Неужто у дороги, как безродную нищенку? Надобно попа уговорить, посулить ему чего ни-то. Ох, грехи… Никита вздохнул, кряхтя, поднялся.

В голове шумело, ноги не держали. Рядом он заметил бочку с водой и, шатаясь, приблизился к ней. Шумно набрав в грудь воздуха, Никита ухнул по плечи в воду, постоял, покуда в ушах не зазвенело, и с громким рычаньем выпрямился. Он помотал головой, разбрызгивая капли, и побрел к избе попа Ионы, намереваясь снова просить о смягчении посмертной участи Ульяны.

Андрейка подождал, притаившись, покуда не стихли Никитовы шаги. После привстал, поглядел тому вслед и, не разбирая дороги, припустил к своему дому. Он уже не боялся отца. Пусть выпорет! Только бы скорее добежать да спрятаться ото всех напастей. Вопят, рычат, страху нагоняют… Никакая сила более не выгонит его ночью на улицу!

Наутро Аверьяна нашли повешенным в сборной избе. Усольцы переполошились и отправили гонца к наместнику, не ведая, как от гнева его уберечься: за погибель тиуна полагалась вира — плата, да немалая. Ежели сыщут убийцу — ему платить, а нет — со всей слободы возьмут, а сколько — это как наместник порешит. Чего делать-то? Как беду отвести? Кто руку на Аверьяна поднял? Нешто сам он? За Ульяною подался… Любил ведь, то всем ведомо. А ну как Никита его? Мог ведь в бессильной злобе соперника порешить. Да разве к нему подступишься? Так думали слобожане, да вслух мыслей своих не высказывали. Все со страхом ждали наместника: что он решит?..

Князь сам приехать не пожелал, прислал доводчика со слугами — розыск учинить. Те порасспросили усольцев, пригрозили судом, получили немалое отступное да отправились восвояси. Доложили наместнику: мол, сам Аверьян с собою порешил, а отчего — неведомо. Может, испугался его, княжьего, гнева за недобор иль еще чего? Наместник поначалу взъярился было, но, помыслив, взял у доводчика усольское отступное и повелел привезти еще столько же. И, когда получил все сполна, посетовал на потерю доброго слуги, посадил в Усолье нового тиуна да позабыл о прежнем, как и не было его.

* * *

Положили Ульяну с Аверьяном рядышком в одной могиле, за околицей, у дороги. Никита хотел было воспротивиться: нельзя, мол, их вместе-то, — да попустился. Акулина, вытирая слезы ладонью, обнимала плачущую Верочку и насупленного Сережку. Покивала, всхлипывая:

— Оно и ладно… Пускай хоть теперь рядом будут…

Никита мрачно наблюдал, как забрасывают могилу, тяжело вздохнул. Он не смог настоять на своем. Уперся поп Иона, никакие посулы не помогли: нельзя да нельзя самоубийц во святую землю класть. Лежат вот теперь на позор: у дороги, без покаяния помершие да без обряду схороненные. Каково-то им?

Никита вдруг позавидовал Аверьяну: сумел с собою порешить, чтобы с Ульяною не расстаться. Видать, шибче любил, чем он, муж венчанный? Ну, ладно, пусть вместе лежат, упокоятся, коли смогут… А ему, Никите, жить надо, не приспело покуда его время.

Работные, выровняв холмик, обложили его дерном. Остановились в нерешительности.

— Никита Кузьмич, крест-то ставить?

— Ставьте, чего пытаете? — мрачно отозвался Никита. — Заготовлен ведь.

— Так вроде как сами они… Иона сказывал…

— Ставьте крест! Того Иона запретить не может! Я велю! — взъярился солевар.

Работные, боясь перечить, поспешно начали устанавливать крест. Никита, глянув на могилу в последний раз, подозвал детей и пошагал в Усолье.

Сережка сердился: почто его матушку, ровно собаку, за околицей схоронили? В отместку он залепил конским катыком в спину попу Ионе. Никита за этакое оттрепал сына за вихры, да после, горько повздыхав, принялся разъяснять:

— Самоубивец, Сергей, бежит от страданий, посланных ему Господом, — а это грех немалый. Удавленник да утопленник не сыщут спасения в другой жизни, потому во святой земле никак нельзя таких хоронить. Так поп Иона молвил.

Сережка остался, однако, при своем мнении. Украдкой, в сумерках, он ходил на могилу матери и поливал холмик святой водой, шепча при том молитвы — все, какие ведал.

Мишка, сопровождавший дружка, опасливо шептал:

— Сережка, грех ведь то! Ану как сведают? От церкви отлучат!..

— Не отлучат, — уверенно заявлял тот, — коли ты, Мишка, не проболтаешься. А и сведают — выпорют, да и только.

— Выпорют… Больно, чай… — плаксиво канючил Мишка.

— То ж матушка моя… С твоей бы этак-то…

Мишка представил, что его большой грудастой мамки Варвары вдруг не стало. В носу защипало… Пронеси, Господи! Он начал скоро креститься.

— То-то же, — поглядел на него Сережка. — Эх ты, Мишаня… Тошно мне без матушки…

Мишка хохотнул:

— Чай, не дитятко малое!..

И тут же получил оплеуху:

— Дурень!

Потирая ушибленное место, Мишка протянул с обидой:

— За что ты меня-то бьешь? Я не виноват, что мамка твоя померла… И что тута ее положили. Поливай могилу святой водою, сколь хошь, а покою им все одно не будет.

Сережка, прикусив губу, кивнул:

— Батюшка тоже про непокой сказывал. Неужто и вправду плохо матушке на том свете? Чего-то придумать надобно.

— Чего ж ты придумаешь? — сочувственно вздохнул Мишка. — Чай, не Господь Бог…

Поразмыслив, через несколько дней Сережка собрался, взял котомку, положил в нее краюху хлеба, вооружился луком со стрелами да исчез из Усолья. Вечером, уже в сумерках, Никита хватился сына, дружков его поспрашивал, да никто не ведал, куда Сережка сгинул. Солевар страшился: не случилось ли с ним что недоброе? Одного сына потерял, жену, теперь старший сын пропал… За что ему такое? Чем он Бога прогневил? Знать, за давнюю Ольгину да Иванову кровь ныне терпит? Никита, как затравленный зверь, метался по своему двору, заходил в избу и тут же выскакивал на крыльцо, с его высоты оглядывал окрестности. Окна Софийской церкви слабо светились в темноте. Никита, вдруг решившись, пошел исповедаться попу Ионе: во грехах покаяться, любое наказание принять, только б сына вернуть.

Сережка тем временем бесстрашно шагал по лесу. Он шел на поиски колдуна. Где искать его, Сережка знать не знал, но верил: тропинка сама под ноги ляжет. Сказывал ведь старик прошлым летом, что свидеться им доведется. Теперь была у Сережки нужда к колдуну: надо покой дать матушке на том свете, да и Аверьяну заодно, коль уж так любил он ее, что жить без нее не пожелал.

Продираясь сквозь густые заросли да бурелом, Сережка начал уже сомневаться, туда ли он идет. Не похоже, чтобы здесь человек проходил когда-либо. Может, поворотить да в другую сторону направиться? А куда? Подсказал бы кто… Кругом беспросветная чаща. Уж и солнце садится, а не видать ни колдуна, ни единого следа его. Сережка упрямо продирался вперед, намечая: «Вот до того дерева дойду, а после поворочу». Так и шел от одной елки до другой.

Внезапно потянуло холодом, из зарослей Сережка выскочил на малую полянку. Навстречу ему с рычанием бросился серый ком. Малец остановился, в страхе зажмурился, прощаясь с жизнью. Но послышался легкий свист, и рычащий зверь отошел. Открыв глаза, Сережка увидел старика с длинной белой бородой, в том же наряде, что и год назад. У ног его сидел молодой волк, сверкал глазами на пришельца.

— Здравствуй, Сергий, — старик приблизился. — Не ждал я тебя, уж больно скоро ты ко мне пожаловал. По делу иль так, невзначай?

— По делу, — кивнул малец.

— Ну, ступай за мною, — пригласил старик. — Приветить гостя надобно.

Сережка огляделся: куда его колдун зовет? С трех сторон лес, с четвертой — пологий берег да речка. Где ж хозяин привечать его собрался? Старик хитро усмехнулся, повел рукою, и будто поредел лес: меж деревьями открылся проход к небольшой крепкой избушке, наполовину ушедшей в землю.

— Мои хоромы, — кивнул старик. — Пошли, Сергий.

Войдя, в прохладном сумраке Сережка разглядел ошкуренные пни, низкий стол, лежанку, устланную сеном. Посреди избы находился очаг, сложенный из речных камней, с остывшей золой. На полке у малого оконца стояли разновеликие горшки. И везде связки сушеных трав: висели на стенах, на потолке, лежали на столе.

— Ну, хороша ль изба моя? — спросил старик.

Сережка пожал плечами, ему жилище колдуна не понравилось, но, чтобы старику было приятно, он сказал:

— Травы у тебя поболее, чем у тетки Акулины.

— Акулина — повитуха, а я, чай, повыше буду — ведун! — значительно поднял заскорузлый палец старик. — Она многого не знает, ни к чему ей. Садись, потчевать тебя стану. Огонь добуду, траву сварю… Станешь вареную траву пить?

Сережка вздохнул:

— Недосуг мне угощаться: нужда у меня. Верно ты когда-то молвил…

Старик внимательно поглядел на гостя, помолчал, пока разводил в очаге огонь и подвешивал над ним котелок, потом уселся против мальчика и велел:

— Сказывай.

Сережка коротко поведал ему свое горе, заключив:

— Мыслю я: коли поп ничего сделать не может, на тебя лишь надежда осталась. Упокой ты их, дядька, в мире — матушку мою да Аверьяна.

Старик с сомнением покачал головой.

— Непросто это. Души утопших водяной забирает, русалками они в его владениях живут. А удавленники и вовсе неприкаянные по земле тенями бродят… Таково наказанье им от Бога.

— Неужто и сладить ничего нельзя?!

— Сладить-то можно… — отозвался старик, — только… Супротив Бога идти — большая смелость надобна. Не забоишься?

— Ты ж пошел!

— Ну, я, Сергий, вовсе язычник. Свои боги-то у меня. А ты крещен по-православному.

— Сказывай, чего делать надо? — решительно поднялся Сережка. — Может, крест нательный снять? — он с готовностью полез под рубаху.

— Нет, того не надобно, — остановил его старик. — Я ж тебя не зову от Бога твоего отречься. Сказываю, волю мы его нарушаем. Ему, знать, не понравится. А то и прогневается… Не боишься того?

— Не боюсь! — твердо заявил Сережка.

— Ну-ну…

Старик пошарил под лежанкой, достал ворох соломы, растеребил ее на столе и сноровисто связал двух кукол. Сережка недоверчиво следил за его действиями. У Верочки, меньшой его сестры, были такие куклы-то.

— Ты, дядька, знать, позабавиться замыслил? — нетерпеливо спросил он.

— Тс-с, молчи, Сергий, — оборвал старик. — Молчи да внемли…

Ведун зачерпнул ковшом из котелка травяного кипятка, велел:

— Отпей-ка сего зелья.

Обжигаясь, Сережка выпил отвар. Внезапно тьма поползла из углов, сквозь нее малец видел слабый, будто удаляющийся огонь очага. В голове помутилось, пол зашатался, стены раздвинулись… Старик будто вырос и вещал уже откуда-то сверху:

— Теперь смотри на кукол и мысли об матери да Аверьяне.

Сережка послушно уставился на кукол. Они будто ожили, на ноги поднялись, ходят по столу-то. И мнится ему: у одной куклы — лицо матушки, ласковое, доброе; а другая будто тиуном кажется, хитро глаз щурит. Боязно Сережке стало, холод по спине побежал. Попятился было, да ноги не идут. Руку поднял крест сотворить, да не слушается рука. Колдун бормотал что-то, все быстрее да быстрее, вот он почти закричал, окропил кукол водою и поджег.

— Зри, Сергий: первый черный дым пройдет, а как покажется легкий дымок, души их отлетят да упокоятся.

Сережка смотрел во все глаза, но тяжелели веки, туманилось в голове. Показалось ему, будто белый дымок вверх поднялся, он кивнул и без сил провалился в крепкий сон.

Когда Сережка очнулся, солнце уже высоко поднялось. Старик стоял спиной к нему и что-то толок в ступе. Услышав шорох, колдун оглянулся.

— Ну, Сергий, как спалось тебе?

Тот помотал головой, пытаясь отогнать остатки дремы.

— Получилось у нас?

— Получилось…

— Они теперь в раю?

Старик пожал плечами.

— Эк, какие вы все — рай вам подавай! В покойном месте они. В покойном! Не шатаются по земле без призору… Ступай домой, Сергий. Отец, чай, извелся, тебя ожидаючи.

Сережка вышел на воздух, поглядел по сторонам: кругом лес непроходимый.

— И куда ж мне идти? — спросил он старика.

Тот встал рядом, махнул рукой.

— От солнца ступай, к Усолью и выйдешь.

Сережка надел котомку, подхватил лук и двинулся в путь. На прощанье услышал за спиной:

— Ты никому не сказывай, чего тут было. В волхвованьи обвинят, грех это…

— Не скажу, — пообещал Сережка, оглянулся и не увидел уж ни старика, ни избушки его.

Чудно: как и не было ничего, ровно привиделось. Помимо воли по спине побежали мурашки. Приказав себе не думать о колдуне, он решительно двинулся домой.

Пока пробирался по лесу, засомневался: доброе ли дело сотворил — с колдуном спознался, волхвовал! Супротив Божьей воли пошел. А ну как прогневается Господь да покарает? Так ведь не со зла же он, а чтобы материной душе помочь… Неужто Господь не поймет его?

Едва добрался Сережка до Усолья, как сразу отправился на исповедь. Иона схватился за голову, когда вслед за отцом, только что покаявшимся в давнем смертоубийстве, в церковь сын заявился да о своем грехе рассказал. Иона строго выговорил ему, наложил епитимью, и Сережка с легким сердцем поспешил домой.

— Зрите, зрите! Звезда летит! — Мишаня проводил ее взглядом, вздохнул: — Далеко упала…

— А чего, надобно, чтоб те в руки? Она, чай, жгется? — Андрейка Клестов обиделся, что не он первый звезду увидел, и стал, не мигая, глядеть на небо, боясь пропустить другую.

Пришла пора покоса. Все Усолье выбралось на луга заготовить сено для своей животины. В эту пору даже соль не варили, давая отдохнуть и варницам. Взрослые, притомившись за день, уснули, а ребятишки, собравшись в кружок среди скошенной травы, все толковали о том да о сем. Стрекотали сверчки, где-то далеко ухал филин.

Сережка, слушая дружков, покачал головой.

— Не, то не звезда, то ангел за душою усопшего полетел.

— Это за чьею же душою? — откликнулся Елисейка Александров. — За Аверьяновой? Иль за маманею твоею? Более-то в Усолье покуда никто не помирал.

— Не ведаю… Мало ли добрых людей на свете помирает… и не в Усолье, а далее где… — вздохнул Сережка.

— Не, они с собою порешили, маманя твоя да тиун, таких ангелы на небо не берут, — возразил Мишка.

— Много ты ведаешь, Мишаня! Упокоились их души-то, упокоились, — уверенно заявил Сережка.

— Упокоились? — озадаченно поглядел на него дружок и догадался: — А-а! Так ты за тем к колдуну ходил?!

Сережка, не отвечая, откинулся на спину Высоко в небе, в глубокой черноте, рассыпалось несчетное множество светящихся точек. Они мигали, будто манили, притягивали к себе, и чем дольше смотришь, тем больше их становится.

— Поглядите-ка, сколь звезд-то ныне! — восхитился Сережка. — Как же ангелы успевают все зажечь?

— Их, знать, много, ангелов-то? — Мишка задумчиво поковырял в носу и тоже улегся рядом.

Андрейка Клестов вдруг поворотился к ним.

— Сережка! А ведь за Аверьяновой душой мог ангел прилететь: не сам он себя порешил. Убили его…

— Не болтай зазря, — отмахнулся Елисейка.

— Убили! Я ведаю, кто его убил! — воскликнул Андрейка. — Вот те крест!

— Ну? — Сережка приподнялся на локте, насторожился.

— Отец твой!

— Чего?! — Сережка вскочил, по-никитински сдвинул брови и сжал кулаки. Даже в темноте было видно, как побледнело его лицо. — Ты ври да меру разумей! Мой батюшка не убивец! Чирей те на язык!

— Ей-богу! — побожился Андрейка. — Видал я его тою ночью… ну, когда тиуна-то убили… У сборной избы отец твой стоял, от тиуна вышел…

— Ну и чего? Вышел — стало быть, нужду к нему имел, по делу заходил.

— Во-во! После того дела-то и мылся! В бочке мылся, ругался, рычал даже.

— Ну и мылся, тебе-то чего?

— Нешто у него своей бочки-то нету? У вас в дому, чай, мыльня. На что он помыться к избе сборной поперся? А наутро Аверьяна-то и нашли.

— Ты, Андрейка, чего желаешь? Чтоб я тя за вихры оттаскал? Иль еще чего? — грозно двинулся на него Сережка. — Сам он, тиун, с собою порешил — это всем ведомо. Один ты вперекор мыслишь. Не наговаривай напраслину! Иль побить тя все-таки, в разум ввести?

— Не-не… — испугался дружок, попятился, — так я, почудилось…

— Ну, гляди! Никому более на моего батюшку не наговаривай! Не то не поздоровится! А ежели по Усолью слух пойдет, так я буду знать, что ты болтаешь. Берегись о ту пору!

Андрейка быстро-быстро закивал головой. Дружки молчали. Да и чего скажешь? Несладко Сережке: брата да мать схоронил, а теперь еще отец убивцем окажется. Пускай уж как сложилось, так и дальше пойдет. Нечего минувшее ворошить.

Более об Аверьяне в Усолье не поминали. Жена его, забрав сына, уехала в Чердынь, в избе их поселился другой тиун. И далее новые заботы легли на плечи усольцев: жизнь потекла своим чередом.

С осени Сережка начал работать на промысле. Он возвращался домой вспотевший, усталый, но довольный: отец учил сына всему, что сам ведал. Сережка схватывал все на лету и скоро давал уже дельные советы, удивляя Никиту и работных своею смекалкою. Весь он просолился, волосы его побелели, руки огрубели. Глаза по-первости слезились от дыма да едкого пара, а после попривыкли. И не мыслил уж себя Сергей без промысла, работа захватила его без остатка. Забавы канули в прошлое, детство кончилось, — усольские ребятишки быстро взрослели.

Глава VII

— Аннушка, князь Михайло приехал, к себе зовет. Князь Ковер, весь седой, но еще бодрый, едва отпустив слугу, принесшего ему радостную весть, тотчас в нетерпении побежал в терем к жене. Анна Федоровна, раздобревшая, статная, в просторном домашнем платье, выговаривала что-то дворовым девушкам, которые, понурясь, стояли вкруг нее. Поворотившись к мужу, она уточнила:

— Князь Лыков? — и осуждающе проворчала: — В деревне ему не сидится. Ныне чем далее от Москвы, тем спокойнее. Да жену, поди, привез и Наталью?

— Все и воротились, — подтвердил Ковер. — Ныне же к нему поеду, давно не видались. Где Васятка?

— А где он? На конюшне небось. Как подарил ты ему жеребенка, его оттоле не выманишь!.. Ступай, поищи, — отправила княгиня одну из девушек.

Та с облегчением выскочила в сени, подруги проводили ее завистливыми взглядами.

— Ты, Иван Андреич, долго-то не засиживайся у Лыковых, — напутствовала Анна Федоровна мужа. — Не ровен час, на пути государя станешь.

— Не тревожься, Аннушка, — ласково погладил Ковер ее плечо. — Со слугами поеду, чай, я не холоп какой — князь!

— То-то, что князь… Афанасий Бутурлин тоже не из холопов, а языка лишился. А иные-то и вовсе без голов остались: шибко скор суд у государя.

— Нету его ныне на Москве: в Коломне государь, с войском. Не тревожься, Аннушка, — повторил Ковер.

— Ну, коли так, ступай с Богом, Иван Андреич. Васятку-то переодеть надобно, чай, перемазался на конюшне. Иди, приготовь ему чистое, — приказала княгиня другой девушке. — А и все ступайте, — отпустила она остальных.

Ковер с Лыковым угостились на славу, о том, о сем потолковали, новости разные обсудили да о государе покуда не молвили. Заскучавшему Васятке разрешили на двор пойти.

— Чего-то дочь твою, Наталью, не видать, Михайло Василич. Не хворает? — осведомился Ковер.

— Не хворает, Бог милует, — отчего-то тяжко вздохнул Лыков. — Увидишь еще, налюбуешься.

Отпустили слуг. Оставшись наедине с шурином, князь Михаил, сбавив голос, спросил:

— Слыхал я вести недобрые о государе нашем. Правда ли это, Иван Андреич?

Ковер кивнул удрученно.

— Воистину недобрые вести о недобрых делах: с толпою знатных отроков носится государь верхами на конях по улицам да площадям московским, людей топчет, бьет да грабит. Давеча холопа моего Кирьяна насмерть задавили…

— Государь? — ужаснулся Лыков.

— Государь… — подтвердил Ковер.

— Знать, бес в него вселился? Прежде-то, слыхал я, он животину мучил.

— Ныне на людей перекинулся.

— Неужто и молвить супротив никто не может? — возмутился Лыков. — Митрополит, бояре ближние…

— Бояре? Чай, боятся они? — предположил Ковер. — Многих сослал государь, Ивана Кубенского в темницу посадил. Давеча, правда, отпустил — помиловал, да шибко напуган князь. Афанасию Бутурлину, за речи его дерзкие, язык отрезали. Даже на любимца своего Федора Воронцова государь опалу наложил. Митрополит за него заступился — так помиловал опального Иван Васильевич. Да, знать, ненадолго: слова супротивного не терпит.

— Да полно! Правда ли это? — страшась поверить, качал головой Лыков. — Вовсе мал государь, когда и злобы-то набрался?

— Уж не мал — пять-на-десять ныне. Да не своим умом живет. Дядья его Глинские — Юрий да Михайло Васильевичи — подстрекают, восхваляя все бесчестные дела его, — сообщил, что знал, Ковер. — Да, слыхал я, и наветами не брезгуют. Михайло-то конюшим стал, мнится ему могущество Телепнева-Оболенского, коего тот при покойной Елене Васильевне достиг.

— Да-а… Не думал я, что на Москве этакие дела творятся.

— И на что ты из вотчины уехал? Сидел бы там и ведать не ведал бы!..

Ответить Лыков не успел. Со двора донеслись шум, невнятные крики.

— Что за переполох? — встревожились князья, поспешая на крыльцо.

Внизу, во дворе, столпились холопы, сенные девушки, слуги Ковра да Лыкова. Все они, галдя, размахивая руками, указывали на крышу конюшни. Там на самом коньке сидел котенок, а к нему бесстрашно подбиралась, подоткнув подол сарафана, девочка-подросток.

— Опять она за свое! — всплеснул руками Лыков.

Ковер недоуменно глянул на него и перевел взгляд на девочку. Та уже добралась до котенка, подхватила мяукающий комочек и по охлупню легко побежала назад. Толпа одобрительно вскричала.

— Эк, прыткая! — восхитился и Ковер.

— Прыткая, — недовольно проворчал Лыков, — шибко… Ты спрашивал, отчего я из вотчины уехал. Она там с деревенскими ребятишками все окрестности облазила. Целыми днями дома не казалась! Мы с Настасьей извелись уже. Лицо солнце опалило, кожа загрубела, на руках цыпки… А ноги!.. Не могу, сказывает, в обутках-то бегать. Босиком и шлепала, едва снег сошел!..

— Так это Наталья?! — изумленно выставил бороду Ковер. — Дочь твоя?! Выросла…

— Во — вишь, и ты, дядя родной, не признал! Наталья и есть. Уж невеста почти, а все неуемная! Мыслил, сюда возвернемся — мать ее в тереме запрет, обучит всему, чего знать княжне надобно… Да где!..

— Батюшка! Дядька Иван! — радостно подскочила Наталья. — Вот, поглядите! — и протянула им спасенного котенка. — Ма-ахонький…

— Ты почто босая, — принялся было выговаривать ей Лыков, — да не в тереме?

— Ох, батюшка! — недовольно свела брови и топнула ножкой княжна. — Скушно в тереме! Духота да маета! Только и делаю, что зеваю.

— А мать где?

— Почивает, притомилась.

— Ступай к ней, — приказал Лыков.

— Ну вот еще! — своенравно вскинув голову, княжна побежала в сад.

— Наталья! Вернись! — прокричал ей вослед отец и вздохнул, обращаясь к родичу: — Вишь? Не слушается! Вольна шибко… И в кого такая уродилась?

— Красивая… — проговорил князь Иван.

— Ну да, чернявая, — гордо согласился Лыков. — Красивая, да строптивая! Да ты слышишь ли?

— А?.. Чего? — князь Ковер очнулся от дум: кого-то напомнила ему Наталья лицом своим, а кого — не мог понять.

Лыков прервал его размышления:

— В кого такая уродилась, не уразумею. У меня да у Настасьи волос, вишь, рус, а у дочери, поди ж ты, черен, ровно подменили ее. Настасья меня винит: мол, в Крым ездил, насмотрелся на татар-то, после дочь и родилась чернявая. Как мыслишь, Иван Андреич, могло так-то стать?

— Чудно! — не поверил Ковер.

— То-то, что чудно…

Князья воротились назад в горницу.

— Ныне, слышно, будто хан Крымский сызнова готовится на Русь идти? — спросил Лыков.

— Слух был, — Ковер опустился на лавку. — Государь в Коломну к войску отъехал, готовиться к встрече крымцев. Да, сказывают, и там забавляется: то пашню пашет да гречиху сеет, то на ходулях ходит да в саван рядится.

— Видать, не ждут хана-то, коли слабину дали? — предположил князь Михаил. — А ну как нагрянет?

— Может, и нагрянет, — согласился Ковер. — Никому не ведомо, чего дальше станется. Уж не знаешь, от татар иль от государя своего погибели ждать.

* * *

Великий князь Московский лежал в своем шатре. Кто-то откинул полог: луч солнца скользнул по лицу государя, он поморщился. Тряпицу спешно опустили. Иван, пробудившись, сел. Потянулся так, что хрустнули все косточки, и недовольно помотал головой.

Еще один день. И так уж три месяца он в войске: то в стане, то в Коломне. Надоело! Крымского хана ждет, а тот и не торопится. Сын его Иминь минувшею зимою пограбил в Одоевском да Белевском уездах, и более крымцы не нападали. Знать, сведал хан о войске, что ждет его, опасается? Скукота! На Москву, что ль, вернуться? Иль еще куда направиться? Может, на богомолье?

Вошел Федор Воронцов, поклонился, подал государю умыться.

— Скушно, Федор, — посетовал Иван. — Одни и те же лики, что на Москве во дворце. Также спорят о старейшинстве, наговаривают друг на друга, козни строят… Злобят меня супротив то одних, то других. У-у, наветчики!.. Зимою и тебя оговорили, помнишь ли? Кабы не Макарий… Что делать? Кому верить?

— Ты, государь, себе верь, — отважился дать совет Воронцов. — Ты-то, чай, лучше других ведаешь, кто люб тебе.

— Я-то ведаю, да они, вишь, шибко ладно сказывают. А как правду от кривды отличить? Я верить никому не могу, боюсь… Помню, как бояре в малолетстве моем об себе пеклись да грызлись, меня не стесняясь. Я уж лучше всех сподряд наказывать стану.

— Как же всех-то? — усомнился Федор. — Так и невиновные попадутся…

— Уж лучше пусть один невиновный за чужой грех поплатится, чем виновный кары избежит, да после крамолу устроит, — изрек Иван. — Врага надобно жалеть, когда он у ног твоих поверженный лежит!

Воронцов удивленно поглядел на государя: ликом юн, а послушаешь — будто он жизнь прожил. Натерпелся с малолетства, озлобился. «Спаси и сохрани, Господи, от гнева государева!» — мысленно перекрестился боярин.

— Ну, чем ныне забавляться станем? — обратился к нему Иван.

Немалым отрядом выехали на звериную ловлю. Да не успели еще никого загнать, как впереди увидели войско. Кто-то, не разобравшись, закричал:

— Крымцы!

В смятении охотники едва не рассеялись, да вовремя разглядели, что в войске том чуть полсотни человек наберется и что лица не татарские. Подъехали ближе — оказалось: к государю прибыли пищальники новгородские. Вперед выступил детина с окладистой бородой, поклонился великому князю и начал было челом бить на наместника новгородского: мол, тот неправды чинит, обирает да обижает жителей.

Иван, не слушая, нетерпеливо ерзал в седле. Конь под ним беспокоился, переступал ногами, прядал ушами.

— Убирайтесь прочь! — вдруг разгневавшись, крикнул Иван новгородцам и приказал своим дворянам расчистить путь.

Новгородцы растерялись, но едва слуги государевы попытались разогнать их, начали кидаться комьями грязи, а после изготовили пищали да пригрозили:

— Стрелять станем!

— Вы на государя?! — рассвирепели дворяне и, выхватив сабли, потеснили смутьянов конями.

Раздались выстрелы, произошла настоящая битва. Иван, изрядно напугавшись, с малой свитой хотел было проехать к стану, но его не пропустили. Яростно поворотившись, он ускакал кружным путем, на ходу выкрикивая ругательства и беспощадно нахлестывая коня.

Едва добрался разгневанный государь до стана, как послал отряд схватить бунтовщиков. После позвал к себе дьяка Захарова и велел учинить сыск, кто подговорил новгородцев к смуте, распорядился найти виновных да жестоко их наказать. Немного придя в себя, государь хватился Федора Воронцова. Ему доложили, что князь остался в лесу, надеясь уладить все миром.

— Как же — миром! — возмутился Иван. — Они ж стрелять стали! На государя руку подняли! Дерзкие! Едва не пристрелили меня! Федор-то, поди, и не живой уж… Как появится — пусть враз ко мне идет!

Воронцов с дворянами приехали под вечер, привезли с собою убитых. Запыленный, пропотевший, вошел он в государев шатер. Иван, едва увидев верного слугу, бросился к нему.

— Живой! Уж не чаял зреть тебя! Ничего! Выведаем, кто подучил, — накажем!

— Да они уж и так наказаны, государь, — устало отозвался Воронцов. — Десять человек с обеих сторон зазря погибших да немало раненых — это ли не наказанье? Удалось утихомирить их… Вот уж горячие головы! Они ведь челобитье тебе, государь, подать хотели. Почто разгонять стал? Выслушал бы…

— Челобитье? Нет! Вооружились пищалями да на государя пошли! Неужто веришь в челобитье-то? Его мирно подают, просят. А они — требуют! Не пойму я тебя, Федор, или ты тоже супротив меня мыслишь? — прищурившись, Иван испытующе поглядел на князя.

Бояре, бывшие в шатре, возмущенно загомонили. Воронцов возвысил голос:

— Не супротив тебя, Иван Васильевич! Я разобраться хочу!..

— То не твое дело! Сыск уж идет, — оборвал его государь. — Ступай!.. Все ступайте!

Дядья Глинские, Юрий с Михаилом, остановившись поодаль от шатра, шептались в темноте.

— Слыхал? Не помилует он того, кто виновным окажется!

— Ну так что ж? Его еще найти надобно, виновного-то. Я думаю, вовсе не было подстрекателя.

— Не надо тебе размышлять об том, Юрий! Кого Захаров назовет — тот и виновный!

— Как же он назовет? Кого? Неужто ты ведаешь?

— А хотя бы Федора Воронцова да брата его Василия.

— О-о…

— Да еще… князя Кубенского…

— Они друг друга не жалуют, Воронцов-то с Кубенским! Как же в сговоре их обвинишь? Не поверят тому!

— Поверят! Ныне всему поверят: Иван напуган, любого ему подай — кого хошь накажет.

— Ты, знать, разом замыслил ото всех недругов избавиться?

— Мы и греха-то на себя не возьмем — никого нимало не тронем да наговаривать не станем. Государь сам их порешит. Мы лишь слегка поможем — подскажем дьяку-то.

— И как же мы Захарова подговорим?

— Это уж моя печаль. Он жене моей родня, я его наставлю.

Спустя несколько дней, выйдя после обедни из Коломенского собора, великий князь заметил подъехавшего дьяка Захарова. Тот склонился в глубоком поклоне. Иван нетерпеливо подозвал его:

— Разыскал ли ты виновных?

Косясь на сопровождавших государя бояр с дворянами, Захаров вполголоса начал что-то говорить ему. Все стояли, тщетно прислушиваясь, страшась происходящего: чего там дьяк наскажет, кто ведает? Лишь Глинские равнодушно глядели по сторонам. Вдруг государь переменился в лице, отшатнувшись, гневно воскликнул:

— Змеи! Подлые змеи! Притаились на груди моей! Исподтишка жалите! Вяжите их, — он неопределенно махнул рукой.

Бояре испуганно переглядывались, от ужаса у многих сжалось сердце: кого назвал дьяк?

— Воронцовых вяжите да Кубенского! — пояснил государь.

Федор встрепенулся:

— Государь! Неправда это! Навет!

— Не желаю слушать! — яростно печатая шаг, Иван прошел мимо, на ходу бросил: — Обезглавить!

— Государь! — вскричал Воронцов, но ему заткнули глотку.

Не дождавшись хана и воротившись из Коломны в Москву, великий князь надолго в столице не задержался. Оставив дела управления государством в руках боярской Думы во главе с его дядьями Глинскими, Иван по-прежнему проводил жизнь в разъездах: то осматривал войско, то молился в монастырях, то охотился.

С братом Юрием да с ближними князьями государь угощался на пирах, из Владимира направляясь в Можайск, оттуда — в Волок, из Твери ехал в Новгород да Псков, из Пскова — сызнова в Новгород. И везде его сопровождали тысячи воинов. Посадские терпели великие убытки, платя немалые деньги за поклон государю. Так шли не месяцы — годы… Никто не ведал, что станет завтра.

Глинские властвовали в государстве, в недолгий срок их семья стала сильнейшей среди княжеских родов. Но им того было мало: стремясь заручиться властью да влиянием на Ивана в будущем, они избавлялись от своих врагов. После Воронцовых да Кубенского пришел черед Челядниных: зло на них Глинские затаили еще с той поры, когда сами в опале сидели.

Наговорами да подлогами Михаил Глинский добился от великого князя смертного приговора для бывшего конюшего и воспитателя его Ивана Челяднина. Государю с детства везде виделись заговоры, мнилась измена, его легко было убедить в злом умысле того иль другого приближенного. Напуганный рассказом дяди о прегрешениях князя, Иван приказал ободрать Челяднина донага и предать в руки палача.

Да поторопились Глинские с расправой, не дождались отъезда государя. Нечаянно он стал свидетелем при казни: ехал мимо со свитою да придержал коня. Бывший его воспитатель смиренно выполнял распоряжения палача, не проронив ни слова. И даже увидев государя, Челяднин не просил о смягчении своей участи. Ивана поразили кроткие глаза старика, полные слез, почудилась в них такая укоризна, что государь опустил взгляд. С неожиданной дрожью в голосе он повелел помиловать Челяднина и, ударив коня плетью, поскакал прочь.

Но Глинские не оставили своей затеи. Отступившись от старшего Челяднина, они принялись за его наследников — Ивана Дорогобужского да Федора Овчинина — и скоро, происками своими, получили приказ государя казнить молодых князей. Снова Иван, поверив наговорам, отдал на расправу своих друзей: одного посадили на кол, другому отрубили голову.

Все с ужасом ждали: чей черед наступит завтра? на кого укажут Глинские? кому придется проститься с жизнью? Молились о вразумлении великого князя, просили митрополита о заступничестве.

И вот однажды, когда все уже отчаялись увидеть государя правителем земли Русской, он призвал к себе митрополита. В покое с великим князем были дядья его Глинские: видно было, что они очень озабочены происходящим.

Иван ласково встретил Макария, усадил его подле себя и заговорил:

— Отче, бывшие до тебя митрополиты московские венчали меня на княжество, наставляли, помогали в делах государственных, ибо вовсе мал остался я по кончине отца да матери моих. После они были мне заступниками пред алчущими боярами. Не таясь, сказывали мне о неправдах да обидах. Ныне хочу услышать от тебя, отче: все ли делаю, как надобно, как пристало то князю великому?

Макарий молчал. Иван пытливо взирал на него и ждал ответа. Что с государем содеялось? — размышлял митрополит. Впервой о деяниях своих помыслил да правду услыхать захотел. Вот только готов ли он к правде-то? Иль прогневается? Быть может, Господь Бог милость свою явил — вразумил государя? Надобно правду молвить, решил святитель. Коли не он, митрополит Московский, то кто еще истину откроет, конец положит злодеяниям да мукам людским? Решившись, Макарий заговорил:

— Государь, отрадно мне, что ты мыслишь о поступках своих. Много зла ныне творится: наместники твои в городах людей обижают, бесчинствуют, убивают… Дворяне твои на Москве подлый люд конями топчут. Стенания да проклятия по земле Русской слышатся! А ты, государь, управление государством своим вверил в руки корыстолюбцев да клеветников…

При последних словах Михаил Глинский попытался было воспротивиться, подскочил к митрополиту, да Иван повелительным жестом остановил его. Замер Глинский, не решаясь окоротить Макария.

— Клеветников! — возвысил тот голос. — Добрых слуг твоих оклеветали, заговорами да мятежами тебя стращают. Сами же только и мыслят, чтобы власть в руках своих удержать да тебя подалее от Москвы отослать.

— Мыслишь, надобно мне на Москве сидеть, — уточнил Иван, — самому править?

— По обычаю отцов да дедов твоих, Иван Васильевич, великокняжеский престол здесь, оттого Москва столицей и называется. Тебе власть Богом дадена, не упускай ее из рук своих.

— А Дума боярская? — спросил Иван.

— Дума тебе в помощь сбирается. Ты же первый властитель Руси, — изрек Макарий и, подумав, добавил: — Да еще… Надобно бы тебе, Иван Васильевич, венчаться на царствие, как то сделал древнейший прадед твой Владимир Мономах.

— На царствие? — с сомнением поглядел на него Иван.

— На царствие, — подтвердил Макарий. — Хватит тебе, Иван Васильевич, бояр слушаться. Государем самодержным надобно становиться. Мономах-то, помирая, наказал хранить всю царскую утварь без употребления, покуда не явится на Руси достойный да могущественный государь. И ныне лежит все в сохранности — бармы царские да венец. Шапкою Мономаховою венчались на великое княжение, и ты в ней стоял, Иван Васильевич.

Глинские, переглядываясь, молчали.

— Благословишь, стало быть, отче, на царствие? — заключил Иван.

— Благословляю именем Отца Небесного! — торжественно осенил его крестом Макарий. — И еще надобно, государь…

— Чего еще? — живо осведомился Иван.

— Жениться тебе надобно, — посоветовал митрополит. — О продолжении рода своего помыслить, Иван Васильевич.

— Надобно — женюсь, — согласился тот. — Скажи, на ком? Где невесту искать?

— В иных царствах поищем, — тут же подхватился Михаил Глинский. — Коли царем станешь, преемником власти монархов Цареградских, достойная тебя жена из царского же роду быть должна, не менее.

— Что ж, поищите, — заключил Иван. — Теперь бояр зовите, всех, даже и опальных: я милость окажу — прощу их. Пусть соберутся все, волю свою им скажу. Тебе, отче, спасибо за правду, горька она, да верна. Конец пришел странствиям моим, сам править стану. Как говоришь, отче, достойный да могущественный государь должен явиться? Так уж и явился, пожалуй?..

Выйдя от великого князя, митрополит на радостях поспешил в Успенский собор отслужить молебен, чтобы ниспослал Господь милость свою на государя да укрепил его в решении.

Оставшись наедине с племянником, дядья Глинские кинулись ему в ноги.

— Государь! Иван Васильевич! Не вели казнить! Без злого умысла неправду чинили…

— Об государстве пеклись! Прости ты нас за ретивость…

— Ну-ну… — Иван растерялся от их напора, злость прошла, осталась лишь досада. — Отныне сам править стану.

Прощаю вас: я не меньше вашего виновен — легко гневаюсь, доверяясь неправде. Вы ж меня более на душегубство не толкайте, сперва разбирайтесь по совести, после мне сказывайте. Теперь ступайте, мне о многом помыслить надо. В Приемной палате свидимся.

Приемная палата наполнилась созванными князьями да боярами, духовенством с митрополитом во главе. Опальные недоверчиво косились, настороженно ожидая подвоха. Но государь, выйдя к ним, смиренно покаялся в немилосердии, обещал скоро не казнить, розыск чинить по совести да по вине наказывать, не свыше. После объявил собравшимся свою волю: венчаться на царствие да управление государством взять в свои руки.

— А вы, бояре, поможете мне в том, на вас уповаю. Забудьте распри свои да местничество, едино о земле Русской пекитесь. И я обещаю мудрым правителем стать, милосердным да справедливым.

Бояре, слыша такое, не могли поверить в чудесную перемену государева нрава. Поглядывали на митрополита: Макарий подтверждающе кивал. Были и такие, кого не обрадовало желание Ивана самому править, они и далее намеревались козни строить против других. Но молчали, решили дождаться своего часа и верили, что он настанет.

— Назавтра всех знатных людей соберите, волю свою оглашу, — повелел Иван.

— Назавтра не собрать всех, — резонно заметил Михаил Глинский. — Иные по вотчинам сидят, приехать не успеют.

— Ну, так соберите, как приедут, — согласился государь. — Гонцов отправьте, чтобы поторопились.

Спешно, в три дня, собрался великокняжеский двор. Шепотом передавая друг другу добрую весть о перемене в государе, с ликованием уповали на добрые времена, кои наступают отныне. Все притихли, когда в палату вошел Иван. Пытались угадаь: что он скажет, какую волю изъявит? Хотя многие уже ведали обо всем, да настороженно ожидали: а не передумает ли он, не разгневается ли, не станет ли сызнова бояр слушать, ложно обвиняющих друг друга в крамоле?

Государь оглядел молчаливо затаившихся подданных: знакомые лица — простоватые, лукавые, трусливые, хмурые, открытые, — все ждали, воззрившись на него. Запах многих людей стоял в палате. Тревогою повеяло на него от собравшихся.

Иван, обращаясь к митрополиту, заговорил:

— Святитель! Уповая на милость Божию и Пречистую Его Матерь, на святых заступников да чудотворцев земли Русской, имею я намерение жениться. Про то ты ведаешь.

Собравшиеся, переглядываясь, облегченно вздохнули, зашептались. Иван продолжал:

— Ты, отче, благословил меня на это. Помышлял я жениться в иных царствах, у короля которого иль у царя дочь взять. Да, порассудив, я ту мысль отложил.

Митрополит с укором глянул на Михаила Глинского, тот недоуменно пожал плечами: он, мол, тут ни при чем. Иван объяснил:

— В иных государствах не хочу жениться оттого, что я без отца-матери остался мал и, взращенный абы как, могу не сойтись нравом с иноземкою. Коли так, меж нами счастья не будет, лишь тщета одна. Посему решил я жениться в своем государстве, жену взять из русских девиц, как то предки мои делали, по воле Божией и твоему, отче, благословению.

Митрополит осенил его крестом, со словами:

— Сам Господь Бог внушил тебе, Иван Васильевич, намерение столь вожделенное для слуг твоих. Благословляю именем Отца Небесного!

Все одобрительно зашумели, закивали головой, радостно улыбаясь. Знать, многих князей и бояр, у кого дочери да племянницы были на выданье, согрела мысль: «Государевым тестем могу стать. Род свой возвысить супротив других».

Великий князь поумерил их пыл:

— Невесту стану искать по всей земле Русской. Во все грады разошлите приказание: всех незамужних дочерей княжьих да дворянских везти на смотр наместников. А наместники чтоб, найдя изъян, не таились да посулами не подкупались: все одно обман откроется… Девиц добрых в мои палаты пускай шлют. И вы, бояре да князья московские, своих дочерей не таите, с Москвы да ближайшей округи девиц сразу в палаты везите, там боярыни осмотр учинят. А как соберутся все добрые да красивые девицы, я сам глядеть стану. Которую выберу — та и станет женою мне, царицею Московскою.

Михаил Глинский, взяв слово ото всех присутствующих, ответил Ивану:

— Добро, государь, это по обычаю предков твоих — жену в своем государстве искать. Скажи теперь, к какому сроку жениться желаешь?

Иван, не раздумывая, ответил:

— Нынешнею зимою все свершить надобно, не хочу тянуть. А покуда невест сбирать станут, перед женитьбою, по твоему, отче, благословению и с вашего, бояре, совета, я желаю венчаться на царствие. Как это сделал сродник наш Владимир Мономах. Ты, отче, и вы, бояре, готовьтесь к сему великому торжеству. Я сказал свою волю. Вы услышали. Ступайте.

* * *

Воротившись из дворца, князь Лыков велел позвать дочь и, покуда ждал ее, мысленно рисовал будущие картины своего величия. Кабы государевым тестем стать, сколь всего сотворить можно — аж дух захватывает! Будто некая волна ввысь подымает…

Стремительно вошла Наталья. Князь с любованьем оглядел дочь. Какая ж ладная красавица выросла из босоногой девчонки: коса черная, до земли, жемчужной нитью увита; начелье, жемчугом унизанное, брови оттеняет, они будто углем писаны — и сурьмить не надобно; очи — что сливы спелые, какие в Крыму у хана видал князь когда-то. Да глядит девица шибко бойко, нету кротости во взоре. Лыков вздохнул: не будет дочь его покорною супругою, не выберет ее государь. А хоть бы и выбрал, она ж ему жизни не даст…

— Наталья, очи-то опусти. Девица в пол должна глядеть, а не пялиться, будто откусить чего мыслит. Норов-то смири: жена должна покорною быть…

— На что мне взор опускать? Чего я в полу не видала? — дерзко ответила дочь.

— Ничему тебя мать не научила, — вздохнул Лыков. — Девица должна…

— Батюшка, — перебила его Наталья, — чего ты о жене-то помянул? Никак, замуж меня замыслил отдать?

— Ну, — подтвердил князь, подивившись проницательности дочери.

— Ты и мужа мне сыскал? — прищурилась она.

— Наталья, не щурься! Не пристало девице…

— Сказывай! Не таись! — велела дочь.

— Сыскал, — признался Лыков. — Мужа доброго да…

— Хоть какого! — вспылила она. — Мне он без надобности! Молода еще!

— Наталья, ты ж не ведаешь, каков жених-то! — растерялся князь.

— А по мне хоть государь! Не желаю — и весь сказ! — раскраснелась от гнева дочь.

— Государь и есть, — растерянно подтвердил Лыков и перекрестился: никак сам черт его дочери на ухо шепчет.

— Государь?! — опешила Наталья. — Он чего, сватов прислал?!

— Ой, глупа-а, — махнул на нее рукой Лыков. — Неужто государь сватов к своим слугам шлет? Он еще про твои прелести и не ведает. Со всей Руси невест соберут, смотрины будут. Там великий князь и выберет себе жену.

— Как смотрины? Это чего ж, будто на торгу животину высматривать станут?! — яростно перекинула княжна косу. — Ты, батюшка, в своем ли уме?! Чтобы дочь твою напоказ всем выставили?!

— Не всем напоказ, а только боярыням да самому государю. Наталья, то ж обычай такой, от предков повелось…

— Хорош обычай! — она негодующе всплеснула руками. — Еще, поди, за честь считать, что государь тебя посмотрел? Не желаю за государя! На что он мне? Сказывают, живодер он, малых тварей мучить любит. Такого вовсе не надобно.

— Наталья! — взъярился, в свой черед, князь. — Тебя не спрашивают, желаешь иль нет! На смотрины поедешь!

— Нет! — отрезала Наталья.

Привлеченная громкими голосами, в горницу вошла княгиня. Увидев раскрасневшихся мужа и дочь, она сокрушенно вздохнула:

— Опять повздорили… Чего на сей раз?

— Батюшка замуж меня отдать замыслил. И не просто замуж, а сперва напоказ выставить! Ежели выберет жених — то за себя возьмет; а ежели нет — вернет назад. Так, батюшка?

— Государь повелел невест отовсюду везти, смотрины готовятся, — пояснил князь жене. — Велено никому не таиться: кто дочь свою сокроет — тому в опале от великого князя быть. А наша — ни в какую!

Наталья, услышав последние слова отца, пожалела его да, поразмыслив, вдруг решила:

— Ладно, поеду на смотрины. Чай, не заметит меня государь, мимо пройдет?

«Чай, заметит да женится», — мысленно пожелал Лыков, довольный внезапной покорностью дочери.

Через месяц князь Лыков с шурином своим князем Ковром был на торжестве венчания государя на царство. Сначала они стояли в сенях в толпе прочих князей, воевод да чиновников, богато одетых и возбужденных. Ожидали выхода государя с боярами.

Вот появились духовник великого князя иерей Федор да конюший Михаил Глинский, сопровождаемые казначеями и дьяками. Духовник торжественно нес на золотом блюде крест, царский венец да бармы Владимира Мономаха. Проследовав по двору мимо притихшей толпы в Успенский собор, он скоро вернулся и опять исчез за государевой дверью.

Наконец показался великий князь. Перед ним шествовал духовник с крестом и святой водой, кропя людей, стоявших по сторонам. За государем шли бояре во главе с Юрием Глинским. Подождав, пока процессия пройдет мимо, следом пристроились ожидавшие князья, воеводы и весь двор.

Все медленно прошествовали в Успенский собор, сиявший золотом иконных риз, огнем свечей да богатством одежд собравшихся. Государь приложился к образам, осеняя себя крестным знамением. Певчие ангельскими голосами возгласили ему многолетие. Митрополит благословил великого князя и отслужил молебен. После того начался сам обряд венчания.

Посреди храма на амвоне с двенадцатью ступенями были установлены два стольца, украшенные золотой тканой паволокой. Иван чинно поднялся по ступеням, сел. Следом взошел митрополит Макарий, расположился рядом. Певчие не умолкали: ангельские голоса взлетали к расписным сводам и выше, и казалось, сам Отец Небесный, слыша их, взирает на происходящее.

Архимандриты взяли с аналоя, подали Макарию крест, бармы да венец. Митрополит поочередно возложил их на Ивана, громогласно произнося слова молитвы о том, чтобы Господь оградил государя силою Духа Святого, посадил его на престол добродетели, даровал ему ужас для строптивых и милостивое око для послушных. Певчие громогласно возгласили многолетие нововенчанному царю Московскому. И к государю устремились подданные с поздравлениями.

Князь Лыков ног под собой не чуял от переполнявшей его радости. Он протиснулся к амвону, поднес царю драгоценные золотые кубки, приготовленные им вместе с Ковром. Близко-близко увидел государя в шапке Мономаха: венец сей был украшен жемчугом, нарядно убран золотыми бляшками, отражавшими свет при любом движении царственной головы. Неужто сей великий государь может стать его зятем?! В голове у Лыкова помутилось, сердце то радостно замирало, то гулко билось… Его оттеснили другие поздравляющие.

По окончании литургии государь направился во дворец. В церковных дверях и на лестнице князья Глинские осыпали его золотом, поспешая следом. Венчание на царствие завершилось всеобщим ликованием.

Едва только государь покинул церковь, все бросились обдирать царское место, чтобы заполучить лоскут золотой паволоки в память о нынешнем торжестве. Не упустили своего и князья Ковер с Лыковым.

Счастливые, принесли они домой эти частички величия царева. Наталья, поглядев на золотой лоскут, усмехнулась:

— Нешто пристало седым мужам драть ткань из-под зада государева да разносить ее по домам своим? Воистину, дети малые.

— Молчи, Наталья! — разгневался отец. — Молчи! Коль не смыслишь ничего! Велик государь наш! Царем ныне стал!

— Велик-то велик, — подхватила Наталья, — да отчего-то не шибко его другие государи страшатся: казанцы да крымцы Русь беспокоят. Нет, чтобы рубежи укрепить, — он забавляется: на царство, вишь, венчается!

Князь Ковер изумленно поглядел на племянницу: девица ли то молвит, неужто бабы так-то мыслят?

— Вишь, братец, — обратился к нему Лыков, — какая химера выросла! Ты ей слово, она те два, да с подковыркою, да супротив! Пошла вон отселя!

— Я-то пойду, тятенька, а при своем разумении останусь: глупый наш государь, хоть князь великий, хоть царь…

— Наталья! Уйди! Прокляну! — взъярился Лыков.

Ковер пораженно смотрел во все глаза. Лицо племянницы вновь напомнило ему другого человека, и теперь он знал кого: Аверьян! Далекий друг, слуга его бывший. Он! Его глаза, его выражение непокорности, его стремление иметь собственное суждение обо всем. Правда, Аверьян так-то не высказывался. Но очень похожа! Да как же так?! Почто девица эта московская с Аверьяном сходна? Неужто?.. От пришедшей внезапно мысли князь Ковер оторопел и ни о чем больше думать не мог. Наталья гордо вскинула голову и, поворотившись, вышла.

— О-о-о… Наказанье мне! За грехи мои! — возопил Лыков. — Ну, супротивница! Ну, ведьма! Слышь-ка, Иван Андреич, может, не везти ее на смотрины-то? А ну как она там чего такое молвит? Не сносить мне головы! Ох, чую, как кол мне нутро разрывает! Как голова от плеч отлетает!

Ковер поглядел на зятя, покивал головой.

— Да, неосторожная дочь твоя, непокорная… На других княжон и вовсе непохожая. Ровно безумная…

— Во-во, безумная! Может, сказать, будто ума она лишилась, да и не везти ее на смотрины-то? — ухватился за слово князь.

— Ох, не ведаю, Михайло Васильич, как оно лучше, — с сомнением покачал головой Ковер. — Ничего тебе не посоветую…

— Сгубит она меня, — слезливо проговорил Лыков. — Сгубит! А Настасья ей мирволит. С ее потачки такая-то выросла. Волю ей дала! Забавляет она ее, вишь. Ты б потолковал с сестрою-то, а, Иван Андреич? Может, тебя послушает да дочь образумит?

— Потолкую, — согласился Ковер.

— Позову ее, — подхватился Лыков.

— Не зови: я сам в терем поднимусь.

— Неладно в терем-то…

— Я ж брат ее, чего ты?.. — напомнил Ковер.

— А, ладно, иди, — махнул рукой Лыков.

Ковер замыслил не столь наставить сестрицу, сколь выведать у нее тайну рождения Натальи: неспроста, поди, на Аверьяна племянница похожа.

Княгиня поначалу запиралась, а после, разрыдавшись, призналась во всем:

— Слюбилась… Слюбилась со слугою твоим, братец. Помнишь ли? Ты с Аверьяном приезжал, когда в Перми Великой служил… Аверьяна того всем сердцем полюбила.

— Когда ж ты успела? — всплеснул руками Ковер. — Ты ж разок его и видала.

— Не раз, не раз! — всхлипывая, напомнила Настасья. — Ты ко мне его присылал с соболями… Вот и слюбились мы…

— Ну, Аверьян!.. — сжал кулаки Ковер. — Жаль, не сведал я вовремя! За все бы мне ответил! Это ж надо! Безродный сирота сестру мою снасильничал!

— Не насильничал он! — перебила Настасья. — Добром у нас все сладилось. Сама его полюбила, сама уговорила. Не желал он…

— Не желал?! — внезапно вспылил князь, противореча сам себе. — Да кто он такой, чтоб не желать? Ишь, княгиня ему не по нраву!

— Ну что, братец, вызнал все? Ступай теперь, мужу моему скажи. Он и без того на дочь злобится, так пособи ему, чтоб вовсе со свету сжил девицу!

Ковер помедлил, задумчиво оглаживая бороду.

— Ну?.. — выдохнула сестра.

— Не стану я мужу твоему говорить. Что было, то прошло, — решил Ковер. — Наталью он любит, ни разу не усомнился, дочь ли она ему. Пусть и дальше в это верит. А что он злобится на нее — не права ты. В отчаянье девка его своими речами приводит. Ты вот чего, Настасья, поговори с нею, вели почитать отца. Да образумить ее надо: не ровен час, под немилость вас всех подведет.

— Да неужто? — встревожилась княгиня.

— Скоро смотрины царских невест. Ведомо тебе?

— Ведомо… — покивала Настасья.

— Ну вот, Наталья ваша тоже там быть должна: за утайку девиц опала на родителей. Так ты теперь помысли: ежели она и на смотринах сказывать чего попало станет да норов свой выкажет?..

— Ой, что ты, братец! Упаси, Господи! — княгиня перекрестилась.

— Образумь дочь, покуда не поздно. Она девица понятливая, смекнет, чего надобно. Только не откладывай, ныне же поговори! Ей еще попривыкнуть придется к кротости-то.

— Ох, братец, спасибо тебе за совет. Теперь же Наталью призову, наставлю ее.

Сладив дело, Ковер попрощался с сестрой и направился было к двери. Княгиня вдогон спросила:

— Братец, не ведаешь ли, чего с Аверьяном сталось?

— Не ведаю, Настасья. Сам бы повидал его, соскучился. А ты позабудь о нем! — строго внушил князь и, затворяя за собою дверь сестриного терема, ошеломленно покачал головой.

* * *

Вскоре начались смотрины царских невест. Московские князья да бояре, не дожидаясь съезда девиц из дальних земель, доставили во дворец своих дочерей и племянниц. В кремлевских покоях на широких лавках устроили постели — по дюжине в каждой палате, где расселили девиц.

Была среди них и княжна Наталья Лыкова. После разговора с матерью, особенно после того, как уразумела угрозу для своей семьи, она попритихла. Норов свой скрыть старалась, притворилась кроткой, взор держала в пол опущенным. Да не слушались ее очи-то, нет-нет да и метнут быстрый взгляд, узрят, чего не надобно: как та иль другая боярыня свою девицу украшает. Иной брови сурьмили, другую по щекам хлестали для пущего румянца, кому волоса маслом мазали иль нос мяли.

Наталью возмущали соседки: у них день-деньской об одном разговоры — о государе да о чаянии своем стать царицею. Прикидывали, как понравиться, чем намазаться, чтобы незаметно было да чтоб чужие боярыни проглядели. Шеи тянули кверху, чтобы лебедиными стали, — да больше, на взгляд Натальи, с гусынями равнялись. Замечала она также завистливые взоры в ее сторону: ничего-то не мажет, не подкрашивает, а краса ее всех затмевает.

Сколько же выдержит она? О, Господи, помоги! Скорее бы уж все закончилось. Когда он придет, царь-государь, выберет себе жену да успокоится? А она вернется к себе домой, будет по-прежнему вольно жить, по саду босиком бегать, голубей кормить.

Замечтавшись, Наталья забылась и счастливо улыбнулась. Да тотчас спохватилась: не слишком ли вольно повела себя? Исподтишка огляделась: девицы по-прежнему щебетали, прихорашивались. Только одна села рядышком и тоже улыбнулась — кротко, нежно. Глаза серые, грустные, а лицо пригожее, приветливое. Коса у девицы русая, длинная, поболее Натальиной будет.

— Как зовут тебя, красавица? — обратилась к ней княжна, невольно улыбаясь.

— Анастасия Романовна. А тебя как же?

— Наталья Михайловна я.

— Наталья… Мыслю я, ты здесь самая красавица и есть, любуюсь тобою.

Наталья в нетерпении притопнула ножкой.

— Долго ль нас держать тут будут?

— Сколь занадобится. Чай, девиц-то немало собралось, государю нелегко выбор свой сделать.

— Ой, нелегко! — засмеялась Наталья. — Ведь с одного разу — да на весь век.

— А ты не забавляйся, — снова ласково улыбнулась Анастасия, — государю, чай, Господь поможет?

— Ну да, ангела своего на плечо нужной-то посадит! — усмехнулась Наталья.

— Может, и ангела, а может, другой какой знак подаст, — согласилась девица.

— Знаешь, будь я государем, я б тебя выбрала! — заявила Наталья.

Анастасия протестующе замотала головой.

— А чего? — стояла на своем Наталья. — Кротость у тебя ангельская, красива ты да ласкова. Кого же еще в царицы-то, какие тебя?

Анастасия зарделась, вздохнула:

— То — как Господь укажет. Да, знать, не выберет меня государь: неприметна я возле тебя, да и другие есть — краше меня. Спасибо тебе на добром слове.

— Приметна! Еще как приметна! — горячо уверяла Наталья.

Анастасия показала вокруг.

— Видишь, боярыни снуют? У каждой, чай, своя невеста приготовлена. Да бояре государевы подскажут ему, и не меня скажут-то. Я сирота, живу с матерью-вдовой, у меня при дворе лишь дядюшка, да и тот доныне в опале был.

— Ну, так что ж… — начала было Наталья, но досказать ей не дали.

Зашумели боярыни, замахали руками, шепотом приказывая девицам раздеться до рубах, в постели лечь: государь идет, глядеть будет. Очей открывать не велено, дыхание надобно удерживать, грудь шибко не вздымать. Коли государь поближе разглядеть пожелает, не ворочаться да не дрыгаться.

Наталья с долгим вздохом улеглась, смежила веки, решив, что бы ни случилось, притворяться спящей. Полежала, прислушалась: все сопели, старательно выполняя повеление. Чего-то долго не идет царь. Где задержался? Может, он уже нашел себе невесту и не дойдет до их покоя? Вот бы славно-то! Наталья мечтательно расслабилась и не заметила, как задремала…

Она не ведала, сколько проспала. Пробудилась оттого, что кто-то ласково поправлял ее косу. Наталья открыла глаза, некоторое время приходила в себя. После, вспомнив, где она, осмотрелась. Анастасия, склонившаяся над нею, улыбнулась. Наталья поднялась с лавки, принялась одеваться.

— Что, государь нашел себе невесту? — спросила помогавшую ей Анастасию.

— Думаю, нашел, — кивнула та.

— А-а, и до нас не дошел! — развеселилась Наталья. — И когда ж домой нас отпустят?

Анастасия встревоженно поглядела на подругу.

— Ты что ж, ничего не помнишь?

— Не помню? — озадаченно переспросила та. — Чего не помню?

— Государь был здесь.

— Как был? Когда? — удивилась Наталья.

— Только что…

— Государь?

— Ты взаправду, что ль, спала? — поразилась Анастасия. — Как же ты не убоялась? Неужто тебе и дела нету до государя?

— На что он мне? — зевнула Наталья, сладко потягиваясь.

— Так ведь он тебя выбрал!

— Чего?.. Меня?! Не надобно меня!.. На что меня?.. Нет! Ты лукавишь! — Наталья отчаянно замахала руками, будто попала в пчелиный рой.

Анастасия ласково придержала ее ладони в своих.

— Послушай меня, Наталья… Тихо-тихо… Да послушай же!

Княжна притихла немного и недобро воззрилась на подругу, не желая мириться со случившимся.

— Государь был здесь, ходил, глядел на всех. До нас скоро дошел. Надо мною склонился… Я — ни жива ни мертва! Чую — бледна стала, дышать не могу, а сердце вот-вот выскочит из груди… Постоял он возле-то да к тебе перешел. Рядом с тобою долго стоял. Я уж мыслила: не вытерпишь, вскочишь, — молилась за тебя… А ты спала!.. Стоял он, стоял, а после спросил боярыню: «Чья такая?» Боярыня ответила: мол, Лыковых. Государь еще постоял, помыслил да и молвил: «Красу этакую впервой увидал. Хороша… Изо всех, кого глядел, сия девица лучшая. Красива да кротка…»

Наталья фыркнула:

— Кротка?! Ну, то, знать, оттого, что спала я. Я ему покажу кроткую!

— Ну вот, Наталья, видать, тебя и выбрал? — развела руками Анастасия.

— Это еще неведомо!.. Тебя он должен выбрать! Тебя… — не сдавалась Наталья.

— Но ангел-то к тебе опустился. Оттого, чай, ты и уснула, чтоб государя норовом своим не смущать.

— Ой, Анастасия, на что мне государь? Не хочу! Видит Бог, не хочу! — чуть не плача, повторяла Наталья.

На другой день Иван обходил уж не спящих девиц. Следуя из покоя в покой, он дарил каждой красавице по платку, вышитому золотом с дорогими каменьями. Дошел и до палаты, где были Наталья с Анастасией.

Наталья отчаянно молила Бога отвратить от нее царя. Вот он приблизился: кафтан богато расшит, руки в перстнях; бородка с рыжиной, невелика да усы не длинны; нос острый, взор пронзительный. «Будто ястреб добычу высматривает», — подумалось Наталье. Она учуяла знакомый запах: от царя приятно пахло ладаном. Знать, давеча на службе церковной был.

Иван принял от слуги платок, набросил Наталье на плечи, задержал руку, пальцем коснулся ее шеи. Она мотнула головой: тяжелая коса змеей извилась по спине. Государь удивленно посмотрел на девицу. Та не отвела взора, не опустила очи — стояла, гордо вскинув голову, глядя прямо на царя. Непокорный взгляд, бесстрашный… Иван внутренне поежился. Не о такой жене мечтал, эта порешительней матери его, Елены Васильевны, кажется. И откуда у боярышни московской такая строптивость?

— Наталья Михайловна, отчего глядишь неласково? — спросил царь. — Что-то не по нраву тебе?

— Не по нраву, государь Иван Васильевич, то, что ты нас будто лошадей иль коров выбираешь, — заявила княжна.

— Лошадей иль коров? — удивился Иван. — Неладно говоришь, девица. Уж больно дерзка ты. Не страшишься ли?

— А чего мне страшиться? Ты, чай, государь, милостив. А за дерзость прости меня. Прощаешь ли? — она лукаво улыбнулась.

— Ну, уж ладно, прощаю, — ухмыльнулся царь в усы. — Как же мне жену найти, коли смотрины не делать? Так-то еще предки мои жен выбирали.

Боярыни за спиною государя махали руками, крестились, бледнея от ужаса. Не обращая на них внимания, Наталья спросила:

— И не ошибались, предки-то?

— Не ведаю… — растерялся от ее вопроса Иван.

— Ну, то ладно, — согласилась она, — предки те давно жили. А ты, государь, неужто боярам да боярыням веришь? Подсунут тебе невесть чего.

— Как же подсунут-то? Сам, чай, гляжу, — неуверенно проговорил Иван. — Я вот тебя выбрал было…

— И ошибся, — убежденно заверила Наталья. — Вот сюда погляди. То Анастасия Романовна, ее надобно тебе в жены взять. Кротка да ласкова, разумна да красива — погляди. Неужто не видишь? Ангел на плече у нее сидит!

— Ангел? — удивился государь.

— Нуда, ангел! — подтвердила Наталья.

Иван подошел к Анастасии, накинул на ее шею платок, долго смотрел в серые кроткие глаза.

Через день государь огласил свою волю: имя будущей царицы — Анастасия Романовна. Скоро состоялся обряд венчания в храме Богоматери. Митрополит торжественно напутствовал новобрачных:

— Днесь таинством церкви соединены вы навеки. Государь Иван Васильевич, люби да почитай супругу свою. А ты, христолюбивая царица Анастасия Романовна, повинуйся ему. Как святый крест — глава церкви, так муж — глава жены. Исполняйте усердно все заповеди Божественные, и да пребудет с вами благословение и милость Божия!..

После венчания юные супруги явились перед народом. Отовсюду слышались крики ликованья, неумолчные благословения и славословие. И царский двор, и вся Москва гуляли несколько дней. Царь сыпал милости на богатых, простил опальных, помиловал приговоренных. Царица заботилась о нищих. И мнилось всем, что все будет славно и добро, что худые времена остались в прошлом.

* * *

Наталья, воротясь из государева дворца в отчий дом, пуще засвоеволила. Как же: самому государю отворот дала. Ох, и норовиста стала! Никакой на нее управы Лыков сыскать не мог. И уж вовсе отчаялся, подумывал даже в монастырь дочь силою услать, да смилостивился Господь, дозволил испытать облегчение, когда князь и ждать его перестал.

Дело случилось теплым весенним днем, когда небеса радуют своей бездонной голубизной, а солнце легко скользит по ним, поигрывая лучами, когда все пробуждается к новой жизни, а воздух наполнен волнующими запахами.

Москва со всеми заботами осталась позади. Лыковы воротились в вотчину, подалее от чужих глаз да пересудов: не может-де князь дочь свою в покорстве держать, какой же он отец? Был у Лыкова в вотчине добрый скакун — подарок князя татарского. С виду — лучшего не сыскать во всем свете, ан никто его объездить не мог. Норов у коня ровно у зверя лесного, седока на себе не признавал, всякого смельчака сбрасывал. Немало уж слуг тем конем было покалечено.

Хотел Лыков передарить его кому нелюбезному — пускай помучается. Да взбрело на ум Наталье коня усмирить. Сапоги погрубее обула, веревку наготовила да подол повыше подоткнула. Как увидел князь такое непотребство, разгневался до посинения, ногами топал, грозил — да без услышания. Наталья, коли что замыслила, не отступится, хоть до самой погибели, не приведи Господи. Затаив дыхание, прижмурив один глаз, другим следил со страхом старый князь, чем окончится безрассудство дочери.

Конь и на дыбы вставал, и о загородку бился, и по сторонам ровно ополоумевший метался, а так и не смог скинуть настойчивого седока. Вконец ошалел, утих малость и будто уж покорился. Да Наталью мнимой покорностью не проведешь: сама на такие уловки горазда, прибегала к ним, чтоб свободы не лишиться. Она крепче ухватилась за веревку, чуть придушив коня, утверждая свою волю, и велела слугам отворить загон. Лыков протестующе замахал руками, да холопы предпочли послушаться его дочери, будто и не заметив князя.

Скакун, почуяв простор, понесся быстрее ветра по вспаханным полям, зеленеющим лугам и сырым перелескам. Казалось, ничто не в силах его остановить. Наталья, случайно упустив веревку, вцепилась в загривок, не успевая углядеть, куда несет ее одичавший конь. Не увидела она, как въехала в воинский стан: заметался конь меж шатров, кинулись от него врассыпную люди.

Молодой князь Василий Дмитриевич Хилков со своей немалою дружиною возвращался из дозорного похода: караулил в очередь, по государеву указу, порубежье с крымцами. Притомились воины, устали кони в долгом пути, к тому ж, спешно шли. Никто не гнался за ними, да сам князь торопился: не терпелось ему батюшке о своих подвигах поведать, его одобрение услышать. Не новик князь — во второй уж раз службу дозорного воеводы исполнял, да ныне с татарами пришлось схлестнуться. И не оплошал Василий, его победа стала — есть чем гордиться.

До вотчины оставалось совсем немного. Князь уже узнавал знакомые поля и перелески, вдыхая запах цветущей черемухи, довольно жмурился. Вдруг конь под ним споткнулся, сделал шаг — и снова, после еще раз. Василий обеспокоился, удержал повод, подозвал к себе слугу:

— Панька! Погляди, чего с конем?

Тот, не скользнув и взглядом, сразу ответил:

— Притомился конь, Василий Дмитрич. Отдых надобен. А то как бы нам пешими в вотчину-то не прибыть. Обезножат скакуны — что твой, что иные, — Пантелей кивнул на растянувшуюся позади дружину.

Князь, озабоченно нахмурившись, оглядел своих воинов: шеломы сняты, по лицам пот струится, в глазах свет погас — одна тоска. И кони, впрямь, уже шатаются, тяжко раздувают бока, будто мехи кузнечные. Вот балда, — укорил князь сам себя, — за своим нетерпением можно и дружины лишиться. Ровно дитятко неразумное, к батюшке поспешил похвалиться, а мало не осрамился. Была бы нужда, так не за ворогом гнался. Днем прежде приспеет, днем позже — невелика разница.

— Почто сразу не молвил, коли углядел? — зло выговорил князь тиуну. — Я задумался, отрешился. А ты должон блюсти дружину мою. Ставь шатры. Привал!

— Да на что шатры-то? — попытался воспротивиться Пантелей. — Может, передохнем малость да отправимся дальше? Вотчина-то недалече. Без шатров посидим.

— Делай, чего велю, — отрезал молодой князь.

Вечером, выйдя на берег тихой речушки, Василий долго смотрел в сторону родного дома. Пытался представить, что поделывает батюшка, вспоминал почившую матушку и уже неспешно представлял свой разговор с отцом.

Задумавшись, князь не сразу услышал упреждающие крики, не сразу увидел, что по стану мечется невесть откуда взявшийся ошалевший конь с девкой верхом — только коса летает по сторонам. Вот она уже рядом — князь едва успел отскочить из-под конских копыт. Заметил лишь черные очи — более гневные, чем испуганные.

— Коня мне! Не седлать! — коротко бросил Василий и, не глядя на исполнившего приказ слугу, продолжая следить за всадницей, взлетел на конский круп.

Незваная гостья меж тем миновала стан и, проскакав по лугу, скрылась в недалеком леске. Князь Василий поспешил следом, не очень-то надеясь, что увидит отчаянную всадницу живой. Он подгонял своего отдохнувшего скакуна, а перед взором его стояли жгучие очи, не по-девичьи бесстрашные. Ему вдруг захотелось настигнуть ее, разглядеть получше да сведать, кто она. Впереди между деревьями мелькнула красная душегрея, показалась раз-другой и пропала. Доскакал князь до края леса, поглядел в поля — нету. Поездил-поискал в леске, покричал: исчезла, ровно привиделась, девица.

Подоспели княжьи воины, радостно приветствуя своего господина. Заметив его замешательство и растерянность, тиун утвердил:

— Не догнал, — поглядел окрест: далеко видать в чистом поле, да нет нигде ни коня, ни всадницы. — Дык, куда ж она подевалась? Никак, нечисть чудит, Василий Дмитрич. Надобно в стан поспешить, покуда не стемнело. А? Велишь?

— Велю по лесу искать, — приказал князь. — Убьется ведь иль покалечится. Сыщем — в стан и поспешим.

— Да где ж ее тут сыщешь, Василий Дмитрич? Лесок хоть и мал, да неведомый. Кто знает, чего тут хоронится…

— Тихо! — оборвал слугу на полуслове князь. — Все тихо! — велел переговаривающимся позади воинам. — Слыхали? Вот — опять…

Тиун тщетно напрягал слух — кроме посвиста ветра в деревьях да гула лесного, ничего не услышал.

— Конь топочет, — молвил один из дружинников.

— Ну! А я чего сказываю? Топочет… оттоле слышится, — махнул князь рукой.

— Дык, топоток-то иной, не тот, какой у коня одичалого был, — теперь и тиун явственно различил конскую поступь. — Этот мирно стучит — иной кто-то едет.

— Иной ли — нет, там увидим. Навстречу направимся, — князь повернул своего скакуна в заросли.

Отряд ринулся за ним. Не успели проехать нескольких саженей, как встречь явилась давешняя девица в красной душегрее на вороном коне. Да что за чудеса? Тот конь да не тот — будто подменили его, от буйства и следа не осталось. Кто ж усмирил? Неужто сама девица? Она сидела верхом прямо, накрепко вцепившись в конский загривок. Испуг выдавали лишь бескровное лицо да побелевшие костяшки кулачков.

Изумленный князь разглядел и дивную красу незнакомки, и неприлично задранный подол, и усталость во взоре, смешанную с неугасшими еще гневом и страхом. Василий спешился, подошел к всаднице, погладил взмыленную шею коня. Отведя взгляд от обнаженных коленок, сколь мог строго, выговорил:

— Бабье ли то дело — на коня садиться? Да скакать по лесам, давя честных людей?

Девица не ответила, с усилием разжала пальцы и, перекинув ногу, скользнула на землю. Подхватил ее князь, ощутив при том, как дрожит незнакомка.

— Ох, и напугалась я — страсть! — выдохнула она, доверчиво прижавшись к Василию.

— Еще б не напугалась — на эдаком звере скакать. Мы уж думали, живой тебя не сыщем.

— А на что искали? — насторожилась вдруг девица, поглядев на него снизу вверх.

— Пособить хотели. Ты ж на нем охлябь сидела! Скинул бы он тебя за милу душу иль зашиб.

— Так ведь не скинул! — гордо выпрямилась девица, отстраняясь от князя. — Он хороший. Да, Лешак? — потрепала она конскую морду.

Конь не дернулся, даже не фыркнул. Василий с удивлением ощутил в себе желание, чтобы и его она потрепала также ласково.

— Ты чьих будешь, красавица? — осведомился он. Девица лукаво посмотрела на него, ответила:

— Князей Лыковых.

— Дворовая?

— Как сведал?

— По всему видать.

— А ну как я княжна?

— Княжны в теремах сидят, не на конях скачут. Княжна! — рассмеялся Василий при мысли о такой вольной княжне.

— Прав ты: не княжна я, соврала. Сам-то небось князь?

— Князь. Хилков я, Василий Дмитриевич. Вотчина наша тут недалече. А это — дружина моя, — кивнул он на воинов.

— Дружина? — недоверчиво протянула девица, смеясь.

— Дружина, — подтвердил князь, не понимая ее насмешки. Но оглядел своих воинов и вдруг сам расхохотался, заметив их совсем не боевой вид.

Как были они — кто в исподнем, кто наполовину одет, кто бос, а кто в сапоге на одной ноге, — так и повскакали на коней, чтоб за князем последовать, так сейчас и стояли. Видели бы их побитые давеча татары, то-то бы подосадовали на себя: кому поддались. Воины поначалу не могли взять в толк, что так развеселило князя, и недоуменно переглядывались. Но скоро уже и сами потешались друг над другом.

Веселье прервал тиун: сгущались сумерки, да и стан со многим добром оставался покинутым.

— Василий Дмитрич, коли сейчас не тронемся — до ночи из лесу не выберемся, — сказал он князю и, склонившись к самому его уху, прошептал: — Уж не ведьма ли она? Хороша — страсть! Да коня Лешаком зовет. Может, она нарочно нас в лес-то заманила? А как ночь придет, всех и погубит.

— Не сказывай напраслины, Пантелей, — отмахнулся князь. — А поторопиться и впрямь надобно. Едем скорее, — он сел на коня, протянул руку девице.

Та презрительно поморщилась.

— Зачем это?

— Садись со мною, — пригласил Василий.

— Ни к чему, у меня свой скакун, — отказалась девица и, взявшись за холку, ловко взобралась на конский хребет.

Дружинники одобрительно загомонили. Князь переглянулся с тиуном, тот многозначительно покивал, намекая на свои давешние слова о ведьме. Василий незаметно отмахнулся и поспешил за всадницей, боясь потерять ее из виду. Быстро прибыли в стан, где все было раскидано и порушено метавшимся недавно, а теперь неожиданно присмиревшим конем. Заметив, что девица не спешивается, Хилков спросил:

— Ты всю ночь собралась верхом просидеть?

— Мне домой надобно, — отозвалась та, озабоченно хмуря брови и оглядываясь. — Куда ж ехать-то?

— До утра подождет твой дом, никуда не денется. На ночь глядя не отпущу тебя. Посветлу свезем к Лыковым.

— Меня ж хватятся! Дай мне людей, чтоб проводили.

— Эк, хватятся ее! — встрял тиун. — Велика птица! И без того отдых людям порушила. Еще ночью ее вози! Велено до утра ждать — жди! И где научилась господам перечить?

— Тихо-тихо! Уймись, Пантелей, — приказал князь. — Не ругай девицу: она-то не меньше нашего устала. От страха оно знаешь как — в душе холодеет, силы забирает.

— Да уж ведаю, — проворчал тиун. — Ты, Василий Дмитрич, почивать ступай. А я ее тут пристрою.

— Где пристроишь? Меж воинов? — вдруг осерчал на слугу Василий. — Ты думай, чего говоришь! В моем шатре она будет.

— А-а… ну коль в шатре…

— Да ты что, князь! — возмутилась девица. — Сроду я с мужами не спала!

— А тебя никто и не неволит. Шатер большой: тебе ложе подалее от моего изладим. И все! Угомонись уж! Впрямь ведьма, от тебя ныне нам одно беспокойство.

— Не пойду в шатер! — топнула ножкой девица.

— Не пойдешь — силом поведем, — пообещал князь, невольно любуясь ее красой.

— Ладно, — смирилась она, — идем.

Засыпая, прислушиваясь к ее прерывистому, настороженному дыханию, Василий спросил:

— Как зовут тебя?

— Натальею Ми… — по привычке она назвала было и отчество, да осеклась: разве место княжне в чужом шатре.

— Как? — переспросил князь.

— Натальею зовут. Спи, князь.

— Наталья, — повторил Хилков, вздохнул невольно: — Жаль, что ты не княжна, Наталья, — и затих.

— Почто жаль? — спросила она, но никто не отозвался: утомленный князь уснул.

Наталья тихонько поднялась, откинула полог шатра — лунный свет проник в темное нутро, упал на лицо спящего князя. Он отвернулся, не пробудившись: крепкая грудь вздымалась дыханием, волоски на ней шевелились будто живые.

— Притомился, Васенька, — с внезапной нежностью прошептала Наталья, подавив желание погладить князя. — Спи, сокол, спи.

По сердцу ей пришелся князь — чего от себя таиться. Такого суженого и она бы не отворотила. И чем зацепил девичье сердце? Мужеством ли, заботою иль ласкою, а может, надежностью? Да так ли важно, коль все одно — вместе им не быть. Поутру распрощаются, и не вспомнит князь о ней никогда более.

С рассветом выехали к вотчине Лыковых. Князь велел слугам удерживать Натальиного коня: не приведи Господь, со свежими силами сызнова понесет. Она не перечила, была тиха и скромна, опустив взор. Наталья досадовала на себя, что вот так неразумно скоро потеряет князя, который мог бы стать ее суженым. Свезет он ее к отцу да и отправится своей дорогой и навечно потеряется.

Как же удержать его, заставить рядом быть? Может, открыться, что непростого роду она? Так ведь уж признавалась намедни, да он не поверил. И то, разве станет княжна этакое выделывать, чего она творила? Как бы во все это позором не посчитал. Видел ведь ее голые ноги, подол задранный. Срамно!

Василий, не оборачиваясь, чуял ее за своею спиной, и мнилось ему, будто незримыми путами к этой Наталье его привязали. Дивно хороша девица, жалко ее от себя отпускать. А как удержишь? Может, выкупить ее у Лыковых? А после-то чего? Холопка, она и есть холопка — женою не назовешь.

— Натальюшка, — в который уж раз за утро в усы прошептал Хилков.

— Верховые! — упредил тиун, равняя своего коня с княжьим.

Василий очнулся от дум, глянул вперед: навстречу им несся немалый отряд.

— Стряслось чего? Скачут как оголтелые, — озаботился тиун. — Может, остановиться нам? Вдруг они от татар улепетывают?

— Откуда здесь татарам взяться? — с сомнением ответил князь. — Знать, по делу спешному торопятся. Подъедут — сведаем.

Когда стало возможно разглядеть лица, заметил Василий, что возглавляет отряд грузный всадник в богатых доспехах. Вдруг всадник издалека заполошно замахал им рукой, а сблизившись, ни на кого не глядя, соскочил на землю и чуть не бегом кинулся к Наталье. И она, спешившись, бросилась к нему.

— Ох ты, чадушко мое неразумное! — прижал девицу к себе всадник. Слуги — и хилковские, и вновь прибывшие — окружили их.

— Видать, и впрямь княжна? — ошалело почесал в затылке тиун. — Вот ить…

— Княжна, — облегченно выдохнул Хилков.

* * *

Анастасия не могла поверить в происходящее, привыкнуть к мысли, что она государыня Московская. Вдруг из тиши да уединения родного дома перенеслась она на немыслимую высоту. Помоги, Господи, не лишиться разума от счастья! Да, видно, так Господу угодно, чтобы стала она царицею. И Анастасия с честью выполнит свой долг.

Первую неделю Великого поста царь с молодой женою провел в Троице-Сергиевой лавре, придя туда пешком, несмотря на жгучий мороз. Они усердно молились над гробом святого Сергия, прося у него благословения себе и всей земле Русской. И мнилось, что все будет славно и добро, что худые времена остались в прошлом.

Но нрав государя, несмотря на царский титул да женитьбу, не переменился. Анастасия смягчала его, да лишь когда была рядом. Глинские по-прежнему стращали царя заговорами да неправдами слуг его, Иван приходил в ярость от их наветов. Часто оклеветанные спешили к государыне, прося заступничества пред царем. Анастасия никому не отказывала, старалась найти нужные слова да успокоить гнев супруга.

Не раз Глинские негодовали на Анастасию, разбивавшую их козни своею кротостью. Не удалось им подчинить себе юную царицу, как об том мечталось. Они старались увезти племянника подалее от жены, утверждали, будто дела государственные требуют его присутствия в том или ином месте. И тогда его беспокойный нрав брал верх, и не было пощады несчастным подданным. Анастасия, слыша про мужнины бесчинства, тихо молилась за душу Иванову.

Однажды в разгар буйного пира государю доложили, что прибыли челобитчики. Не поднимаясь из-за стола, Иван велел пустить их в палату. Сидевший рядом с племянником Михаил Глинский вдруг отставил свой кубок и воззрился на входящих: он признал в них псковских купцов, которые давеча привозили ему самому посулы с жалобою на своего наместника, князя Пронского. Михаил обещал приструнить того, да закрутился со свадьбой племянника и запамятовал. Наверняка теперь пришли они с челобитьем на него самого? Кто ведает, как поведет себя государь? Вдруг его самого, Михаила, накажет?

Глинский, скоро решив, чего делать, оборотился к царю:

— Иван Васильевич, вижу, псковичи пожаловали. Станут, поди, челом бить на неправды наместника своего. Так я про то уж розыск чинил. Князь Пронский все по совести творит, без корысти. Видать, воли Пскову захотелось? Знамо, на Литву смотрят, только и ждут, как бы перекинуться.

Глинский прекрасно знал, чем разгневать государя. Иван, выслушав его, зло сузил глаза да воззрился на вошедших. Те застыли, сняв шапки, в глубоком поклоне.

— Ну, почто приперлися? На своего наместника жаловаться?! Князь Пронский верный слуга мне! Авы изменники знаемые!

— Государь Иван Васильевич! Послушай ты нас. Здесь все прописано, все улики сказаны, — протянул один из купцов плотный свиток.

— Перечить мне?! Вины да обиды князя посчитали, а об своих позабыли?! — Иван распалился, побагровев. — Чай, с пищалями к государю своему пришли?! Стрелять станете?!

В гневе он принялся топать ногами, схватил со стола кубок, запустил им в челобитчиков. Все более раздражаясь молчанием да покорностью псковичей, Иван велел слугам схватить их да жечь огнем. Обреченные со страхом ждали своего смертного часа.

В эту минуту в палату вбежал запыхавшийся гонец. Переводя дух, отпив из протянутого ему ковша, он поклонился царю.

— Государь!.. Беда! На Москве упал большой колокол!

— Почто упал? Куда? — приходя в себя, спросил Иван. Оглядев притихших слуг, испуганных псковичей, он приказал: — Коня мне! — и выскочил из палаты.

Слуги поспешили за царем. Псковичи, не веря в свое счастливое избавление, со слезами принялись возносить молитвы Господу.

Падение колокола сочли дурным знамением, а вскоре случилось то, что оно возвещало.

На рассвете государь молился в крестовой палате. Внезапно сделалось темно, в окна не стало видно ни зги, началась сильнейшая буря, беспрестанно сверкали молнии. Одна за другой огненные стрелы ударили в деревянную Воздвиженскую церковь, что на Арбате, и скоро пожар охватил ближайшие к ней строения. Дождь, которого ожидали с нетерпением, так и не начался. Тучи скоро рассеялись, а поднявшийся ветер понес огонь далее и далее. Вспыхнули Большой посад, Китай-город, Кремль. Скоро вся Москва представляла огромный костер под тучами черного дыма, застившего солнце.

Рев ветра, треск огня, вой животных, вопли людей, в безумии метавшихся тут и там, — все заглушили взрывы пороха, хранившегося в разных частях города и в самом Кремле. Почти никто не пытался спасти свое добро, все пропадало. Если и были смельчаки, отчаянно бросавшиеся в огонь, то в нем они находили себе могилу. Все гибло: избы простых жителей, княжьи терема, царские палаты, казна, сокровища, иконы, даже мощи святых… Деревянные дома исчезали вмиг, каменные рассыпались в песок, железо рдело, будто в горне, а медь плавилась и текла ручейками меж развалин.

Митрополит молился в Успенском храме, задыхаясь от дыма, протирая слезящиеся глаза. Священники, в обгоревших рясах, с подпалинами на бородах, силою вывели его из собора, но идти было некуда: кругом все полыхало. Макарий хрипел:

— Образа… — и тянул руки к храму.

Удалось вынести только образ Марии, писанный митрополитом Петром. Дольше оставаться в Кремле было опасно.

— Сюда! Сюда! — кто-то махал им от стены.

Придерживая митрополита, священники бросились на зов: под стеною шел тайник к Москве-реке. Обвязав Макария веревкой, осторожно стали спускать его, полубездыханного. Веревка, не выдержав, оборвалась, митрополит упал и сильно расшибся. Едва живой, он был отвезен в Новоспасский монастырь. Там Макарий, несмотря на боль, опять стал молиться о милости Божией, о спасении Москвы да о помощи государю. Он не ведал, спасся ли царь, где он укрылся от огня да о чем мыслит.

Глядя издалека на клубы черного дыма, окутавшие Москву, митрополит заплакал.

— Прими, Господи, души усопших без покаяния…

Иван, едва начался пожар, велел позвать супругу и, спешно собравшись двором, уехал из Москвы в село Воробьево. Он долго смотрел на пламя, вспыхивающее тут и там с новой силой, пытался угадать за огнем да клубами дыма, где погорело, а какая часть города уцелела. Прикидывал: ежели судить по минувшим пожарам, этот вот-вот прекратится. Но время шло, а огонь не унимался, пожирая все подряд, будто ненасытный зверь.

Иван в бессилии сжимал кулаки, грозя невесть кому. Подумал вдруг: а не Божий ли гнев причиною пожара? Не его ли, царя Московского, наказал Господь за буйный нрав да жестокость?

— Господи, сжалься над рабами твоими! — Иван, рухнув на колени, принялся усердно молиться.

Молодая царица без устали клала поклоны пред образами. Слуги их, напуганные неведомой участью своих близких, вторили государю с государыней.

К вечеру стих ветер, а ночью угасло пламя, поглотив все, что попалось ему на пути. Не было более Москвы: ни домов, ни церквей, ни садов, ни огородов, — все превратилось в пепел.

Наутро князь Ковер бродил среди пепелищ, разыскивая своих родных. Во время пожара Васятка с дворовыми спасал коней — гнал их в Москву-реку, благо она текла вблизи их дома. Бог дал, сын уцелел, да Аннушка запропала. Не допусти, Господи, гибели ее! Ковер безумно оглядывался: всюду бродили, натыкаясь друг на друга, люди с опаленными волосами, с черными от сажи лицами. Кричали, звали детей, родителей, не находя, выли, будто дикие звери.

Князь, не сыскав жены, пошел на реку. Там среди многих людей, измученных, грязных, как и он сам, нашел сына. Васятка, завидев отца, бросился к нему. Тут же оказалось и несколько дворовых, которых князь отправил на поиски Анны Федоровны. Сам Ковер обессиленно опустился прямо на утоптанный берег, зачерпнул воды, пахнувшей гарью, с хлопьями сажи, умыл лицо. Васятка прижался к нему, попытался утешить:

— Батюшка, найдется матушка. Не могла она сгинуть, мы же с тобою живые!

— Да-да, — коротко согласился князь, обняв сына.

— А Лыковы-то как же? Уцелели али нет? — обеспокоился Васятка.

— Лыковы в вотчину загодя уехали, — ответил князь. — Как чуяли — вовремя.

Молча посидели. Ковер, не в силах пребывать в бездействии, поднялся и, велев Васятке стеречь коней, побрел к пепелищу, где ранее был его двор. Там, в тайнике под землею, спрятано добро, нажитое долгими годами. Не раз горела Москва: наученные горем, ее жители хоронили свои богатства в земле. Князь потоптался на пепелище, мысленно восстанавливая свой двор. Пожар закончился, пора думать о новом устройстве. Эх, лишь бы Аннушку сыскать…

— Батюшка! Батюшка! — с улыбкой на чумазом лице пробирался к нему Васятка. — Матушка нашлась! Дворовые принесли. Шибко угорела. Да жива, слава Богу!

Сведав о спасении митрополита, царь с боярами приехал навестить его в Новоспасскую обитель. Макарий, сильно разбитый, лежал, приходя в себя, постанывая от каждого движения да непрестанного кашля. Увидев его в столь жалком состоянии, Иван горестно воскликнул:

— За что нам сей гнев Божий, отче? Погорела Москва… Сколь людей изничтожено заживо, сколь добра…

Макарий строго глянул на государя, заговорил с придыханием, часто останавливаясь, откашливаясь:

— Сам, поди, ведаешь, Иван Васильевич, отчего Господь Бог прогневался… Неправедное творится… Лесть, корысть да тщеславие опутали двор твой. Хотел ты самолично править, на царство венчался, да толку от того не видать… Глинские неправды творят именем твоим, тебя ярят. Ты же гнев свой обуздать не желаешь… Честные бояре с потупленным взором безмолвствуют… Шуты да скоморохи забавляют тебя, льстецы славят мудрость твою. Приди в себя, государь!..

Иван молча выслушал обличительную речь митрополита, лишь веко его подергивалось. Ничего не возразил и при последних словах священника. Переглядывались бояре, не ведая, что же ответит государь. Наконец он вздохнул и спросил Макария:

— Такты, отче, мыслишь: за мои прегрешения Господь разгневался, на Москву огонь наслал?

Митрополит хотел было ответить, да зашелся в удушающем кашле. К нему бросился духовник государев, Федор Бармин. Поддерживая Макария, духовник оборотился к царю и неожиданно сообщил:

— Ведомо мне, Иван Васильевич, что Москва по волшебству сгорела.

— И я про то слыхал… И я… — подхватили стоявшие тут же бояре.

— Волшебство? — Иван удивился, но, подумав, велел боярам: — Учините розыск по делу сему. Ежели найдете виновных — ваша правда.

Если бы государь, воротившись в село Воробьево, не отправился почивать, он бы мог увидеть тени, скользящие по дворцовым переходам. И решил бы, что затевается заговор да что правы дядья Глинские, загодя предупреждавшие его о кознях. Но государь спал, разметавшись в постели, ни о чем не ведая.

Между тем в небольшом покое собрались заговорщики: дядя царицы Григорий Юрьевич Захарьин, князья Юрий Темный, Федор Нагой, Федор Скопин-Шуйский, боярин Иван Федоров да государев духовник Федор Бармин. Не зажигая огня, прислушиваясь к шорохам и скрипам старого дворца, они возбужденно переговаривались. В темноте не видно было лиц, лишь слышался шепот нескольких голосов.

— Час настал… Государь повелел виновных найти.

— Это нам ох как на руку. Надо виновными Глинских объявить…

— Как же их объявить? А не поверит нам государь? Иль Глинские оправдаются?

— Пусть оправдываются… Надобно не пред государем — пред народом их обвинить. Ты, князь Григорий, да ты, Федор, людей своих подговорите на розыске на Глинских сказать. Мы на Москву приедем, народ соберем да спросим: отчего Москва сгорела? А ваши-то люди тут и крикнут, что от волшебства. Глинские, мол, колдовали.

— Михайлы да матери их давно на Москве нету, в своем ржевском поместье они. Ну как не поверят, ежели на них сказать?

— Народ разбираться не станет — ему виновного укажи, а после он уж сам наказанье примыслит. Надобно, чтобы Юрий Глинский с нами на площади о ту пору был, там его враз народу и отдадим.

— Надобно… С собою и возьмем его.

— Ну что? Два дня нам на все про все, к тому сроку народ соберем.

— Тихо, себя не выдайте. Юрий Глинский хитер, ежели сведает об нашем сговоре — не помилует. Так об нас государю обскажет — все на плахе головы сложим. Таиться надобно.

— Ну, с Богом!..

— С Богом ли? На душегубство идем…

— Не на душегубство, а на жертву ради спасения государства!

Заговорщики, как и условились, спустя два дня прибыли в Кремль. Собрав народ на полуразрушенной площади, обратились к толпе:

— Государь повелел нам, крещены души, розыск учинить, отчего Москва погорела. Ведаете ли вы, кто виновник пожару?

— Знамо: волшебство тому причиною! — крикнули из толпы.

— Волшебство! Волшебство! — тотчас подхватило несколько голосов.

— Кто ж это учинил? Кто Москву пожег?

— Глинские! — снова послышался одиночный голос.

— Глинские! Глинские! Глинские! — взревела толпа.

Князь Юрий, с тревогою оглядываясь, крикнул:

— Неправда это, крещены души! Я волшебству не обучен!

— Мать его, княгиня Анна, брала сердца у мертвецов да клала в воду! Да тою водою кропила улицы, объезжая всю Москву! Оттого мы и погорели!

— Наговор! — вскричал Глинский. — Матери моей и в Москве-то не было!

Но его не услышали. Толпа орала, вверх поднялись тысячи грозящих кулаков. Князь Юрий, отступая к закопченной стене Успенского собора, успел услышать новое обвинение:

— Двор-то Глинских не погорел! Целый двор-то!

Испуганный князь заскочил в храм, попытался запереть дверь да не смог в одиночку поднять тяжелый засов. Народ, ринувшись за ним следом, вломился в собор и тут же расправился с дядей государя. Юрий испустил дух возле уцелевшего в пожаре образа Владимирской Божией Матери. Последнее, что он увидел, были печальные очи Богородицы. После расправы тело князя выволокли на Лобное место и бросились грабить его двор. Но разорив все имение Глинских, побив слуг, толпа не нашла в том успокоения и ринулась в село Воробьево с требованием к государю выдать второго дядю и бабку Анну.

Иван, услышав про бунт, поначалу страшно испугался и, в ужасе велев запереть дворец, сидел ни жив ни мертв в одном из покоев. Он то принимался молиться, то цепенел, уставясь в темный угол. Вдруг перед ним возник, будто призрак, священник в развевающихся одеждах, со Святым Писанием в руке и с угрожающе поднятым перстом. С видом пророка приближаясь к онемевшему царю, он возгласил:

— Слышишь, Иван Васильевич? То суд Божий гремит над главою государя неразумного, легковерного да злострастного. Огнь небесный испепелил Москву! Сила Всевышнего волнует народ и льет фиал гнева в сердца людей!

Иван, таращась, силился и не мог оторвать от него взор.

— Вот Святое Писание. Вот они — правила, данные Вседержителем сонму царей земных. Заклинаю тебя: стань ревностным исполнителем сих уставов. Иначе не видать тебе мира на земле своей, где брат пойдет на брата, где басурмане уведут в полон всех жителей — до последнего человека — и где потонут в реках крови города! Желаешь ли того? Не страшишься ли сам гореть в геенне огненной, проклинаемый народом своим? Покайся! Обрати свой взор к небу! Соблюдай заповеди Господни! Господь Бог милостив…

Подумалось Ивану: это не человек — ангел Господень ему глаголет. Устыдился он поступков своих и, вдруг разрыдавшись, кинулся к пришельцу с простертыми руками.

— Отец! Дай мне силы быть добродетельным! Даруй мне кротость да смирение… Не оставь меня помощью своей!

Тот принял государя в своих объятиях, утешая словами Святого Писания. Придя в себя, царь узнал в пришельце священника Благовещенского собора отца Сильвестра, которого прогнал прежде, когда тот приходил к нему с поучениями. Теперь же Иван внял священнику, ибо речь того была созвучна мыслям его самого. Вздохнув кротко, царь попросил Сильвестра:

— Не оставь меня, отче, наставлением своим, будь возле престола моего. Хочешь ли почести, богатство, сан высокий — проси, все дам!

— Не надобно, государь, — отказался священник. — Бескорыстно служить тебе стану. Единою наградою будут мне твое стремление к добродетели, твои мудрость да кротость.

— Будь по-твоему, отче, — решил Иван. — Как велишь, так и сделаю. Теперь пора возвращаться к делам государственным… Слышь, мятежники у стен дворца!

— То не мятежники — то твой народ. Бояре неправедные подстрекают его, крамолу чинят.

— Бояре? — живо откликнулся царь. — Ведаешь ли кто?

— Ты сам сведаешь, Иван Васильевич. Да гляди, по правде розыск чини, виновных по вине наказывай, а и помилуй которых. Невинных понапрасну не устрашай.

Иван воззрился на него долгим взглядом, проговорил:

— Исполню, чего обещал, — и отправился навстречу толпе.

На дворе, заслышав яростные вопли, царь распорядился:

— Стреляйте! — но едва слуги устремились выполнять приказание, Иван остановил их: — Нет, погодите! Не в толпу стреляйте — в воздух. Я чаю, смутьяны, стрельбу заслышав, сами разбегутся.

Так и случилось: несколькими выстрелами толпу рассеяли. Многие бежали сломя голову, иные падали на колени да винились, указывая на подстрекателей. Узнал государь, что зачинщики всему — дворовые Григория Захарьина, дяди супруги его. Тут уж сама Анастасия кинулась в ноги мужу, прося за дядю. Иван, ради жены и помня обещание, данное Сильвестру, не очень озлобился. Он помиловал Захарьина да иных, о ком тайно нашептывали ему наушники, разумно заявив:

— Бог рассудит крамольников своим судом, я же прощаю их…

Духовник царя Федор Бармин, мучимый совестью, добровольно заключил себя в монастыре. Скоро и сам Иван уединился в монастырской келье для поста и молитвы, а после того он созвал святителей, каялся им во грехах, причастился Святых Тайн и, успокоенный, занялся государственными делами.

Первое, что сделал царь по выходе своем из монастыря, — послал гонца к оставшемуся в живых после смуты дяде Михаилу Глинскому с сообщением, что снимает с него сан конюшего, но оставляет ему боярство, поместья и свободу жить, где захочет. Михаил, получив послание вскоре после известия о гибели брата, испугался. Страху ему прибавил бежавший от восставших псковичей бывший их наместник князь Пронский.

— Бежать надобно, в Литву бежать, там затаиться, — уговаривал Глинского изгнанный наместник. И стращал: — Ну как доберутся до тебя, Михаил Васильевич. Добро еще, коли просто убьют, а ежели шкуру с живого снимут? Иль еще чего похуже? Шибко народ тебя не любит, шибко…

Глинский храбрился:

— Я, чай, дядя государев. Не посмеют меня тронуть!

— Ну, люди не посмеют, так царь вызнает чего неладное об тебе — сам казнит, — заверил его Пронский. — Али не за что? Как обо всем сведает государь, что тогда?

Михаил вскочил: последние слова возымели действие, он позвал слуг, велел собираться. Вскоре оба князя во главе небольшого отряда поспешали в Литву. Да не успели далеко отъехать, их догнал князь Петр Шуйский да — ни много ни мало — с войском. Велел он без пререканий поворотить на Москву, и беглецы в ужасе мысленно расстались с жизнью. Однако, к удивлению Михаила, государь милостиво простил их, оправдав тем, что дядя его натерпелся страху из-за смерти брата своего. И добавил, что он скорбит вместе с дядей и не станет наказывать за вину его. Прощенный, Михаил удалился в деревню и более в Москве не появлялся.

Покончив с постом да молитвами, помиловав одних, наказав других, государь собрал боярскую Думу и повелел, чтобы во всех городах назвали избранных меж других людей и этих избранных созвали в Москву для важного государственного дела. И поспешили во все края земли Русской гонцы с царским повелением. Не скоро посланцы разных городов съехались в столицу. Наконец все собрались на восстановленной после пожара площади.

Царь в торжественных одеждах, отслушав обедню, вышел из Кремля, сопровождаемый духовенством с крестами, боярами да дружиной воинской. Отслужили молебен прямо на площади. Государь обратился к митрополиту:

— Святый владыко! Знаю усердие твое ко благу да любовь к отечеству. Будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери. Бояре не радели обо мне, хотели быть самовластными. Моим именем похитили саны и чести. Богатели неправдою, теснили народ. И никто не претил им! Сколько крови, сколько слез пролилось! Я чист от той крови! А крамольникам-боярам ждать суда небесного!

С такими словами царь взошел на деревянный помост Лобного места, встал под шатром, оперся о решетчатое ограждение. Сверху он поглядел на притихшую толпу, живую, колышущуюся: далеко — сколь хватал взор — стояли люди. Бескрайняя Русь… Господь вверил ему правление ею. Какая силища таится в сей толпе? Какие мысли роятся в голове? Дай Бог, чтобы силища эта всегда была мирной. Иван приложил руку к сердцу, поклонился на четыре стороны и возгласил:

— Люди Божии, нам Господом дарованные! Будьте великодушны! Нельзя исправить зла минувшего. Могу лишь впредь спасать вас от неправедных притеснений да грабительства. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть да вражду. Соединимся все любовью во Христе! Отныне я судия ваш и защитник!

Иван дал своим подданным торжественный обет править на благо государства.

С того времени место, где стоял государь, говоря со своим народом, получило название Царева места, но потомкам станет более известно как Лобное. Месту этому еще предстояло получить свою кровавую славу, а Ивану Васильевичу — прозвание Грозного.

Глава VIII

— Марьяна! Ну сколь сказывала: под лавку сор мети. А ты — за порог. И так не шибко богато живем, ино вовсе обнищаем, — Акулина устало опустилась на лавку, расстегнула шабур.

— Что ты, матушка! Я под лавку и мела, после в печь кинула.

— А в сенях чего? Откуда набралось?

— Не ведаю, не было ничего, — подивилась Марьяна. — Там давеча батюшка толокся. Верно, он и нанес?

— Где ж он?

— Сказывал, помогать кому-то пошел. Ты, матушка, раздевайся. Я тебя кормить стану. После подмету в сенях-то.

— Да я не голодна. Устала… — вздохнула Акулина.

— Ну, как Стеша? Тяжело, знать, рожала: ты ныне долго.

— Ничего, родила. Двоих мальчиков…

— Двоих? Вот славно-то!

Марьяна проворно собирала на стол. Вынула из печи горшок со щами, налила матери в миску. Откинув тряпицу, отрезала хлеб. Снова прикрыла краюху. Акулина любовалась проворными движениями дочери. Эк, какой цветок вырос в ее избе, расцвел невиданной красой. Ей бы в тереме жить, а не в их малом дому. Ступает — ровно лебедушка; запоет — будто соловушка; улыбнется — словно солнышко. Видать, в отца с матерью своих уродилась. Знать бы еще, кто они да как попала Марьянка на их с Фомою огород? Все не верилось Акулине, что подкинули им дитя. Все мыслила, будто обронили ее нечаянно. Да нету в Усолье баб, на Марьяну похожих, в ком бы мать ее узнать можно было. Чудно, будто и впрямь на грядке с капустой выросла.

Как в девичество вошла, от парней отбою не стало: помогать ватагою бросаются, один перед другим задираются, петушатся. Только Сергей Никитин нос отчего-то воротит, стороною Марьяну обходит. И помыслить Акулина не могла, что Ульянин сын так заневедается, зазнается. Али тут в Марьяне дело?

— Сергей, слышь-ка, бабы сказывают, опять с новою девкою погуливает — с Маланьею, Евсея Хромого дочкою, — сообщила Акулина.

Марьяна метнула на мать быстрый взгляд, безразлично обронила:

— Да на что он мне?

— Вот-ка! — возмутилась повитуха. — Не на что теперича? То не разлей вода, а то будто две собаки! Не пойму я чего-то.

Марьяна сама не могла уразуметь, что с нею происходит. Она вдруг начала сторониться своего лучшего дружка. Еще прошлым летом купались вместе, зимою на Святках в личины рядились. А ныне будто чужими сделались, неловко рядом быть. Язык неметь стал, лицо краснеет, а сердце из груди выскочить готово — гулко в ушах бьет. Сережка тоже глядит как-то чудно, а то и вовсе глаза отводит. С другими, чай, ему веселее, других привечает.

Марьяна поначалу внимания на то не обращала, а после сердиться стала. Чем другие-то лучше ее? Ничем! Смотрела она на себя в воде-то, как в зеркало, — красивая. То же говорят завистливые взгляды подруг да восхищенные — парней, что вокруг нее увиваются, проходу не дают: и Елисей Александров, и Андрей Клестов, даже Мишка Ряха. А Сергею не по нраву! Он то с одною, то с другою да, будто назло ей, самых неприглядных выбирает. Худая слава о нем пошла. Марьяне то — будто нож в сердце, да виду не подает.

Иной раз столкнутся на дорожке, поздороваются, ровно чужие, без лишних слов. Взорами встретятся да бегут друг от друга. Не ведала Марьяна, что у Сергея на сердце, а она его глаза серые забыть не могла, кудри русые во сне видала. Злилась на себя за то… Ныне вот он с Маланьей. Ну и ладно, не шибко и жалко!

— Я по воду схожу, баню затоплю, — подхватилась Марьяна. — Тебе, матушка, надобно усталость смыть.

— Ну сходи-сходи… Да баню-то с травою топи! — вдогон велела дочери Акулина.

Марьяна вышла за ворота. Вдруг дорогу ей преградил Мишка Ряха. Нескладный увалень, он исподтишка следил за нею, тайно вздыхая и понимая, что не для него этакая девица.

— Марьяна, давай помогу.

— Не надобно, сама я, — отмахнулась она.

— Давай-давай, — он потянул бадейку к себе.

— Ну, держи, — Марьяна отпустила дужку, Ряха заспешил на родник. — Миш, мне в баню воду надобно, с Усолки неси! — крикнула вслед ему.

Ряха послушно повернул к реке. Девица постояла, глядя на него, и вздохнула: ну вот, ей лишь этот и остался, а Сергей — с другими. Она зло фыркнула и вернулась в свой двор.

* * *

Все случилось на Троицу. То было первое лето Марьянки, когда она уже не стояла в стороне, а вместе со взрослыми девицами завивала березку, венок плела да кружила в хороводах. Два круга плыли навстречу друг другу, то сливаясь, то разнясь.

— Вервею да вервею, вервеюшки-вьюшки вью… — пели в одном.

— Что по счастью молодцу скоро осень-то пришла? — спрашивали в другом.

— Хай, калина моя, малина моя, — подхватывали все вместе.

— В Рождество цветы цвели, девки к игрищам пошли…

— Вервею да вервею, вервеюшки-вьюшки вью…

Марьяна ловила на себе восхищенные взгляды парней. Вспыхивали румянцем щеки, стыдливо опускались длинные ресницы, лебедушкой выгибался стан, и не шла — плыла над землею, едва касаясь травы. При том выводила Марьяна чудным голосом:

— Хай, калина моя, малина моя…

Подружки с завистью засматривались на нее, Дашутка горячо шептала в ухо:

— Ох, Марьянка, быть те ныне просватанной! Красивее тебя нету в Усолье никого! Ох, парни млеют — любого бери!

— Что ты, Дашутка, что ты, — отмахивалась Марьяна, счастливо улыбаясь.

А сама искала взором Сергея, который тоже смотрел на нее, да не мог подойти, попав в другой хоровод. Дашутка, проследив за подругой, вздохнула:

— Пригож да статен Сергей Никитин, да только не возьмет он тебя за себя. Никита станет ему ровню искать. Не мысли об нем.

— Да я и не мыслю. Какой из него жених? — пожала плечами Марьяна. — Давно ль мы вместе бегали…

— Ой, не скажи, Марьянка, а по мне — так лучшего не надобно. Так бы и прильнула к нему! Погляди, как девицы-то наши на него пялятся.

— Злая ты, Дашутка, — укорила Марьяна подружку. — Привиделось тебе. Вовсе они и не пялятся: на него, как и на других парней, глядят.

— Ну, Марьянка, нешто вовсе не видишь? Одна лишь ты и не вздыхаешь по нем.

— Полно, подружка, давай-ка на «Бояр» становиться, — оборвала Марьяна.

Хороводные круги распались и стали на две стороны. Марьяна, не напрягая голоса, звонко запела:

— Бояра, да вы зачем пришли?

Подружки подхватили:

— Молодые, вы зачем пришли?

Сергей с другой стороны отвечал:

— Бояра, да мы невест смотреть.

Ему подпели множеством голосов:

— Молодые, мы невест смотреть.

— Бояра, да у нас невест-то нет,

Молодые, у нас не выросли…

Долго перебрасывались словами:

— Бояра, да покажите женихов,

Молодые, покажите женихов.

— Бояра, да вот я женишок,

Молодые, такой басенькой…

— Бояра, да покажите сапоги,

Молодые, покажите сапоги.

— Бояра, да вот мой сапожок,

Молодые, такой басенькой…

Показывали обувь, одежду, себя. Наконец первая сторона спросила:

— Бояра, да вам которая мила,

Молодые, вам которая мила?

— Бояра, да нам Марьяна мила, — не сговариваясь, пропела другая сторона. — Молодые, да свет Фоминишна мила.

— Бояра, мы ее не отдадим, — подружки ухватились за Марьяну. — Молодые, мы ее не отдадим.

— Бояра, да мы силою возьмем,

Молодые, мы и силою возьмем.

Сергей вмиг оказался возле Марьяны, ухватил ее за локоток да увел на свою сторону. Она ног под собою не чуяла, рука дрожала в горячей ладони Сергеевой. Не глядя друг на друга, они вместе со всеми пели, не понимая слов:

— Ишшо-таки, сударь, поближе, поближе,

Да ишшо-таки, сударь, поближе, поближе.

Сошлись близко обе стороны. Дашутка, увидев зардевшееся лицо Марьяны и застывший взгляд Сергея, горько вздохнула: опередила ее подружка.

— Поклонимся, сударь, пониже, пониже.

Да поклонимся, сударь, пониже, пониже.

Стороны поклонились друг другу: песня закончилась. Марьяна быстро выдернула свою руку, улыбнулась смущенно. Сергей хотел что-то сказать, но тут к нему подскочила Настасья Александрова, самая богатая невеста Усолья, позвала на качели. Он поворотился было к Марьяне и с досадой заметил, что к ней спешат его дружки.

— Пошли, — он грубо схватил Настасью за руку и побежал к качелям.

Марьяна проводила их взглядом, отчего-то злясь на Сергея. Елисей Александров, брат Настасьи, приблизился к ней.

— Ну, Марьяна, такой никогда тебя не видал: краше всех наших девиц! Будто враз расцвела! — восхищенно похвалил он.

— Что ты, Елисей, нехорошо сказываешь, — зарделась Марьяна. — Погляди кругом. Неужто не видишь? Вон сколь красавиц-то.

— Не стану других глядеть: ты мне люба. Ежели посватаюсь, пойдешь за меня?

Марьяна испуганно отшатнулась:

— Что ты, что ты, Елисей, не ровня мы! Да и я еще мала, какая из меня жена? Ты постарше бери.

— Не надобно мне никого, окромя тебя, — отрезал Елисей. — Не страшись, Марьяна. Помысли об том. Я погожу до осени…

Подлетела Дашутка. Елисей отошел.

— Чего это он, а? Чудной какой-то…

Марьяна озабоченно покачала головой.

— Сватов прислать грозится…

— Ну?! А я чего сказывала?! Не бывать те на воле, подружка! Ой! Гляди-ка, Мишка Ряха идет! Чай, тоже свататься? — она прыснула в кулачок и убежала в хоровод.

Марьяна обернулась: рыжий увалень Ряха подошел и топтался рядом.

— Чего тебе, Мишанька? — ласково спросила девица.

— Я… Марьяна… — начал нерешительно Мишка да вдруг выпалил одним духом: — Пойдем качаться?

Он побагровел, опустив голову и ожидая отказа.

— Пойдем, Мишаня, — согласилась Марьяна.

Парень просиял. Она легко пошла впереди, Мишка — чуть поотстав, гордо оглядываясь.

На одной доске качались Сергей с Настасьей. Другая только что освободилась. Поглядев снисходительно на столпившихся вокруг парней, Мишка подсадил Марьяну на толстую плаху. Толкнув, ухватился за веревку, запрыгнул сам и с трудом, сопя, начал раскачивать все сильнее да сильнее.

Сарафан Марьяны тугим парусом вздувался то в одну, то в другую сторону. Вверх-вниз, вверх-вниз взлетала да падала доска. Марьяна, крепко ухватясь за веревки, закрыла глаза и с наслаждением подставила лицо солнцу с ветром. Она не ведала, что внизу уже стоит Сергей и, задрав голову, глядит на нее. И дорого бы он дал, чтобы вместо дружка оказаться там, рядом с нею!..

Качались долго. Снизу уже кричать стали, что и другим охота. Мишка перестал раскачивать, замедлил размах, скоро доска остановилась. Он спрыгнул на землю да, запнувшись, упал. Марьяна последовала за ним, но земля ушла из-под ног: она покачнулась и упала бы тоже, если бы не подхватили ее крепкие руки. Она узнала их, не оглядываясь: Сергей!.. Сердце бешено колотилось, кровь хлынула в лицо, стало трудно дышать. Еле слышно прошептав: «Пусти», — Марьяна освободилась из объятий.

Легко побежала к хороводу, не оборачиваясь, спиною чуя его взгляд. Что-то случилось с нею, с ним. От его рук шла такая сила, что хотелось зажмуриться да стоять так-то всю жизнь. Марьяна испугалась сама себя, уразумев, что единственное, чего желает, — прижаться к Сергею, целовать его без конца и ни о чем не мыслить.

* * *

— Марьяна, ты ж баню топить собралась. По воду пошла. Чего так скоро воротилась? Где вода-то? — матушкин голос вернул ее в настоящее.

Она перекинула косу за спину, ответила:

— Мишаня наносит, сам вызвался… Я траву возьму да в баньку пойду.

Акулина внимательно поглядела на дочь, неодобрительно покачала головой. Что с нею творится? Лето — сама не своя. Уж она ее и отварами поила, и водой заговоренной обливала, и в росе на Ивана Купалу валяла — ничего не помогло. Нет-нет да и задумается и будто не в себе девка ходит. Ой, к добру ли? Замуж бы ее выдать. Вон Елисейка Александров вокруг да около бродит, ровно кот на сметану облизывается. Знать, пришлет сватов по осени? Сама бы Марьяна не взбрыкнула. Мыслилось Акулине прежде-то, что с Сергеем Никитиным они слюбятся. Ан, ныне врозь глядят. Будто чужие мимо ходят. И с Елисейкой так-то не случилось бы. Сходить, нешто, Богородице свечку поставить, попросить у нее разума для дочери? Акулина вздохнула, став под образа, перекрестилась.

— Ты, Мишаня, двор-то, часом, не перепутал? — Сергей хмуро глядел на дружка.

— Я Марьяне помогаю. Сама просила… — хвастливо ответил Ряха, таща полные бадейки.

— Тебя просила? Я слыхал, Елисейка Александров у нее в помощниках.

— Может, когда и Елисейка. А ныне я… Отойди, не мешайся.

— Ну-ну, помогай, ежели более делать нечего.

Сергей сердито пошел прочь. Что стало с ним? Почему к Марьянке подойти не может? Бежит от нее, будто от огня. Сызмала вместе росли. Отчего ныне робеет? Марьяна вроде другая стала? На Троицком лугу увидал ее Сергей по-новому, и с того времени мнится ему: недоступная она ныне, далекая. Красотою своею всех затмила да и вознеслась на недостижимую высоту. Неужто можно с нею запросто, как прежде? Нет!

С Троицкого гуляния Сергей покой потерял. Спать не мог, об одной Марьяне только и мыслил. Как держал ее руку в своей да после у качели прихватил, так вздрогнула душа и замерла. В голове шум пошел, будто меду хмельного хлебнул. А на Купалу и вовсе разум потерял, как увидел ее на рассвете в росной траве. Понял Сергей, что без Марьяны не жить ему, а как к ней подойти — не ведал. Робел до удушья, до колотья в висках. Думал, ежели подойдет — так и падет бездыханный к ее ногам. Сил не было…

И пустился Сергей во все тяжкие: девки к нему так и липли, и загулял он то с одной, то с другой, ища замену Марьяне. Не находя, пуще распалялся и злился на себя.

Нет-нет да и начали захаживать к матери Марьяны девицы усольские. Пряча заплаканные глаза, шепотом просили Акулину избавить от бремени. У Марьяны обрывалось сердце, сжимались кулачки от бессильной злобы на Сергея да на свое сердце, которое никак не могло выкинуть сего негодника прочь.

— Ну, попадись ты мне! — шептала Марьяна, мысленно грозя бывшему дружку.

А он, будто назло, обходил ее стороной, не встречался на пути.

Однажды и подружка Дашутка, сверкая глазами, шепнула, что Сергей ждет ее за околицей.

— Ой, Марьянка, сердце вот-вот выскочит! Я будто по ягоды пойду Ты матушке моей не сказывай.

— Какие ягоды, на ночь глядя? И ты туда же, Дашутка?! — укорила она подружку. — Ведь обманет, пропадешь!

— Ну и пускай! — решила Дашутка и призналась: — Не могу без него, люб он мне! Больше жизни! Люб… Как поглядит на меня — будто душу вынимает. Сладко — не высказать! Не отговаривай меня. Сама ты каменная, а я живая… Живая!

Марьяна схватила ее за руки.

— Не пущу! Дашутка, не нужна ты ему!

— Нужна! Я нужна, сам позвал. Он от тебя шарахается, а меня зовет! Пусти! — она зло вырвала руки.

— Ну, так я с тобою пойду, — заявила Марьяна.

— Чего? Еще чего?! — растерялась подружка.

— Либо я с тобою, либо ты дома останешься.

Видя, что та не отступится, Дашутка понурилась и, разрыдавшись, сквозь слезы сдалась:

— Ладно… не пойду… Злыдня ты, Марьянка… Змея подколодная… Может, он мой суженый?

— Какой суженый? Пореви, пореви… Ну покажу я ему!.. Ну задам!..

— Да-а, покажешь… Вкруг тебя небось парни хороводятся, а у меня и нету никого. Глядишь, я бы Сергея-то окрутила…

— Ой, Дашутка, хватит! — в сердцах крикнула Марьяна. — Как вы мне все наскучили! Нешто, окромя его, и парней на Усолье не осталось?

— Говорю же, все они возле тебя ошиваются…

— А на вас, всех девиц, знать, один Сергей остался? Кого и жалеть — его ли, вас?

— Себя пожалей! Тебя-то он не зовет! Не нужна ты ему. Горда больно да неприступна… Домой ступай! Все, никуда не пойду. Сергей-то, поди, уж другую приголубил… Эх, Марьяна, и на что я тебе сказалась-то?..

— Я тебя, Дашутка, от позора спасла.

— Спасибо тебе! — до земли поклонилась подружка. — Уходи, Марьяна. Матушка вот-вот придет. Не желаю, чтобы вы с нею видались, не то сболтнешь чего…

— Как же ты обо мне думаешь! — возмутилась Марьяна.

— А я об тебе теперича все, чего угодно, подумать могу…

— Ладно, прощай пока. Завтра свидимся. Может, ласковее станешь?

Марьяна вышла на двор, вдохнула прохладный воздух. Скоро осень, за нею — зима. Пора свадеб наступит. Что же делать ей, коли Елисей и впрямь посватается? Не могла она Сергея забыть. Ныне Дашутку к нему не пустила, а ее бы позвал — побежала бы без оглядки. Вовсе не каменная она, как подружка молвила.

Марьяна задумчиво пересекла двор, вышла за ворота и столкнулась с Сергеем. Увидев ее, он растерялся, отпрянул. В Марьяне вдруг вспыхнула невиданная ярость, она подскочила к парню, ножкой топнула.

— Злодей ты!.. Душегубец проклятый! Нечестивец!.. Девичьи слезы тебе что вода!.. Оставь Дашутку в покое!.. Уйди с пути моего!

Сергей, не двигаясь, будто завороженный, глядел на Марьяну. Он не слушал, что она ему говорила, видел только ее лицо, близко-близко… Ее бездонные глаза, которые не давали ему спать ночами. Сергей, не помня себя, обнял ее и поцеловал. Марьяна оторопела на мгновение и со всею силою, на какую была способна, ударила его. Отвернулась и побежала прочь. Сергей бросился следом. Быстро догнал, схватил за дрожащие плечи. Марьяна ожгла его негодующим взглядом.

— Чего, Дашутку не дождался, так со мною решил позабавиться?

— Марьянушка… — задыхаясь от небывалого волнения, зашептал Сергей. — На что мне Дашутка? На что все девицы на всем белом свете?.. Об тебе мыслю. Ни сон, ни еда на ум не идут… На промысле без разума работаю… Околдовала ты меня, к себе приковала. Нет мне покою… Скажи, люб я тебе?

Марьяна молчала.

— Знать, вовсе не нужен?.. Ну так отпусти меня! Сердце мое отдай!..

— У тебя, чего ж, много сердец-то? — укорила Марьяна. — То одной его отдашь, то другой… Девицы мучаются, к матушке моей бегают, вытравить просят… Срамишь их! Себя срамишь!.. Как же я могу любить тебя, ежели ты…

— Винишь меня? — перебил ее Сергей. — Да ведомо ли тебе, что чрез тебя все они и страдают? Я тебя люблю да робею… Я на медведя хаживал, не боялся! А от тебя в дрожь кидает… Со мною будь — и не надобен мне никто! Эх, да чего уж, — он безнадежно махнул рукой и пошагал прочь.

Марьяна стояла и глядела ему вслед, боясь поверить в его слова. Она вдруг поняла: вот теперь — стоит лишь позвать его — они навсегда будут вместе. Но промолчала и, досадуя на себя, побрела домой.

С того дня Сергей переменился. Он более не смотрел ни на одну из девиц, будто не было их. Не подходил и к Марьяне. В разговорах с подружками она боялась услышать что-либо про него. Но о Сергее будто забыли. Он не ходил на посиделки, не бывал на гуляньях. Марьяна уже хотела увидеть его, да не идти же самой в никитинскую избу, куда она запросто прибегала прежде. Нешто укараулить Сергея на улице, а что сказать-то?.. В церкви видала его, да дом Божий не место для мирских страстей.

Тут к ней посватался-таки Елисей Александров, сдержал обещанье. Да Марьяна отказалась идти за него. Акулина, уже возмечтавшая о внуках, вздохнула:

— Делай, чего хошь, я тебя не связываю. Но все ж помысли: когда еще такой-то богатый жених сыщется? Не упусти свое счастье.

— Да уж не Елисейка — счастье мое, матушка, — тоже вздохнула Марьяна. — Он мне не надобен! Не люблю его.

В Усолье только и разговоров было, что об отказе Марьяны от сына Александрова: ишь, какими женихами разбрасывается! Нешто девка мыслит кого другого сыскать? Никак, наместник ей надобен? Сама-то голь перекатная. А гляди ж ты! Ну, поговорили-поговорили да и забыли.

Сергей, узнав, что Елисею отказано, затаил в душе надежду Хотел было к Марьяне прибежать, да не посмел. А ну как опять осерчает? Да коли за Елисея не пошла, знать, о другом мыслит девица. Уж не о нем ли?

Конечно, Марьяна мыслила лишь о Сергее. В Святки они с подружками гадали. Выбегали на росстань, ухом припадали к земле да слушали, куда замуж пойдут. Все больше выходило — в Усолье останутся. Подхватывали поленья да глядели, гладкие ли. Попадались сучковатые: и то, ежели посудить, откуда в Усолье да в округе на всех девиц богатых женихов набрать! Подбегали к тыну, охватывали часть, после считали: «Вдовец, холостец, вдовец, холостец…» Да валенок за ворота кидали и веселой гурьбой бежали глядеть, куда носком укажет. Так, баловство…

А вот когда Марьяна в воду с опущенным в нее кольцом глядела да загадала о женихе и верила, что Сергей покажется, там вдруг лицо нерусское увидала: будто татарин молодой улыбается — под усами зубы блестят. Отпрянула она, в страхе перекрестилась. Подружки допытывались, кого узрела. Марьяна не призналась им, подумала: нечаянно привиделось, откуда в Усолье татарину-то взяться? Пустое. И постаралась из головы чужеродный лик выкинуть.

На Масленой неделе усольцы знатно гуляли. Устроили ледяные катушки за острогом прямо к реке. Скатывались на санях — кто парою, а кто вчетвером да впятером.

Пока сани ехали, парни успевали зацеловать девиц. Хохот стоял целыми днями. Вечерами жгли костры, гурьбою ходили по гостям. Марьяна была в одной ватаге, Сергей — в другой. Несколько раз встречались, да, будто чужие, ни словечка друг другу не молвили, отворачивались. И уж Масленица подошла к концу, и чучело сожгли, а Марьяна все ждала чего-то.

Грустная, возвращалась она домой. Губы горели от многочисленных поцелуев ретивых парней, щеки рдели от мороза, глаза слезились от поднявшегося ветра. Дашутка куда-то запропала, а ждать ее Марьяна не захотела: не дай Бог, парни сызнова налетят, целовать станут.

Вдруг кто-то загородил дорогу. Она подняла голову: Сергей, глядит исподлобья, сурово брови хмурит.

— Ну, долго ты мне будешь душу томить?.. Люблю тебя, Марьяна, мочи нет!.. Скажи, чего делать-то мне? Неужто вовсе противен?

Марьяна, легко поддавшись давнему желанию, молча прижалась к нему. Сергей от неожиданности вздрогнул, но тут же обнял ее и поднял глаза к небу: «Славен будь, Господь Вседержитель!»

И подхватило, закружило их неземное счастье. Помыслить не могла Марьяна, что такая радость бывает на свете. Аж боязно делается: а ну как все закончится? Сидели они до рассвета в укромном месте на сваленном дереве, обнявшись, согревая друг друга. И никто им более не был надобен.

Не заметили, как и время пролетело: появились проталины, потемнел да растаял снег. Однажды Сергей, вздохнув, сказал:

— Не могу я без тебя, Марьяна, вместе нам жить надобно. Посватаюсь — пойдешь за меня?

Марьяна улыбнулась грустно:

— Я-то пойду… Да как же ты посватаешься? Неужто согласится твой батюшка меня в свой дом взять? Ой ли?

Она снизу вверх глянула на Сергея. Лунный свет озарял лицо его: упрямо сжатые губы, сведенные к переносью брови, непокорная, упавшая на лоб прядь волос, а глаза смотрят на нее пристально, так и жгут…

— Любый мой! Родной! Так бы и завязала тебя в узелок да за пазуху спрятала, — Марьяна теснее прижалась к его крепкому телу.

Сергей тряхнул головой, решил:

— А не согласится батюшка — отделюсь! Сами жить станем!

Посидели молча, слушая стук своих сердец.

— Я без тебя, Марьяна, жить не смогу, — заверил Сергей.

— И мне без тебя уж не жизнь… — отозвалась она.

В небе над лесом зацвела, ширясь, румяная полоса, закричали петухи. Марьяна отстранилась.

— Ох, Сергуша, домой пора, что-то засиделись мы. Матушка вот-вот встанет.

Сергей с сожалением разжал руки.

— Ныне же с батюшкой поговорю. Благословит — его воля; а нет — так без него посватаюсь! Прощай пока…

Он сбежал по мосту на другую сторону Усолки и, мелькнув меж колодцами, скрылся в отцовой варнице. Марьяна проводила его взглядом и неспешно пошла домой, рассуждая:

— Ой, неладное ты затеял, сокол мой. Как же можно против воли отца идти?.. А меня, чай, матушка с батюшкой благословят, противиться не станут. Ну, коли так, то и быть тому: авось проживем, с одним благословеньем-то.

Она ничуть не сомневалась, что Сергей не получит отцова разрешения. Никогда и ни за что не согласится Никита Приходец, самый богатый солевар Усолья, на женитьбу сына своего с бедным подкидышем, без роду и племени.

Никита, мельком глянув на сына, входящего в варницу, отдал какое-то распоряженье приказчику и направился к Сергею, на целую голову возвышавшемуся над ним. Тронул сына за рукав, указал на притворенную дверь.

— Идем-ка…

Они вышли на воздух.

— Ну, сызнова дома не ночевал? Сестру бы постыдился!

— Чего стыдиться-то? — отмахнулся Сергей. — Любим мы с Марьяною друг дружку.

— Так и люби! Вечером. Ночью-то спать надобно. Вон — лицо осунулось, тени под глазницами. Хороша любовь-то! Силы жизненные забирает.

— Согласен, надобно спать ночами, — кивнул Сергей, — посватаюсь я к ней. Женюсь — вот и стану в своей избе ночевать.

— Чего?! — опешил Никита. — Ты жениться надумал?

— Ну да! — подтвердил Сергей.

— Она чего, брюхата? Так нешто твоя забота? Мать-то вытравит…

— Нет! Отчего брюхатою ей быть? Не было у нас ничего такого-то.

— Ну, так, стало быть, на что жениться? — не понял Никита.

— Говорю же, люблю ее — и она меня!..

— Видал уж я любовь… Не дает эта зараза счастья в жизни, лишь страданья одни. Жениться надобно с разумом. У Александровых, слышь-ка, Настасья на выданье. Женись на ней, ежели те приспичило. Я давно к их варницам приглядываюсь. Мы с ними вместе такое дело заведем!

— Отец, аль ты меня не слышишь? — изумился Сергей. — Сказываю: люблю Марьяну…

— Она бедна! — оборвал Никита. — Стало быть, не пара тебе. Не возьмем ее за тебя!

— Да во всем Усолье богаче нас нету! Так неужто…

— Не чета она тебе, вот и весь сказ!

— Я ее люблю и никто мне не надобен!

— Чего ты заладил: люблю, люблю?.. Любовь — вода вешняя, нахлынет да утечет. Не даю тебе своего благословения! И слышать об том не желаю!

— Другую я не возьму! — Сергей поворотился и решительно пошагал с промысла.

Никита пробормотал вслед:

— Горячий — в меня… Эх, сын, скоро, знать, поймешь: не ты жену любить должон — она тебя. Не то… — солевар горестно вздохнул и вошел в варницу.

Не раз и не два пытался Сергей уговорить отца, и все тщетно. Хотел было, как поначалу замыслил, без благословения жениться, да испугался: вдруг отец проклянет. Марьяна молча переживала. Акулина видела, что с дочерью неладно, да правды добиться от нее не могла. И в кого такая скрытная уродилась-то? Марьяна помогала матери подбирать травы, готовить порошки да мази. Ходила с нею по больным, учась ремеслу. Но мысли ее были где-то далеко. Наконец Акулине это надоело. Она усадила Марьяну подле себя да заставила рассказать все без утайки. Выслушав девичье горе, повитуха побледнела и, осерчав, воскликнула:

— Ишь, не ровня ты его Сергею! Да у тебя, может, приданое получше, чем у Настасьи Александровой!

— Как это, матушка? — не поверила Марьяна.

— Ну, может, не лучше, — поправилась Акулина, — да не малое! Видно, пришло время показать тебе кое-что, — она сдвинула доску с лавки, запустила руку за боковину и оттуда извлекла малый сверток. Стряхнув пыль, развернула тряпицу на столе. — Гляди!..

Марьяна ахнула: серьги — тяжелые, золотые, с дорогими каменьями — лежали перед ней, в Усолье таких ни у кого нету. Она осторожно взяла одну, поглядела, как играет в камнях солнце.

— Откуда, матушка, этакое богатство?

— Давно как-то наместничьей жене родить помогала, вот князь и отблагодарил. Серьги эти тебе в приданое. Да и сундуки у нас, чай, не пусты. Пущай Никита не сильно нос-то воротит, не то как бы мы не обиделись!

— Матушка, можно я Сергею покажу? — подхватилась Марьяна.

— А и покажи… — решила Акулина. — Да пущай самому Никите снесет, покажет. Поглядим, чего станется.

Никита, увидев серьгу, принесенную сыном, да прикинув ее цену, смекнул, что за пару таких можно половину промысла усольского, а то и поболее, наладить, да с трубою новою. Посопротивлявшись для приличия еще несколько дней, он разрешил-таки Сергею жениться на Марьяне. Тот стал готовиться к сватовству. А девица не ходила — летала. Ничто на свете теперь не разлучит их. Будут они вместе!

— Тетка Акулина! Ты к матушке моей сходи. Чего-то занемогла она, за тобою послала, — Дашутка заглянула из сеней.

— Когда ныне-то? Ох, не вовремя! — возмутилась повитуха. — Завтра Сергей Никитин сватов пришлет, а у меня еще не приготовлено ничего.

— Свато-о-ов? — изумилась Дашутка. — Ему чего ж, отец-то позволил?

— Позволил, еще как! — удовлетворенно подтвердила Акулина.

— Марьянка! То-то ты веселая такая! — обняла подругу Дашутка. — Знать, свадьба скоро?.. Ой! — вспомнив о матери, она всплеснула руками, потянула просительно: — Ты, тетка Акулина, сходи-и, погляди только, чего с нею. Скажешь, чем лечить, так я уж сама…

— Ну да, сама! Много ты сама-то разумеешь, — ворча, начала собираться Акулина. — Пошли уж…

Дашутка обернулась с порога.

— Марьянка, я ворочусь скоро, все мне расскажешь.

Выйдя в сени, она горько вздохнула: мог бы ныне Сергей с нею быть да к ней сватов слать, кабы по осени не встала Марьянка на ее пути да отпустила за околицу. Поманило счастье краешком, да, знать, не судьба…

— Ну, чего у тебя стряслось, Софья? — вошла к соседке Акулина.

Та лежала животом вниз на лавке да тихонько постанывала.

— Ох, Акулина… В хребтину вступило. Ох, не поворотиться… Я баню топила, да ка-ак дало — аж в очах потемнело. Еле до избы добрела… Дашутку за тобою послала.

— Ну, давай глядеть, чего с тобою, — Акулина деловито задрала рубаху, легко побежала пальцами по спине Софьи. — Ты, знать, тяжелое чего подымала, надорвала хребтину-то.

— Нет… Ой! Не было тяжелого…

— Ну, видно, на торгу тебя просквозило. Все пироги свои таскаешь. Пора уж Дашутку посылать.

— Я посылала, — оправдывалась Софья, — да к ней парни пристают. Она ж, глупая, рада язык-то почесать.

— Матушка! — возмутилась Дашутка.

— Чего — матушка? Правду сказываю… Ой!

— Дашутка, — позвала повитуха. — Давай-ка ее в баню снесем.

— Как же мы ее снесем? Она, чай, тяжелая…

— Да я сама… сама, — попыталась было подняться Софья.

— Лежи ты! Бери ее, Дашутка, за руки, я — за ноги.

— Да как же?..

— Бери! — приказала Акулина, и Дашутка послушно ухватила мать.

Кое-как перетащили Софью в жарко натопленную баню, раздели, положили на полок. Акулина уверенно и споро начала мять хворую, пересчитывать косточки. Достала из своего сундучка масло конопляное, на коневьем щавеле настоянное, и принялась втирать его. Софья только кряхтела да, сцепив зубы и зажмурившись, терпела. Дашутка, ровно завороженная, следила за Акулиной.

— Чего стоишь, будто каменная? Ступай отселя, — приказала повитуха. — Нечего зазря глазеть.

— И правда… доченька, — прерывисто выдыхая, подала голос Софья, — ступай… пироги лепи… квашонка… перестояла.

Дашутка нехотя вышла. Через некоторое время боль отпустила, Софья почуяла, как по телу ее разлилось приятное тепло.

— Ох, спасибо, Акулина. Чего б я без тебя делала?

— Лежи-лежи, — приказала повитуха и с новой силой продолжила мять ее спину.

— Ох, хорошо-о… Как же ловко-то у тебя все получается! Ты, поди, и Марьяну научила?

— А как же? Она, почитай, уж поболее меня ведает, будто травы ей сами открываются. Веришь ли, я какую-то и не знаю вовсе, а Марьянка ведает, для чего она.

— Хорошая девонька у тебя… ласковая… пригожая, — вздохнула Софья.

— Чего вздыхаешь? У тебя, чай, Дашутка тоже не уродина.

— Дашутка? Ну да, не уродина… Да с Марьяною не сравнится… Как же у нее с Сергеем-то Никитиным сладилось? Уломал он отца-то?

— Уломал, — довольно ответила повитуха. — Завтра сватов пришлет.

— Ну да?! Знать, шибко любит твою Марьяну. Как же Никита-то согласился? Ведь все ровню искал.

— Ничего… Мы тоже не бесприданницы. Знать бы еще, кто родители Марьянины. А то — все одно — безродная. Боюсь, Никита попрекать ее станет, как в их избе будет жить, — поделилась заботою Акулина. — Ну все, Софьица, подымайся. Все руки об тебя ссучила, аж пальцы горят.

— Спаси тебя Господь, Акулина… Чем возьмешь?

— Пироги-то ныне с чем? — подумав, спросила повитуха.

— С рыбою, рыбник весь улов мне отдал.

— Пирогами и возьму, — решила Акулина. — Дашутка-то не сожжет их?

— Да теперь я и сама смогу настряпать, — живо поднялась Софья.

— Ты гляди, полегче. Да не застужай спину-то, не то сызнова скрутит. Все, пойду я.

— Акулина, погоди-ка, — Софья поглядела как-то чудно, замялась, будто хотела сказать что-то, да не решалась.

— Ну чего еще? Давай скорее, — поторопила повитуха. — Темнеет уже, я с тобою долгонько провозилась. Идти мне надобно.

— Скоро пойдешь… Я вот чего… Я покаяться желаю, Акулина… Грех на мне…

— Покаяться? Отчего мне-то? — удивилась повитуха. — Я ведь не батюшка. Иону зови — ему и кайся.

— Тебе, Акулина, тебе, — стояла на своем Софья.

— Так ведь я грехов не отпускаю…

— А мне не надобно отпускать, я за свой грех пред Богом отвечу… Много лет назад согрешила я, — призналась Софья. — Грех-то сладок… Дочку родила. Вдовая уж была, побоялась людского пересуда да подкинула ее людям…

— Ну?.. — насторожилась Акулина. — Далее сказывай.

— Скажу и далее… Мыслила, на глазах расти станет, помогу… Присмотрю… Помогала, чем могла… Вишь, красавица какая стала — залюбуешься! Верно сказывают, плод греха пригожим бывает…

— Ты об чем говоришь-то? — догадываясь, да еще не веря, Акулина пристально смотрела на нее.

— Марьянка твоя… дочь моя…

— Дочь? Твоя дочь?! Во-о-она чего-о… Хорошо-о таилась! На тебя и не мыслила!.. Да отец-то кто ж?

— На что тебе знать? Я согрешила — он и не ведал…

— Сказывай, коли начала, до конца сказывай!

— Тихо, тихо… Не ори… Скажу, — снизив голос до шепота, будто боясь, чтобы не услышал кто, Софья прошелестела: — Аверьян…

— Приходец?! — отшатнулась Акулина.

В эту минуту что-то загремело за стеною.

— Тс-с… — Софья предостерегающе подняла ладонь. — Пойду гляну, чего там, — она вышла и скоро воротилась, пожимая плечами. — Видать, мыши…

— То медведи какие-то, а не мыши, — усомнилась Акулина. — Мышь так не загрохочет… Ну и как же ты, Софья, с Аверьяном слюбилась? Он, сколь помню, окромя Ульяны, и не видел никого. Когда он с тобою-то успел?

— Вот когда Ульяна с Никитою повенчались, так в тот же вечер и случилось у нас. Помнишь небось, каким он был, Аверьян, о ту пору-то? Места себе не находил. По Усолью бродил неприкаянный… А я чего? Вдовая да с дитем малым. Кому нужна? А счастья бабьего ох как хочется!.. Ну и пожалела его, Аверьяна-то, к себе зазвала… Плакал он, убивался по Ульяне. А я ласкала его, крепко ласкала… Вот… А наутро пробудилась — его уж не было…

— А он-то чего, никогда и не вспомнил об том? Когда возвернулся-то…

Софья вздохнула:

— Чего вспоминать? Он, поди, не заметил меня о ту пору, когда мы с ним рядышком лежали. Все об Ульяне сокрушался…

Женщины помолчали. Совсем близко заухал филин. Акулина перекрестилась. Софья, задумчиво глядя в темный угол, улыбнулась:

— А Марьяна в него пошла: и статью, и голосом, и ликом… Все б любовалась ею… Да не ведал он про дочь, не ведал… И ты, Акулина, Марьяне-то не сказывай! Пусть уж так: твоя дочь — и все… Не надо ее смущать.

Акулина строго посмотрела на соседку.

— Я-то не скажу… А вот ты промолчишь ли?

— Что ты! Что ты! — заверила Софья. — Сколь лет молчала!

— Ну, гляди, Софья… Ладно, пойду я, поздно уже.

Они вышли из баньки, отправились на улицу. Высоко в небе висел серпик луны, за камским лесом догорала полоса заката. С Усолки тянуло прохладой. Софья поежилась, завернулась в широкий плат и, зевнув, проговорила:

— Ведрено завтра будет… Ой! А чего ж там, у избы твоей, Акулина? Белеется чего-то. Марьяна не спит?

Акулина, вглядевшись в открытые ворота своего двора и прислушавшись, фыркнула:

— Фома на завалинке уснул. Сызнова набражничался, дьяволово отродье! Как завтра-то сватов встречать станет? Вовсе не мыслит ни об чем! Что ни день — то праздник.

Женщины подошли к Фомке. Лежа на завалинке, не боясь сорваться с узких досок, он сладко храпел. Рубаха его спереди была мокрая и воняла.

— Ух, и духовитый! — засмеялась Софья.

Акулина ткнула мужа в бок. Фомка не шелохнулся, лишь пуще захрапел.

— Подержи-ка, — Акулина передала соседке свой сундучок, схватила Фомку за волосы и с силой потянула.

Храп прекратился. Фомка замахал руками, отбиваясь от неведомого врага. В темноте он не сразу понял, что перед ним стоит жена. Акулина тряхнула его за плечи, Фомка окончательно пробудился, икнул, виновато шмыгнул носом.

— Ступай в избу! — грозно приказала Акулина.

Он послушно побрел в сени. Повитуха повернулась к соседке.

— Прогцевай покуда, — молвила та.

— Иди с Богом, — махнула рукой Акулина.

Софья отправилась к себе.

Дашутка, отворотившись к стене, спала на лавке. В избе вкусно пахло пирогами.

— Управилась, хозяюшка моя, — Софья ласково погладила волосы дочери, кряхтя, полезла на печь, поворочалась, удобнее устраиваясь, и затихла.

Дашутка, приподняв голову, прислушалась. Убедившись, что мать спит, осторожно встала с лавки. Тихонько, стараясь не скрипеть половицами, вышла в сени. Ненадолго замерла, еще послушала да прикрыла за собою дверь. Оказавшись на улице, она опрометью бросилась на соседний двор.

У повитухиной избы Дашутка остановилась, соображая, как позвать Марьяну. Не примыслив ничего, девица вошла в избу, затаилась. На печи лежит сама Акулина, на боковой лавке, по всему, Фома — храпит громко. Ну а Марьянка, знать, прямо? Дашутка осторожно пробралась к спящей подруге. Нагнувшись, зажала ей рот ладошкой, чтобы та не закричала с испуга, прошептала ей что-то на ухо и потянула за собой. Девицы вышли.

Во дворе Марьяна напустилась на нее:

— Чего ты, Дашутка, посередь ночи людей пугаешь? Не спится тебе — так других не буди.

— Ой, Марьянка! Чего я сведала! — ошеломленно качала та головой. — Ой, так и распирает меня! Душит прямо! Я б до утра-то не дожила! Послушай ты меня!..

— Ну, сказывай, — Марьяна уселась на завалинку.

Подруга, примостившись рядом, заявила:

— Все, Марьянка! Нельзя те за Сергея Никитина взамуж идти!

— Как же?! — Марьяна вскочила на ноги. — Чего удумала?!

— Да ты меня-то послушай! Давеча, как твоя матушка мою правила… в баньке то было, а меня прогнали… Матушка велела пироги печь…

— Дашутка! Ну чего ты молотишь? На что мне пироги твои? Ты про Сергея поведай…

— Сейчас-сейчас… Ты не сбивай меня… Меня прогнали, вот… я пироги-то стала лепить… Там рыба была…

— Ну, Дашутка! Сказывай! Али я уйду! — пригрозила Марьяна.

— Я не ведала, всю ли рыбу класть. Пошла к матушке спросить. А как к баньке подходила, подолом зацепилась. А покуда отцеплялась, услыхала, что они об тебе сказывают. Мол, ты дочь матушке моей. Ну, я и вовсе затихла. Они об отце твоем говорить стали. Я поближе-то подошла, чтобы все услыхать, да ушат задела. Он упал, загремел… Ох, шуму-то, шуму!.. Я и удрала. Но успела услыхать я, что отец твой, Марьянка, — Приходец!.. Ну?.. Кого так-то прозывают?..

Не дождавшись отклика подруги, Дашутка сама ответила:

— Никиту-солевара! А Никита-солевар чей отец-то? Сергеев! Стало быть, ты сестра ему, Сергею-то!

— Нет! — выдохнула Марьяна, страшно побледнев. — Нет! Нет! Неправда это!

— Да чего неправда? Вы ж едва до греха не дошли с ним! Вот же ж надо: чуть за брата взамуж не пошла! Поп-то бы сведал!

— Нет, Дашутка, чего-то тут не так! — не поверила Марьяна.

— Да чего не так-то?!

— Ну… не может он быть братом моим! Не может… Ведь вовсе не схожи мы: он-то бел, ровно лунный свет. Ты вот тоже сестра мне, как сказываешь, а русая. И коли сестра я вам — тебе по матери, ему по отцу, — чем-то хоть схожи мы быть должны. А у меня коса, гляди, черней воронова крыла. Да и в лицах сходства нету, да нрав другой. Нет, Дашутка…

— А ты сходства-то не ищи. Мало ли родных сестер да братьев, от одних отца-матери, друг с дружкою не схожих. Вон у самого Сергея-то Верочка-сестра да Алешка покойный разные были.

— Как же разные, — возразила Марьяна, — волоса-то у них у всех что у отца с матерью — льняные, светлые…

— Ну, Марьянка, гляди! — пригрозила Дашутка. — Я те поведала, а коли за Сергея пойдешь — тот уж грех на тебе будет. Знаемый грех-то!

— Ну как же так?! — Марьяна в отчаянии всплеснула руками. — Люблю ведь я его больше света белого! Ну не может он мне братом быть! Нет-нет!

— Вот те крест! Сама слыхала! У матушки своей спроси…

— Нет, что ты! Стыдно как! Ты ведь украдкою вызнала… Нехорошо!

— Так чего делать станешь? — насторожилась Дашутка. — Завтра сваты придут.

— Ну чего?.. Откажусь от Сергея… — потерянно молвила Марьяна.

Подружка просияла:

— Так я побегу. Как бы матушка не пробудилась, хватится меня… И ты иди спать.

— Спать? — горько усмехнулась Марьяна. — Не до сна уж мне… Здесь посижу…

— Ну ладно, я поутру зайду, — Дашутка, подхватив подол, побежала к своей избе.

Марьяна, оставшись одна, залилась слезами. Так и нашла ее Акулина поутру — зареванную, на завалинке.

— Ты чего здесь? В избу ступай. Умыться надобно, одеться в нарядное. Сваты вот-вот появятся. Чего слезы-то лить? Жалко с девичеством расставаться? Так об том на свадьбе плачут, ты чего-то рано начала. Пойдем, Марьяна, попьешь травки, успокоишься.

Марьяна с окаменелым сердцем послушно пошла за матерью. Она выпила отвар, дала умыть себя, безучастно оделась. Жизнь кончилась! Не будет более счастья на свете… Никогда… Уж лучше под нож!..

Она сидела ровно во сне. Не оживилась, как пришли сваты да как вывели ее к ним из-за печки. Она видела только Сергея, его лицо, его глаза, мысленно прощалась с ним. Не замечала, что делалось в избе, что говорили сваты, что отвечали им мать с отцом. Общее возбуждение не коснулось ее.

Сергея насторожил вид Марьяны: будто неживая сидит, будто не ждала с нетерпением, как и он, сего дня. Казалось, вот-вот она лишится чувств: в лице ни кровиночки. Вдруг Марьяна встала и, глядя в стену, беззвучно произнесла:

— Ступайте отселя… Не пойду за него…

Кроме Сергея, никто не расслышал ее слов. Он побледнел, сухо сглотнул и, крикнув: «Тихо!», велел Марьяне:

— Повтори…

— Не пойду за него… — будто заговоренная, безжизненным голосом, еле слышно проговорила Марьяна, — не люб он мне… Опостылел…

Изумленный, Сергей долго смотрел на суженую, после поворотился, опрометью выскочил вон. Все, пораженные, застыли. Сваты, придя в себя, заспешили следом за отвергнутым женихом. Акулина переводила ошеломленный взгляд с дочери на мужа и не могла понять, что стряслось. Никак, Марьяна ума от радости лишилась? Ну что ж, лечить придется, но перво-наперво спытать обо всем.

Выйдя проводить сватов, повитуха сказала им с поклоном:

— Не обессудьте… Видно, Господь у нее разум забрал… Скатертью дорожка вам, люди добрые… Не поминайте лихом…

Разгневанная, Акулина воротилась в избу. Фомка, предвидя грозу, едва успел метнуться мимо жены за порог. Марьяна все стояла на том же месте. По щекам ее текли слезы; не мигая, она глядела на дверь.

— Сядь-ка, — приказала Акулина, бухнулась на лавку рядом с дочерью. — Ну, теперича сказывай, чего ты учудила? Молчишь?.. Сама с Сергеем миловалась, сказывала, будто любишь. Рдела вся, когда видала, с отцом его едва не поссорила. От Никиты благословения добились — и на тебе! Али вправду не люб? Али чего иное стряслось?

— Люб, матушка, ох, как лю-юб… — простонала Марьяна. — Тяжко мне… ровно все дыхание с ним ушло. Душа болит… оледенела… ох, тяжко!.. Где силы-то взять?

— Так что же ты наделала, горе ты мое?! Почто сватов отправила? Почто молвила, будто опостылел? Сей же час побегу, ворочу!..

Акулина вскочила, но дочь удержала ее:

— Что ты, матушка, не ходи!.. Не могу я за него идти… Грех ведь то!

— Грех… Какой грех? — нахмурилась Акулина.

— Нешто не ведаешь, матушка? Брат он мне… Бра-а-ат! — в голос зарыдала Марьяна, уронив голову.

— Ну?! — Акулина, всплеснув руками, села. — Когда же вы побрататься-то успели?

— Не братались мы… Отец у нас один…

— Та-ак!.. Ничего не разумею!.. — Акулина облокотилась о стол, пальцем водя по доске, озадаченно помолчала. — Ну-ка, сказывай, кто наврал?

— Сорока на хвосте принесла… — вздохнула Марьяна.

— Знаю я ту сороку. Дашутка? Она, более некому! Подслушала у баньки. То-то там грохотало, ровно медведь лез… Подслушала, да не все уразумела… Ну то ладно, поведаю тебе правду.

Марьяна насторожилась:

— Какую правду, матушка? Мне уж Дашутка все рассказала. И то, что Софья — мать моя, и что Никита Приходец — отец. Выходит, мы с Сергеем — брат с сестрою.

— Ну да, ну да… — покивала Акулина. — Отец твой Приходец, да только не Никита — Аверьян. Помнишь, чай, тиуна прежнего?

— Который удавился из-за тетки Ульяны? — всхлипнув, спросила Марьяна.

— Он… — подтвердила повитуха.

— Да ведь его Новгородцем прозывали?

— Прежде-то, до того, как Аверьян к наместнику попал, он в Усолье нашем жил, и прозванье его было Приходец, — растолковала Акулина. — Они с Никитою враз пришли в слободу, обои одинаковые прозванья и получили… Теперича, как Софья открылась, гляжу я на тебя: сильно ты на него похожая…

— Так чего ж, не родня мы с Сергеем? — развеселилась Марьяна, бросаясь на шею матери. — Отчего ты мне сразу-то не открылась, матушка?

— Когда сразу-то? — проворчала Акулина. — Я сама лишь вечор сведала: Софья призналась. Дашутка, видать, подслушала, да не поняла.

— Так я побегу, все Сергею поведаю! — встрепенулась Марьяна.

— Да уж беги к нему, ты его ох как обидела, с собою бы чего не сотворил.

— Не допусти, Господи! Побегу, в ноги ему кинусь, прощенья стану просить. Не подымусь, покуда не простит меня!

Но, обыскавши все Усолье, Сергея она не нашла. Отчаявшись, спросила Марьяна у воротников, не проходил ли тот мимо.

— Давеча будто вихорь проскакал на коне своем. Вроде как в Чердынь наметился, — ответили ей.

Марьяна, понурясь, поплелась домой. Она сама порушила свое счастье. Господи, возверни суженого!

* * *

Сергей гнал коня вперед, не разбирая дороги, не уклоняясь от веток, больно хлеставших по лицу. Отвердело сердце — ни вдохнуть, ни выдохнуть. В камень сжалась душа, в ледяную глыбу — и давит, давит в груди. Неведомое доселе чувство неправды, страшной обиды душило его: Марьяна посмеялась над ним, позабавилась да кинула, жестокая, злая, коварная…

Орлик выбился из сил: уже ни понуканья, ни удары, ни ласковые уговоры не могли сдвинуть его с места. Хрипло дыша, раздувая мокрые бока, вздрагивая всем телом, конь склонил голову и затих. Сергей скользнул с седла, бросился в мягкую траву и громко, в голос, зарыдал. Со слезами пришло облегчение, но горечь обиды на Марьяну осталась. За что? Почему она так зло посмеялась над ним? Эх, Марьяна! Душа к тебе приросла — не отодрать. И что делать? Кто подскажет? Кто утешит?..

Орлик склонился над хозяином, мягкими губами ухватил за шею и тихонько заржал. Сергей повернулся, прижался к конской морде, тяжко вздохнул… Конь тряхнул головой: не горюй, мол! Сергей поднялся на ноги, огляделся: где он, куда заехал с отчаяния? Солнце давно село, да ночь светлая, все видать: за кустами дорога вдаль идет, а здесь лишь одна дорога — на Чердынь. Ну и куда ему направиться? В Усолье возвернуться? Горько… В Чердынь? Ни к чему…

Марьяна не шла из головы: Сергей то злился на нее, то желал ее без памяти, то не хотел видеть, а то мыслил немедленно воротиться да потолковать с нею. Вконец запутавшись в своих желаниях, он взял повод и пошел в лесную чащу. Где-то недалеко должна быть избушка колдуна, к нему направился Никитин сын за советом да вразумлением.

Проплутав всю ночь и не сыскав избушки, наутро, вовсе обессилевший, Сергей повалился на землю и уснул. Ни лешие, ни дикие звери не страшили его, а и разорвут — кто об нем печалиться станет? Некому… Орлик неспешно жевал траву, время от времени поднимая голову, настороженно прислушиваясь. Птахи порхали по деревьям, перекликаясь друг с другом, зайцы выбегали на поляну поглядеть, что за незваный гость вторгся в их лес. Но никто не потревожил его сон.

Сергей спал долго: когда пробудился, уж вечерело. Поначалу не мог понять, где он, да, вспомнив все, нахмурился — будто тяжесть огромную снова на плечи взвалил. Поднялся, пошел наугад и скоро неожиданно набрел на знакомую избушку, будто кто короткий путь показал. Орлик испуганно остановился, попятился. Сергей дернул повод, конь заупрямился.

— Чего ты, Орлик? Пошли, нам сюда и надобно.

Конь тревожно заржал, мотнул головой.

— Волка, знать, боится, — раздалось за спиной.

Сергей оглянулся. Старик приблизился, погладил коня, и тот успокоился, послушно пошел за ним. Сергей двинулся следом, высматривая волка — спутника колдуна. Не глядя на гостя, старик неприветливо молвил:

— Почто приехал? Не тут тебе быть надобно. Неладно ныне на Усолье.

Сергей, не слушая его, перебил:

— За помощью я к тебе, дядька. Сила нечистая…

Старик усмехнулся:

— Нечистая? Я с нечистью не ведаюсь. Тебе, Сергий, не ко мне надобно.

— К тебе, к тебе. Какая б ни была, твоя сила мне поможет, — уверил Никитин.

Старик окинул его проницательным взглядом, кивнул на свое жилище:

— Ну, входи, коли так.

В избушке ничего не изменилось: очаг стоял на своем месте, в горшках булькало-кипело, травяные пучки дыбились со всех сторон.

— Сядь, поведай мне нужду свою, — велел колдун.

— Беда у меня, дядька… Моя суженая посмеялась надо мною…

— Да разве ж то беда? Не ведаешь ты, какая беда ждет тебя, Сергий…

— Чего ждет — то пускай, — отмахнулся Никитин. — Об одном знать хочу: отчего Марьяна прогнала меня, кто на сердце у нее?

— Юн ты еще, Сергий, разумом слаб, — вздохнул старик. — Ты на сердце у девицы, более некому. В наговор глупых людей поверила. А теперича ей вовсе не сладко, тебя зовет не дозовется…

Сергей недоверчиво смотрел на колдуна.

— Утешаешь, дядька?

— И не мыслил того. На что мне тебя утешать? И на что ты из Усолья уехал? — попенял он Сергею. — Поправляй вот теперича!..

Старик взял свежий лапник, подбросил в огонь, забормотал непонятное. Повалил пахучий густой дым, разошелся по избе. Сергей зажмурился, прикрылся рукавом рубахи. Старик прервал бормотанье, приказал:

— Ты не вертись! То не дым еще. Так, поддымок… Зри сюда!

Сергей широко открыл враз заслезившиеся глаза, уставился в середину очага, где лапник уже занялся огнем. Внезапно разум его помутился, тело оцепенело.

Словно наяву увидел он горящее Усолье, людей: они метались от избы к избе или бежали в лес по Каменному логу, спасаясь от всадников в лисьих шапках. Увидел Марьяну: лежит она, беспомощная, недвижимая, поперек вражеского седла. Хотел вскочить, рвануться ей на помощь, да не слушались его руки-ноги, словно путами увязанные. В бессильной злобе заскрипел зубами Сергей и повалился без памяти…

Очнулся он на стариковой лежанке. Хозяина в избушке не было. Очаг погас, и холод выполз из углов. Сергей, почуяв, что замерз, распрямил одеревеневшие члены, потянулся и выскочил на волю. В голове гудело, глаза слезились — разъело дымом. Протерев их, Сергей огляделся: на поляне Орлик мирно щипал траву, но старик исчез. Сергей зычно крикнул: «Эгей! Дядька!» — и, не дождавшись ответа, задумался. В памяти всплыли слова старика: «Не тут тебе быть надобно», и он внезапно похолодел.

— А ну как правду мне колдун показал: басурмане на Усолье напали? Минувшей зимою они Чердынь осаждали, — вспомнил Сергей, — деревни окрест пограбили, людей в полон увели. Мало-мало в Усолье не сунулись. Что, ежели ныне к нам пожаловали?.. Марьяна! — отчаянно вскрикнул он, сердце тревожно забилось.

Наскоро оседлав Орлика, Никитин вскочил на него и хотел было ехать. Внезапно появился старик. Окликнул:

— Постой! Куда?

— Марьяну выручить! — крикнул тот. — Усолье оборонить! Биться буду!..

— Биться один супротив орды? Ну-ну… Выдюжишь, чай… На вот, — старик протянул малый глиняный пузырек, пояснил: — Сие масло васильковое, заговоренное. Оно тебе силы придаст, страх отгонит. Испей теперича да опосля, когда нужда в том станет.

— На что мне оно? — отмахнулся Никитин. — Я и без того силу в себе чую немалую.

— Сила в тебе есть, Сергий, да на нее одну не надейся. С вражинами столкнуться — а их число немалое, — хитрость надобна. Не горячись, не то сам голову сложишь да никого не выручишь. Такое увидишь в Усолье, что может страх в сердце твоем поселить. Масло васильковое страх от тебя отведет, смелость подаст. Бери, пей.

— Ну давай… — Сергей открыл пузырек, глотнул, поморщился. — Горько…

— Доля твоя несладкая, — отозвался старик. — Пей еще… Вот, остатнее пить будешь, когда невмоготу придется. На-ка вот еще корень Петров-креста, он от смерти напрасной тебя избавит, убережет, — старик надел ему на шею шнурованный кисетик. — Ну, прощай, Сергий. Один ты ныне: самоборец супротив орды. Сила с тобою, смелость, а по ним — и честь. Поезжай!..

* * *

— Непутевый ты, аспид треклятый! Ты почто козу-то отпустил? Ищи теперича, — Акулина на чем свет стоит ругала Фомку, намедни потерявшего козу да лишь ныне признавшегося в этом.

— Да я не хотел тебя заботить, — оправдывался супружник. — Раскудрит… Марьяна, вишь, начудила со сватами-то, тебе, чай, с нею заботушки хватило…

— А ты Марьяною не прикрывайся! Ты козу упустил! Ты! — Акулина несколько раз поддала мужу.

Спозаранку, едва рассвело, они пошли на поиски животины. Ни на выгоне, ни в ближайшем Кашкином леске ее не было. Чуть не плача, Акулина присела на сваленное дерево отдышаться. Фомка виновато переминался с ноги на ногу, безнадежно оглядывая окрестности. Вдруг он насторожился, поморгал глазами, помотал головой, будто пытаясь отогнать наваждение.

— Раскудрит его в туды!.. Глянь-ка, — Фомка встревоженно указал за спину жены.

— Отвяжись, чума болотная, — отмахнулась Акулина, но все-таки оборотилась да и застыла в испуге.

Из Кашкина леска, где они только что бродили в поисках животины, выехал всадник в меховой шапке, на низкорослом жеребце, внимательно оглядел лежащую пред ним слободу, укрепленную острогом. От острога к лесу тянулся голый Каменный лог, лишенный растительности, а по сторонам от лога шла полоса вырубки со старыми пнями, поросшая молодым березняком. Там, объедая березовые ветки, паслась потерянная Фомой коза. Не обратив на животину внимания, ногаец прислушался, потянул носом да исчез так же внезапно, как появился — лишь ветки шевельнулись.

Фомка оторопело поглядел на жену. Акулина, придя в себя, подхватилась:

— Фома, беги к тиуну, народ подымайте: к осаде готовиться надобно!

— Ага, я мигом! — побежал было Фомка, да воротился. — Акулина, а коза? Раскудрит ее в туды! Коза-то как же?

— Беги скорее! — поторопила повитуха. — Сама козу приведу…

Он кивнул и, не мешкая, припустил в Усолье. Пробегая мимо воротников, Фомка крикнул: «Ногайцы!» — и помчался дальше.

Караульщики засуетились, хотели захлопнуть ворота, да заметили Акулину. Она, тяжело дыша, торопилась за мужем и тянула за собою козу. Пропустив повитуху, ворота затворили. Караульщики с подоспевшим тиуном поднялись на башню-стрельницу, тревожно вгляделись в лесную окраину: пока никого видно не было.

Фомка переполошил все Усолье: вмиг все пришло в движение. Подручные тиуна вооружились пищалями, слобожане приготовили луки со стрелами да рогатины с топорами — для ближнего боя. Бабы прятали нажитое добро в подпол, хватали ребятишек да испуганно жались по своим дворам, вознося молитвы Всевышнему.

Акулина вбежала в избу, задыхаясь, упала на лавку и прохрипела:

— Марьяна… ногайцы… супостаты…

— Как же, матушка?.. Откуда они взялись-то?.. Ой! А Сергей? Сергей-то как же?! Уехал, не возвращается… Неужто его побили?!

— Не мели зазря!.. — оборвала ее причитания Акулина. — Живой он! Чай, в Чердынь подался… Давай-давай, Марьяна, недосуг охать. — Отдышавшись, повитуха взялась за дело. — Сундуки надобно спрятать. Да серьги, ступай, в земле схорони, да место приметь.

Марьяна поспешно закопала серьги на огороде, воротилась в избу. Мать пыталась сдвинуть с места тяжелый сундук, взопрела, но сил не хватало.

— И где Фому черти носят?..

Марьяна подскочила к ней, живо откинула крышку, ухватила охапкой волчьи шкуры, меха бобровые, еще какую-то рухлядь.

— Куда тащить?

— В ледник… в ледник прячь… — замахала рукой Акулина.

Скоро вдвоем перетаскали свои небогатые пожитки. Повитуха оглядела избу, перекрестилась, сняла с божницы образа, схоронила в подполе.

— Ну, с Богом! — подхватила она свой лекарский сундучок и отправилась к стрельнице, откуда уже слышалась пищальная пальба.

Марьяна устремилась за ней.

Татар было много: все поросшее березняком пространство до леса почернело от них. Град стрел летел на Усолье. Слобожане стреляли в ответ, тиун с подручными палили из пищалей. Но силы были несравнимы. Тиун спешно послал к наместнику за подмогой. Гонец успел проскочить через другие ворота, покуда не окружили ногайцы всю слободу. Скоро острог запылал с трех сторон, занялись варницы от огненных стрел. Один за другим падали защитники.

Проломив обгоревшие стены, ногайцы ворвались в Усолье. Мишка Ряха, завидев их, от страха влез на колокольню, повис на веревке и всею тяжестью своею раскачивал ее. Набатный звон загремел над слободой, раздавался далеко окрест: «Беда! Беда! Помогите!..» Но никто не пришел на помощь погибающему Усолью. Ногайцы, походя, чтобы не тратить времени на лазанье по колокольне, подожгли ее. Мишка задыхался от дыма, глаза наполнились слезами. Не помня себя, он хрипел:

— Господи, помилуй… Господи, помилуй…

По Усолью меж дворов метались люди, пытаясь увернуться от вражьих сабель и конских копыт. Будто змеи, со свистом расправлялись арканы, хлестко схватывая пленников. Псы носились меж конских ног, с остервенением вгрызаясь в них, и, пронзенные стрелами, разрубленные саблями, умирали подле своих хозяев. Ногайцы тащили добычу из домов, выгоняли скот, поджигая то, что осталось. Скоро все Усолье полыхало, превратившись в огромный костер.

Никита, тяжело раненный стрелой, стойко оборонялся вместе с работными в своей варнице, крепко заперев дверь. Ногайцы подожгли промысел. Когда от дыма уже нельзя было дышать, Никита, откинув засов, велел работным:

— Выбирайтесь к Усолке. Там — вплавь.

А сам, с сожалением оглядев родную варницу, принялся креститься и возносить молитвы, поручая свою душу Создателю. Кровля, обрушившись, погребла его под собою…

Фомка, как всегда помогавший другим, а уж после думавший о себе, добрался наконец до своего двора, но не обнаружил там ни Акулины, ни Марьяны. Он повернул назад да попятился: прямо на него ехал ногаец. Фомка оторопело поглядел на врага и — откуда что взялось? — схватил вилы, выставил их вперед и с отчаянным воплем кинулся на татарина. Тот растерялся, не ожидая атаки, и, замешкавшись, был пронзен насквозь. Упав с коня, ногаец в горячке вскочил, поднял саблю, собрав последние силы, рубанул Фомку и рухнул рядом с ним…

Поп Иона, в разодранной рясе, с жидкими непокрытыми волосами, показался из храма, неся пред собою образ Спасителя. Вокруг кричали люди, храпели кони, звенело железо, трещало горящее дерево… Иона с одухотворенным лицом шел, не замечая ничего. Мнилось ему, будто сам Господь ведет его. Подскочил ногаец, взмахнул саблей: Иона едва не выронил образ, но ухватил крепче и упал на него, заливая Спаса своей кровью…

Когда татары ворвались в Усолье и все закричали, побежали — кто спасать свое добро, а кто в лес, — Марьяна потеряла мать из виду. Она звала ее, да голос тонул в сотне других криков. Марьяна оглядывалась, но видела вокруг лишь обезумевшие взоры да раскрытые в вопле рты. Она не узнавала никого, никто не узнавал ее. Кинулась было на поиски матери, да где ж ее здесь сыщешь? Кругом горело, стонало, ревело, хрипело…

Бежать надобно, выбраться из Усолья. Бог даст, матушка отыщется. Марьяна устремилась к воротам, перепрыгивая кострища, уворачиваясь от стрел, отталкивая людей, оказавшихся пред нею. Вот наконец и стрельница, обгорелые ворота. Марьяна скользнула взглядом по лежавшим телам, узнала тиуна, Андрея Сыча да Ивана Соснового. Кто там был дальше, она не поглядела — но все свои, усольцы. Не останавливаясь, побежала прочь. Осталось преодолеть Каменный лог: хорошо хоть ноги-то обутые — не больно по каменьям бежать. Рядом с нею тоже кто-то спасался, кого-то настигали стрелы: хрипя, падали люди. Иные, даже раненные, продолжали бежать, подталкивая Марьяну и не глядя на нее.

Внезапно девушку захлестнула неведомая, неодолимая сила, стянула руки, сдавила грудь. Споткнувшись, она упала, обернулась и увидела молодого татарина. Марьяна сразу узнала лицо — это его видела в кольце на Святках, когда гадала: под черными усами зубы блестят. Он это, он! Застонав, она лишилась чувств…

Мишка Ряха не помнил, как выбрался из Усолья. Каким-то чудом удалось ему спуститься с горящей колокольни: спасла веревка, привязанная к языку колокола, — спасибо дьячку, по лености не укоротившему ее. Часть слободы, где стояла церковь, была объята огнем, и супостаты, поживившись, искали добычу в другом месте. Мишка пробирался меж полыхающих дворов. Везде лежали окровавленные усольцы: кто с оружием, кто с пустыми руками, — лежали там, где настигла их смерть. Рядом с ними валялись трупы врагов, сраженные топорами да рогатинами, пронзенные вилами.

Возле попа Мишка задержался, хотел икону поднять, да цепко держал ее Иона. Мишка перекрестился и отошел. Углядев прореху в острожной стене, он устремился туда, перелез и добежал, пригнувшись, до леса. Почуяв, что опасность позади, Ряха свалился на землю и, зарывшись в сырой мох, зарыдал. Что-то теперь станется? Кончилось Усолье…

* * *

Как ни гнал Сергей Орлика, в слободу он опоздал… Приехал на пепелище: не было ни острога, ни дворов, ни варниц; дымились обгорелые избы, всюду лежали убитые. В мертвецах узнал он знакомых с детства людей: вот тетка Софья, пронзенная стрелой; там Павлуша Меньшой с пробитой головою; Яшка Босой да Иван-рыбник у своих дворов пали — мнилось, будто хмельные спать легли. На берегу валялся Данила, голова его напрочь отделена от тела. Фомка лежал у своей избы, пополам разрубленный саблей, рядом с убитым ногайцем. Поп Иона, иссеченный басурманским клинком, на икону упал, будто прикрывая ее собою. И еще… и еще… Многие обгорели до неузнаваемости. Господи, сколько их! Неужто всех порешили супостаты?! Неужто никто не уцелел?!

Сергей с ужасом озирался, ища отца, друзей, Марьяну. Обошел все побоище, но никого не нашел: ни сестры Верочки, ни Елисея, ни Мишки Ряхи, ни Андрея Клестова. И Марьяны нет нигде. Может, спаслись они, в лес убегли? Затеплилась в душе слабая надежда. Знать бы еще, где искать их, далеко ль забрели? Сергей застыл оцепенело: тишина… Лес кругом безмолвный, даже птахи не поют.

— Укажи, Господи, куда идти мне? Чего делать? — обратился он к небу.

Но молчали небеса, затянув солнце облаками. Где искать ответ? Никитин удрученно повесил голову. Слабый ветерок шевелил его кудри, тихо плескалась вода в Усолке да, поскуливая, бегали меж трупов уцелевшие собаки. Вот она, беда, о которой предупреждал колдун. Чего он теперь один делать станет, найдет ли живых? Страх проник в сердце. Сергей вытащил из-за пазухи пузырек с васильковым маслом, отхлебнул. Страх не прошел.

— Господи-и-и… — застонал Сергей.

— Сережка! — кинулся к нему бесшумно подобравшийся Мишка Ряха. — Живой! Тут такое было!.. Ты где подевался? Откудова возвернулся-то?

— После, после… — обещал Сергей, крепко обнимая друга. — Как ты-то уцелел, Мишаня? А Марьяна где?

— Не ведаю ни об ней, ни об ком другом. Как ногайцы острог порушили да в слободу ворвались, все смешалось. Кто сражался, кто бежал… Орали все… Что тут было, Сережка!.. Что было!.. Ежели ты Марьяну средь мертвых не нашел, знать, живая она, схоронилась? Может, в Кашкином лесу? Туда-то, чай, много побежало?

— Весь Каменный лог мертвецами усеян, до самого Кашкиного леса… — подтвердил Сергей.

— Я туда и не побежал, а когда на другую сторону выбрался, никого не видал. Кто успел, знать, раньше меня проскочили… Я на колокольне был, звонил шибко! Едва не сгорел заживо, еле слез… Думал, конец мне пришел… — Мишка, тараща глаза, заново переживал весь ужас минувшего дня.

— Когда напали-то? — мрачно спросил Сергей.

— Поутру… Фома упредил, не то бы вовсе врасплох застали. А так, вишь, и мы татар немало побили.

— Побили… Почто воротники не сторожились? Почто мужики не готовились к набегу? Ведь еще зимою татары приходили.

— Так ведь тогда миновали они Усолье-то, — напомнил Мишка. — Думали, и дальше убережет Господь слободу нашу ото всех напастей. Не ждали…

— Не ждали, — зло повторил за ним Сергей, — а они пришли…

— Так ты ж тоже не ждал, — простодушно укорил его друг. — Любился с Марьяною, ни об чем мыслить не мог.

— Я более всех виноват! — заключил Сергей.

— Отчего ты? Тиун должон был думать, мужики… С тебя какой спрос? Атаманил ты в ребячестве, да та пора давно миновала.

— Они мертвые, а я живой…

— Да ты не терзайся, Сережка. Видно, Господу угодно было, чтобы ты живым остался, — Ряха обнял Сергея за плечи. — Тут такое было!..

Он рассказал другу все, что сам видал. Сергей подавленно молчал: и надо было такому стрястись, когда он из Усолья отлучился!

— К вечеру уж все затихло, — рассказывал Мишка. — До утра ногайцы возле Усолья на выгоне ночевали. Ныне на Каму, знать, подались. Животину нашу забрали да полон у них — девки наши. Я видал, когда тихонько за кустами прошел.

— И Марьяна средь них? — вскинулся Никитин.

— А хоть и средь них, куда мы с тобою двое-то? Знать, доля ее такая… Да ты не горячись, — заметив, что друг побагровел, попытался успокоить его Мишка. — Не видал я ее средь полоненных, врать не стану. Дашутку, подружку ее, Настю Пядышеву, Анку Васильевскую да других девок углядел. А Марьяну не видал.

Сергей вскочил.

— Догнать их надобно, полон отбить!

— Ты чего? — уставился на него Ряха. — Я ж тебе сказываю: ногайцев — орда. А нас двое всего, аль ты не мыслишь? Ишь, храбрый какой!

— Да-да… храбростью тут не возьмешь… Помыслить надобно да хитростью взять, — согласился Никитин. — Давай-ка, Мишаня, покуда придумываем, по лесу побродим, живых поищем. Может, наберем войско?..

— Какое войско-то? Побили, знать, всех? — усомнился Ряха, но пошел вслед за другом, страшась остаться один.

Кого-то и впрямь нашли, а кто-то сам вышел, уверившись, что опасность миновала. Бабы заголосили, узнавая погибших. Мужики хмурились, бессильно сжимая кулаки. В зарослях Никитин обнаружил еще одного дружка: Елисей Александров с пронзенной стрелою рукой потерял много крови и лежал бледный. Возле него сидела сестра Сергеева, Верочка. Увидев брата, она радостно вскочила, бросилась ему на шею, разрыдалась. Поведала, что отец их сгорел в варнице, а она еле увернулась от ногайца да в лесу схоронилась. И какого страху натерпелась! И уж не чаяла с братом свидеться. Да ежели б не Елисей, вовсе бы худо стало… Сергей с Мишкой помогли другу подняться, подставив плечи, повели на пожарище.

— Сергей! Сергей!.. Слава Богу, живой! — к Никитину поспешала тетка Акулина. — Марьяну в полон увели, видала я из лесу: татарин заарканил, чрез седло кинул… Ой, что делается, Господи! Сгинула, чай, моя девонька навеки…

Поохав, Акулина занялась своим ремеслом — пользовала раненых. Среди лежавших на пожарище усольцев нашлись живые, стрелянные не насмерть да ушибленные в голову. Акулина быстро приводила их в чувство, обдирая оперенье со стрел, поджигая его да окуривая вонью беспамятных.

Сергей оглядел оставшихся слобожан: не много их ныне; грязные, усталые, измученные боем, пережитым ужасом да бессонной ночью, они представляли жалкое зрелище. И чего делать с такой малой кучкой людей? На что решиться? Дать им схоронить убитых да смириться с тем? Нет! — взбунтовалась душа.

Сергей, сжав кулаки, горячо заговорил:

— Усольцы! Крещены души! Послушайте меня, внемлите! Знаю: изнемогли вы, пережили ужас — смерть стояла подле вас. Но неужто дадим ногайцам уйти с добром нашим? С полоном, в коем жены да девицы наши? Детишек увели!.. Слышите? Зовут они нас! Молитвы Господу отсылают, чтобы освободили их… Кровь родных взывает к бою — кровь отцов, братьев, сыновей наших, баб да детишек, невинно убиенных! Беритесь за оружие, запасайтесь тем, у кого чего осталось. Догоним ногайцев. Нежданно нападем. Отобьем полон да добро наше! Господь с нами и поможет нам в правом деле!

Будто в ответ на его слова разошлись тучи, закатное солнце осветило пожарище. Мужики да парни решительно поддержали Сергея:

— Веди нас! Пойдем за тобою, полон отобьем!

* * *

Марьяна испытала дикий ужас, когда, придя в себя, увидела вокруг скуластые лица с раскосыми глазами да услышала чужую речь. Везде, куда ни глянь, костры, кони, люди. Подумалось: то сон страшный видится — вот-вот пробудится она, и все станет, как прежде…

Угнанный скот ревел, ногайцы заставили пленниц доить коров да коз. Среди невольниц издалека Марьяна увидела своих подружек, и меж ними — Дашутку. Но были и вовсе не знакомые девицы: знать, пограбили татары и деревни окрест Усолья. Везде горе да смерть посеяли… Сидят вот теперь, празднуют победу свою: полон богатый да добыча добрая.

Ногайцы устроились вокруг костров на снятых с коней седлах, что-то варили в котлах, выхватывая ножами куски прямо из кипящей воды. Пили из бочонков, отчего-то не сразу припадая к ним, а сливая часть на землю. Поди, вино из запасов Семена-корчмаря? Напившись, татары шумели, устрашающе вскрикивали, пронзительно свистели. Некоторые прыгали сквозь огонь, другие пускались в лихой пляс.

Угомонились к утру. Марьяна прислушалась: храпят, ироды. Девиц, знать, тоже сон сморил: не видать их. Ее почему-то держат отдельно: верно, татарин, ее пленивший, набольший у них? Вон — и шатер у него, другие просто под открытым небом спят. Хорошо ее в шатер не тащит, на воздухе оставил. Никто не смотрит за нею. Эх, кабы руки-ноги развязать… Нешто попытаться?

Неподалеку, широко раскинув руки, храпел ногаец, на боку его виднелся нож. Марьяна тихонько подползла к нему, татарин пошевелился — она замерла и, подождав малость, изловчившись, быстро выдернула нож. Зажав рукоять ногами, повела по лезвию путами. Раз, еще и еще… Наконец, почуяв, что руки свободны, быстро откинула обрезки веревки, споро освободила ноги.

Теперь бежать в лес, покуда не всполошились! Да остановилась Марьяна: «Дашутка-то как же?» Надобно подружку выручить, нет, не подружку — сестру! И всех бы пленниц освободить, да на то сил не хватит. Где ж искать-то девиц? Марьяна опасливо пошла по стану, стараясь держаться подалее от догоравших костров.

Послышался тихий плач. Марьяна двинулась в ту сторону: плакал мальчик, уткнувшись в колени. Девица наклонилась к нему, прижатым ко рту пальцем велела молчать, обрезала путы, махнула рукой в сторону леса. Тот понял и, подхватившись, радостно побежал в спасительную чащу. Другие дети, измученные пережитым, спали. Марьяна нерешительно поглядела на них. Если всех освобождать, переполох устроят спросонья-то. Нет, надобно Дашутку сперва сыскать. После уж вдвоем, сколь успеют, спасут.

А вот и пленницы… Возле них крепко спали охранники. Марьяна обошла их и, низко склонившись, вгляделась в лица девиц. Признав Дашутку, присела возле нее, прикрыла рот ладошкой, потрясла за плечо. Та дико вытаращилась, в темноте не признав Марьяну, принялась дергаться.

— Тихо-тихо, подружка… Я это… освобожу тебя. Уразумела?..

Дашутка кивнула, Марьяна спешно порезала веревку.

— Ты откудова, Марьянка? — Дашутка кинулась ей на шею.

— После скажу… — отстранилась та. — Давай-ка других развяжем.

— Как же? Они, поди, вопить станут, не поймут, чего делается. Бежим сами!..

— Нехорошо так-то…

— Ну ладно, попробуем, — нехотя согласилась подружка.

Они осторожно подкрадывались к пленницам, зажимали им рты и на ком развязывали, а на ком разрезали путы. Скоро многие девицы были освобождены. Как ни старались не шуметь, кто-то неосторожно дернулся, кто-то вскрикнул — в стане начался переполох. Девицы с визгом бросились врассыпную, татары — за ними.

Марьяна запнулась, крепко ударилась коленом и была настигнута. Ее снова связали, как и других девиц, не успевших убежать: Дашутки средь вновь словленных не было — и на том слава Богу! Татарин, пленивший Марьяну в Усолье, забрал ее в свой шатер. Ласково поведя рукой по ее распущенным волосам, проговорил, глядя в самые очи:

— Не бойся, я не страшный. Ты девица красивая, женою моею станешь. Вместе жить будем.

Марьяна дернула головой, брезгливо поморщилась.

— Не стану я твоею женою, проклятый!

Татарин весело рассмеялся и предложил поесть. Почуяв голод, Марьяна сухо сглотнула, молча протянула связанные руки. Ногаец, с сомнением глянув на нее, усмехнулся и разрезал веревку. Растерев запястья, Марьяна принялась за еду и вскоре, насытившись, бросила через плечо:

— Все одно — убегу!

— А я тебя плеткой стегать стану, — с улыбкой пообещал ногаец.

— Бей! Сейчас бей! После некого будет…

Ногаец помолчал, прикидывая что-то в уме, после крикнул на своем языке. В шатер вошел другой татарин. Коротко отдав приказание, молодой ногаец вновь улыбнулся Марьяне.

— Готовься, красавица, далеко поедем. Сейчас поедем. Никуда не убежишь.

Марьяна отвернулась, чтобы скрыть выступившие слезы. Скоро она уже сидела за спиной ногайца на его коне, уносившем их в неведомую даль. С ними ехал небольшой отряд, орда с добычей осталась позади. Где-то Сергей, жив ли еще?.. Марьяна попрощалась с надеждой увидеть его когда-либо.

* * *

Похоронив убитых, оставив на пожарище баб, стариков да малых детей, усольцы во главе с Сергеем отправились за ногайцами. Перед тем мужики разгребли угли, слазили в уцелевшие подполья да ледники, запаслись едой, сменили одежду Собрали годное оружие и, приободренные, поспешили вслед супостатам. Верили они: одержат победу.

Уже далеко отошли от Усолья, как вдруг увидели, что бежит к ним из леса девица. С криком подскочила, повисла на Сергее. Тот с трудом узнал Дашутку — так она была измазана да оборвана. Девица сбивчиво поведала о Марьяне да своем освобождении.

— Мыслила, Марьянка за мною побежит, а она отстала, упала… Ее и повязали… А я успела… Успела!..

Отправив Дашутку в Усолье, поспешили дальше. На ходу обсуждали отчаянность да храбрость Марьяны. Сергей страшился: а ну как накажут ее за побег? запорют до смерти? иль еще чего сотворят? Не допусти, Господи!

Орда медленно двигалась по камскому берегу: гнали скот, вели полон, везли добычу. Татары часто останавливались, отдыхали, забавлялись и думать не думали, что кто-то отважился на погоню.

Усольцы подошли настолько близко, что учуяли запах стана — коней, похлебки, человечьего пота. Когда Сергей увидел ногайцев, ужаснулся: экая орава! Закралось в сердце сомнение: неужто справится их жалкая кучка с целым войском? Достав из-за пазухи колдунов пузырек, Сергей отхлебнул василькового масла — вдруг поможет. Недолго посовещавшись, усольцы решили ждать темноты, а там как Господь укажет.

Вдруг Андрей Клестов, ткнув Никитина в бок, зашептал:

— Беда, Сергейка! Оборотись: войско к нам тайно подбирается…

— Какое войско? Татары впереди. Кто позади может быть?

Он поглядел, куда показывал дружок. И верно: там угадывался немалый отряд — в лучах заходящего солнца блестели пищали, сабли да рогатины. На татар не похоже. Решив узнать, что за войско, Сергей шепнул Клестову:

— Оставайтесь тут и тихо сидите! Я скоро… — пригнувшись, он кинулся в лес, пробрался меж кустов и вышел в самую гущу неведомого войска; разглядел: лица русские, платье — тоже, стало быть, подмога подоспела.

Его заметили, наставили пищаль, строго спросили:

— Кто таков?

— Сергей Никитин из Усолья Камского, — назвался он не таясь. — А вы кто ж будете?

— Мы из Чердыни, князем посланы в подмогу вам. Как гонец прискакал, так и собрались. А в Усолье пришли — там уж головешки… Ваши бабы сказали, что вы за ордою ринулись. Мы — за вами следом. Вишь, догнали. Далеко ль татары?

— Близко, — махнул рукой Сергей. — Вам остановиться надобно, не то переполошите их, не одолеть тогда… Их врасплох бы взять.

Предводитель отдал приказ спешиться, увести коней, чтобы не заржали ненароком. Посовещавшись, решили ладить сообща: дождаться сумерек, а после, как супостаты угомонятся да улягутся, напасть на них — враз да со всех сторон — и, покуда не опомнились, бить их, бить, бить… Знаком к нападению послужит стрельба: сам Сергей снимет стрелой караульного. На том и согласились.

Никитин воротился к усольцам, обрадовал, что помощь подоспела. Возблагодарили они Господа да уверовали: победа ныне за ними станет. Отрядив Андрея Клестова стеречь ногайцев, Сергей велел всем отдохнуть перед боем. Сам он лег на землю и уснул. Снилась ему Марьяна, да будто немолодая уже, да будто детишки у них выросли. И хорошо им всем вместе-то: сыновья соль варят, как он сам да отец его, дочери по дому хлопочут. И все-то ладно у них, да Усолье по-прежнему стоит, ровно и не горело…

Пробудился Сергей, на небо поглядел: тучи затянули его от края до края, тьма сгустилась. Тихонько созвав своих товарищей, велел им по местам стать, как загодя сговорились, напутствовал:

— Теперь приспела пора, други мои. Надобно сперва караульных стрелами снять, то я сам сделаю да Андрей Клестов. Как увидите, что упали они, сбегайтесь да бейте всех сподряд. Ну, с Богом! — перекрестился да скрылся во тьме.

Усольцы поспешили по своим местам. Сергей пробрался к Андрею, поглядел на вражий стан. Костры горят — хорошо светят. Возле них караульщики сидят, голову клонят: знать, сон сморил, — другие уж храпят вовсю. Кони — в стороне, там, где чердынцы должны встать.

— Пленницы-то где? — прошептал Сергей. — Хоть бы плачем обозначились…

Но тихо во вражьем стане… Никитин, помолясь, натянул тетиву. Тонко запела стрела, за нею — другая, третья… Караульщики, не вскрикнув, повалились бездыханные. Один вскочил было, да в него одновременно две стрелы впились, будто змеюки ненасытные. И — разом — посыпались из темноты люди, принялись топорами рубить спящих ногайцев, ножами резать. Очнулись татары, за сабли схватились — ночную тишь взбудоражил шум битвы: хрипели раненые, стеная, падали убитые… Сергей с остервенением бросался от одного супостата к другому и крушил, крушил их своим топором. И не ведала устали рука… Огляделся: вкруг него уж одни убитые.

Поодаль отбивался от татарской сабли Андрей Клестов. По всему стану яростно сражались с ногайцами усольцы да чердынцы. Враги оказались хорошими воинами: опомнившись от внезапного нападения, они не желали умирать. Но сила была уже не на их стороне. Поняв это, ногайцы начали отступать: один за другим, ловко вскочив на коней, спасались бегством, и скоро все оставшиеся в живых татары исчезли в ночи. Победа русских была полной. Не многим ногайцам удалось уйти: без счету их осталось лежать на камском берегу.

Сергей бросился к пленницам. Там уже его товарищи развязывали путы, успокаивали несчастных. Никитин, лихорадочно вглядываясь в лица девиц, обежал всех: Марьяны среди них не было. Пленницы рассказали, что ее увез молодой татарин, начальник ногайцев, а куда — неведомо. Сергей в бессилии сжал кулаки…

* * *

Мало-помалу потекло время… Усольцы восстановили слободу, построили острог, срубили новые избы да варницы. Появились новые поселенцы — пришли соль варить, прослышав о богатыхрассолах. Новые семьи образовались, переженились и друзья Сергеевы. За Елисея Александрова он свою сестру Веру отдал, а сам все неженатым ходил.

И дружки Никитину советовали забыть Марьяну, и тетка Акулина то же твердила, да не желал он слушать никого. Отчего-то верил, что встретятся они да вместе будут, а когда то станется, неведомо. Хотел Сергей колдуна спытать, да пропал старик, ровно сгинул вовсе с лика земного. Долго искал его Никитин, не один день по лесу плутал, да без толку: ни его самого, ни избушки — как и не было. Воротился Сергей в Усолье, позвал к себе жить тетку Акулину и ушел с головою в работу.

На промысле Сергей дневал и ночевал. Стал самым богатым солеваром, каким прежде отец его был, земли расчистил неподалеку от Усолья, деревни заселил — большим хозяином считался. Скоро выбрали его старостой усольским, несмотря на молодые лета. Уважали его слобожане, и старые, и пришлые: за советом к нему шли, за добрым словом, а когда и за судом. Тиун княжий ему в рот глядел: как Сергей скажет, так и делал. И все бы хорошо, да один жил Никитин, без семьи, без детей, в избе лишь тетка Акулина.

Сперва хотела было повитуха ему поведать, отчего Марьяна сватам отказала, — камень с сердца снять, да Сергей отмахнулся:

— Давно это было, ровно в иной жизни. На Марьяну зла не держу, люблю ее по-прежнему.

— Да ведь ты не знаешь: она в смущении была. Думала, будто ты брат ее, — решила все-таки раскрыть правду Акулина. — То Дашутка неверно поняла.

— Брат?.. — удивился Сергей. — Ведал я, что наговор был, но что такой — не знал.

— Откуда сведал-то?

— Не спрашивай, Акулина, все одно не открою.

— Знать, сердце подсказало? — решила она. — Ведь Марьяна любит тебя…ох… отлюбила…

— Нет, любит! — утвердил Сергей. — Любит и к себе зовет.

Не раз так-то сказывал Никитин, на что Акулина крестилась да вздыхала. Видя, что ему одиноко, порою она советовала:

— Ты, Сергей, не мысли уж об Марьяне. Женись на той, которая приглянется. Знать, не судьба вам вместе с моею девонькою быть. Поди, уж и в живых ее нет?.. У басурман ведь не жизнь вовсе. Чай, лежат Марьянины косточки во чужой земле да по своей отчине тоскуют.

Повитуха вытирала набежавшую слезу и молилась о душе дочери.

— Нет! — подхватывался Сергей. — Не то молвишь! Жива она! Сердцем чую. Знать бы, где искать, — пешим бы пошел, побежал бы за нею! Глаза закрою — ее вижу; усну крепко — она меня милует… Отец благословил нас на женитьбу, вы с Фомою — тоже. По благословению вашему мы с нею и заживем. Не могла Марьяна сгинуть бесследно! Бог даст — отыщется.

И такая уверенность была в словах его, что Акулина кивала да опять вздыхала:

— Уж скорее бы… Хоть разок повидать ее пред смертушкой…

Частенько захаживала, будто к Акулине, Дашутка. Вспоминала Марьяну, а сама взглядом косила на Сергея: все бы отдала, только бы с ним быть. Но не видел он ее, не замечал… А и кто замечал Дашутку в Усолье? Росточком Бог обидел — будто девчонка сопливая бегает. А ведь постарше Марьянки! Глазки маленькие, мутные, губы тонкие, сухие, да нос опеночком. Кто ж взглянет на такую-то? Знать, век одной вековать…

Была у нее тайная надежда на Сергея: он-то совсем на девиц не глядит, не видит ни пригожих, ни уродин — все об Марьяне тоскует. Да она далеко, а может, и вовсе ее на свете нету? И заместо нее можно, чай, приголубить Сергея? Ему-то, поди, все едино: раз уж не его любимая, так кто хошь.

Однажды в варнице устанавливали новый цырен. Дело не ладилось: огромная соляная сковорода никак не хотела висеть прямо, один угол соскальзывал с крючьев.

— Расступись, мужики, сам подыму, — Сергей сдернул рубаху.

— Ну его, Сергей, — Михайло Ряха пытался остановить поплечника, — еще надсадишься. После отдохнем да сладим сообща… Вон, гляди-ка, Дашутка прибегла. К тебе, чай?

Никитин оглянулся. Дарья пробралась меж работных, приблизилась к нему.

— Чего пришла?

— Вечереет уже, а тебя все нету. Тетка Акулина тревожится: не случилось ли чего? Я к ней наведалась — она меня сюда и послала. Чего тут у вас?

— Да вот, вишь, цырен, будь он неладен, нацепить не можем. Завтра варить уж хотели. Ничего! Я его теперь!.. — Сергей мотнул головой и подошел к болтавшемуся цырену.

Взявшись обеими руками за угол, он малость помедлил, собираясь с силою. После резко рванул да насадил цырен на крюк. Покачавшись, он встал на место. Притихшие было работные одобрительно зашумели.

Дашутка, углядев у Михайлы Сергееву рубаху, выхватила ее и подбежала к Никитину.

— Ох, и силушка в тебе, Сергеюшка! Ровно и не человечья! — восхищенно оглядела его. — Знать, обоймешь так-то руками своими — ох, и сладко делается!..

Сергей внимательно посмотрел на нее, отерся рубахой, ничего не ответил. Дашутка не унялась:

— Вот бы спытать ее, силушку-то твою…

Она повела ладошкой по его груди, почуяла, как гулко отозвалось его сердце на ласку. Сергей опустил взор, спешно натянул рубаху.

Скоро он женился на Дашутке, в глубине души досадуя на себя, но не имея более сил жить в одиночестве. Ему, как и всякому мужику, бабья ласка нужна, семья, детишки, чтобы было кому дело продолжить. А Марьяна, что ж, знать, так мечтою и останется… Может, на том свете встретятся да вместе будут?

Глава IX

«…Горная Черемиса останется за Москвою. И тебе, Шиг-Алей, об том не печалиться…» Написал?

— «Не печалиться…» Написал, государь, — дьяк выжидающе поднял перо.

Царь ненадолго задумался, разглядывая стенную роспись палаты. Вошел князь Старицкий, поклонился. Иван взмахом руки попросил его подождать, продолжил диктовать:

— «И велю тебе освободить всех пленных русичей, кои в неволе томятся в Казани, в железо закованные да по ямам схороненные… Да об том мне доподлинно ведомо. А ты волю мою исполнить должон». Все, ступай… Так что, Владимир Андреич, — обратился Иван к Старицкому, — Алексей Адашев все не прибыл?

— Не прибыл, государь… А не шибко ли ты крут с Алеем? — князь указал на письмо, которое дьяк, подсушивая, щедро посыпал песком. — Он ведь друг Москвы, за то его свои татары убить хотели…

— Друг-то друг, да хитер не в меру И нашим, и вашим угодить хочет.

— Сидит шатко, вот и мечется. Ты, государь, Адашева на что к нему отправил?

Иван, подождав, пока дьяк оставит их, объяснил:

— Сговориться с Алеем хочу. Измена в Казани… Он изменников побил, да не сегодня завтра его согнать могут. А покуда он у власти, пусть позволит укрепить Казань русскими людьми. То и ему на руку…

— Людьми русскими? Это какими же?.. Ты, государь, знать, войско наше замыслил в Казань без боя ввести? — догадался Старицкий. — Ловко! Да вот пойдет ли на то Алей?

— Пойдет, ему деваться некуда, Адашев его убедит.

* * *

Алексей Адашев трясся в колымаге. Кутался в шубу, пытаясь согреть стылые руки, временами выглядывал в окно, приподымая меховой полог… Заснеженные поля сменялись глухими лесами, изредка попадались деревни в несколько дворов… Что-то долга обратная дорога. Верхом-то скорее бы, да занемог он. Алексея знобило, в носу хлюпало. Не скрутило бы!.. Он откашлялся, сунул нос в бобровый воротник, поежился.

Надобно к царю поспешать: дела государевы не терпят, и он, Алексей Адашев, не последний человек в них, многое на нем держится. А давно ли никчемным был? Едва добился на царской свадьбе ложничим да мовником служить — стелил постель новобрачным да государя в мыльню провожал. О большем и не помышлял. Случай выдвинул его: царь, не доверяя боярам, к мелким вотчинникам обратился. Видя неправду великую в земле своей, приказ Челобитенный устроил, а в приказ его, Адашева, посадил, напутствуя при том:

— Алексей! Взял я тебя от самых меньших людей, взыскал выше меры. Может, это супротив хотенья твоего, но в помощь душе моей. Поручаю тебе принимать челобитья от бедных да обиженных, разбирать их по совести. Не смущайся сильных да славных, похитивших почести, губящих своим насилием бедных да немощных. И не зри ложные слезы бедного, клевещущего на богатых. Все разбирай разумно, неси мне истину, боясь едино суда Божия.

И теперь еще помнил Адашев то напутствие государево. Помнил, какая сила шла от царя, как горели глаза его да как в ответ забилось Алексеево сердце. И поклялся он до конца за правду стоять. В приказе Адашев разбирал поступавшие на государево имя изветы со всей земли Русской и увидел, сколько неправды творят наместники. Обо всем он докладывал царю, судил по совести, ни перед кем не робел, посулами не соблазнялся. Когда надо, розыск устраивал: корыстолюбцы наказывались, жадные кормленщики изгонялись с управления.

По Алексеевой подсказке да приговору Думы боярской скоро и вовсе запретил государь кормления на Руси. В городах да волостях повелел выбирать излюбленных старост, которые брали только оброк в государеву казну, а наместникам уж сам царь платил за их службу.

Да не утихомирились корыстолюбцы, все одно обирали народ. Обобранные слали множество челобитий. Снова и снова Адашев доносил царю о неправдах князей. И отстранялись от должностей знатнейшие да родовитые, попадали в опалу, уходили от власти. Важным человеком худородный Адашев стал.

Ныне царь доверил ему дела казанские ведать. Минувшим летом Алексей, по государеву повелению, Шиг-Алея на казанский престол посадил да многие тысячи русских пленных вывел оттуда — за это ему честь от государя. В ту пору воеводы царские, пользуясь бунтом в Казани против засилья крымцев, близко подошли к татарской столице и уже готовы были взять ее. К тому ж сами казанцы, наскоро заключив перемирие с воеводами, отправили гонцов к Ивану. Тогда царь послал Адашева в Казань в первый раз, чтобы исполнить условия мира. И дал казанцам нового царя — Шиг-Алея — да отделил от них под себя часть Казанского царства — Горную Черемису.

Последнее очень не понравилось казанским вельможам, они устроили заговор, столковались с ногаями да замыслили Шиг-Алея, не сумевшего отстоять Горную сторону, изничтожить. Алей их упредил: устроил пир во дворце да повелел слугам своим тут же резать гостей. Много крови пролилось в ту пору, но и кровавой расправой не укрепил Шиг-Алей своего положения. Подданные его были напуганы да пуще возжелали избавиться от коварного царя.

Узнав о том кровопролитии, опасаясь свержения своего ставленника, царь Иван Васильевич вновь послал Адашева к Шиг-Алею. Как велено было, Алексей сказал царю Казанскому:

— Государь не может долее терпеть злодейств. Пришло время успокоить твое несчастное царство, заодно и Русскую землю. Для защиты тебя, царь, и народа твоего, терпящего ужасы и несчастья, надобно русским полкам вступить в Казань, утвердить твою безопасность да власть упрочить. Вели пред войском нашим ворота отворить.

Шиг-Алей с прищуром поглядел на царского посланника, будто все наперед ведал.

— Легкой победы захотел Иван Васильевич?.. Сам вижу, что непрочна власть моя. Казанцы ненавидят меня. А кто тому виною? Уж не я… Иван пускай отдаст нам Горную сторону — писал я ему об том, ответа жду… Когда будет Черемиса нашей — поручусь за верность Казани. А нет — сойду с царства да сяду в своем Касимове. Русское войско в Казань, как то велит царь Иван, я не пущу. Он сам, коли сможет, пускай возьмет город. Я же могу ему такую службу сослужить: знатных людей изведу, снаряд огнестрельный попорчу, тем приготовлю для вас легкую победу. Лишь это — и ничего более.

Как ни уговаривал его Адашев, стоял на своем Алей. С таковым ответом Алексей возвращался в Москву да задержался в пути из-за метели. Простудился, мало не слег. Но ждал его государь, и нельзя было поддаваться хвори.

Едва прибыв в столицу, Адашев явился к царю, передал все слова Алея. Иван выслушал его и помыслил вслух, повторяя:

— Легкая победа… легкая победа… Не захотел, знать, царевич волю мою исполнить? Не ведает Алей, что и без него обойтись могу. — В ответ на вопрошающий взгляд Адашева Иван пояснил: — Ныне в Москве тайные послы казанские, уж три дня, как прибыли. Они сказывают, будто царь их Шиг-Алей — кровожадный убивец да дерзкий разбойник. Просят свести его с престола, сулятся открыть ворота войскам нашим. Казань, мол, готова повиноваться наместнику моему.

— Что, так и говорят? — удивился Адашев.

— Сказывают, во всем готовы зависеть от Москвы. Станут, мол, мне усердными подданными…

— Веришь им, Иван Васильевич?

— Думаю, очень хотят от Алея избавиться, — уклончиво ответил царь. — Напугал он их своею расправою. А как бояться перестанут, могут перекинуться, ногайскому царю иль хану Крымскому поклониться…

— Так чего велишь, государь? Оставить все, как есть? — уточнил Адашев. — Ведь ежели Шиг-Алею не пособить, убьют его. А ежели отвернешься от него да послам поверишь, а они изменят, то крымцы в Казани сядут. Опять угроза земле Русской будет.

— Нет, Алексей… Мы тут с боярами подумали. Ныне надо с послами сговориться. Наместника нашего в Казань посадить да войско в нее завести. Все миром и покончить. Алей сам отказался от того, как ты говоришь. Не станем неволить его, в Касимове своем пускай живет, как желает. А нам надобно ныне дело справить, покуда боятся казанцы Шиг-Алея да не опомнились… Давай-ка, Алексей, вновь в дорогу сбирайся. Путь тебе знаком. Сведешь царя с престола в угоду народу казанскому… Да послов тех с собою возьми, пускай слова свои делами подтверждают. Князь Семен Микулинский с тобою поедет. Уж наготовился, ждет — наместником его посадишь. Войско в Свияжске возьмешь, там его немало — два полка стоят. Да стрельцы с Москвы с вами бережатыми поедут.

Адашев хотел что-то произнести, но закашлялся. Иван участливо поглядел на него.

— Что, занемог, Алексей Федорович? Может, кого другого послать?

— Нет-нет, государь, я в Казани все ведаю. Новый человек чего и не знает. Я поеду, до конца уж доведу начатое.

— Дай Бог, чтоб это концом было… — вздохнул царь. — Ну, ты попразднуй денек, в бане попарься да и поезжай с Богом. Грамоты в приказе возьмешь, они уже заготовлены. Ко мне проститься зайди пред дорогою.

Скоро Адашев опять появился в Казани. В знакомом покое подал Алею грамоту государеву да на словах добавил, что приехал свести его с царства, обещая милость Ивана Васильевича и жалованье. Тучный Алей, прослушав грамоту, колыхнулся всем телом и, хрипло дыша, проговорил:

— О престоле своем не жалею: царем быть — большие хлопоты да опасность великая. Повинуюсь государю… Но лишь в том, что сказано о царствии моем. Остального выполнить не могу. Вишь, царь Иван опять велит войско русское в город впустить. Не могу того… Я правоверный мусульманин, всегда им был и буду. От веры своей не отрекался, хоть и служу русскому царю. А требует он, чтобы изменил я Казани да ворота открыл пред неверными… Повторяю: нет!.. Возьмите Казань, да без меня, я вам в том не пособник… Возьмите силою или договором, как сможете. Но не я отворю вам ворота, не будет в том греха на мне…

— Ты не повинуешься царю нашему, а говоришь, будто служишь ему! — рассердился Адашев. — Какая ж это служба? Перечишь Ивану Васильевичу… Гляди, так до опалы недалеко! Сведем тебя с Казани, да не в Касимов свой поедешь, а на Москву и за измену голову на плахе сложишь!

— Не был я никогда изменником, Алексей Федорович. Перед царем Иваном всегда открыт был да правдив. Я тебе разве сулил войско впустить? Прошлый раз ты просил меня, я тебе прямо ответил: не бывать тому…

Адашев смешался: правду молвит Алей — не обещал. Ну так что с того?

— Послы ваши, казанские, посулили!

— Я тех послов к царю Ивану не отправлял. Они изменники и есть: тайно от Казани съехали. И чего обещали они — я за то не ответчик.

— Ну, то ладно, — миролюбиво согласился Адашев, — послы послами… Да ведь ты всегда на стороне Москвы был. Исполни волю государеву — и он тебя пожалует. Хорошо пожалует!

— Да и так-то не обижает меня царь Иван. Чего мне еще желать? — колыхнул рыхлыми плечами Алей.

Видя тщету угроз да уговоров, Адашев заключил:

— Так чего ж, не уступишь государю? Не сдашь царство Казанское наместнику его?

— С престола сойду, а царство сами берите… — проговорил Алей и, помолчав, добавил: — коли сможете… А верность князей казанских еще узнаете. Не пожалейте тогда…

Поутру царь Алей поехал на озеро ловить рыбу. Его сопровождала многочисленная свита. Адашев тоже был приглашен и следовал чуть поодаль со своими стрельцами. Шиг-Алей как-то хитро поглядывал на него. Алексей решил держать ухо востро: кто ведает, чего замыслил татарин?

Когда расположились станом у озера, Алей подозвал посла московского, вполголоса бросил:

— Вели стрельцам окружить нас…

— Чего? — не понял Адашев. — На что окружать? Ты неладное задумал?

— Стрельцы твои пусть весь стан окружат, дабы никто уйти не смог. Делай, как велю. Поглядишь, что будет…

Алексей, все еще не понимая намерений Шиг-Алея, решил все же выполнить его просьбу. Он подозвал стрелецкого голову и велел окружить казанцев. Тотчас весь стан очутился в кольце русских. Казанские князья с возмущением вскочили было на коней. Но Алей, упреждающе подняв руку, насмешливо сказал им:

— Вы хотели избавиться от меня. В Москву тайно направили послов своих, они обносили меня пред царем Иваном… Не желали вы меня своим царем видеть, позвали наместников государевых. Что ж! Я готов… Слагаю с себя царствие и встаю пред судом государевым. Да не один! Вы тоже со мною вместе станете пред тем же судилищем… На коней своих садитесь, в Свияжск поедем, там наместника себе и найдете… А стража вам стрелецкая, чтобы вы не передумали дорогою.

Раздосадованные, казанские князья повиновались. Удовлетворенный произошедшим, Алексей Адашев, едва прибыв в Свияжск, сообщил о случившемся князю Микулинскому, предложив:

— Можешь вступать в свои права наместничьи, князь: Казань наша.

Микулинский обдумал новость, засомневался было: а не лукавство ли то? Наконец, решив, что Алей неправды чинить не станет, согласился:

— Тотчас же гонцов пошлю, дам знать жителям казанским, что воля их исполнилась: Алей сведен с царства. А с них самих грамоту шертную затребую государю Ивану Васильевичу.

— Делай, чего должен, князь. Я свою службу исполнил, — заключил Адашев.

Поначалу все шло мирно: казанцы присягнули царю Московскому, очистили дворы для наместника и русского войска, звали князя Микулинского и били ему челом. Князь готовился с войском вступить в город, уже и дворян с обозом вперед себя отправил.

Адашев грамотой донес царю о своем успехе. Едва отослал он гонца в Москву, вплыл в покой его Шиг-Алей, тяжело опустился на лавку Отдышавшись, уставился на посла хитрым глазом.

— Что, Алексей Федорович, ликуешь? Государю уж небось грамотку отписал? Не рано ли?

— Отчего рано-то? — пренебрежительно отозвался Адашев. — Поутру князь Микулинский войдет в город — ворота и ныне открыты… Миром Казань возьмем.

— Не верю я, что так будет, — Алей сомнительно покачал головой. — Не знаешь ты князей казанских. Зачем их отпустили? Не зря я их в Свияжск привез. Подержать надо было, покуда войско ваше сядет в Казани.

— Да ведь войны-то не было. Почто аманатов держать? И не сделают они ничего супротивного. Сами того хотели, Ивану Васильевичу сказывали, будто войско русское в Казани видеть желают. Досадно тебе, чай, что не ты ворота отворил? Пред государем не ты выслужился? Признайся в том.

Шиг-Алей протестующе поднял обе руки.

— О, нет-нет! Заслуги такой я себе не желаю! Да ты не ликуй, не ликуй… Поглядим, что наутро станется…

С рассветом и впрямь все переменилось: ворота Казани оказались закрытыми, с городских стен вооруженные татары грозили подошедшему русскому войску. Князь Микулинский с Адашевым совещались у ворот, когда они чуть приоткрылись, выпустив нескольких князей казанских. Те устремились к русским начальникам. Поведали им, что вельможи из свиты Шиг-Алея, отпущенные из Свияжска, возмутили народ, сказав, будто русское войско идет в Казань, чтобы истребить всех ее жителей. От такой вести началось в городе всеобщее смятение. Как ни старались другие князья разуверить народ, их не слушали, кричали, что все обман да лукавство. Шиг-Алей во всем оказался прав.

Князь Микулинский потребовал, чтобы вернули ему обоз со всеми его дворянами, накануне въехавшими в город. Но над его требованием потешались, выкрикивали угрозы. Адашев досадовал, что не доверился Шиг-Алею, не задержал князей казанских, как тот советовал. Адашев настаивал на осаде города, запальчиво желая обратить его в пепел, но князь Микулинский отказался, заявив, что без указа государева не посмеет того сотворить. Боярин Шереметев, сидевший в Свияжске, сам отправился к царю с сообщением об измене казанцев, вслед за прежним гонцом, везшим грамоту об успехе.

* * *

Иван, узнав о казанском вероломстве, пришел в ярость. Он еще и еще раз перечитал строки донесения:

— «А как подошли мы к стенам казанским, узрели ворота запертыми… А со стен оружием грозили да кричали, что царь-де Московский — злодей знаемый да что лучше помрут все, а не пойдут к нему в подданные…» Они же присягу дали, да тут же и порушили! Изменники!

Боярин Шереметев стоял перед царем, повинно опустив голову. Государь ткнул в грудь его свитком с донесением.

— Отчего промедлили? В город надобно было войти, покуда пускали да ворота открытыми держали! В город — не мешкая!..

— Так все ж тихо было… — оправдывался боярин. — Мы, государь, в Казань уже и обоз отправили со дворянами, а в нем пищали, да зелье, да…

— И где ж те дворяне? — перебил Иван. — Почто они не выступили в самом городе?

— Немногочисленны они были, государь. Может, и выступили бы, да врасплох их застали. Казанцы, кои друзья наши, сказывали: туго дворянам тем пришлось. Переимали всех да понуждали отречься от веры христианской, принять басурманскую. Они же отречься не пожелали, за что были жестоко пытаемы, а после казнены…

— За веру мученики… — бледнея, перекрестился Иван.

* * *

Уж не помнила Марьяна, сколь лет минуло с того дня, как напали на Усолье супостаты да в полон ее увели. Молодой ногайский князь Юсуф, пленивший ее, сделал Марьяну своей наложницей. И противилась она, и кусалась, и царапалась, однажды, изловчившись, кипятком ногу ему обварила, другой раз ножом порезала, а он побьет не больно да сильнее любит. Чудно… Не уразуметь Марьяне: отчего так-то? Басурманин — он и есть басурманин, поди угадай, чего на уме у него. От веры Христовой заставлял ее отречься. Но крепко стояла на своем Марьяна: не сумел татарин понудить, грозил только. А она бесстрашно глядела на него и думала: «Будь что будет. Ужлучше смерть, чем жизнь с нелюбимым да с супостатом, вдалеке от Усолья».

Юсуф, покочевав недолго, осел в Казани, пойдя на службу к царю тамошнему. Марьяну при себе держал, слуги его зорко стерегли наложницу. Скоро родила она сына, нарекли его Алеем. Поначалу Марьяна думала, что не подойдет к ребенку от басурманина, не возьмет на руки, к груди не прижмет. Но, как увидела крохотное существо, беспомощное да голодное, позабыла о зароках своих, подхватила сына и никому более не давала его. Юсуф, как всегда, довольно улыбался.

Когда Алейке было три года, царь Московский посадил в Казани своего сторонника Шиг-Алея, и слух пошел, будто пленников русских освобождать станут. Так и случилось: царские слуги ходили по городу, выглядывая и узнавая русичей. Многие тысячи полоненных в ту пору обрели свободу. Марьяна упрашивала Юсуфа отпустить ее, но тот лишь качал головой и повелел слугам своим пуще стеречь наложницу. Войдя как-то к ней, князь промолвил как бы между прочим:

— В Свияжске, где освобожденные пленники живут, любострастие да болезни разные… Ты того желаешь? Ступай… Не держу тебя. Сына мне оставь…

Знал коварный Юсуф, что никуда Марьяна от сына не уйдет. Она поплакала и затаилась, ожидая удобного случая, верила, что Господь не оставит ее, хоть крест давно снят с груди да схоронен в укромном месте. Не отреклась она от своей веры — за то Всевышний вознаградит. Силы бы ей поболее, чтоб дождаться!.. И вот наконец весть желанная: Казань миром отдается царю Московскому, наместник его будет тут сидеть.

Марьяна сквозь оконную решетку глядела на соседний двор — его освободили для русских воинов. Вот они, давно не виданные, родные лица. А один будто на Сергея похож… Забилось сердце, прямо навстречу выпрыгнуть хотело. Чуть не крикнула ему Марьяна, да сама себя окоротила: откуда Сергею в войске государя Московского быть? Он, чай, не воин — солевар. Жив ли, нет — то неведомо. А воины — то дворяне служилые. Снуют по соседнему двору, в покои скарб заносят. Жить, знать, там будут.

Время от времени долетала до Марьяны русская речь:

— Васька! Ты чего коня не почистил? Я те!..

Что отвечал неведомый Васька, Марьяна не слышала. Она легко вздохнула, зажмурилась: ну, теперь недолго ждать. Выберется она отсюда, домой уедет и сына с собою заберет. Как в Усолье попасть — про то после помыслит. Господь поможет.

Да на следующий день вдруг все переменилось: взбунтовавшаяся толпа казанцев, размахивая оружием, ворвалась в соседний двор, стала вылавливать русичей. Марьяна, привлеченная криками, снова прильнула к решетке, в волнении схватилась за нее руками. Увидела, как бился похожий на Сергея воин, но не смог совладать с толпою наступавших казанцев и, рассеченный саблей, упал. Марьяна, вздрогнув, перекрестилась. По щекам ее потекли слезы, всхлипывая, она глядела на сечу да беззвучно молилась…

Стихли крики, двор опустел: кого убили, кого повязали. Незавидна участь русских воинов в плену, про то Марьяне ведомо… Вдруг в смежном покое послышался шорох, кто-то чертыхнулся. Она встрепенулась, заслышав русский говор, поспешила туда — и остолбенела. Посреди покоя стоял русский воин с окровавленным плечом, в руке он сжимал саблю и настороженно оглядывался. Марьяна медлила, боясь спугнуть его, опасаясь, что услышат слуги. Незваный гость поворотился и, увидев ее, занес саблю.

— Господь с тобой… — тихо проговорила Марьяна. — Опусти саблю-то. Молчи и ступай за мною.

Воин тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение. Марьяна улыбнулась. Конечно, в сердце Казани, в доме князя татарского, баба в одежах мусульманских молвит по-русски — мудрено постигнуть это разумом.

— Чего стал-то? Не ровен час, войдет кто…

— Ты кто?

— Марьяна… Наложница князя Юсуфа. Он меня в полон взял. Русская, из Усолья Камского… Ты пойдешь за мною иль силком тащить? — поторопила она.

— Куда ты меня зовешь? — огляделся воин. — Я в дом ваш случайно попал. Казанцы клятву порушили, напали внезапно. Я двоих-то заколоть успел да сиганул на стену, после — на крышу и сюда спустился…

— Видала я сраженье… Тебя, знать, успели задеть? — кивнула на его руку Марьяна. — Иди за мною, я тебя полечу.

— Какое там лечить! Бежать мне надобно, к своим из города выбираться.

— После выберешься, пособлю, — пообещала Марьяна. — Я рану полечу да обряжу тебя в одежды князя Юсуфа. А платье русское сними, схороню, чтоб не сыскали.

Она спрятала воина в своем покое, перевязала рану его. После, таясь от слуг, пробралась на половину хозяина, взяла татарскую одежду и, спрятав ее под своим покрывалом, поспешила к себе. Никто того не углядел: слуги все были на казанских улицах. Обрядив гостя, Марьяна удовлетворенно осмотрела его.

— Хорош… Как стемнеет, выбирайся из города.

— Да уж сумерки. Пойду я… Спасибо тебе, Марьяна. Господь мне тебя послал, не иначе. Может, свидимся еще?..

— Ступай с Богом, — перекрестила его женщина. — Как зовут-то тебя?

— Михайло…

— Ступай, Мишаня, — грустно улыбнулась Марьяна, — помолюсь за тебя.

Гость ушел. Она прислушалась: тихо, знать, удачно вышел из дому. Помоги ему, Господь, до своих добраться.

* * *

Узнав об измене казанцев, царь собрал Думу.

— Настало время сразить Казань! Не желают миром — войною пойдем, — горячо заговорил Иван, оглядывая бояр. — Бог видит в моем сердце: хочу не славы земной — покоя для христиан!.. Избавлю их от свирепости вечных врагов, с коими не может быть ни мира, ни отдыха! — Он развернул свиток: — Еще вот в старом челобитье Пересветова сказано, будто Волошский воевода дивится: «Таковая землица невеликая, велми угодная, у таковаго великого, сильного царя под пазухою, а не в дружбе, а он, царь, ее долго терпит да кручину от татар великую принимает…», — прочитав, Иван откинул свиток. — Не стану более терпеть!

Бояре одобрительно зашумели:

— Навсегда покончим с Казанью! Воевать басурман!

Дядя царицы Григорий Захарьин сомнительно покачал головой.

— Не горячись, государь. Надобно помыслить… Коли выступим мы на Казань, а супротив Руси пойдут крымский хан да ногайцы? Хватит ли у нас силы на них на всех?

— Не станем дожидаться, покуда они сговорятся. Войско сберем — так враз и выступим, — ответил царь.

Князь Дмитрий Палецкий посоветовал:

— Коли так, надобно тебе, государь, с полками на Казань воевод послать, а самому на Москве остаться. Ежели крымцы иль ногаи нападут, ты защитишь Русскую землю.

— Нет! Сам на Казань пойду! То — мое дело, государево! — решил Иван. — Подумаю и про оборону городов русских, не печальтесь об том.

Он повелел собирать войско и каждый день нетерпеливо объезжал прибывающие полки.

Казанцы меж тем взяли себе в правители Астраханского царевича Едигера. Он приехал в Казань со многими воинами и дал клятву быть неумолимым врагом Руси. К тому же взволновалась Горная Черемиса, отошедшая к Москве: ее жители угоняли скот в окрестностях Свияжска, нападали на малые отряды стрельцов. И казанцы вылазками своими трепали русское войско. Среди ратников царило уныние, никто не ведал, сколько еще терпеть дерзости татар.

Доходили до Свияжска вести, будто государь готовится к походу на Казань, да с немалым войском. Но когда-то он еще придет?.. Ныне же вовсе несладко. Алексей Адашев с тревогою следил, как хиреет войско в Свияжске, как воины предаются пьянству да любострастию. Он понимал: еще немного — и не видать ни Казани, ни царства ее. Отправляя государю грамоты, он торопил с выступлением.

К началу лета полки были собраны. Иван, исполненный решимости, не хотел медлить ни дня, но Шиг-Алей, прибывший в Москву, принялся уговаривать его:

— Нельзя летом на Казань идти, Иван Васильевич! Она ограждена лесами, озерами да болотами. Зыбка, топка земля казанская… Зимою надо идти, когда застынет все. Зима мостом будет.

Иван живо возразил ему:

— Два прошлых похода зимою были, аль запамятовал? Оба неудачные! Не стану медлить. Адашев пишет: вовсе плохо в Свияжске. Промешкаем — не только Казань не возьмем, своего лишимся… Войско готово, немало его уж по воде отправлено, и припасы увезены к Свияжску. Нет, Шиг-Алей, ныне выступим, не медля! Господь топкие места проходимыми сделает, с Божьею помощью отыщем путь. И ты, царевич, не тяни, с касимовскими татарами выступай.

Перед дорогой Иван зашел к супруге проститься. Анастасия тяжелая, скоро наследника ему подарит, жалко оставлять ее. Иван с нежностью посмотрел на заплаканное лицо жены, ласково отер мокрые щеки, попытался утешить:

— На святое дело иду, Анастасия Романовна. Долг царя исполняю, как то предки мои делали: и Димитрий Донской, и Александр Невский… Не страшусь я гибели своей, и ты не бойся. Молись… Святая молитва тебе в утешение и мне укрепление в промысле моем. Сына во чреве береги. Поручаю вас с ним Богу… Ты же остаешься единой царицею. Милуй, благотвори, кого надо, отворяй темницы, снимай опалы по совести своей. И наградит Всевышний нас: тебя — за благость, меня — за мужество.

Анастасия отерла слезы: воистину великий государь супруг ее, и она достойной его будет.

В Успенском соборе отслужили молебен о даровании победы русскому воинству. Иван просил митрополита Макария стать ревностным ходатаем за Русь пред Богом, утешителем бедной супруги его, советником брата, Юрия Васильевича, которого он оставлял главою Москвы. Наконец, простившись со всеми и отдав последние распоряжения, Иван покинул храм. Сев на коня, во главе дружины своей, вместе с князем Владимиром Старицким царь выступил на Коломну.

По дороге настиг их гонец из Путивля с вестью, что крымцы густыми толпами идут на Русь. Соратники государя встревожились:

— Вот оно, началось! Мы еще только выступили, а хан крымский уж тут…

Иван угрожающе воскликнул:

— Мы не трогали хана крымского, но ежели он вздумал пойти на нас — ответим ему! Станем за Отечество, с нами Бог!

В Коломне поджидал их новый гонец, сообщивший, что крымцы идут к Рязани. Иван подозвал к себе воевод. Совещались недолго, ибо ждали того. Государь заключил:

— Что ж, пора встретить их. Ты, Иван Федорович, — обратился он к Мстиславскому, — с князем Воротынским поставишь Большой полк у Колычева. Передовой полк князей Хилкова с Турунтаем встанет у Мстиславля, а левая рука — князь Димитрий Микулинский — близ Голутвина. Ждите крымцев да вестей об них. И я со своим полком не задержусь… Что, царевич, — спросил Иван Шиг-Алея, — как мыслишь: крымцы согласно с Казанью ратное дело поведут? аль собачиться начнут?

— Не станет крымский хан казанского царя слушать, — сказал свое слово Шиг-Алей, — под его волю не пойдет. Знать, задумал крымский воинов своих потешить, поразмять их во чистом поле, поживиться русским добром да полоном. Узнал, что ты на Казань пошел, вот и улучил минуту, покуда войско далеко.

— Просчитался он, хан-то, — злорадно усмехнулся Иван. — Не успели мы еще уйти. Встретим его, как подобает, чтобы после обиды не держал!.. Ты, Алей, давай-ка в Касимов поезжай, приведи воинов своих. Негоже тебе, царевичу, без войска.

Отправив всех выполнять свои приказания, царь остался наедине с Владимиром Старицким.

— Ну, брат-князь, давай-ка войско смотреть да сами ему покажемся. Пусть видят царя — сильного да решительного, — а то, не ровен час, наслушаются о крымцах да оробеют.

Сопровождаемые государевой дружиной, отправились они в поле, к своему войску. Иван загляделся: везде, сколь охватывал взор, виднелись снаряженные на битву люди, пешие и конные. Вся Россия, казалось, собрана здесь, на берегу Оки.

— Гляди, Владимир Андреевич, — сила несметная! — с гордостью проговорил царь. — Разве у хана войско больше? Быть того не может!

Пустив коня галопом, Иван поехал к ратникам. Он говорил с воеводами и простыми воинами, ободрял их, посмеивался над крымцами, обещал милости победителям. Окинув взглядом большое поле, царь указал:

— Здесь биться станем, — и добавил: — Ежели хан дойдет до нас. Авось назад поворотит?

Простояли два дня. Иван нетерпеливо ждал вестей, решив:

— Коли в седмицу не покажется хан крымский, пойдем на Казань. Не будем более без дела стоять.

Скоро гонец принес известие, будто крымцы появились близ Тулы, да невеликою силою. Пограбили деревни и скрылись. Непонятно было: то ли малая часть войска ханова путь проведывала, то ли само войско? Иван веселился, предвкушая битву, возбужденно потирал руки и верил, что Господь на его стороне и не допустит поражения русского воинства.

Еще через день, во время трапезы, прискакал гонец от тульского наместника. Царь приказал немедля ввести его, сам взял грамоту, скоро пробежал ее взглядом и поднял свиток над головой.

— Вот, началось! Хан крымский Тулу осадил. Много пушек у него да с ним янычары султана турецкого. Выступаем сей же час! Главная рать пускай через Оку переправляется. Я же молебен послушаю да следом выступлю.

К вечеру многие полки уже были за рекой. Иван с войском приближался к Кашире, да тут новый гонец принес известие, что татары бежали.

— Хан приступил к Туле, стрелял из пушек, ядра огненные избы подожгли… Янычары на стены кинулись, — рассказывал гонец. — Ау нас воинов-то, почитай, не осталось: всех в казанский поход снарядили. Да посадские люди не дали город взять, крепко на стенах держались! А хан-то сведал, что государь на помощь спешит, напугался да и побежал. Посадские наши следом устремились. Снаряд огнестрельный взяли, многих крымцев побили. Тут враз и воеводы государевы подоспели. Спасена Тула, слава Господу!

Подоспевшие воеводы разбили крымцев окончательно и гнали их дальше. Иван возблагодарил Бога: он счел нынешнюю победу над крымцами знамением грядущей победы над Казанью и с легким сердцем направился к своей главной цели.

Через месяц царь прибыл в Свияжск. Духовенство с крестами, князь Петр Шуйский да боярин Заболоцкий с дружиною встретили государя в воротах крепости. Иван прошел в соборную церковь, где диаконы пели ему многолетие. Бояре единогласно славили его, сулили скорую победу. Царь пожелал осмотреть Свияжск, его запасы, избы и улицы. Похвалил князя Микулинского за содержание города, но сам остаться в нем отказался.

— Мы в походе, — кинул Иван коротко на предложение войти в приготовленный для него дом, сел на коня и отправился в поле.

Расположившись в шатре на берегу Свияги, царь призвал к себе Шиг-Алея, Владимира Старицкого, воевод и думных советников, посовещался с ними и решил немедленно идти ближе к Казани, подступить к самому городу, насколько возможно станет.

— Как увидят войско наше — знать, одумаются. Мы же дадим казанцам еще случай порешить все миром. Надобно убедить их нового царя Едигера встретиться с нами, не лить понапрасну ни христианской, ни басурманской крови да жизни многие сохранить.

Шиг-Алей вызвался:

— Я могу грамоту Едигеру написать, мы с ним родня. Да послушает ли?..

— Отпиши ему, Алей, — велел Иван, — не надо ему безумствовать в надменности своей и считать себя равносильным царю христианскому. Пускай смирится, приедет в стан мой без боязни.

— Такое прочитав, не поедет он, — усомнился касимовец.

— Не поедет — его вина. Я сделал все, чтобы миром уладить. Да, быть может, как осадим Казань да увидит он несметное войско наше, так на попятную пойдет? Пиши, Шиг-Алей, пиши…

Написали также и князьям казанским, что государь русский желает не гибели их, а едино лишь раскаяния. Ведь клялись уж в верности ему, и в мятеже не их вина. Пусть выдадут виновников, а сами спокойно живут в своей Казани под властью единого царя Московского.

Отправив гонцов с грамотами, стали переправляться вслед за ними на луговую сторону Волги. Постепенно все войско оказалось на месте. К вечеру Иван получил ответную грамоту Едигера: «Все готово, ждем вас на пир».

— Что ж, они сами избрали судьбу свою. Будет битва, — вздохнул царь и велел выгружать пушки со снарядами.

Уверенный в силе своей, жалея о скорой гибели многих воинов, которой, увы, не удастся избежать, Иван оглядел город: Казань была обнесена крепкими стенами, вооружена пушками да пищалями; возвышались над стенами башни-стрельницы, полные народу; за стенами виднелись каменные мечети. Что город этот приготовил ему? Славу ли, проклятье, смерть иль бессмертие? Сколько веков земля Русская ждала этого часа. Пришло время раз и навсегда освободить ее от опасного соседа.

Солнце осветило город. По цареву приказу заиграли трубы, ударили бубны, распустили знамена и святую хоругвь, бывшую с Димитрием Донским на поле Куликовом. Царь сошел с коня, все последовали его примеру. Прямо на лугу отслужили молебен.

Иван обратился к своим воинам:

— Други! Приспело время нашему подвигу! Потщитесь единодушно пострадать за благочестие, за святые церкви, за христиан, наших братьев, терпящих долгий плен. Не пощадите голов своих! Я сам с вами пришел. И лучше мне здесь умереть со славою, чем жить да видеть за мои грехи Христа хулимого и порученных мне от Бога христиан, мучимых безбожными казанцами.

Князь Старицкий от имени войска ответил ему:

— Дерзай, государь, на дело, за каким пришел. Да сбудется на тебе слово Христово: «Всяк просящий приемлет да толкущему отверзнется».

Иван взглянул на святую хоругвь: она колыхалась от ветра, и образ Спасителя казался живым, будто слова благословенья произносил он стоявшим перед ним воинам.

— О твоем имени движемся! — громко воскликнул царь и повел рать свою ближе к городу.

Вблизи Казань предстала тихой да пустынной: пропали люди со стен, не доносилось из-за них ни звука. Кто-то рядом с Иваном проговорил:

— Тишина! Царь-то Казанский, знать, с войском своим в страхе в леса бежал?

— Тишина обманчива, — ответил, не оборачиваясь, Иван. — Скоро сведаем… И будем осторожными.

Будто в поддержку слов его, раздался вдруг крик, ворота города с треском отворились, и множество татар — онных да пеших — устремилось на стрельцов, немало которых тут же и полегло. Дружина разом обступила царя кольцом, вывела из-под удара. Оправившись от замешательства, русские воины принялись остервенело биться, пересилили и гнали казанцев до самых стен, откуда навстречу им открылась сильная пальба. Так приветствовала Казань своих врагов.

Русское войско окружило город со всех сторон, началась долгая осада Казани. Всюду рубились крепкие заборы, строились туры — небольшие башни на колесах, устанавливались на них пушки: верховые, стрелявшие каменными ядрами, да огненные, для стрельбы ядрами калеными. Татары тоже сиднем не сидели, они делали беспрерывные вылазки: то тут, то там вспыхивали короткие бои. Со стен на осаждающих сыпались ядра и пули, тучей летели стрелы, но покуда обходилось без потерь. Осаждающие тоже стреляли, и грохот стоял неимоверный.

Государь, сопровождаемый своей малой дружиной, успевал во многие места, и казалось, что он враз был везде. Он приглядывался, слушал опытных воевод, отдавал распоряжения и часто уединялся для молитвы в шатре походной церкви. Пока осада шла без перевеса в чью-либо сторону.

Как-то подвели к царю беглеца из Казани.

— Государь, сей татарин — мурза Камай, переметчик. Сказывает, будто пособить нам желает.

— Ну, говори, чего хочешь, — велел Иван.

— Помочь тебе хочу, царь Иван. Ехал я сюда с двумя сотнями товарищей, их в городе задержали. Один я смог бежать. Знай, царь Иван: в Казани никто не желает мира. Говорят, до последнего головы сложим, а не покоримся. Запасов надолго хватит, воинов там много тыщ да три тыщи ногаев. Не одолеть тебе, пожалуй, такой силы. И от жажды не страдают: воды хватает, берут ее из ключа близ речки Казанки. Ходят туда под землею, ход от ворот Муралеевых начинается, да я не ведаю, где… И еще знаю, что послал царь Едигер князя Япанчу в Арскую засеку. Велел ему там собрать отряд да непрестанными набегами тревожить русский стан. Я сам про то слыхал. Верь мне.

— Да уже тревожат, тревожат… Войско мое на сухарях сидит: кормовщики не смеют удаляться от стана за припасами, ваш Япанча стережет да хватает их. Никак не можем разбить его. Скользок, ровно уж! Неожиданно налетает, не упредить никак. Да согласно с казанцами действует. Одновременно налетают — те из города, другие от засеки.

— Еще знаю, царь Иван, что казанцы Япанче знак подают. Когда им нужно, чтобы он напал на воинов твоих, они стяг на башне поднимают да машут им.

— Видал я то, — кивнул Адашев, — и не раз видал. Да невдомек мне было: чего татары нам хоругвью машут? Теперь понял.

— Ну, так что ж? Один князь татарский будет в страхе все мое войско держать? — возмутился Иван. — Так и перебьет всех? Велю того Япанчу извести!

Собрали совет, обдумали, сговорились разделить войско на две части. Одной из них — быть в укреплениях, осаждать Казань да хранить царя; а другой, под начальством князя Горбатого, — пойти на уничтожение Япанчи. Придуман был хитрый замысел, как выманить татарина на открытый бой.

Опытный воин, князь Горбатый с основными силами притаился за горами, послал к Арскому лесу лишь небольшой отряд. Япанча, обнаружив его, понадеялся на легкую победу, вывел своих воинов в поле да напал на русских. Те, будто устрашенные, бежали к потаенному войску. Япанча преследовал казавшуюся уже неизбежной добычу и поздно осознал, что угодил в ловушку.

Из засады выскочили многочисленные пешие полки и сам князь Горбатый с конной дружиной. Татары, поначалу приняв бой, смешались и побежали. Их давили, секли, загоняли в реку. Наконец князь Горбатый остановил своего утомленного коня и велел трубить победу. На возвратном пути в лесу побили еще многих неприятелей да несколько сот их пленили. Япанча был разгромлен.

Иван, довольный первой победой, с радостью обнял князей, принявших участие в битве. Увидев на доспехах Горбатого кровь, он обеспокоился:

— Ты ранен, друг мой?!

Князь, удивленно оглядев свои доспехи, одежду, засмеялся:

— Нет, государь, то не моя кровь — вражья. У меня — ни царапины.

Иван восторженно хвалил своих воинов — от простых ратников до знатных воевод. Горбатый осведомился, что делать с пленниками. Царь, подумав недолго, велел:

— Поставьте колья крепкие перед нашими укреплениями, привяжите к ним пленников, пусть молят казанцев сдаться!

Так и сделали. Но пленники стояли с опущенной головой, не произнося ни слова. Адашев, подъехав к стенам города, кричал татарам:

— Царь Иван Васильевич обещает пленникам жизнь и свободу! А вам, казанцы, прощение и милость! Ежели покоритесь ему!.. Пожалейте своих соплеменников!

Свесившись со стен, татары крикнули в ответ:

— Не верим царю Ивану! Не покоримся! А вы, правоверные, примете смерть от наших рук! — и пустили в пленников множество стрел, умертвив их.

Иван, когда ему сообщили о том, проговорил:

— Смерть их не на моей совести. Такое остервенение казанцев не страшит меня, но удивляет да пожалеть велит об участи пленных христиан: ежели уж они со своими так-то расправляются… Как же посеять в Казани ужас да уныние, отвратить жителей ее от стойкости?

Алексей Адашев предложил:

— Надобно их воды лишить. Помнится, мурза Камай упоминал, будто воду они тайным ходом берут. Проведать бы, где тот тайник, да подорвать его.

— То дело! — одобрил Иван. — Займись-ка этим, Алексей. Даурову башню казаки наши заняли, оттуда подкопайтесь. Сыщите тайник! Немецкого розмысла расспросите: он чего подскажет? Не зря же мы его с собою-то привезли.

Алексей Адашев с князем Василием Серебряным, призвав немца и отрядив ратников на земляные работы, велели споро копать там, куда указал тот немец. Но шли дни, подкоп углублялся, а толку не было. Наконец один из копальщиков осторожно выбрался из-под земли и, молча сделав знак Серебряному следовать за собою, вновь скрылся в лазу. Князь Василий поспешил за ним, не жалея платья, стал на четвереньки, пополз. Через несколько саженей он наткнулся на работных и, углядев в свете горящего смолья, что ему велят молчать да слушать, навострил уши. Скоро до него донеслись глухие голоса: похоже, совсем близко был искомый тайник. Дали знать о том государю и, по его приказу, вкатили в подкоп бочки с порохом.

Хоть и ждал Иван взрыва, но оказался он неожиданным — чересчур громким… Поутру царь выехал к укреплениям, да вдруг задрожала, вздыбилась земля, взлетели на воздух бревна, камни, люди. В туже минуту русское войско устремилось в пролом, появившийся в стене, и вскоре сражалось уже на улицах Казани. Татары, собравшись с силой, с остервенением вытеснили русских. Иван, сколь его ни уговаривали воеводы, запретил нападать вновь, и казанцы быстро заложили пролом.

Однако с потерей питьевой воды в городе сделалось несладко. Но не сдавались казанцы, нашли какой-то тухлый родничок, пили с отвращением его воду и продолжали стоять. Против русского войска в Казани сражались все — кто словом, кто делом.

На стены города взобрались татарские волхвы. Заметив их, Иван недоуменно спросил, указывая на них рукой:

— Это что?

Князь Старицкий оборотился и тоже изумленно смотрел на чудное зрелище: на стене плясали-кривлялись, оголяя зады, несколько старух и стариков.

— Бесноватые, знать? — предположил князь.

— На что бесноватых на стену пустили? Или глумиться над нами вздумали? Вели по ним из пушек палить, — приказал Иван.

Внезапно поднялся ветер, нагнал туч. Заволокло все небо, полился дождь. Иван укрылся в шатре. Скоро туда же заскочил Владимир Старицкий, вымокший до нитки. Отряхиваясь, разбрызгивая холодные капли, он снял доспехи и доложил:

— Велел ты, государь, по бесноватым из пушек палить. Да пока наладились, они со стен-то исчезли. А тут ливень начался — света белого не видать. Чудеса!

Лило несколько дней подряд. Едва дождь прекращался, тучи начинали редеть и сквозь них пробивались слабые лучи солнца, как тут же на казанских стенах опять появлялись те же кривлявшиеся старики, и все начиналось сызнова. Потоки воды с новой силой поливали русское войско. Реки вышли из берегов, сухие дотоле луга стали болотами, шатры поплыли, и нигде нельзя было укрыться от сырости. Все ходили мокрые да злые.

Царь с приближенными давно поняли, что не бесноватые то, а волхвы кривляются, облака сзывают, утопить хотят осаждающих. Все молились о прекращении волшебства, но тщетно. Иван, по совету священников, повелел спешно привезти из Москвы животворящий крест. Послали гонцов, и как только доставили крест, тотчас освятили им воду да кропили ею с молитвою вокруг стана. После того татарское волхвование вдруг перестало действовать: установилась солнечная погода. Войско русское приободрилось, пошло на приступ и тем же ходом взяло укрепленный Арский острог.

По другую сторону города осаждающие срубили высокую башню, установили на ней пушки, ночью придвинули ее к стенам Казани и на рассвете дали залп. Стрелки на той башне могли беспрепятственно метить в людей прямо на городских улицах, иных настигая даже во дворах. Некуда было скрыться татарам от разящих стрел.

Иван опять попытался решить дело миром, отправив казанцам грамоту со словами:

«Ежели не хотите сдаться, то ступайте со своим царем беззаконным, куда желаете, да со всем имением своим, да с женами, да с детьми. Мы требуем лишь города, основанного на земле Болгарской — древнем достоянии Руси».

Ожидая ответа, Иван уже знал, каким он будет. И на сей раз он снова получил отказ.

Полк князя Воротынского придвигал туры ближе и ближе, скоро один лишь ров отделял их от стены. Стрельцы, казаки, люди боярские, прячась за турами, палили, сменяя друг друга. В изнеможении они падали прямо на землю, как убитые, отдыхали тут же. В ответ летели ядра со стен. От непрерывного грохота все оглохли, от гари да пыли задыхались. Ненадолго бой прерывался, и обе стороны переводили дух.

Однажды, когда воины сели обедать и у пушек оставалось мало людей, казанцы тайно вылезли из города, устремляясь к передвижным башням. Они смяли осаждавших, захватили пушки, попытались поджечь туры. Князь Воротынский, случайно заметив это, сам устремился на татар, за ним — все его воеводы да стрельцы. Бились отчаянно и пали бы мертвыми, да подоспела помощь. Отстояли пушки, отогнали татар. Много было погибших — и русских, и казанцев…

Сам Воротынский был ранен в лицо, доспех его оказался иссечен саблей. Иван, узнавший о схватке, поспешил к нему, обнял князя, поглядел на тела павших, помрачнел.

— Доколе?.. Доколе казанцы стоять будут? Дай, Господь, силы воинству моему взять сей город!..

* * *

Никитин к обеду воротился с промысла. Дарья молча собрала ему поесть, пряча заплаканные глаза. Сергей, по привычке не обращая на нее внимания, задумчиво ел, уставясь в стену. Вдруг Дарья громко всхлипнула. Он поднял голову, удивленно посмотрел на жену.

— Чего стряслось-то?

— Ничего, — буркнула та.

— Обидел кто?

— Кто ж меня обидит? К нам и не заглядывает никто. Да я, окромя как на родник, не хожу никуда.

— Так чего ж ревешь-то? Чудная… — подивился Сергей.

— Чудная?! Чего реву?! — вспылила Дарья. — Ты! Ты меня обидел! Не глядишь нисколечко, не то что другое чего! Вовсе не видишь! Жена я тебе иль бревно? И не дотронешься, и слова ласкового я от тебя не слыхивала…

— Что ты? — поразился Сергей. — Что ты, Дарьюшка! Ты ж тяжелая, тебе рожать скоро. Как же я дотронусь до тебя?.. А говорить я всегда не слишком-то умел.

— Да уж, не слишком… С Марьяной-то ночами напролет шептались. Об ней, чай, все думы твои? Да нету уж ее на белом свете! Забудь! А и была бы, так я бы ее самолично изничтожила! Всю-то жизнь она мне поломала! У-у, окаянная!

— А ну замолчи! — гневно сдвинул брови Сергей. — Ты Марьяне не чета, не ровня! Да ежели б не ты, мы бы с нею поженились давно! Не совала бы нос, куда не след, не трещала бы, об чем не ведаешь! Не откажи мне Марьяна — и я бы из Усолья не уехал. А коли б тут был — не отдал ее татарину. Ты во всем виновата. И как бы ни желала место ее занять — не выйдет у тебя ничего! Люблю Марьяну, и по сей день люблю! — хватил он кулаком по столу.

— А я-то как же? — растерянно проговорила Дарья. — Жена ведь я твоя, Сергей. Дите у нас будет…

— Дите мое, от него не откажусь. И ты живи. Да позабудь, что жена моя. Не желаю я тебя, не дотронусь более, — он выскочил вон, дверь тяжело грохнула.

Дарья, оставшись одна, зло переставляла горшки, всхлипывала. Да, вдруг разревевшись, хватила горшком об стену — черепки в разные стороны посыпались.

— Ну, Марьянка, злыдня! Чтоб те пусто было, где бы ты ни была!

Сергей, возбужденный, шагал по Усолью. Новое оно, чистое, белое — что избы, что острог. Появилась бы Марьяна — не узнала бы слободы. Старые жители, кто уцелел, поставили свои дома на прежних местах, да победнее избы-то, поменьше. У него вон самого изба — с отцовскими хоромами не сравнишь: окна в два венца, холстиною промасленной затянуты. Дарья ругается, что беднее всех на Усолье изба, и это — у первого солевара да старосты! Неужто добра нету на большую? Сергей усмехался в душе: есть добро, от отца осталось схороненное, да сам нажил немало. Промысел быстро восстановил, раньше всех усольцев, да варить начал прежде других. Есть деньги-то, есть. Кабы Марьяна с ним жила, для нее терем бы поставил, да побогаче, чем у отца был. А Дарье и так сойдет.

И на что он на ней женился? Ровно опутала, околдовала она его. Вот дурень! Да чего, ежели поглядеть, Дарья — баба хорошая, работящая, дом в чистоте держит, животину. Сына ему ныне родит… Ничего, и с нею жить можно. Только ноет душа по Марьяне, жить не дает.

— Сергей Никитич! Сергей Никитич! — к нему спешил Леонтий Рукавишников, седой, но шустрый мужичок — бывший варничный приказчик его отца, а ныне сам владелец варницы. — Сергей Никитич! Сызнова Василий Воложенин половину луга моего скосил. Мои работные приехали, а там уж подсыхает. Ты уж рассуди по совести.

— Так ведь о прошлом годе уже судили вас. И тогда Василий у тебя траву отхватил, и ныне, стало быть? Да когда уж вы миром-то уладите? Ступай, Леонтий, мы с товарищами рассудим, как вам быть.

— Вы тама поскорее судите, увезет ить он сено-то — оттягай у него опосля! — не отставал Леонтий. — А давай, как о прошлом лете, а? Заберу я ту траву скошенную, котора на моем лугу лежит?

— Погоди, Леонтий, сперва рассудим. Завтра поутру приходи в избу сборную, да Василия призовем…

— Много ль завтра других тяжебщиков будет? — хмуро спросил Рукавишников.

— Вы с Воложениным да Наталья-курятница.

— Ау нее-то чего?

— Куру стащили. Она на Семена-корчмаря указывает.

— У-у, того вовсе не рассудите! Ежели корчмарь — так ту курицу давно съели.

— Ну, все, Леонтий, ступай. Мне к Вахромею Постнику в лавку зайти надо.

— Так и я с тобою. Вахромей давеча из Чердыни возвернулся, знать, чего дельное привез? — увязался Рукавишников за Сергеем.

Вахромей, появившийся в Усолье уж после набега, поставил свою лавку там, где раньше был мясной ряд. Торг новый развернулся, напротив прежнего: ранее он выходил на Усолку своею узкою стороною, и ряды шли по склону к реке, а ныне расположился вдоль Усолки. На верхнем его конце, как раз у Большого моста, стояла Вахромеева лавка.

Кроме товаров, привозимых Постником из Чердыни, куда они доставлялись русскими купцами, Вахромей скупал изделия усольских кузнецов и кожевников да торговал с инородцами за Камнем. Изредка сам обозом отъезжал в Устюг. В лавке у него можно было не только купить чего нужное, но и узнать последние вести Перми Великой и всего Русского государства. Любили усольцы захаживать в лавку торговца.

Вот и теперь Сергей с порога увидел Вахромея в кругу слобожан: размахивая руками, он возбужденно рассказывал:

— …Он этак-то встал за моею спиною да хотел, видно, ударить меня. А я ж учуял, оборотился и хватил его кулаком да в переносье! Обсопливился весь!

Мужики расхохотались. Вахромей, завидев вошедших, выбрался из кружка, устремился к старосте.

— Здравствуй, Сергей Никитич. Перемолвиться надобно, — согнав с лица веселье, торговец встревоженно заговорил: — Неспокойно ныне в Сибири. На Москве, слышь-ка, государь войско сбирает, супротив Казани пойдет. Да уж, знать, и вышел? Наместник наш тоже туда ладится. Войска-то в Чердыни не будет, оборонять Пермь Великую некому станет. Смекаешь? Сибирцы придут, легкая добыча — вот она…

— Может, не придут? — усомнился Сергей. — Сибирцы-то ныне тихие вроде. Давно уж не нападали на наши земли.

— Ну, гляди, я упредил. Тихие-то тихие, да как бы в помощь Казани не выступили.

— Чего хочешь? Страху в Усолье нагнать? Так пуганые мы…

— Да я тоже вроде не из робких, — усмехнулся Вахромей.

— Ладно, подумаем.

Поразмыслив несколько дней, поговорив с тиуном, подтвердившим весть об отъезде чердынского войска, Сергей собрал сход и сообщил усольцам, что наместник с ратью отъезжает по зову царя к Казани, а сибирцы будто бы неспокойны.

— Нападут ли они, нет ли — то неведомо, а нам все одно надобно упредить их да изготовиться на случай набега. Помните, чай, ногайский-то набег?

— Да уж не позабыли. Помним, а как же? — раздались голоса.

— Чего делать-то, Сергей?

— Нужно, по моему разумению, острог укрепить, — кивнул Никитин головой на возвышавшийся вкруг слободы крепкий тын из заостренных сосновых бревен.

— Да ведь он новый! — возразили ему.

— Укрепить, я сказал, не поновить, — повторил Сергей. — Для того в слабых местах удвоить тын, на стрельницах запасти поболее стрел да камней тяжелых… Да смолу в бочках собрать и котлы приготовить, чтобы ту смолу жечь да лить на басурман, коли придется. Чего еще?..

— Воды, знать, поставить? Пущай стоит в бочках, а чтоб не стухла, поновлять ее. Как, не ровен час, нападут супостаты, так полить острог, да избы, да варницы, — предложил Никита Смирной.

— Варницы-то, чай, на Усолке. Вода рядом! И на что воду готовить? Все одно — не успеем полить-то. Господу надобно молиться, чтобы защитил. А у нас силы не хватит, — сказал свое слово Леонтий Рукавишников.

— Город бы рубленый поставить, как в Чердыни, — то дело! В нем и защищаться сподручнее, — помечтал Ряха. — Да войско бы нам, тогда и тужить не об чем… Сами мы не справимся.

— Чего, вовсе не справимся? — нахмурился Сергей.

— Знать, дня два-три продержимся, — прикинул Елисей Александров, — а опосля…

— Войско надобно. Наместника просить, чтобы не всю дружину с собою забирал, — предложил Ряха.

— Ну да! Так он тебя и послушался! Ты ж не государь! — вскинулся Рукавишников.

— У государя войско просить надобно, — сказал кто-то.

— Где государь! А где ты! Доберись до него сперва, — ответили ему.

— Государь под Казанью, знать, стоит? — предположил Сергей.

— Ну и где та Казань?

— Да уж поближе, чем Москва. Недалече… Ежели по воде, так оно вовсе рядом. Князь-то наш, знать, уж кланяется государю, — подал свой голос Вахромей.

— Это хорошо: ежели Казань повоюют, ногайцы на нас более не нападут. А вот сибирцы… — Сергей оглядел мужиков. — Ну чего, крещены души, приговорим?

— Да сибирцы тихие. Чего вдруг они полезут-то? — возразил Ряха.

— Ну а вдруг? Ты ж им в голову не влезешь, не вызнаешь, какие думы у них.

— Приготовиться надобно, как Сергей Никитич сказал: и острог укрепить, и запас сделать, да настороже быть, — заключил Рукавишников.

— Да к Казани бы отъехать не помешало. Государю челом бить, чтобы дал из войска своего отряд, — добавил Вахромей.

— Кто ж поедет? Неужто кто решится? — усомнился Сергей.

— Ты, староста, да я, бывал я в тех местах, в Свияжске, новом русском городе на земле Казанской, ярмарка там… А еще… — Вахромей оглядел собравшихся, — да вон, друзей своих возьми, Михайлу Ряху с Андреем Клестовым. Больше и не надобно.

— Так, стало быть, поедем? К государю?.. — не поверил в такую возможность Сергей. — Собраться надобно, дело на кого-то оставить.

— Сбирайся! — весело крикнул Вахромей. — Не завтра еще отправимся, но и тянуть не можно. Ну как царь Казань быстро возьмет да уйдет оттуда? Придется на Москву ехать, догонять его.

Скоро выехать не удалось: то одни, то другие неотложные дела не отпускали. А пока собирались, Дарья родила сына. Назвали его Ваняткой. Полюбовавшись младенцем да повздыхав, что он не сын Марьяны, Сергей принялся собираться в дорогу.

Тут Дарья взбунтовалась.

— Ты куда? — встала она посередь избы, уперев руки в бока.

— К царю поеду, — бросил Сергей.

— К царю-ю?! — изумилась жена. — Более-то ничего не примыслил?

— Войско у него просить буду для защиты Усолья.

— Ну да, ну да… Окромя тебя некому?

— Я ж староста… Со мною Вахромей едет…

— Ну да, Вахромей — лиса знаемая! Он тебя завезет…

— Михайло Ряха да Андрей Клестов с нами же…

— О! И оные туда же! И все к царю? И как же вы до него доберетесь? Он-то, чай, далеко сидит…

— Под Казанью он, недалече, татар воюет, — нехотя проговорил Сергей.

— Во-от!.. Татары те спокою не дают! — взъярилась Дарья. — Ведаю я, чего ты туда рвешься. Все Марьянку забыть не можешь! Все мыслишь сыскать ее? Ну, сыщешь… Дальше-то чего? Куда ее теперь? Дом ихний ногайцы сожгли, Акулина померла… Куда Марьянке ворочаться? У нас с тобою семья! Сын у нас!.. Не пущу!

— Чего ты, Дарья? Как Марьяне в Казани оказаться? Ее ногайцы пленили. Я ж не об себе пекусь — об Усолье нашем. Оборонять его надобно: сибирцы неспокойны. Сама-то посуди. А ну как новый набег? Это ж опять все порушится, погорит. Войско нужно, чтобы защитить нас. Прослышат сибирцы про войско да не пойдут на Усолье.

— Сами оборонимся, — решительно вскинулась Дарья. — В Чердыни войско есть, коли занадобится — наместник пришлет. А ты не езди! Дорога незнаемая, путь неблизкий. Сгинешь, пропадешь. У нас дите малое, как же я одна-то? Промысел на кого оставишь?

— Елисей приглядит, да работные, чай, сами справятся… Все, Дарья, не перечь мне! Решил я, — отрезал Никитин.

Сборы были недолгими, прощание — слезным. Отслушав молебен, погрузились Сергей с Вахромеем да Михайло с Андреем в большую лодку торговца и отправились с Богом. Скоро лодка скрылась за поворотом.

Дарья в последний раз мысленно перекрестила мужа. Тяжело было на сердце у нее: чуяла она — не один воротится Сергей. Разум подсказывал: не может того быть, не жива Марьяна, уж сколь лет прошло — ни весточки о себе не подала подружка. Да что разум? Сердце чуяло: привезет ее, за нею ведь поехал, сам того не ведая… А и привезет — пускай! Марьяна ныне Дарье не помеха. Венчанные они с Сергеем, муж он ей, она его жена — не Марьяна. И быть тому вовеки!

Сергей налегал на весла без устали. Друзья уговаривали его передохнуть: мол, сама лодка по течению пойдет. Да не мог он сидеть сложа руки, что-то гнало его, торопило. Вахромей узнавал окрестности, рассказывал без умолку одну сказочку за другой. Ночами усольцы приставали к берегу, разводили костер, варили еду, а насытившись, чутко спали. После, ближе к земле татарской, стали караулить по очереди…

Ехали долго. Знать не знал Сергей ранее, что Русь такая великая: сколь едут, а все река не кончается, да шире-шире становится. И люди везде живут: деревни, городки укрепленные по берегам видятся, да, похоже, — нерусские.

Плыли Камою-рекой, после Волгою пошли. Наконец Вахромей, оглядев берега, сообщил:

— Все, други мои, Казань недалече…

Скоро послышался далекий грохот. Усольцы переглянулись: гроза в эту пору? Чудно… Грохот нарастал и уже не прекращался. И тут догадался Вахромей:

— То пушки огнестрельные палят! Царь Казань берет…

На берегу показались вооруженные люди, замахали усольцам руками, заорали:

— Стойте! Стойте! К берегу правьте!

— Чего? Причалим? Иль подалее отъедем? — переглянулись путешественники.

— Авы кто такие?! — крикнул, сложив руки ко рту, Вахромей.

— Царя Московского люди! А вы чьи?

— Ну вот, крещены души, прибыли, чай? — Вахромей обернулся к товарищам. — Пристаем.

Люди на берегу, увидев, что лодка повернула к ним, столпились и, подняв пищали, ждали молча, когда причалит. Усольцы втащили лодку на сушу.

— Кто такие? — строго спросил их стрелец, видать, старший среди своих товарищей.

— Усольские мы, с Усолья Камского… К царю нам надобно, — ответил Сергей.

— Далеконько заехали, — присвистнул стрелец. — На что вам государь? Не до вас ему.

Усольцы поведали свою нужду. Воины сочувственно покивали головой.

— Всем досадили татары. Нету от них спокою ни по ту, ни по сию сторону Волги. Ничего, недолго им еще злодействовать!.. Мы вас сведем к государю. Да вы лодку-то схороните, не то не увидите ее более.

Стрельцы помогли усольцам снести лодку в кусты, спрятать ее, пригляделись со стороны.

— Не видать, как и не было. Ну пошли… Это хорошо, что вы нас встретили: опасно тут, черемисы шалят да татары из деревень — вмиг бы вас порубили. Добирались-то долго?

— Почитай, две седмицы плыли…

— Ну а теперь пешими пройдете. Ничего, разомнетесь! Пошли.

Вскоре грохот приблизился, казалось: гремит само небо, земля в ответ сотрясается.

— То наши палят, — гордо молвил стрелец. — А вот — пожиже — казанцы отвечают.

Поднялись на холм. Сергей подивился: город, огромный, неохватный глазом, предстал перед ними; башни-стрельницы чудные, острые, на русские не похожи; стены бревенчатые, высокие… Тут и там к стенам подступают русские войска, толкают пред собою срубы деревянные, на колеса поставленные, прячутся за ними. А на срубах тех пушки огромные непрестанно грохочут, окутываясь клубами белого дыма. Со стен городских стреляют в ответ. Гром, дым, пыль столбом — где ж тут государя искать?

Сергей спросил о том стрельца, но тот, углядев кого-то, вдруг заторопился, махнул рукой.

— Хоругви видите? Вон, у шатров. То стан государев, там его ищите. А нам недосуг. Прощевайте, крещены души. Айда, други.

Он забрал своих воинов и, поспешив, скрылся в клубах дыма. Усольцы остались одни. Ошалело оглядываясь, они не решались спуститься с холма. В низине-то и вовсе ничего не увидишь. Посовещавшись, решили пойти туда, куда показывал стрелец: авось узнают царя.

— Грех не узнать, — утвердил Вахромей. — Он, верно, в богатых одеждах, никак не беднее князя нашего. Да кланяются ему, знать, все да почести оказывают. Узна-а-аем…

Пошли к лагерю и скоро увидели вблизи шатры. Возле них развевались на ветру хоругви, сновали люди, пешие да конные, и не обращали на усольцев внимания.

— Может, наместника нашего сыщем? — предложил Андрей Клестов да тут же сам себя окоротил: — Где ж его тут сыщешь-то?

Из ближнего шатра показался молодой воин, ему подвели коня, и он легко взобрался в седло. «Не царь», — решили усольцы: кафтан на воине простой, доспехи блестящие, новые, только шелом сверкал золотой насечкой. Он что-то промолвил окружавшим его людям, властно махнув рукой, и большой отряд ускакал в ту сторону.

— Видать, князь? — предположил Сергей. — Воевода…

— Не… жидковат для воеводы. Слишком молод, да, глянь, доспехи гладкие — не бывал он в бою, — знающе рассудил Вахромей.

Молодой воин меж тем, внимательно оглядывая стены Казани и озабоченно хмурясь, приближался к ним. Дружина его малость поотстала. Сергей решительно шагнул навстречу. Рослый конь шарахнулся от него. Воин крепкой рукой удержал аргамака, недовольно воззрился на мужика в крестьянской одежде, без доспехов, вооруженного одним луком. Сняв шапку, Сергей поклонился.

— Дозволь, князь, слово молвить…

— Князь? — удивился воин, усмехнулся в усы. — Князь… Да ты кто ж таков? Из деревни тутошней?

— Солевар я из Усолья Камского, Сергей Никитин — староста усольский. А то — поплечники мои.

— Из Усолья Камского? — с любопытством глянул собеседник. — Вы с наместником приехали? Почто в одеже легкой?

— Нет, князь, сами мы, на лодке приплыли. Нужда у нас к государю… А который он, мы не ведаем. Тут перепуталось все: людей много, воевод… Ты уж нам подскажи, который царь-то? Здесь он где-то, сказали, в этом лагере.

— И какая у вас к нему нужда? — оглядел Сергея воин, теребя рыжеватую бородку.

Тот не успел ответить. К ним подъехал небольшой отряд; впереди в богатых доспехах, в изукрашенном шеломе выделялся из прочих грузный всадник. «Ну, вот этот — наперед всех да побогаче одет, — знать, и есть царь?» — решил Сергей, поворотился к нему и уж вознамерился было кинуться в поклон.

Грузный всадник, не обращая внимания на мужиков, подъехал к давешнему собеседнику Сергея, поклонился.

— Дозволь, государь, полкумоемувпереди Алеявстать. Мои воины в бой рвутся, а касимовцы сдерживают.

«Вот оно как! Государь-то, стало быть, сей молодец!.. Прост больно, не грузен, ликом юн — усы не длинны, борода мала. Помоложе меня, чай, иль в одних летах со мною? То-то я его не признал», — Сергей изумленно оглянулся на товарищей. Те испуганно молчали. Но сам он не оробел, даже обрадовался, что так скоро царя нашел да что он таким простым оказался. Едва воины отъехали, получив распоряжения государя, Сергей кинулся оземь пред его конем.

— Государь! Царь великий! Не прогневайся, не признал тебя сразу-то…

— Ну-ну, подымись, коня моего не пугай, — милостиво велел Иван.

— Дозволь молвить. Не за себя прошу — за Усолье наше Камское!

— Дозволяю, сказывай, — разрешил Иван. — Да подымись с земли, не то не видать мне тебя да не слыхать. Вишь, пальба кругом…

Сергей поднялся. Но тут подъехал еще один отряд, юный воевода что-то тихо проговорил государю. Тот кивнул, но добавил:

— Погоди, Владимир Андреевич. Вишь, челобитчики у меня.

Старицкий неприветливо воззрился на усольцев.

— Челобитчики? Здесь? Не время ныне. Государь, поторопиться надобно.

Иван кивнул Сергею.

— Сказывай скорей свою беду, усолец. Вишь, ратные дела торопят.

— Государь, одолели нас вороги — татары сибирские да ногаи. То одни, то другие на Усолье нападают. Пяток лет тому ногаи все дотла пожгли, дочиста ограбили. Многих жителей посекли, девиц да детей в полон взяли. Мы ногаев тех побили: чердынцы помогли, — полон освободили… А ныне сибирцы волнуются.

— Сибирцы? — усомнился Иван. — Не слыхал… А, Владимир Андреевич?

— И я не ведаю, — отозвался Старицкий.

— Теперь сибирцы тихие — так после заволнуются, — уверил Сергей. — Усолье наше близ Камы, враги повсюду, рядом. И нету окрест русских, окромя чердынцов, да еще пермяки помогают. С ними мы в мире живем. Но, государь, без подмоги твоей нам не выстоять! Разорят Усолье супостаты… А мы соль варим. Рассолы у нас богатые. Нигде в государстве твоем рассолов таких нету. Да соль свою продаем мы на Руси и оброк ею платим в казну. А не будет Усолья — соли на Руси вовсе мало станет. А без нее хлебушко-то не сладок да еда не вкусна. Чай, сам, государь, ведаешь? А и смилуйся, государь, помоги нам! Войско дай от ворогов обороняться. Вон сколько у тебя войска-то. Ото всех усольцов челом бью! — Сергей еще раз поклонился, прибавив: — Прости, государь, коль не так молвил.

— Ну-ну, дело у вас правое, — согласился Иван. — Соль государству нужна. Да только не могу я вам войска дать: самому надобно. Вишь, ныне Казань берем. А не возьмем ее — не быть Руси свободной! Как бельмо на глазу Казань эта. Возьмем — после поговорим. Все, усолец, пора мне.

Он ударил коня и ускакал впереди своей дружины. Поплечники обступили Сергея.

— Ну, чего? — Вахромей деловито огляделся. — Надобно переждать, покуда государь Казань возьмет. В Свияжск надобно податься, там отсидеться.

— Отсидеться?! — разозлился Сергей. — Здесь такое делается! А ты отсидеться замыслил? Ступайте в свой Свияжск. Я тут останусь, руки чешутся казанцев побить!

— И я с тобою, — подхватился Ряха.

— И я, — решил Андрей.

— Да вы чего?! — возмутился Вахромей. — А ну как побьют вас? Вы ж не ратники. Не ваше то дело!

— За Русь постоять — наше дело! — за всех ответил Сергей. — Не побьют, выживем.

— Ну, коли так, — сдался торговец, — один в Свияжск проберусь. А как Казань возьмут, у лодки нашей вас ждать буду. Место-то заприметили?

— С войском-то, чай, пешими пойдем? — предположил Сергей.

— С чего вдруг пешими? Дадут, поди, какое-нибудь судно для воинов, — уверил торговец.

Сговорившись встретиться у лодки, расстались. Вахромей опасливо пробрался подалее от стрельбы. Сергей с друзьями подошел ближе к пушкам, и скоро уже все трое подносили к ним ядра.

* * *

Долго стояли русские под Казанью. Уж и лето кончилось, и осень незаметно подступила. Иван боялся первых холодов. Еще немного — и завязнут его войска здесь, надолго завязнут… Он велел сделать еще один подкоп под стену, за которой укрывались казанцы от русских пушек. В подкоп снова заложили порох да подорвали.

Страшный взрыв потряс окрестности, за ним последовали всеобщее оцепенение и растерянность в городе.

Не теряя времени, осаждающие подкатили туры одновременно к трем воротам. Да казанцы, опомнившись, высыпали из города и схватились с нападавшими намертво. Иван подъехал совсем близко: он слышал звон оружия, крики воинов, вопли раненых. Дружина прикрывала царя, боясь, как бы он не ввязался в сечу. Полки, завидев его, с криком «Государь с нами!» бросились к стенам. И, потеснив казанцев на мостах да в воротах, оказались на стенах, затем — в башне, а вскоре бились на городских улицах. Воротынский подскочил к царю, просил повеления идти на приступ всем полкам. Иван с трудом не поддался искушению. Оторвав взгляд от сечи, он отказал:

— Нет, немалая часть войска в стане, враз ополчиться не смогут. А и поторопятся — будет свалка. Казанцы перебьют наших воинов и смогут одержать победу. Нет, князь, вели отступать своим людям.

— Ну хоть в Арской башне-то мы можем кого-то оставить? — добивался своего воевода.

— Да, башню не отдавайте, пусть твои воины накрепко в ней держатся, — велел царь.

Стрелки в башне укрепились турами, рядами щитов. Гонцу, принесшему им приказание государя держаться, сказали на прощание:

— Тут подождем вас. Вы ж не задерживайтесь!

Среди засевших в башне были усольцы. Решимостью пламенел взор Сергея, сжималось сердце от страха у Михайлы, удивленно осматривался Андрей.

— Вот мы и в Казани… В Казани, братцы! Того ж помыслить не могли! В Усолье возвернемся — рассказывать станем…

— Ты сперва выберись, — безнадежно махнул рукой Ряха.

— Выберемся! — убежденно кивнул Сергей. — Казань возьмем да выберемся! Господь с нами!

Поутру царь приказал войску готовиться к приступу. Кто-то обратился к Богу, исповедуясь и причащаясь в походной церкви. Другие под вражьим огнем закидывали ров землей и бревнами, чтобы не мешал подойти к стенам. Иван в последний раз попытался покончить дело миром. Он послал мурзу Камая к казанцам сказать, что царь-де Московский прощает народ и требует лишь выдачи изменников.

Казанцы закричали со стен:

— Не надо нам прощения! В башне Русь! На стене Русь! Не боимся мы того! Поставим иную башню, иную стену. Все умрем иль отсидимся… Не сдадимся мы царю Ивану!

Государь, выслушав ответ, собрал воевод. Посоветовавшись, решили, как действовать полкам, кому с кем идти, да условились, что знаком к приступу будет взрыв.

И вот настал решительный день. Государевы полки встали под самыми стенами Казани, развернули знамена. На миг воцарилась непривычная тишина, о какой позабыли за месяц непрерывного грохота, после зазвучали бубны и трубы. Казанцы молча ждали на городских стенах.

Велев начинать, царь слушал богослужение в церкви-шатре. Диакон читал Евангелие:

— Да будет едино стадо и един пастырь…

Раздался мощный взрыв, земля задрожала… Иван выскочил из церкви: над Казанью стояли клубы дыма. Глыбы земли, бревна, камни, люди — все взлетело на воздух, застыло ненадолго и попадало вниз. Царь воротился в шатер и велел продолжить литургию.

Диакон громогласно молился:

— Да утверди державу государя сего, да повергни всякого ворога и супостата к ногам его…

Раздался новый взрыв, и русские полки пошли на приступ. Казанцы дали залп: пули, камни, стрелы полетели в наступавших. Со стен сваливали бревна, лили кипящую смолу. Но полки неудержимо стремились в проломы.

Когда Иван, отслушав литургию и причастившись, выехал к войску, знамена его уже развевались на крепости. Государь, перекрестившись, посмотрел на небо — в глазах его стояли слезы.

На казанских улицах шла жестокая сеча. Сражались кто чем мог: саблями, ножами, кулаками. Сергей в окровавленной, разодранной рубахе не видел уже ничего, кроме ненавистных ликов, и рубил, рубил их выхваченной у погибшего татарина саблей… Он не замечал, что стоит на мертвецах, и шел вперед, прокладывая дорогу оружием. Ряха с Андреем еле поспевали за ним.

Попав в город, многие воины, оставив сечу, устремились грабить дома да лавки казанцев. Татары, видя, как поредели ряды нападавших, ободрились и с новой силой кинулись на них. Малодушные трусы бежали из города с криками:

— Секут! Секут!

Иван сам ухватил святую хоругвь и встал перед воротами, чтобы удержать бегущих. Его дружина сошла с коней, ринулась в город. Казанцы отступили.

Сергей бился до устали, до потемнения в глазах. И только когда не осталось более пред ним чужих лиц, он опустил саблю и бессильно присел на развалины какого-то дома. Михайло с Андреем рухнули рядом и лежали, тяжело дыша.

— Испить бы… — прохрипел Ряха.

— Ага… — отозвался Сергей.

Но никто из них не двинулся с места.

Казань горела, тонула в крови. Улицы были завалены мертвыми телами. Тут и там добивали немногих сопротивлявшихся. Казанцы отступили к мечетям, и там многие пали под ударами царской дружины. Едигер со слугами стойко оборонялся в своем дворце, но, заметив, что терпит поражение, замыслил бежать. Однако его схватили сами казанцы и, выведя на башню, закричали сверху, что желают переговоров. Услышав это, князь Палецкий приказал своему полку остановить сечу.

— Слушайте! — кричали татары. — Доколе у нас было царство, мы умирали за царя. Теперь Казань ваша! Отдаем вам и царя, живого!.. Везите его к Ивану своему!

Князь Воротынский послал гонца к царю, велев сказать:

— Радуйся, благочестивый государь! Твоим мужеством и счастием победа свершилась. Казань наша! Царь ее в твоих руках. Народ истреблен иль пленен, несметные богатства собраны. Чего велишь, государь?

Иван, не задумываясь, ответил:

— Славить Всевышнего! — и велел петь молебен.

Скоро князь Палецкий подвел к царю Едигера. Иван посмотрел на казанского властителя сочувственно, воскликнув:

— Несчастный! Разве ты не ведал о могуществе Руси и лукавстве казанцев? Теперь ты в моих руках, я волен казнить тебя или миловать…

Едигер упал на колени, Иван милостиво простил его.

Сергей, отдохнув, поднялся, оглядел улицу и сказал товарищам:

— Надобно выбираться отсюда. Больно тихо… А ну, как наши войска Казань оставили?

Друзья поспешили к воротам, по мере приближения к которым улицы на глазах оживали: толпы русичей, плененных когда-то и проживших годы в неволе, ликуя, приветствовали царя-освободителя. Никитин скользнул взглядом по толпе и вдруг среди освобожденных пленников увидел знакомое лицо. Решил, что ему приблазнилось: слишком долго думал он о Марьяне и желал встретить ее. Но с затаенной надеждой еще раз поглядел в ту сторону — и всколыхнулась душа: Марьяна, как есть она!

Сергей бросился к давно потерянной суженой, отталкивая всех, кто был на пути, боясь, что видение исчезнет. Подскочил, ни слова не говоря, обнял. Марьяна испуганно рванулась было, но, узнав Сергея и не веря своим глазам, застонала, накрепко прижалась к нему. Вокруг сновали люди, задевали их, говорили, кричали, смеялись. Они не видели никого, будто одни во всем свете остались.

— Я и не ведала, что ты тоже в полон попал да что в Казани…

— Нет-нет, Марьянушка! Никто меня не пленил. Сам я сюда добрался давеча. Прямо из Усолья!

— Усолье наше?.. Я думала, ничегошеньки от него не осталось.

— Стоит Усолье, чего ему сделается. Отстроили наново, и варницы, и церкви, и дворы — ого-го какие! Пуще прежнего Усолье расцвело. Увидишь — не узнаешь.

Оживилась Марьяна, счастливо заулыбалась, сглатывая слезы радости.

— И матушка?.. Батюшка?..

— Померла тетка Акулина, — помрачнел Сергей.

— Татары убили?

— Не так давно померла, от старости. До самой смертушки людей пользовала. Уж плохо видела, по духовитости травы различала, отвары готовила. Так и померла со ступкой в руках. О тебе до последнего часа помнила. Судьбу твою оплакивала, горевала… А Фому — да, татары убили. Когда приехал я в разоренное Усолье, многих убитыми увидал… Фома близ вашего двора лежал, саблей порубленный. Видно, сражался отчаянно. Там возле него татарин с вилами в груди лежал. По всему, Фома его проткнул. И свою смерть тут же встретил. Акулина сама глаза ему закрыла. Похоронила в общей могиле со всеми убитыми… — Он помолчал, вспоминая горестные дни. — А я своего отца и не сыскал. От него лишь пепел остался: в варнице он сгорел. Совсем сгорел, — мрачно повторил Сергей.

Марьяна ласково погладила его опущенную голову. И вдруг, несмотря на печальные вести, ощутила в душе небывалое ликование. Вот он, Сергей, ее давний суженый. Стоят они посередь казанской улицы спустя столько лет после разлуки. Это ли не чудо чудное? Свел их Господь, и дальше будет только хорошее.

— Марьянушка, поедем в Усолье?

— Конечно, поедем, Сергей. Обязательно поедем! Я с тобой хоть на самый край света полечу, а уж домой возвернуться — с превеликой радостью.

Вдруг Марьяна почуяла, что кто-то тянет ее за подол. Она опомнилась, оторвалась от Сергея, взяла сына за руку. У Никитина похолодело в груди. Марьяна понимающе взглянула на него.

— Слишком долго ты шел за мною… Вот… сын мой… Сергей наклонился к мальчонке, обнял его за плечи.

— Как тебя зовут, малец?

— Алейкою, дядька, — бойко ответил тот.

— Во как! Ты по-русски говоришь? — удивился Сергей.

— Говорю. Мамка учила. Я еще много чего знаю. Хочешь, тебя научу? — уставился на него угольками глаз мальчуган.

Марьяна сквозь слезы смотрела на русоволосого Сергея и черноголового, как смоль, сына. Видит Бог, не она виновата в том, что Сергей не муж ее и Алейка не его сын. Все бы отдала, чтобы повернуть время вспять. Да разве воротишь то, что минуло?

Сергей решительно пообещал:

— Отныне я тебя никуда не отпущу. Домой поедем. Так, Алейка?

— Так, дядька, — подал мальчик ему руку.

Велев очистить в Казани улицу, ведущую ко дворцу, государь въехал в город со своими воеводами, дворянами и дружиною. Его встретили освобожденные русские пленники: они падали на колени, радостно кричали, приветствуя могущественного государя. Иван, гордо вскинув голову, улыбался, принимая славословия со всех сторон. Вдруг он замер и удивленно указал Владимиру Старицкому на одну из освобожденных пленниц.

— Гляди-ка, Владимир Андреевич, Наталья Лыкова! Как она-то в Казани очутилась?

— Что ты, государь! — возразил ему Старицкий. — Наталья Михайловна давно уже женою князя Хилкова стала. На Москве она, можешь самого Хилкова и спросить. Это другая…

— Да ты погляди, как схожа-то! — перебил Иван.

— Схожа, — подтвердил князь, вглядевшись, и поторопил: — Надобно ехать, государь, заминка вышла. Тебя ждут.

— Да-да, — согласился Иван.

Еще раз взглянув на пленницу, он увидел, как ее обхватил какой-то дюжий молодец. Хотел было царь вмешаться, защитить девицу, да она сама на шею дюжему кинулась.

— Постой-ка, а этого молодца я тоже знаю. То ж усолец, который просил войско для защиты своей слободы. Знать, он тоже воевал? Храбрец!.. Позови его ко мне после торжества, Владимир Андреевич, — приказал царь.

Мешкать дальше было нельзя, и государь поспешил во дворец, где торжественно принял утварь царскую, возгласив:

— Теперь я царь Казанский!

После того Иван Васильевич обратился к своим полкам:

— Воины мужественные! Бояре, воеводы, советники! В сей день, страдая за имя Божие, за веру, вы обрели славу великую! Вы достойные потомки воинов, кои с великим князем Димитрием Донским сокрушили Мамая! Чем могу воздать вам, живым?.. Вы, кровью обагренные, все храбрые, кого вижу пред собою! Внимайте и верьте моему слову любить и жаловать вас до конца дней моих! А вы, любезнейшие воины, на поле чести павшие, вы уже сияете в венцах небесных! Это дело Божие — славить вас во веки веков.

Войско ответило царю многогласными криками радости.

На другой день усольцы, помывшись и кое-как почистив да подлатав одежду, отправились на поиски государя. Но это оказалось непростым делом: шатры в стане были свернуты, знакомых воинов не видно. Отчаявшись, бродили солевары по казанским улицам. Вдруг Сергей, завидев князя Старицкого, с радостным воплем устремился вперед. Владимир Андреевич с сомнением поглядел на усольца, да, вспомнив, что царь милостиво говорил с ним и давеча приказывал привести его, ответил:

— Государь ныне во дворце царском. Туда ступайте… Нет, постойте! Не пустят вас одних во дворец.

Отрядив из своих бережатых воина, чтобы сопроводил усольцев, князь поехал дальше.

Сергея без долгих расспросов ввели в царские палаты, друзья остались ждать его на дворе. Оглядывая окружающее великолепие, солевар не сразу оторвал взор от пышных ковров, когда ему велели идти в покой. Войдя и увидев государя, Сергей поклонился, помедлил: кто его ведает, как царя во дворце приветствовать надобно? Иван живо подскочил к нему.

— Ну что, усолец? Взяли мы Казань! Взяли! — лицо его светилось радостью.

— Взяли, государь, — кивнул Сергей. — Теперь дашь ты нам войско для защиты слободы нашей?

— Ты, я гляжу, тоже повоевал? Брал город?

— Брал… На улицах саблей махал, — признался Сергей.

— Молодец! И не воин, а молодец! Вот и обороните свое Усолье сами, — предложил ему царь, — покуда сил хватит… Казань мы взяли, а там, глядишь, и Сибирь приберем. Ежели совсем худо вам станет, от наместника своего войско зовите. Я ему велю при первом зове к вам поспешать. Не гляди так сурово, усолец! Взяли мы Казань, так ведь удержать надобно, тут войско нужнее. А вам, усолец, погоди-ка… — Иван отошел и скоро воротился, держа в руках икону в створчатом киоте. — Вот… Сей образ святителя Николая Чудотворца защитит вас от набегов. Возьми, усолец. Я велю грамоту написать.

Иван приказал позвать дьяка, продиктовал ему грамоту о даровании им, государем всея Руси, Камскому Усолью образа из его, государевой, походной церкви для защиты Усолья от вражьих нападений. Подписав грамоту и подав ее Сергею, Иван напутствовал:

— Молитесь, ибо сила молитвы велика!.. Прощай, усолец. Служи и далее государю своему да земле родной…

С иконою под мышкой и свитком грамоты в руке Сергей вышел из дворца. Андрей с Михайлой ринулись ему навстречу.

— Ну, дал государь войско? — спросили с надеждой.

— Нет! — воскликнул Сергей, в отчаянии ударив кулаком по каменной стене.

— Как же мы обороняться станем, ежели нападут супостаты? — растерялись друзья.

— Вот чем, — Сергей протянул им образ. — Это государь нам пожаловал для обороны слободы.

Андрей с Михайлой с почтением раскрыли киот, крестясь, склонились перед иконой.

— Идемте, други, — позвал Сергей. — Домой пора возвращаться. Вахромей-то, поди, у лодки заждался?

Забрав по пути из стана бывших пленников Марьяну с сыном, они споро дошли до места, где оставили лодку. Вахромей уже был там, обложенный припасами да товарами. Завидев удрученных друзей, он знающе кивнул головой.

— Не дал царь войска…

— Не дал… А ты будто ведал?

— Ведал, нет ли: попытка не пытка. Все одно, не зря мы ездили.

— Ты-то и впрямь не зря, — мрачно кивнул на его припасы Михайло. — Умеешь ты, Вахромей, из всего прибыль добыть.

— А то какже, — польщенный, ухмыльнулся торговец. — Чего государь-то молвил?

Что делать, коли вот так закрутила его судьба? Да нету на свете силы, чтобы от Марьяны его отвратить. Связаны они невидимыми узами накрепко, и не разорвать тех уз никому. Знать, промыслом Божиим связаны.

И пускай царь не дал ему войска, Сергей не зря ездил в Казань. Он изведал силу свою ратную. Он вернул себе Марьяну и понял: если чего-то очень желаешь и веришь в то — обязательно получишь! А как же иначе?..

Государь возвращался в Москву гордым победителем, достойным славы своих предков и звания венчанного царя Русского. В Судогде, на рассвете, ему встретился боярин Юрий Траханиот, спешивший из Москвы с радостной вестью: у Ивана Васильевича родился сын. Узнав об этом, царь соскочил с коня, восторженно обнял боярина и возблагодарил небо за такой подарок: родился наследник русского престола, славный преемник дел государевых, которых еще немало свершить придется. Царствие Иваново только начиналось…

Реальные лица, изображенные в романе

Адашев Алексей Федорович— сын незначительного по происхождению служилого человека. Пользовался большим влиянием на царя после московского восстания 1547 года. Получил чин окольничего, возглавлял Челобитный и Казенный приказы. С конца 1540-х годов руководил восточной политикой России, с 1550-х годов — всей государственной дипломатией. Инициатор реформ, укрепивших центральную власть.

Александров Елисей— солевар Усолья Камского, владел варницей п пашенными землями. Родоначальник Соликамской фамилии Елисеевых.

Анастасия Романовна— первая жена царя Ивана Васильевича Грозного. Из рода Захарьиных-Юрьевых, впоследствии прозывавшихся Романовыми. Отец ее был окольничим. Венчалась с царем в феврале 1547 года, скончалась в 1560 году. Славилась добротой и помощью бедным, сирым и убогим.

Бармин Федор— священник, духовник царя. Одни нз зачинщиков беспорядков в Москве в 1547 году против партии Глинских. Мучимый совестью, удалился в монастырь.

Бельский Иван Федорович— князь, боярин. В 1540–1541 годах при малолетнем Иване Васильевиче возглавлял русское правительство. В 1542 году арестован и убит по приказу князей Шуйских.

Василий Третий Иванович— великий князь Московский. Сын Ивана Третьего и Софии Палеолог. Уморил в тюрьме племянника Дмитрия Ивановича, венчанного Иваном Третьим на великое княжение. Добился строгого подчинения удельных князей. Присоединил к Москве Псков, отвоевал у Литвы Смоленск, упразднил Рязанское княжество. Скончался в 1533 году.

Воронцов Федор Семенович— князь, боярин. С 1543 по 1546 год был фактическим правителем Русского государства, пользовался полным доверием великого князя. Обвинен в измене, казнен.

Воротынский Михаил Иванович— князь, боярин, воевода. Участник взятия Казани. Позднее обвинен в измене, казнен.

Гиреи— династия крымских ханов, ее представители призывались на престол Казани. Враждебно настроены к России.

Глинская Елена Васильевна— дочь выходца из Литвы. Вторая жена великого князя Василия Иоанновича. Мать Ивана Грозного. Сделалась правительницей России после смерти мужа. Умерла в апреле 1538 года.

Глинские, Михаил и Юрий Васильевичи— братья великой княгини. С 1543 года играли главную роль в управлении государством, навлекли на себя ненависть бояр и народа. После пожаров в Москве в 1547 году были обвинены в колдовстве. Юрий был убит толпой. Михаил попытался бежать в Литву, но был возвращен, прощен государем. В 1552 году участвовал в Казанском походе. Позднее служил новгородским наместником.

Глинский Иван Львович— дядя великой княгини, вместе с ее отцом в 1508 году переселился из Литвы в Москву. Получил от государя в управление Медынь.

Глинский Михаил Львович— князь, дядя великой княгини. В молодости служил в войсках саксонского и итальянского государей, принял католицизм, был в Испании. Говорил на основных европейских языках. Был советником литовского правителя. После неудачного восстания в Литве выехал в Россию, перешел в православие, стал приближенным Василия Третьего. После его смерти некоторое время руководил государством. За излишнее рвение к руководству был обвинен в измене, заключен в темницу, где и умер.

Даниил— митрополит Московский и всея Руси в 1522–1539 годах. Инициатор церковных соборов в 1525 и 1531 годах. Предположительно, один из составителей Никоновской летописи.

Дмитровский Юрий Васильевич— удельный князь, сын великого князя Ивана Третьего, брат Василия Третьего. «Чинил крамолу» после смерти брата, за что брошен в темницу, где скончался.

Едигер-Магмет— последний царь Казанский. Призван из ногайской Астраханской орды. Геройски оборонял Казань при осаде ее войсками Ивана Грозного. После пленения был крещен под именем Симеона, жил в Москве, участвовал в военных походах русского царя.

Захарьин-Юрьев Григорий Юрьевич— дядя царицы Анастасии Романовны. С 1547 года член Боярской думы.

Захарьин-Юрьев Михаил Юрьевич— князь, боярин, близкий к Василию Третьему. Выполнял дипломатические поручения. Был назначен Василием Третьим в число советников его вдовы. Дядя супруги царя Ивана Грозного Анастасии Романовны.

Иван Четвертый Васильевич (Иван Грозный) — сын Василия Третьего и Елены Глинской. Великий князь Московский с 1533 года, первый русский царь с 1547 года. Отменил кормления, завершил губную, провел земскую и другие реформы. Созвал Земский собор, руководил составлением Судебника 1550 года. При нем сложилась приказная система центрального управления. Учредил опричнину, ввел систему жестокого террора. Завоевал Казанское царство, присоединил Астраханское ханство и другие земли Поволжья и Приуралья. Боролся с Крымским ханством. Вел войну с Ливонией за обладание Прибалтикой. При нем началось присоединение Сибири. Поддерживал политические и торговые связи со многими государствами Европы II Азии.

Иоасаф— митрополит Московский и всея Руси 1539–1542 годов. Писатель, собиратель книг. Выступал в защиту нестяжателей. В 1542 году сослан в Кирилло-Белозерский монастырь.

Камай— мурза, предал казанцев, перейдя на сторону осаждавших русских войск.

Клестов Андрей— солевар Усолья Камского. Владел мельницей и двумя варницами. Родоначальник Соликамской фамилии Клестовых.

Макарий— митрополит Московский и всея Руси с 1542 года. Глава иосифлян, сторонник усиления самодержавной власти. Руководил составлением «Степенной книги» и «Великих Четьи-Миней».

Микулинский-Пунков Семен Иванович— князь, боярин, воевода. В 1551 году находился при основании Свияжска, был назначен наместником в Казань. Участник осады и взятия Казани.

Никитин Сергей— солевар Усолья Камского. Владел варницами, пашенными землями, деревнями. Был городовым приказчиком. Родоначальник Соликамской фамилии Суровцевых.

Овчина-Телепнев-Оболенский Иван Федорович— князь, боярин, талантливый воевода. Фактический глава русского правительства в 1534–1538 годах. Фаворит Елены Глинской. Умер в заключении.

Ряха Михаил— солевар Усолья Камского. Владел варницами, торговой лавкой, пашенными землями. Был городовым приказчиком. Родоначальник Соликамской фамилии Ряхиных.

Сильвестр— священник московского Благовещенского собора. С 1547 года оказывал большое влияние на Ивана Грозного. Автор особой редакции «Домостроя». С 1560 года в опале, постригся в монахи.

Соломония— первая жена великого князя Василия Третьего, из незнатного рода Сабуровых. Была бесплодна. По совету бояр, государь развелся с нею. Была заключена в монастырь.

Старицкий Андрей Иванович— удельный князь, младший нз сыновей Ивана Третьего, брат Василия Третьего. Был заключен в тюрьму Еленой Глинской, где и умер.

Старицкий Владимир Андреевич— двоюродный брат царя Ивана Грозного. В 1552 году во время Казанского похода неотлучно был при царе, командуя его дружиной. Во время опричнины казнен.

Челяднин Иван Иванович— боярин, конюший, воспитатель Ивана Грозного. Противник партии Глинских. Устранен от должности из-за их происков.

Челяднина Аграфена Федоровна— боярыня-мамка Ивана Грозного, сестра фаворита Елены Глинской Телепнева-Оболенского. Была устранена от должности Шуйскими и насильно пострижена в монахини.

Шиг-Алей— царь Казанский и Касимовский. Царствовал в Казани три раза: в 1519–1521,1546 и 1551–1552 годах. Со стороны русского правительства постоянно выставлялся кандидатом на казанский престол, но не пользовался любовью своих подданных. Добровольно покинув Казань, остался Касимовским царем. Принимал участие в Ливонской войне.

Шуйский Василий Васильевич— князь, боярин, воевода. Доверенный человек Василия Третьего. За свою молчаливость прозван Немым. Принимал участие во всех военных походах, возглавляемых государем. Фактический правитель России после смерти Елены Глинской. Скончался в 1538 году.

Шуйский Иван Васильевич— князь, боярин, воевода. Брат предыдущего. Фактический правитель России в 1538–1540 годах и в 1542 году. Устранен от власти.

Юрий Васильевич— князь Угличский, младший брат Ивана Грозного. Был нем от рождения, считался слабым на голову, оттого не получал от царя никаких поручений.

Географические названия

Волок Ламский— ныне Волоколамск, город в Московской области. В прошлом любимое место охоты русских государей.

Вятская земля— историческое название в XII–XVIII веках территории в бассейне реки Вятки, в 1489 году присоединена к Русскому государству.

Горная Черемиса (Горная сторона) — часть Казанского царства, населенная мордвой, чувашами и марийцами. В 1551 году по договору отошла к Русскому государству.

Казанское царство— государство в Среднем Поволжье. Выделилось из Золотой Орды в 1438 году. Столица — Казань. В 1487–1521 годах находилось в вассальной зависимости от России, с 1524 году — от Турции. В это время особенно усилились набеги казанских войск на русские земли. К середине XVI века в Казанском царстве находилось более 100 тысяч пленных. В результате ряда походов русских войск царство было ликвидировано, Казань присоединена к Москве.

Кама— река, левый, наибольший, приток Волги. Судоходна.

Крымское ханство— государство в Крыму в 1443–1783 годах. Выделилось из Золотой Орды. Столица — Бахчисарай. Вассал Турции. Враждебно России. Крымские ханы совершали набеги на русские земли, уводили многочисленный полон. Пленных затем продавали на восточных базарах. Государство ликвидировано в результате русско-турецких войн.

Литва, Великое княжество Литовское— образовалось в 1240 году. В разное время то враждебно, то дружественно настроенное к России. В 1569 году объединилось с Польшей в Речь Посполитую. В 1795–1815 годах вошло в состав Российской империи.

Ногайская орда— государство кочевников (ногайцев) к северу от Каспийского до Аральского морей, от Волги до Иртыша. Выделилось из Золотой Орды в конце XIV — начале XV века. Делилось на улусы, номинально подчиненные ногайскому князю. Во второй половине XVI века распалось.

Пермь Великая— древнерусское название в XIII–XVII веках территории к западу от Уральских гор, верховьев реки Камы, ее притоков до реки Печоры. Первоначальное население — коми-пермяки. Входила в состав новгородских земель, в 1472 году присоединена к Московскому государству.

Покча— городок, основанный в результате похода русской рати на Пермь Великую в 1472 году. С того времени по 1535 год столица Перми Великой, резиденция князей Великопермских, затем — царских наместников.

Свияжск— городок при впадении речки Свияги в Волгу. Основан на Казанской земле в 1551 году как крепость и база русских войск. Со второй половины XVI века до 1932 года город, ныне село.

Сольвычегодск— город на реке Вычегде. Основан в XIV веке. Первоначальное название Усольск. Жители занимались солеварением и торговлей. Известен как место жительства Строгановых.

Сылва— река на Среднем Урале, впадает в Чусовской залив Камского водохранилища. В XVI–XVII веках на ней жили остяки, с которыми усольцы вели торговый обмен.

Усолка— левый приток реки Камы, протекает по территории города Соликамска (Усолья Камского).

Усолье Камское (Соликамск) — основано около 1430 года как промысловый поселок солеваров. Жители занимались солеварением до 1972 года. В XVII веке главная «солонка России». Статус города получило в 1573 году после строительства крепости.

Устюг— город на реке Сухоне. Известен с 1212 года. Важный торговый центр в XVI–XVIII веках. В царствование Ивана Грозного стал называться Великим Устюгом.

Чердынь— великопермский город на реке Колве. Первоначально поселение коми-пермяков. Точных данных об основании нет. Русскими взята в 1472 году и присоединена к Московскому государству. С 1535 года главный город Перми Великой, местопребывание государевых наместников, позднее — воевод.

Устаревшие и малоупотребительные слова и выражения

Авось — вдруг, возможно, может быть; выражает желание или надежду.

Аксамит — плотная ворсистая, часто узорчатая ткань из шелка и золотой или серебряной нити, напоминающая бархат; шла на изготовление богатой нарядной одежды.

Али, аль — или, либо; выражает сомнение или выбор.

Аманат — заложник, даваемый в обеспечение выполнения условий договора.

Амбар, (анбар — местн.) — бревенчатое строение без окон для хранения зерна, соли и других припасов, разделено на секции — закрома и сусеки.

Аргамак — рослая азиатская лошадь, лучшей породы.

Бадейка — деревянный сосуд для воды или молока; здесь: высокое деревянное ведерко, бондарное или долбленое, с металлической дужкой, объемом 6–8 литров.

Бармы — принадлежность парадного наряда московских князей и царей, надевавшаяся на плечи, в виде короткой круглой пелерины; украшались золотой вышивкой и драгоценными камнями, с изображениями святых в медальонах; надевались при коронации и во время торжественных выходов.

Басурман, басурманин — недоброжелательное прозвище иноверца, нехристианина, чаще мусульманина.

Бережатый — проводник, пристав, вооруженный сопровождающий, конвойный.

Блазнить — искушать, совращать; здесь: мерещиться, видеться, казаться.

Божница — открытый шкафчик или полка с иконами и лампадой в почетном углу, где хранятся святая вода, пасхальное яйцо, освященная верба.

Боярин — жалованный государем высший придворный чин, должность.

Боярская Дума — совещательный орган при великом князе или царе.

Боярские дети — служилое сословие, наследники измельчавших боярских родов при бывших удельных князьях; наряду с дворянами несли обязательную службу, за которую получали поместья.

Бражничать — пьянствовать без меры, пировать, пить хмельные напитки.

Брезговать — пренебрегать, избегать, противиться чему-либо или кому-либо.

Брехать — врать, лгать, клеветать.

Варница — изба с ямой-печью и большой сковородой-цыреном, где из природного рассола вываривалась соль.

Варя — варничный год или условное время выварки одного цырена рассола.

Ватага — группа людей, временно объединившихся для какой-либо работы или гуляния; дружная толпа.

Вдругорядь — в другой раз, снова, вторично, опять.

Ведать — знать, иметь сведение о чем-либо, получить весть.

Вёдро, вёдрено — ясная, тихая, сухая, хорошая погода.

Ведун — много знающий человек; здесь: колдун, волшебник.

Великий князь — глава Русского государства до венчания на царство Ивана Грозного.

Венец — корона, а также ряд бревен деревянного избяного сруба.

Видать — выражение в смысле: конечно, вероятно, возможно.

Видок — свидетель по древнерусскому судебному праву, непосредственный очевидец случая, спорного факта.

Вира — плата за убийство человека; размер ее определялся значимостью убитого; шла в пользу кормленщика, князя.

Вишь — частица, выражающая неудовольствие, досаду, удивление; соответствует по значению словам: вот, гляди, смотри; здесь в значении: видишь ли.

Вкупе — вместе, сообща, заодно, разом, в куче.

Вогуличи — прозвище народа манси, некогда довольно воинственного, ближайшего соседа Перми Великой.

Водолив — рабочий соляного промысла, обязанный добывать рассол из колодца.

Вожжи — веревки, ремни, пристегиваемые к удилам запряженной в сани пли телегу лошади.

Волок — перешеек между двух речек, где переволакивали лодки пли товар с них, а также гужевой путь дремучим лесом.

Волоковое окно — небольшое окно избы, вырубленное в двух расположенных друг над другом бревнах; изнутри закрывалось (заволакивалось) тесовой задвижкой.

Волхв — мудрец, колдун, чародей.

Волхвованье — колдовское действо, ворожба; преследовалось церковью.

Ворог — любой враг, недруг.

Воротники — сторожа у городских ворот, назначаемые в очередь из городских жителей пли отряженные из стрелецкого войска.

Выгон — участок земли с травами, которые никогда не косятся, а скармливаются животным как подножный корм; пастбище для скота.

Вызнать — узнать, разведать, расспросить тайком.

Вылазка. — выход части войска из осажденного укрепления с целью внезапного нападения на осаждающих.

Горница — комната в верхнем этаже бревенчатой избы, с большими окнами, часто парадная, для приема гостей.

Город — крупный населенный пункт, промышленный, ремесленный и торговый; здесь: укрепленное крепостью поселение, сама крепость со стенами-городнями, рубленными из бревен.

Горшок — округлый глиняный с широким горлом сосуд, предназначенный для варки пищи и хранения жидкостей.

Грамота — вид древнерусского письменного документа; здесь: царское письмо или письмо владетельной особы нижестоящим.

Давеча — не так давно, недавно, на днях, незадолго до разговора.

Дворня — прислуга при княжеском дворе, те, кто работают и живут в доме работодателя за еду и постель.

Дворяне служилые — низшая часть военно-служивого сословия, наделявшаяся за службу казенной землей — поместьем.

Дельная изба — мастерская ремесленника; часто входила в состав его двора как отдельно стоящая изба или часть жилой избы.

Деньга, денежка — мелкая неправильной формы серебряная монета, равная полкопейке.

Десница — правая рука.

Добро — нажитое имущество, достаток, достояние.

Доимка — задолженность в уплате налогов, добирание, взыскание долга.

Дружина — отборное войско, телохранители князя, ближайшие советники.

Духовная грамота — завещание, последняя воля, объявленная и записанная в присутствии свидетелей; происходит от «душевной грамоты», когда умирающий человек заботился о спокойствии своей души, развязавшись с земными делами.

Душегрея — короткая женская одежда, чаще безрукавая, надевавшаяся поверх сарафана для тепла.

Душегубец — убийца, не давший своей жертве перед смертью исповедаться и причаститься, а следовательно, погубивший ее Душу.

Дыба — устройство для пытки, в виде перекладины или блока с перекинутой через него веревкой, на которой подвешивали преступника за руки, связанные за спиной.

Дьяк — чиновник, царский письмоводитель, секретарь, правитель приказной канцелярии.

Дьячок — представитель низшего разряда церковных служителей.

Егорий Храбрый — русское наименование святого Георгия Победоносца, одного из наиболее почитаемых святых; воин-мученик, змееборец.

Ежели — если; выражает обусловленность события.

Епанча — широкий безрукавый плащ, род бурки; крыша епанчей — на четыре ската.

Жаруха — простонародное название крапивы; от ее свойства жалить, жечь чувствительную кожу человека.

Железа — железные оковы, кандалы, ручные и ножные цепи с креплениями.

Живность, животина — домашний скот.

Жировик — плошка с жиром, в который погружена светильня — кусок пакли; простейший вид светильника.

Завалинка — земляная насыпь вдоль наружных стен избы, укрытая досками; служит для предохранения от промерзания зимой.

Загодя — заранее, задолго, до поры.

Закон — рабочая одежда, передник, фартук для защиты от грязи основной одежды.

Зелье пищальное — порох; названо по аналогии с ядом — зельем, несущим смерть.

Знамо — в значении: конечно, известно.

Знать — здесь в значении: вероятно, наверняка.

Зреть, зрить — видеть, смотреть, прозревать.

Игумен — настоятель, глава православного монастыря.

Издаля — издалека.

Изорбаф — дорогая персидская золотая пли серебряная ткань с шелковыми узорами, парча.

Имение — родовое земельное владение, вообще все имущество. Инок, инокиня — православные монах, монахиня; удалившиеся от мира жители монастырей.

Инородцы — русские подданные неславянского происхождения.

Иордань — прорубь в водоеме для совершения обряда водоосвящения; названа по имени реки Иордан, где крестился Иисус Христос.

Исподнее — нижнее белье, надеваемое под что-то.

Ить — частица в значении: ведь.

Казна — наличные деньги, государственные богатства и имущества.

Казначей — чиновник, служитель, заведовавший казной, хранитель казны.

Камка — шелковая ткань с двусторонним рисунком: с одной стороны блестящий узор на матовом фоне, с другой — матовый на блестящем.

Камора, камбрка — маленькая комната без окон, в основном хозяйственного предназначения.

Каптана — большая зимняя закрытая карета.

Катанки — валенки, изготовленные путем скатывания овечьей шерсти.

Кафтан — верхняя мужская одежда, в основном для теплой погоды.

Кика — женский головной убор с высокой передней частью, богато украшенной, в виде рогов или лопатки.

Киот — божница в виде шкафчика или ящик для хранения иконы; может быть открытым и закрытым — со створками.

Кистень — ручное холодное оружие: короткая рукоять, к которой прикреплены ремень пли цепь с металлической гирькой на конце.

Клеть — комната в избе.

Кожух, кожушок — верхняя зимняя кожаная одежда на меху, чаще укороченная, до колен.

Козлы — сиденье для кучера в передней части конского экипажа.

Коль, коли — если, вероятно; выражает обусловленность события.

Кольчуга — кольчатый доспех; рубашка с короткими рукавами, сплетенная из железных колец, для защиты от поражения холодным оружием.

Конек — самое верхнее бревно крыши, закрывавшее стык досок, а также лицевой конец этого бревна, вырезанный в виде конской головы.

Конюший — заведовавший царскими конюшнями, один из высших придворных чинов; в царствование Ивана Грозного — главный боярин.

Корма, кормление — способ содержания должностных лиц за счет местного населения; должность вне столицы и получение содержания с областей за управление ими; корма выдавались натурой; объем кормов регламентировался уставными грамотами и наказными списками.

Кормленщик — чиновник, получавший должность с кормлением.

Корчага — большой глиняный горшок без крышки, от полу- до двух ведер, для нагревания воды, варки пива, кваса, браги, кипячения белья.

Корчма — древнерусское питейно-харчевое заведение; запрещено Иваном Грозным; заменено казенными кабаками.

Корчмарь — владелец или содержатель корчмы, плативший налоги в казну.

Красный товар — привозные ткани, продававшиеся на торгу.

Красовитушко — уменьшительно от «красавец».

Крашенина — домотканый грубый крашеный холст, использовавшийся на дешевую одежду, скатерти, покрывала, занавеси.

Крест целовать — давать клятву, твердое обещание, присягать правителю.

Крестное знамение — знак креста, молитвенный жест, представляющий собой изображение креста движением руки, от лба вниз, от правого плеча к левому, ограждающий от врагов, бед и напастей.

Крещёны души — популярное обращение среди православных друг к другу.

Кринка, крынка — узкий высокий горшок без крышки с высоким и широким горлом, в основном для воды или молока.

Кудель, куделя — волокнистая часть льна, пеньки; пучок, приготовленный для пряжи.

Кумекать — рассуждать, думать, соображать.

Курная изба — изба, топившаяся печью без дымохода; дым шел из печи прямо в избу и вытягивался в специальное волоковое оконце или в двери.

Кутной угол, куть (бабий угол, печной угол) — задняя часть избы, за печкой, кухня в избе.

Кучер — возница, управлявший лошадьми в повозке.

Кушак — мужской пояс из широкой тесьмы или полотнища ткани, в основном на верхнюю одежду.

Ладья, лодия — большая парусно-весельная лодка, часто использовавшаяся для возки соли.

Лапник — здесь: ветки ельника.

Латиняне — все неправославные, исповедующие католицизм. Ледник — хозяйственная постройка с земляной ямой со льдом и снегом для хранения скоропортящихся продуктов.

Лекарить — лечить, залечивать раны, язвы, болезни.

Лик — лицо, образ.

Личина — маска с изображением уродливого лица.

Лобное место — букв, возвышенность, безлесный холм. Известно как огороженное возвышенное место в Москве на Красной площади, где казнили государственных преступников. Первоначально это место было предназначено для оглашения царских указов и для проведения других торжественных публичных мероприятий. В случае необходимости для казни рядом с Лобным местом сооружался деревянный помост. Перестроено в 1786 году по проекту Матвея Казакова из тесаного камня. Ныне — памятник древнерусской архитектуры.

Ложник — слуга, застилавший постель государю, он же постельничий.

Ломать шапку — сняв шапку, кланяться в пояс.

Лукавить — хитрить, притворяться с умыслом.

Лучина — тонкая длинная деревянная щепка, вставлявшаяся в металлический держатель-светец; использовалась для освещения помещений.

Любострастие — блуд, похоть, осуждаемые обществом внебрачные отношения мужчины и женщины.

Мамка — кормилица или старшая няня царевича.

Мед стоялый — крепкий хмельной напиток из выдержанного перебродившего меда.

Мовщик — слуга, моющий царя в бане.

Мол — вводное слово, передающее чужую речь, в значении: говорит, молвит.

Мочи нет — нет сил, неможется.

Мурмолка — высокая мужская шапка с плоской тульей, меховая или бархатная, с меховыми отворотами.

Мыльня — баня в целом или часть ее, отдельная от парной.

Мытник — сборщик мыта — пошлины за проезд и провоз товаров.

Мягкая рухлядь — меха, шкурки ценных пушных зверей, экспортный товар Русского государства.

Навет — сознательный оговор, клевета, ложное обвинение.

Намедни — недавно, незадолго, прошлыми днями.

Наместник — должностное лицо, представитель центральной власти на месте, управлявший определенной территорией; ведал вопросами местного управления, судом, сбором налогов и пошлин.

Напраслина — безосновательное, несправедливое обвинение, клевета, оговор.

Насад, насада — речное плоскодонное беспалубное судно с высокими, надставленными бортами.

На сносях — последние дни беременности, предродовое время.

Начельник — девичья головная повязка, лента с бисерными или жемчужными подвесками на лбу — челе.

Недельщик — пристав, приводивший обвиняемых в суд; исполнял должность в течение недели — в порядке очереди.

Недоимка — задолженность, недоплаченные налоги и пошлины.

Недосуг — некогда, отсутствие досуга — свободного времени.

Незнамо — неизвестно, незнаемо.

Никак — здесь в значении предположения: кажется, должно быть, пожалуй.

Ногайцы — кочевые татары, объединенные в Ногайской орде, граничившей с Россией и Казанским ханством.

Образ — здесь: икона, святой лик.

Образчатое окно — слюдяное с красивой металлической решеткой.

Оброк — плата и сбор с имущества; продуктовый или денежный налог.

Одр — постель больного или умирающего; носили под покойника.

Окольничий — придворный чин, по значимости второй после боярина.

Окстить — осенить крестом, перекрестить.

Опала — гнев, немилость правителя, царя, приводящая к ссылке и разорению.

Опашень — распашная мужская и женская долгополая летняя верхняя одежда, с короткими и широкими рукавами.

Опосля — после, потом, затем, некоторое время спустя. Опочивальня — спальня во дворце.

Осенить крестом — перекрестить кого-либо или перекреститься самому, наложить на себя крестное знамение.

Острог — высокий, прочный забор в виде частокола из бревен, заостренных вверху.

Отлучка — уход, отъезд.

Охлупень — верхнее бревно крыши, закрывающее стык досок; часто именовалось коньком по изображению на его краю резной конской головы.

Охлябь — посадка на лошади верхом без седла.

Паволока — дорогая хлопчатобумажная или шелковая ткань; покрывало, чехол.

Палата — просторная комната, чаще в каменном здании, зал специального назначения.

Палаты — каменное здание.

Пазуха — укромное место на уровне груди между одеждой и телом человека.

Паренка — пареная в печи репа кусочками, сладкая на вкус.

Пермитин — коми-пермяк, а также любой житель Перми Великой, Чердыни.

Перст — палец.

Печься, пекщись — заботиться, беспокоиться, уделять внимание, принимать к сердцу.

Пищаль — древнее огнестрельное оружие, небольшая пушка, чаще тяжелое ружье, «ручница».

Платье — женская одежда; одежда в целом, как мужская, так и женская.

Повалуша — летняя спальня, помещение для гостей, кладовая в отдельно стоящей избе.

Поварня — специальное помещение в большой усадьбе, кухня. Повивальник — широкая тесьма для свивания — пеленания младенца.

Повивное — плата повитухе за прием младенца.

Повитуха — женщина, принимавшая роды, лечившая женские болезни, акушерка.

Поводья — часть конской сбруи, прикрепленный к удилам длинный ремень, которым всадник правит лошадью.

Повойник — женский головной убор, шапочка, прикрывающая волосы.

Подати — все платежи в государственную казну.

Подволока — расписной или обтянутый тканью потолок.

Подголовок, подголовник — невысокий ларец с наклонной крышкой и внутренним замком для хранения ценностей; ставился в головах или под подушку.

Подголовье — часть постели, ближе к голове; здесь: подушка.

Поди — в значении: наверно, возможно, вероятно.

Подклею — нижний этаж избы, для прислуги, домашних служб, кладовых, мылен и т. и.

Поднизь — жемчужная или бисерная сетка на женском головном уборе.

Подъячий — помощник дьяка, низший приказной чин, делопроизводитель, писец.

Поклёп — оговор, клевета, незаслуженное обвинение.

Покой — любая комната, место уединения, отдыха.

Покуда — пока, до времени.

Полавочник — полотнище для покрытия лавок, суконное, шелковое, хлопчатобумажное.

Полати — помост в передней части избы, выше головы, где спали и хранили различные припасы.

Полон — плен.

Полость — полотнище, кусок толстой и плотной ткани, войлока, меха, служащий покрывалом.

Полугар — хлебное вино, водка.

Полушка — самая мелкая монета, полденьги, четверть копейки.

Поместье — жалованный государем участок земли с деревнями в пожизненное владение за военную или государственную службу.

Помочь — помощь, содействие в каком-либо деле.

Поплечник — товарищ, друг, стоящий плечом к плечу.

Послух — свидетель по древнерусскому судебному праву, слышавший о случившемся.

Посулы — обещание вознаграждения за какое-либо противоправное действие.

Пособить — помочь работой или ценным вкладом.

Почивать — спать, отдыхать.

Почитай — в значении: считай, думай, пожалуй.

Правеж — взыскание долгов по решению суда посредством ударов по ногам.

Приказ — правительственное место, министерство.

Пятенное — пошлина за клеймение животного; взималась с хозяина.

Разрешиться от бремени — родить ребенка.

Рака — ящик с мощами святого в форме гроба.

Ровно — в значении: будто, словно.

Рогатина — ручное холодное оружие, клинок на древке, род копья.

Рогатки — продольный брус, перегораживавший улицу в ночное время для преграждения проезда.

Родовитый — представитель хорошего, древнего и знатного рода.

Розмысл — инженер, руководитель инженерных, военно-саперных и иных работ.

Романея — виноградное вино хорошего качества; буквально: римское вино.

Рукобитье — заключительная часть сговора, символический акт, закреплявший решение о заключении брака.

Руку приложить — поставить подпись под каким-либо документом, написанным другим человеком.

Рыдван — большая дорожная карета.

Самоборец — одиночный противник, единоборец, стоящий сам за себя.

Сапца, сапец — вес в 6 пудов, 98 килограммов.

Сафьян — козловая кожа разных цветов.

Светец — приспособление для крепления лучины, металлический держатель.

Светильня — прядь волокна, пакли в светильниках, жирниках. Свиток — свернутые в рулон листы бумаги, древнерусская форма передачи и хранения документов.

Сговор — соглашение о браке, чаще между родителями жениха и невесты.

Седмица — неделя, семь дней.

Сей, сия, сие — этот, эта, это.

Сени — нежилая часть дома, прихожая, связывающая жилые покои.

Сенные девушки — в господском доме дворовые девушки, делавшие в теремных сенях какую-либо работу.

Сибирцы — сибирские татары.

Сказывать — говорить, высказываться.

Слобода — вид поселения людей, занимающихся каким-либо ремеслом и первоначально освобожденных от уплаты налогов.

Слышь — слышишь, знаешь ли, известно ли.

Смирное платье — траурная одежда.

Смольё — смоляное дерево, чаще хвойное, дрова, пни, ветки его.

Смута — мятеж, неповиновение.

Спроворить — сделать что-либо быстро, проворно; успеть, опередить кого-либо.

Сранья — рано, с самого раннего времени.

Сродный, сродная — двоюродный брат или двоюродная сестра.

Ставни — деревянные щиты-заслонки на окнах; чаще ставились изнутри и закреплялись засовами.

Стдльце — престол, деревянное кресло, место правителя.

Стрельница — башня в несколько ярусов в остроге или крепости с отверстиями в стенах для стрельбы; въездная стрельница — с воротами.

Струг — плоскодонное парусно-гребное судно для перевозки людей и грузов.

Стряпуха — кухарка, стряпающая, готовящая пищу.

Сулить — обещать, обнадеживать, предлагать прибыль, вознаграждение.

Сызмала — с малых лет, с младенчества, с раннего возраста.

Тайник — подземный ход из крепости или усадьбы.

Тать — тайный похититель, вор, скрытный злодей.

Тафья — мужская плоская и круглая домашняя шапочка, плотно закрывающая макушку; знак достоинства родовитого человека.

Те, тя — простонародное от: тебе, тебя.

Тельно, тельное — рыбные котлеты.

Теперича — теперь, отныне.

Терем — высокое жилое деревянное здание или верхняя часть его, обычно женская часть дома.

Тешиться — забавляться, играть, утешаться.

Тиун — слуга князя; чиновник с судебно-административной властью.

Токмо, токо — только, выражение сомнения.

Туры — бревенчатые срубы на колесах, защитные приспособления осаждающих.

Тын — забор, острожная стена из вертикальных бревен.

Тяжёлая — беременная женщина.

Убоина — мясо убитого животного, парное, не замороженное.

Убрус — женский головной убор в виде легкой фаты.

Убрусное — пошлина с молодоженов.

Узда — часть конской сбруи, приспособление для управления лошадью, состоящее из ремней, охватывающих ее голову, удил, лежащих во рту, поводьев и прочего.

Упредить — опередить, сделать раньше кого-либо, успеть прежде других.

Ферязь — верхняя мужская одежда без пояса и воротника, с застежкой почти до низа.

Харчиться — питаться.

Хворь — любая болезнь.

Холоп — лично зависимый человек, часто продававшийся в добровольное рабство.

Хоромы — обширное жилое деревянное строение.

Хоругвь — знамя, стяг, обычно с изображением святого или Христа.

Хошь — хочешь.

Худородный — простого, незнатного рода; иногда обидное прозвище стоящего ниже в аристократической иерархии.

Цырен, црен, чрен — сковорода в соляной варнице для выпаривания соли.

Чай — в значении: наверное, я думаю.

Чарка — кубок, стакан, рюмка, емкость для питья.

Чело — лоб.

Челобитная — бумага правителю, выражающая поклон, просьбу, жалобу.

Черный мор — чума, эпидемия.

Шабур — верхняя женская простонародная одежда из домашней ткани.

Шелом — шлем, часть защитного снаряжения.

Штукарь — фокусник, выделывающий штуки — фокусы.

Шурин — брат жены.

Эдакий, экий, этакий — такой; часто в значении осуждения.

Эко — это, такое.

Ямчник — идолопоклонник; часто иноверец.

Content

Нелли Савенкова
Самоборец

От редактора

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Реальные лица, изображенные в романе

Географические названия

Устаревшие и малоупотребительные слова и выражения